КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 480662 томов
Объем библиотеки - 715 Гб.
Всего авторов - 223224
Пользователей - 103743

Впечатления

kiyanyn про серию Мартин Нэгл

Если "Уровень шума" — вполне достойный рассказ, то вот что касается "Коммерческой тайны"...

Я сам вроде как работаю в науке, но всегда были мысли как раз строго противоположные — не что нужно разрешить патентовать физические и математические законы, грубо говоря, как того решительно требует положительный ГГ, а что напротив — сейчас патентная система (которая, возможно, когда-то и была "движителем прогресса") вкупе с системой грантов науку быстро и надежно убивает...

Рейтинг: +2 ( 3 за, 1 против).
kiyanyn про Дмитраковский: Комсомолец поневоле (Альтернативная история)

Думал, что хуже "Паши-конфиската" автор уже все равно ничего не напишет, и взял поглазеть это творение.

Как оказалось, я глубоко был неправ в своих ожиданиях.

Совершенно нечитаемо.

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
DXBCKT про Бояндин: Привкус Древности (Научная Фантастика)

Крайний рассказ в данном сборнике (который я читал с большими перерывами уже наверно месяца 2-3). В нем как и в прочих «во главу угла» поставлено нежданное ОБРЕТЕНИЕ мечты, в которую уже устал верить.

Единственным отличием (пожалуй тут) является что на этот раз эта неожиданная находка принесла не сколько горе, а некое счастье... Конечно все здесь можно отнести к простой удаче: мол жил некий неудачник, которому внезапно «свезло»... И зажил он припеваючи, богато и сытно... Нда... только вот все (как всегда не так уж просто). С одной стороны «сбыча мечт» помогла ГГ почувствовать себя «удачником», который еще не обрел приставки «не..» С другой стороны — вместо вполне обоснованного счастья все же остались некие сомнения и некая тревога... И здесь автор (как всегда) ставит многоточие... Я же (лично) думаю что основная мысль тут отнюдь не в финале, а в размышлениях «неудачника» (каким ГГ чувствовал себя в начале рассказа)

Цитата дня)): «...старость — это не когда тебе требуется клюка, что бы передвигаться и во рту недостает большинства зубов. Старость — это когда недостаточно смелости что бы бросить выбор судьбе и начать сначала. Не трястись над жалкими крохами, оставшимися от последних неудач... От этого откровения Фаддервел поседел. Мысль была простой и убийственно верной. Ты постарел Фаддервел. Все что ты можешь теперь — жаловаться на превратности судьбы кувшину с вином. Потому что всем остальным собеседникам ты уже осточертел... Тусклый рассвет, тусклый день. Фаддервел некоторое время боролся с малодушием, но в конце концов малодушие победило. Как и прежде».

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
DXBCKT про Бояндин: Все в полном порядке (Фэнтези: прочее)

Ещё одна странная история от автора, поставленная так — словно в «рейтинге» рассказов (данного сборника) с самого начала идут просто откровенные сказки, а ближе к финалу книги — уже более цельные произведения...

Конкретно в данном рассказе (в отличие от первых «набросков», которые то и к миру «Ралиона» можно отнести вполне условно) все проработанно куда как более детально, хоть и... по прежнему неоднозначно))

Прочитав рассказ, я так и не понял (до конца) в чем именно была суть проклятия — однако как бы там ни было, сработал вполне «знакомый уже прием» (автора) по обретению некоего дара (он же проклятие) который наряду с некими возможностями приносит самое настоящее горе...

Что же касается чисто логических причин — то я в данном случае их просто не нашел (или так и не понял их «логику»)) Итог — очередной герой бегущий в никуда из ниоткуда...

P.S атмосфера рассказа очень напомнила мне ранние произведения Дячен'ков «Привратник», «Шрам»)) Субъективная оценка — на порядок выше «первых рассказов» данного сборника.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Бояндин: И никаких вопросов! (Фэнтези: прочее)

Стараюсь читать «на ночь» по одному коротенькому рассказу)) Не всегда получается — но иногда, «почему бы и нет»)) Тем более что я (лично) всегда отчего-то не любил сборники, предпочитая их (пусть и плохим) но более обьемным романам... А так — и книга не залеживается на полке по 5-10 лет и субьективные предпочтения не нарушены)).

Что касается собственно рассказа — то как всегда по автору, получается история не совсем предсказуемая с не совсем понятным финалом... Впрочем — полным полно других рассказов, чей ход понятен «с полбуквы», а финал скучен и ожидаем. Здесь же все не «совсем так»...

По сюжету коротенького (почти детективного) рассказа (с привкусом магии) автор мало что поймет, однако главная мысль здесь (как всегда в большем — чем простая «сказка унд мораль»)) Думаю что это некоторый намек на «обратную сторону медали», которую мы (все порой) так жаждем получить... В общем — сюжет для автора не новый, достаточно вспомнить (его же) коротенький (предыдущий) рассказ «Безвозмездный дар»...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Найтов: Жернова Победы: Антиблокада. Дробь! Не наблюдать!. Гнилое дерево (Альтернативная история)

Комментируемый роман-Антиблокада

Увидев «заветную стопку» книг в формате трехтомника («Военная фантастика-Коллекция» я просто не мог пройти мимо и не взять пару-тройку томов)) При всем моем «скептицизме» к последним творениям автора — я все же не мог не дать ему еще «один шанс»)) И хотя в этой серии порой попадаются творения из разряда «не очень» (одна «клонированная» эскадра «адмирала Ларионова» чего стоит)), но в целом произведений «на конкретную двойку» я там все не встречал... В конце концов кто-то поклонник АИ, а кто-то «попаданцы»...

В общем я подумал что так будет и здесь, а то что я так часто «ругал» автора... так это как у Корчевского)) Много критики, но все читают)) Другое дело что многие обьективные моменты «хромают» все сильней и сильней... Взяв же эту книгу и начав ее читать (с данного романа) я в очередной раз поразился «сухости изложения»... Вначале это все производит впечатления неких набросков или основы («скелета повествования»), но никак не законченного текста... И если вначале его вообще невозможно читать, то ближе к середине он все таки несколько «раскручивается» и дает все-таки немного больше...

Но как бы там ни было (и как бы это все не планировалось) помещать его в качестве ПЕРВОГО РОМАНА (в трилогии) это ошибка явная и неоспоримая... Если бы я (к примеру) читал бы этого автора впервые (что не так) я бы 100% поставил «жирный крест» на его творчестве (а как раз именно такое впечатление производит первая часть данной трилогии). Так что «просьба передать» это составителям...

P.S однако я не я, если буду только «хулить»)) Ради справедливости стоит сказать что несмотря на все «грехи», рано или поздно все творчество автора все же перечитывается и не раз)) Так что если обобщить все эмоции сказать одной фразой (без обиды), то только словами киношного Суворова (из к.ф «Гусарская баллада»): «...А вот и ты! Твои люблю я слушать враки!!!»))

P.S «Фраза дня» из книги: «...Старший по возрасту из адмиралов просканировал меня взглядом и представился: — адмирал ГАЛЬДЕР, заместитель наркома флота по строительству и пополнению флота»)) Надо ли пояснять что несмотря на АИ-шную линию победы в ВОВ (здесь) имелся совсем другой адмирал... Лев Юлий Александр Филипп фон ГАЛЛЕР))

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Serg55 про Сухинин: По лезвию ножа (Героическая фантастика)

Автор пишите чаще, у Вас получается очень хорошо

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Антология исторического детектива-16. Компиляция. Книги 1-10 [Джеффри Форд ] (fb2) читать онлайн

- Антология исторического детектива-16. Компиляция. Книги 1-10 (пер. Игорь Толок, ...) (а.с. Антология детектива -2021) (и.с. Антология исторического детектива-16) 10.5 Мб  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Джеффри Форд - Кен Фоллетт - Бен Элтон - Вольфганг Хольбайн - Марчелло Фоис

Настройки текста:



Марчелло Фоис Кровь с небес

Посвящается Луиджи Арру

Лило как из ведра.

Мощные потоки воды упорно обрушивались на шершавый гранит, поросший густым кустарником.

Небеса выставили на огневой рубеж тяжелую артиллерию в полном составе: гаубицы и мортиры. Струи дождя вонзались стальными стрелами в серо-розовые глыбы скал, взрывались при ударе, разбрасывая вокруг мириады мелких острых брызг.

На четвертый день окрестные горы, долины и холмы превратились в пропитавшуюся насквозь губку, которая больше не могла поглощать гигантские массы воды. И казалось, сама земля принялась жаловаться, что долее не в силах выносить этот ливень, каждый день которого стоил десяти, и, значит, по сути наступил уже сороковой день Всемирного потопа. В тот день добрый старый Ной и его сыновья ясно поняли, что до тех пор вода все прибывала и прибывала. Небо словно превратилось в огромный опрокинутый кувшин, и из его горла вода хлынула на стога сена, на посевы, на мохнатые спины домашних животных, на тростниковые и черепичные крыши, на утесы и обрывы. Дождевые капли, тяжелые, как стеклянные бильярдные шары, побивали злость и зависть, алчность и похоть, и все остальные грехи. Именно на сороковой день, когда голубь вернулся в ковчег, неся в клюве масличную ветвь, все убедились, что потоп скоро должен закончиться. По крайней мере, срок ему был отмерен.

Как бы то ни было, но в ноябре 1899 года небеса над Барбаджей[1] продолжали извергать потоки воды, не считаясь с тем, настал ли сороковой день потопа или же шел только четвертый.

Из-за проливного дождя разбухшие ручьи обрушивались с вершин вниз, расчищая себе дорогу в долины, к человеческому жилью. Мощные струи воды, жирной и густой, словно чистейшее касторовое масло, растекались по мостовым и старательно покрывали их блестящей пленкой. На немощеных улицах бурлили и клокотали потоки грязи.

Город Нуоро захлебывался, из последних сил пытаясь поглотить всю эту воду.

Порывы мистраля сносили дождевые струи, и вода устремлялась вниз от собора Сан Пьетро, сбегала по безлюдным заброшенным улочкам, ведущим, к мосту Понте ди Ферро, и еще ниже, на главную улицу – виа Майоре, – превратив ее в светлую полноводную реку. [2]

Вода вымывала плотные комья грязи, которые за время долгой засухи накопились в щелях кирпичной кладки и на каменных выступах домов. Вода насквозь пропитывала штукатурку, и стены постепенно темнели, словно на них ведрами лили все более темную краску. Редкие железные водостоки захлебывались от переполнявшей их воды, стонали под ее напором: так жалобно гудят жестяные бидоны с гравием, когда их вытряхивают на дорогу.

Вода, и снова вода. Она то стояла стеной, то хлестала косыми струями. От воды мостовые покрывались скользкой грязью, а переулки превращались в илистые протоки.

Вода, и снова вода, и еще вода. Вода до краев наполняла чашу Сеуны:[3] так по утрам заботливая мать наливает молока своему ребенку, наливает щедро, до краев.

Все лето в лесах и среди зарослей кустарника в любовной горячке оглушительно трещали цикады, потом настало октябрьское затишье, и только северо-восточный ветер шумел среди олив. А теперь злобно скалился ноябрь, и в его пасти ливень грохотал так, словно стучали зубами все грешники мира, выстроившиеся рядами в ожидании Страшного суда.

Боже, что это был за грохот! От него можно было оглохнуть. Стук капель по крышам гулко разносился даже в арках домов. Дворы заливало из-за засорившихся водостоков, и ямы, никогда и никем не засыпавшиеся, превращались в пруды. А в воздухе висел тяжелый запах дыма, дохлой животины, прелого сукна. Уже на второй день дождя душистое дыхание влажной земли перестало наполнять воздух ароматами. Теперь казалось, что почва дышит только для того, чтобы быстрее разлагались тушки утонувших зверьков, размокшие отбросы и клейкая, как морские водоросли, листва.

* * *
Дорога к дому вела узким проулком, вымощенным скользкими и блестящими речными камнями. Настоящее кладбище окаменевших черепах, чей гладкий панцирь отливал темной краснотой под лиловыми грозовыми тучами. Камни напоминали внутренности животного, бычьи почки, плотно вогнанные в утоптанную землю.

Мои густо намазанные ваксой башмаки изо всех сил старались выдержать натиск воды, кованые набойки стучали, словно лошадиные подковы, и я шагал, как старая покорная кляча, которая мечтает о том, как бы поскорее добраться до конюшни или хотя бы стать под навес.

Раймонда стояла перед приоткрытой дверью, ожидая моего возвращения.

– Бустиа, к тебе пришли, – шепнула она, помогая мне снять клеенчатый плащ. В незапамятные времена этот плащ был частью моей военной амуниции.

«Кто бы это мог быть?» Я вопросительно вскинул голову, взмахнув рукой и не произнося ни слова.

Моя мать привстала на цыпочки и, почти дотянувшись до моего уха, прошептала:

– Здесь Франческина Паттузи. Она утверждает, будто ты знал, что она придет. Подумать только, эти люди – и в моем доме… – Мать горестно вздохнула.

– Конечно же, я знал, что она придет: ее направил ко мне Паскале Дессанаи. Только я потом об этом забыл. Она давно меня ждет?

Раймонда пожала плечами:

– Минут десять.

– Я промок до нитки. Попросите ее, пусть подождет, пока я переоденусь.

Войдя в кабинет, я увидел женщину лет сорока, худую как щепка. Она была некрасива, но в ней ощущалось внутреннее достоинство. Заметив меня, она встала. Прежде чем я успел заговорить, она протянула мне вчетверо сложенный листок, который крепко сжимала в руке. Я уселся за письменный стол и неторопливо развернул бумагу. Затем предложил женщине тоже сесть. Она послушно опустилась на самый краешек стула напротив меня.

Я быстро пробежал листок глазами.

– Это уведомление о решении суда. Вас обвиняют в намерении содействовать побегу Танкиса Филиппе, который отбывает предварительное заключение в ожидании вынесения приговора… Вот, а дальше вы сами все знаете. Вас не взяли под арест потому, что вы не имели ранее судимостей и суд поверил в вашу благонадежность…

– Меня в тюрьму? – перебила меня женщина.

– Да, вы ведь попытались передать заключенному Танкису недозволенные предметы, разве не так? Посудите сами: что было обнаружено в той корзинке, которую вы принесли в тюрьму?

Женщина взглянула на Бустиану. Это был взгляд человека, чей ответ мог решить судьбы мира.

– Мясца, ну, хлебушка, сырку, пельсинов пара… Ну, чтоб он, горемычный мой, покушал немножко. Ваша милость, гспадин-авокат, нешто ждать, когда его там, в тюрьме, что ли, накормят… – В волнении она полностью перешла на местный говор.

– Итак, мясо, хлеб, сыр, два апельсина… вы уверены? И больше ничего?

Женщина отрицательно покачала головой, как бы давая понять, что уже и так ответила достаточно подробно.

– Господи боже мой! – вырвалось у Бустиану. – Прежде всего, вы не имеете права носить заключенному еду без разрешения. Во-вторых, тут черным по белому написано: в корзине был еще нож! – В сердцах адвокат ткнул пальцем в документ.

Плечи женщины вздрогнули, казалось, она едва сдерживает смех.

– Да рази ж это нож, ваша милость, гспадин-авокат, так, ножичек-крохотулечка. Такими детишки играются, на такой ножик и смотреть-то без слез нельзя… Это чтобы он там мог сырку отрезать. А иначе-то как? Нешто прям так кусать?

– Да, но когда вас спросили, что лежит в корзине, вы же должны были сказать об этом. Горе мне с вами!

– Меня спросили, какую такую еду я несу, а ни про какие ножи меня не спрашивали, никто ни словечка даже не сказал! Почем мне знать, чего положено, а чего нет?!

– Ну, хорошо, хорошо. В любом случае в следующий раз, когда вы захотите передать вашему сыну что-нибудь из еды, постарайтесь ничего подобного не предпринимать. Вы же сами видели, все проверяют.

– Проверяют они, как же, кого им надо, того они и проверяют!

– Вы должны быть признательны за то, что суд принял на веру вашу благонадежность и на этот раз вы отделались финансовым взысканием. Но в следующий раз никаких поблажек больше не будет, и не надо потом приходить ко мне с жалобами.

Женщина некоторое время сосредоточенно разглаживала складки на платье, потом взглянула мне прямо в глаза и недоверчиво переспросила:

– Чем-чем я отделалась?

– Взысканием, пеней – штрафом, в общем! – раздраженно повторил я. – Вы должны будете заплатить деньги, господи боже мой! – И добавил, сжалившись над ее непониманием: – Вам придется заплатить пять лир штрафу!

– Пять монет! – повторила она шепотом.

– Вот именно, и считайте, что вы легко еще отделались, потому что уполномоченный инспектор, старшина Поли, – человек с пониманием…

– Да ведь мы, ваша милость, гспадин-авокат, мы о всяких судействах и знать ничего не знали! Что вы там себе думаете, что мы кажный день по тюрьмам да по судам ходим, что у авокатов просиживаем? Ежели Филиппо и очутился в тюрьме Ротонде, так это потому лишь, что ошибка случилась, не того схватили. Второго такого честного парня, как Филиппо, не найдешь! Я вам это без всяких там придумок говорю, мне он ведь даже не сын! Спросите сами, у кого угодно спросите, можно ли было Филиппо Танкиса хоть раз чем попрекнуть!

– Господи боже мой! Так вот именно поэтому вы и отделались так легко! Ведь если бы вас подозревали в чем-либо дурном, то вы и ваш…

– Племяш он мой, ваша милость, гспадин-авокат! Сестры моей сынок, упокой, господи, ее душу… Бедная моя, горемыка, что у нее при жизни было-то?

– Поставьте свечку вашему святому, вам повезло, потому что, если бы вас и на самом деле подозревали в попытке организовать побег из тюрьмы, эту ночь вы бы провели под одной крышей с вашим племянником! Заплатите штраф и ступайте с миром, ведь если ваш племянник ничего не сделал, то вы и глазом моргнуть не успеете, как он будет на свободе.

– А теперь-то что мне делать? – спросила она, продолжая сидеть.

– Ступайте домой, пусть этим делом занимаются те, в чью компетенцию это входит по долгу службы…

– Ну, ежели тут служка, тогда пиши пропало: нету у нас тут ни служек, ни настоятелей…

– Кто вам говорил о священниках, господи боже мой! Я сказал: «по долгу службы», имея в виду суд, полицию… Разумеешь? – добавил я излюбленное местное словечко.

– Раз так, то куда как плохо наше дело, вовсе худо! Бедняки ведь мы, что с нас взять-то… Вот так же, когда заболел муж сестры моей, она-то тоже больше трех месяцев после его смерти не протянула, упокой их душу… Так вот я что сказывала, что когда умер отец Филиппо, так нам все говорили: дохтора – они, мол, лучше знают… Ну, так и мы порешили. Дохтор ему-то только кровь пускал, да примочки прикладывал, и больше ничегошеньки с ним не делал. Денег-то у нас было кот наплакал, чего нам было нос воротить! Так вот, отец Филиппо, заместо поправки, на погост пошел! Кожа да кости от него остались! И дохторишка энтот, ваша милость, гспадин-авокат, знаете, что нам сказал тогда? Что, дескать, дела уже не поправишь, что у отца Филиппо та хворь, от которой нет излечения. И нам делать уж нечего было, одно только – ждать, покуда он преставится. А то мы изначалу этого не знали! И сестрица моя, страдалица тихая, радостей в жизни никаких у ней не было, не отходила уж от постели, где муж ее лежал. Вернее сказать, то, что от мужа ее оставалось. И всякий раз, как она услышит, что задышал он тяжко, так у ней прямо сердце кровью обливалось. «Ты уж лучше помирай совсем, родной мой, помирай, сердечко мое!»– вот как она его молила. Мы ведь к жизни нашей веревочкой тонкой привязаны, вот она и просила, чтоб он веревку-то эту и оборвал. Боже святый! Не подумайте, она ж не хотела, чтоб он умирал, она хотела, чтоб мучения его окончились… И то сказать, вслед за ним скорехонько ушла, три месяца только и протянула, гспадин-авокат… Вот так и вышло, что у меня на руках трое сыновей, ведь для меня дети моей сестры – что родные. Трое добрых парней, ваша милость. И я их растила, как могла, а сама так в девках и осталась… И что теперь будет?

– Что значит: что теперь будет?

– Вы-то защищать Филиппо возьметесь?

– Что вы такое говорите, одумайтесь! Насколько мне известно, вашему… хм… племяннику уже назначена защита…

– Защита, тоже скажете, гспадин-авокат! Я тут перемолвилась с Паскале Дессанаи, вы его знаете…

– Конечно же, я с ним знаком. Он служит секретарем у нас в суде.

– Точно так. Так вот, мы с ним родня по линии матери. Его мать в двоюродном родстве с моей покойной матушкой. И вот он-то мне сказал, что…

– Что именно он вам сказал?

– Сказал он, что ежели вы не вызволите Филиппо из тюрьмы, то никто его не вызволит!

– Если бы вы сразу же сказали мне, каковы ваши намерения, мы бы не тратили напрасно время. Кто адвокат вашего племянника?

– Гспадин-авокат Маронжу.

– Вот и прекрасно. И чем же вы недовольны?

– Нам вас надобно, ваша милость. Вот уж три месяца, как Филиппо забрали в тюрьму, и по сей день мы все толчемся на месте… Так, пустая трата денег, да бумаг уйма…

– И что с того? Что ж вы думаете, от меня толку больше будет? Джованнино Маронжу – адвокат, каких еще поискать!

– Ну да, ваша милость, да только все же не такой, как вы. Ведь всем известно, вы бедняков в тюрьме без подмоги не оставите.

– Нет, тут уж ничего не попишешь, не могу я. Говорю как на духу: не могу. У меня сейчас множество дел, – заговорил я официальным языком. – И потом, нельзя же всем потакать.

* * *
Случалось порой, что мне снилось, будто я просыпаюсь глухой ночью. И тогда, во сне, я хотел встать с постели, потому что она превращалась в терновое ложе.

Мне снилось, что я очень хочу встать. Хочу сделать этот шаг, погрузиться в темноту, в эту топкую жидкую смолу, которая растеклась по всей мебели в моей комнате. Темнота казалась мягкой, она податливо отзывалась на все движения моего тела.

В моем сне темнота была повсюду, она лежала даже на светлом шерстяном покрывале на моей постели.

В детстве, прежде чем сомкнуть веки, я часто размышлял, сколько же овец понадобилось остричь, чтобы изготовить это покрывало. Двух ли, трех животных или же целое стадо, думал я, пришлось лишить шерсти, чтобы мне было тепло.

И, вот мне снилось, что я встал с постели. Я только угадывал все предметы вокруг, но не видел ничего. Широко раскрыв глаза, я пытался проникнуть взглядом сквозь эту абсолютную пустоту.

* * *
Тени, еще более черные, чем окружающая тьма, лежали на прежних, привычных местах.

Дедушка Гунгви мне снился всегда стоящим во весь свой маленький рост; он был иссохшим, похожим на обструганный ствол можжевелового деревца, с которого сняли кору. На такое деревце, на обтесанные культи веток, привязывают тыквы для просушки, или надевают бутылки, чтобы стекла вода, или же вешают кожаные сумки и охотничьи ружья.

Прадедушка Гунгви в моем сне тоже стоял. У него были седые волосы до плеч, седая окладистая борода, закрывающая грудь, патронташ на поясе. Его лицо было словно высечено из грубо обтесанного камня, за пожелтевшей куделью усов совсем не было видно губ. Росту он был самого заурядного, но, несмотря на это, прадедушка пережил столько, что и великану не под силу было бы вынести. Кроме всего прочего, прадед выжил, когда в него попала молния. Она прошила его насквозь, от маковки до пят. Закончилось все это – я имею в виду случай с молнией – тем, что прадеда окутал густой едкий дым: начала тлеть одежда, да обгорели концы волос. И поэтому, когда порой ему говорили: «Банту! Разрази тебя гром!» – он отвечал только: «А тебя – два! Я-то свой уже получил!»

Сколько себя помню, с самого моего детства прадедушка всегда заговаривал со мной первым. Для него всегда много значили возраст и воспитание: прадед родился еще в прошлом веке, в просвещенном восемнадцатом столетии.

«Ну так что?» – спрашивал он, почти не открывая рта.

Я пожимал плечами в ответ. Я всегда так делал в детстве, так отвечаю и теперь, когда стал взрослым. Ну так что «что»? Я пожимал плечами, и обычно это означало много разного: я хочу пить, я голоден, мне не спится. «У меня все хорошо, – произносил я вслух, – а как вы поживаете?»

Прадедушка улыбался. Видно было, что во рту у него остались только передние зубы. «Хорошо-то тебе хорошо, да только что-то не похоже», – усмехался он, скептически поглядывая на меня.

Это была правда: дела мои в самом деле шли неважно. Я в то время слишком много работал.

«Отвяжитесь вы от него!»– вмешивался дедушка Гунгви, обращаясь к своему отцу. По словам моей матери, дед всегда был очень суров со своими детьми, но мягок, даже излишне нежен в обращении с внуками. Внуки были плоть от его плоти и кровь от крови, в них было продолжение жизни. Они наследовали имя, они были новым упругим зеленым побегом на семейном древе. И так далее и тому подобное.

Дед в моем сне был точь-в-точь таким, каким я его запомнил, каким я его увидел однажды в детстве. Деда обрядили, словно он собирался на праздник, его обмыли с содой, и чистая кожа была совсем как у живого.

Дед и прадед с отцовской стороны никогда не появлялись в доме, они ни разу не заходили. Их словно вовсе не было. Я думаю, так случилось из-за моей матери. Она всегда держалась на расстоянии от родни мужа, то есть моего отца. Конечно же, она была хорошей невесткой, Бог свидетель, ее не в чем было упрекнуть. Она была заботливой и внимательной, даже слишком внимательной, но ведь известное дело: когда мужчина женится и уходит из дома, то семья жены приобретает сына, а семья мужа – теряет.

* * *
Это дождь был повинен в том, что я спал и видел во сне, как просыпаюсь, ощупью выхожу из спальни и бреду вниз. Я иду на кухню, чтобы выпить воды.

Первая ступенька лестницы скрипит. И на ней, так мне снилось, сидит мой отец. «Я слишком рано вас покинул, я едва успел увидеть, как ты стал подрастать, – говорит он. Потом он сутулится, вбирает голову в плечи и продолжает: – Но я все равно доволен. Мне не в чем тебя упрекнуть, слава богу, у вас ни в чем нет недостатка. Ни у тебя, ни у твоего брата, ни у матери».

«Да, ни в чем недостатка… У нас все есть, но, отец, вы правы, слишком рано вы от нас ушли…» И тут у меня перехватывает горло.

Тогда я тоже усаживаюсь на ступеньку рядом с отцом. Но я не знаю, о чем я мог бы ему рассказать. Обычно мы просто долго смотрели друг на друга.

Однако на этот раз, в полной темноте, мы сумели подробно поговорить об очень многом. Раньше мы никогда столько друг другу не говорили. И быть может, имей мы даже такую возможность, впредь никогда бы не сказали.

И вот той ночью я попросил у отца совета. «Что мне делать, – спрашивал я, – как мне поступить с этим делом?»

«Как обычно, как ты всегда поступал до сих пор, – отвечал мне отец. – Делай так, как тебе кажется правильным».

«Да, верно, но тогда мне придется отказаться от этого дела. Однако что-то мне подсказывает… Я совсем не занимался этим Танкисом… Но есть одно „но“».

«Что-то в этом деле тебя смущает, так?»

Во сне я в ответ отрицательно помотал головой. Но я хотел сказать – да, у меня это дело в самом деле вызывало сомнения. «Танкису еще и двадцати лет не исполнилось, – говорил я каким-то чужим голосом. – Его обвиняют в том, что в Истиритте[4] он убил некоего Солинаса. Филиппе Танкис – заморыш, судя по записям тюремной картотеки, его рост – метр пятьдесят три, и весит он сорок семь килограммов. У него больные легкие…»

«М-да… И что дальше?»

«А дальше вот что: этот самый Солинас весил семьдесят килограммов. И рост у него был метр шестьдесят. При всем том он был задушен насмерть».

Отец задумался. «И что же, ни ножа, ни ружья, ни пистолета там не обнаружено?» – спросил он, немного помолчав.

«Совсем ничего: задушен голыми руками». Теперь я тоже замолчал и стал ждать, что он на это ответит.

После минутной паузы он заговорил: «Это очень странно. Послушай, посоветуйся с каким-нибудь врачом. Бывают такие психические заболевания, очень опасные и тяжелые случаи, при которых даже самые кроткие больные во время приступов могут превращаться в кровожадных зверей. Речь идет о психике, внешне это не заметно. Человек кажется нормальным, а потом у него в мозгу что-то происходит – и все, конец…»

«Поговорить с врачом…» – мысленно отметил я.

Внезапно сон вновь перенес меня в кромешную тьму. Все тени, окружавшие меня, исчезли.

Был ли то шум дождя, или же откуда-то из дальнего далека меня звал отец, его голос повторял мое имя?

«Бустиану… Бустиану…»

* * *
– Бустиа!

Я открыл глаза и сразу же почувствовал сильное головокружение.

– Поговорить с врачом… Врача… – пробормотал я, еще не совсем отойдя от сна.

– Что с тобой? Тебе плохо? – Мать стояла перед моей постелью.

Ее темные волосы, все еще не тронутые сединой, были заплетены в косу, спадавшую с плеча, и казалось, будто по небеленому полотну ночной рубашки ползет змея. Мать была похожа на баядерку – заклинательницу змей. Я видел такую много лет назад на одной цирковой афише. Однако сейчас на плечи моей баядерки был наброшен шерстяной платок.

– Бустиа! Марш в кровать, уже такой поздний час! – Тревога в ее голосе уже сменилась дружелюбной насмешкой.

– Да, я заснул, – протирая глаза ладонями, был вынужден признаться я. – Хотел было разобраться с этим делом – и заснул, – повторил я, обращаясь скорее к самому себе, чем к матери. – Идите спать, матушка, зачем вы встали, я и сам тоже скоро лягу.

– Дитя мое, сон что хлеб – дороже нет!

– Кому ночью не спится – тому день весь томиться! – закончил я за нее. Но я переусердствовал, изображая раздраженный тон, и мать с обидой бросила в ответ:

– Ну, ладно, продолжай в том же духе. Поступай, как тебе вздумается, ведь ты уже совсем большой, совершенно взрослый. Не мне тебе говорить, что и как ты должен делать.

Что я должен был делать – спать ложиться, вот что.

* * *
Я должен был лечь спать, хотя прекрасно знал, что ни о каком сне теперь не могло быть и речи.

Дождь ли стих, или же это мой слух привык к неумолчному стуку капель по ставням?

Но нет, ничего не изменилось. Войдя к себе в спальню, я смог удостовериться, что дождь не утихает. Я слышал, как он пробивается сквозь потолок, проникает в швы на крыше. Незваный гость, этот дождь лишал меня даже призрачной надежды на сон. Дождь омрачал мое ближайшее будущее, ведь всего через несколько часов, дождь ли или вёдро, в суде пройдет слушание дела, и состоится визит новоиспеченного прокурора, и будет прием подзащитных и их родственников.

А потом… потом надо наведаться к врачу.

Я быстро составил список врачей, которые могли бы оказаться мне полезны. Я переворошил целую стопку записей и записок: эксперты, консультанты, опять эксперты. Вот, нашел: дело Марии Моледды… Профессор Приам Пулигедду. И я решил, что мне нужен именно профессор Пулигедду, он в таких делах разбирался, как никто другой… Сам профессор Пулигедду из Олиены, светило медицины, эксперт по вопросам психиатрии. Я хотел бы встретиться с ним на следующее же утро, скажем в 11 часов.

«Первым делом завтра с утра я отправлю секретаря к нему в приемную, чтобы попросить о встрече», – пообещал я сам себе.

За окном смеялась и сбивчиво бормотала ночь. Укрывшись за плотным пологом из траурных суконных туч, луна предавалась тайным утехам. Как всегда прекрасная, сейчас она, быть может, была прекрасна как никогда раньше. Она была совсем одна, сама по себе, и некому было обратить к ней взор – с мечтой, с проклятием, с песней, с нежной влюбленностью. И тогда я присел за письменный стол, но скрипучее перо не выводило на плотном листе бумаги ничего путного, только бездушные словеса. Пустое ребячество, юношеские вирши: рука не успевает за порывом души, а мысль несется проворнее, чем скользит перо.

Из слез и воспоминаний– только эти слова я решил сохранить из всей той бессмыслицы, которую успел записать. Из слез и воспоминаний – так могла бы начинаться ода, или же, напротив, так она могла бы завершаться. Или, оказавшись среди множества других, эти слова смогли бы неожиданно приковать к себе внимание.

Воспоминания у меня действительно были. Одно из них – самое значительное, оно стоило сотни других: когда я был маленьким, мать говорила мне, будто всякий раз, когда я не слушался, на небесах плакал ангел. Значит, и слезы тоже были. Воспоминания и слезы.

И круг замыкается…

* * *
Большие часы на комоде пробили шесть раз и сообщили, что утро наступило.

Заря лишь едва раскрыла свои алые лепестки, робко сообщая о том, что за ночь ветер переменился.

Бом-м. И вот с неба полились грязно-красные струи, напоминавшие ржавую воду, выплеснувшуюся из бочки, в которую кузнец окунул докрасна раскаленное железо.

Бом-м. И вот земля вокруг уже превратилась в густой вишневый сироп. И верующим, пожалуй, было бы нелишне уладить свои отношения с Всевышним – ведь наступил последний день рода человеческого, а завтра начнется Великий потоп!

Бом-м. Я брел по щиколотку в крови, то и дело поскальзываясь, и никак не мог справиться с собой. Мой путь вперед был неспешен. А тем временем тучи заволакивали горы и громоздились на вершинах холмов. Так ложкой накладывают взбитые сливки, когда украшают торт.

Бом-м. И солнце, словно клубника в сиропе, стекало красной желейной густотой на эту белизну. Воздух пропах железом и испарениями.

Бом-м. Не было ни одной точки опоры, сами стены истекали влагой.

Бом-м. Кровь стекала сверху. Кровь бурлила в сточных канавах…

* * *
Я открыл глаза. Уселся на кровати.

Первым делом распахнул окно. За ним – темнота.

Дождь.

* * *
– Я видела такой странный сон, – сказала в то утро Раймонда, наливая мне в миску молока. – Как будто я пытаюсь выбрать каких-то жучков из чашки с душицей. Жучки такие черные, высохшие совсем. Я изо всех сил стараюсь отделить приправу от этих дохлых козявок и вдруг вижу, что в этой самой чашке, в которой я орудовала ложечкой, на самом дне копошится пчелиная матка, да такая огромная-преогромная! Брюшко у нее все наружу, полное яиц… Кто знает, что это может значить?

– Я тоже спал плохо. Мне тоже приснилось слишком много разных снов, – ответил ей я, рассматривая жемчужные пузырьки молочной пены, украшавшей мою миску.

– Ты в дождь всегда плохо спал, еще с самого детства… И кто его знает, что весь этот сон значит? Надо бы мне об этом сновидении рассказать Юаникке…

– Вот именно, от дождя я становлюсь каким-то беспокойным! Я видел во сне дедушку и прадедушку Гунгви… А потом еще красный дождь…

Раймонда улыбнулась мне с нежностью:

– Кого-кого, дедулю и прадедушку? Что ты такое говоришь, ты ведь их едва знал…

– Неправда, деда я помню, да и прадеда тоже. Он был совсем маленького роста, в него еще молния попала.

Раймонда покачала головой:

– Что это была за молния, право, не знаю. Так, россказни, конечно, об этом все поговаривали, но я никогда в это поверить не могла.

– А потом я видел во сне папу Антони… Он иногда мне снится. Я всегда вижу его во сне таким, как на той самой фотографии: он сидит на самой верхней ступеньке лестницы…

У матери задрожал подбородок.

– Я дождаться не мог, чтобы поскорее рассвело, – закончил я рассказ о своих снах.

– Рассвело? – В голосе Раймонды прозвучала ирония: так она пыталась сменить тему. – Если бы не часы, я бы ни за что не поверила, что уже день на дворе. – И она замолчала, глядя куда-то мимо меня.

– Тебе было всего лишь пять лет, когда умер твой отец. Но как же он тебя любил, Бустиа! – продолжила мать чуть позже, украдкой вытирая нос. Однако это была минутная слабость, мать словно стряхнула ее и вновь взяла себя в руки. – Сегодня утром прихвати с собой зонт, уж больно нездоровая нынче погода.

Я вздохнул:

– Когда же этот дождь прекратится! У меня еще столько дел сегодня утром, что не знаю, с чего и начинать…

Тем временем легкий ветерок приветствовал нас, стуча дождевыми каплями по стеклам окон. Дождевые струи падали густо, напоминая пучки колосьев, словно в небесных полях над нашими головами шла жатва.

Я нахлобучил глубокую фетровую шляпу и взял зонт.

И вышел вон, и печально побрел по воде.


8 часов 10 минут.

Я даже не стал снимать пальто: едва войдя в здание суда, я подозвал первого попавшегося секретаря и отправил его к профессору Пулигедду. Я велел сначала зайти в приемную, а если профессор еще не появился, то пойти прямо к нему домой. Речь шла о деле чрезвычайно срочном!

Мне пришлось трижды повторить секретарю, что он должен передать от моего имени профессору. Я всякий раз просил его повторять мои слова, и все три раза он ошибался. В конце концов, я решил послать Пулигедду записку. Секретарь стоял рядом, ожидая, пока я закончу излагать свою просьбу:

Достопочтенный господин профессор, я беру на себя смелость потревожить вас просьбой оказать мне любезность и предоставить мне возможность побеседовать с вами лично сегодня в одиннадцать часов утра в кафе «Теттаманци». Речь идет о деле, не терпящем отлагательства. Если по каким-либо причинам вы не сможете принять мое приглашение, я прошу вас сообщить мне об этом письмом и передать мне его с подателем сего. В этом случае я просил бы вас указать также место и время встречи, сообразующиеся с вашими планами и намерениями. Если с вашей стороны не последует никаких уточнений и пожеланий, я буду расценивать это как ваше согласие на нашу сегодняшнюю встречу. Примите заверения в глубочайшем почтении…

Я поставил подпись, подул на чернила, сложил листок, вручил его секретарю.

* * *
8 часов 23 минуты.

С Джованнино Маронжу я столкнулся на выходе из своего кабинета, когда направлялся в зал заседаний. Он поздоровался со мной, и его честное открытое лицо, обрамленное черной бородой, расплылось в широкой улыбке. Такой черной-пречерной бороды я никогда и ни у кого больше не видел. «Эй, пойдем пропустим по маленькой!» – позвал он меня. Я ответил, что пить не могу, но что от чашечки кофе я бы не отказался, потому что очень плохо спал ночью, потому что… И так далее и тому подобное. Он же в ответ заявил, что ему дождь не мешает, в дождь он спит сном младенца, уютно укутавшись, в тепленькой постельке, под бочком у своей женушки. «Ну, сам понимаешь, что я тебе буду рассказывать?» И в самом деле, не было нужды ничего объяснять, все было и так понятно.

Я сказал Джованнино, что у меня всего лишь несколько минут, но мне очень нужно с ним поговорить по поводу его подзащитного. Он ответил, что ему уже все известно: история Франческины Паттузи, дело Филиппо Танкиса и все остальное. Он сказал, что дело это совершенно проигрышное, потому что против парня имеются вещественные доказательства: у него нашли часы, принадлежавшие убитому. Кроме того, Танкис не мог объяснить, где он находился в момент совершения убийства. Маронжу был уверен, что парню было бы лучше признать свою вину и надеяться на снисхождение суда. Я спросил у Джованнино, не думал ли он об одном обстоятельстве, которое казалось по меньшей мере странным, а именно: тщедушный юноша голыми руками одолел такого крепкого мужчину, как Солинас. Маронжу признался, что об этом он не задумывался, и улыбка на его широком лице угасла. Мы продолжали беседовать, быстро шагая по коридору к залу заседаний, и вдруг я почувствовал себя неловко. Мне показалось, что я веду себя как мальчуган, который завидует другому, потому что у того есть хороший конь или ружье. Я сказал Джованнино, что мы еще поговорим об этом деле за обедом в «Сан-Джованни». Он ответил, что ничего не имеет против.

* * *
8 часов 30 минут.

Я шел вперед, ощущая такую тяжесть, словно на мои плечи опустился покров из темных дождевых туч, которые вот уже пять дней изливали влагу на наши бренные тела.

В суде присяжных разбирали дело пастуха, обвиняемого в том, что он убил своего соседа из-за спора о границах владений. Убил и спрятал тело.

Судья Эрнесто Кальвизи был в блестящей форме, очевидно, ему тоже удавалось хорошо выспаться в дождь.

– Господа присяжные! Вас созвали на заседание, чтобы предать суду вот этого обвиняемого! Здесь и сейчас мы докажем, что это отвратительное подобие человека, этот преступник, который обреченно на вас взирает, а сам в глубине души насмехается над вами, не достоин долее находиться в человеческом сообществе! Вам были предъявлены неопровержимые доказательства его вины. Эти мрачные и зловещие находки – фрагменты челюстно-лицевых и других костей – без малейшего сомнения были определены доктором Камбони, патологоанатомом высочайшего уровня и непогрешимой репутации, как останки несчастного Бакизио Лунаса, пропавшего без вести три месяца назад. Более того, мы пригласили свидетелей, и из их показаний явствует, что этот человек вел образ жизни достойный всяческого порицания! Его поведение дает нам веские основания предполагать, что он совершил и другие преступления, значительно более тяжкие, нежели то злодеяние, из-за которого он предстал перед вашим судом! И пусть вас не вводит в заблуждение его наигранное смирение, его понурый вид, жалкая гримаса раскаяния на его губах! Этот человек – настоящее чудовище!

Что и говорить, Кальвизи был в отличной форме!

В своем выступлении я постарался сгладить все острые углы: я говорил твердым голосом, делал паузы чуть дольше, чем обычно, – в общем, опирался на опыт своих прошлых побед, как говорится, жил на проценты. В общем, было признано, что у моего подзащитного имелись смягчающие обстоятельства…

* * *
10 часов 10 минут.

Секретарь застал меня в гардеробной адвокатов, когда я переодевался после слушания дела.

– Все в порядке, – сказал он, – Пулигедду согласен встретиться в одиннадцать, в кафе «Теттаманци».

Потом было общее собрание: мы приветствовали нового королевского прокурора. Перед толпой «достопочтенных коллег» он предстал облаченным в тогу. Внешне прокурор казался человеком мягким, даже неуверенным, но ходили слухи, что в суде города Темпио-Паузания[5] он почти полностью разогнал коллегию общественного обвинения. Он считал, что дознание велось слишком мягко. Ходили упорные слухи, будто он вынудил уйти на «заслуженный отдых» старого судью Лоддо, полновластного хозяина Темпио. И произошло это, как говорили, потому, что старый судья решал большинство дел за пределами здания суда.

Вступительная речь нового прокурора была нудной и исполненной здравого смысла. Она целиком состояла из общих фраз: так рассуждают о том, о чем знают понаслышке, а значит – не знают вовсе. Программа сводилась к «добрым намерениям», «необходимости управлять твердой рукой», «недопустимости терпеть подобное» и так далее и все в том же духе.

* * *
10 часов 50 минут.

Без десяти одиннадцать я покинул общее собрание и направился, как было условлено, на встречу с профессором Пулигедду.

Против ожидания, в кафе было полно посетителей. Они курили, и в душном теплом воздухе от их влажной одежды шел пар.

Пулигедду помахал мне из-за своего столика в глубине зала: сам он пришел немного раньше.


– Благодарю вас за то, что вы согласились прийти на встречу со мной, хотя я и не предупредил вас заблаговременно… – заговорил я первым, пока пытался поставить зонтик вертикально, зацепив его ручку за спинку стула.

– Как читатель, я – ваш приверженец и страстный поклонник вашего таланта… И к тому же… Я тоже, знаете, на досуге забавляюсь стихотворчеством, конечно же в меру моих скромных дарований… Это даже близко нельзя сравнить с теми жемчужинами поэзии, которые вы включили в сборник «На земле Нурагов», – заговорил он, тем самым сразу же объяснив причину его немедленного ко мне расположения.

– Я спешу сразу же довести до вашего сведения, что хочу проконсультироваться с вами по сугубо профессиональному вопросу…

Я поторопился перехватить инициативу, испугавшись, что придется потратить все утро на рассуждения о метрике и рифмах, и буквально содрогнувшись от ужаса при мысли, что профессор попросит меня ознакомиться с тем, чем он в меру скромных дарований развлекался на досуге.

Пулигедду выпрямился на стуле.

– Если смогу оказаться вам полезным и в пределах, установленных врачебной этикой… – помедлив, процедил он.

У меня на лице появилась растерянная улыбка.

– Нет, нет, что вы, помилуйте. Это не касается конкретно кого-либо из ваших пациентов. Я посмел потревожить вас в связи с одной экспертизой…

Пулигедду молча кивнул.

– Насколько я помню, около двух лет назад вас вызывали в суд в качестве медицинского эксперта со стороны защиты, чтобы вынести заключение по поводу состояния психического здоровья подсудимой Моледда…

– Да, в самом деле, я хорошо помню тот случай: Мария Моледда. Она совершила убийство мужа… Да-да, я выразил мнение, что эту женщину необходимо было незамедлительно взять под соответствующее наблюдение.

– И суд принял соответствующее прошение.

– Конечно же, суд его принял, основываясь на том факте, что, несмотря на явную виновность этой женщины, тем не менее… при соотнесении совершенного преступления и возможного хода событий не все обстоятельства представлялись до конца ясными.

– Вы не могли бы объяснить более понятно…

– Все очень просто – Моледда была маленькой хрупкой женщиной, а муж ее был мужчиной, как бы это лучше сказать, весьма крепкого телосложения. Но она…

– Что она?

– Моледда убила его голыми руками.

Я воздел руки к небу:

– Именно это я и хотел от вас услышать. Итак, подсудимую передали под наблюдение врачей.

– Суд постановил, что ее надлежит перевести в областную психиатрическую лечебницу, чтобы ее взяли под соответствующее наблюдение два эксперта-психиатра. Оба они были назначены судом: профессор Делитала и, если угодно, ваш покорный слуга…

– И какое вы дали заключение?

Профессор Пулигедду немного помедлил; на лице его появилась хищная усмешка.

– Истерия, – ответил он. – Кроме того, во время обследования было выявлено, что в зрительном поле обоих глаз пациентки, вне всякого сомнения, существует целый ряд аномалий. Как стало на сегодняшний день известно, это является основным симптомом той патологии нервной системы, которую обычно именуют истерией… Вот так.

– И что же именно это значит? – Я не сводил с профессора глаз, весь обратившись в слух.

Пулигедду явно льстило мое внимание.

– Может, что-нибудь закажем, – предложил он, не спеша с ответом. Он наслаждался моим нетерпением.

Я был согласен на все, что угодно. И вот передо мной оказалось миндальное молоко, которое я терпеть не могу, и мне пришлось его пить. По правде, я его едва пригубил.

Пулигедду тем временем одним жадным глотком опустошил свой стакан наполовину, а затем медленно вытер губы.

– У субъектов, подверженных нервным расстройствам, – продолжил он, – в редких случаях не отмечается изменений зрительного поля. Эти изменения могут выражаться в сужении самого поля, как за счет белого цвета, так и других основных цветов спектра. У Моледда как раз было такое сильное сужение зрительного поля обоих глаз, причем в более явной форме правого глаза, чем левого, это касалось и белого, и остальных цветов спектра. С точки зрения строения и функционирования ее зрение не было естественно физиологичным: ее поля зрения для разных цветов не были концентричны друг другу, как должно быть по физиологической норме, напротив, в этих полях восприятия цвета была отмечена тенденция наложения одного на другое, более того, некоторые из полей цвета были концентричны другим полям, более широкого диаметра.

Теперь профессор Пулигедду откровенно развлекался.

– Профессор, в принципе я все понял, – подвел я итог, – но прежде всего я хотел бы узнать от вас, можно ли говорить об истерии применительно к мужчине?

Профессор Пулигедду неторопливо сделал еще один глоток своего любимого миндального молока. Прежде чем заговорить, он утвердительно кивнул головой:

– Несомненно, рассуждение о проявлениях истерии у мужчин может показаться довольно странным, конечно же, сама этимология слова заключает в себе некое противоречие в том случае, если это заболевание диагностируют у мужчины… Однако я могу ответить определенно: да. Несомненно одно: каким бы термином мы ни называли данную патологию, налицо остается факт, что мужчины тоже могут страдать истерией и могут считаться истериками, как и было впервые доказано доктором Шарко… Более того, после него в медицинской литературе появились многочисленные описания случаев проявления истерии у мужчин…

В знак признательности я залпом проглотил свой стакан миндального молока.

– Вы оказали мне огромную услугу, профессор. В самом деле, ваша консультация оказалась весьма для меня полезной, – с воодушевлением сказал я, быстро поднимаясь со стула. Не оборачиваясь, я стал искать свой зонт, чтобы как можно быстрее направиться к выходу.

Профессор Пулигедду водрузил на нос очки.

– Я бы хотел воспользоваться случаем, который позволил нам встретиться, и представить вашему вниманию одну вещицу, право же совсем нестоящую. Если, конечно же, вам это не покажется в тягость… Так, безделица, наблюдения жизни, изложенные в стихах на манер Кавалотти. Я бы хотел узнать ваше мнение о них, – проговорил он сдавленным робким голосом, подавая мне тоненькую книжку под названием «Клиноцефалии», которую неожиданно извлек из кармана пальто.

Этого-то я как раз и опасался. Когда я протянул руку, чтобы взять эту книжицу, у меня было такое ощущение, будто я получаю уведомление о конфискации имущества.

– Я с огромным интересом и… с большим удовольствием… прочту ее, – выдавил я с трудом.

– Разумеется, мне хотелось бы надеяться, что вы удостоите меня вашим отзывом, вашей оценкой. Вы, быть может, изыщете возможность взглянуть на плод моих трудов… Но после напишите мне хотя бы несколько строк… Мне очень важно ваше мнение…

– Вне всякого сомнения, я все прочту и напишу вам, – бодро соврал я.

* * *
Добираться до ресторана «Сан-Джованни» было все равно что плыть по реке против течения. Я с трудом продвигался вверх по улице, держа зонтик перед собой – так прикрывались щитами солдаты Древнего Рима, когда строились «черепахой». Дождевые струи хлестали то по коленям, то по икрам. Я шел вдоль стен домов, стараясь защитить себя сбоку. Из водосточных труб на клеенчатый купол моего зонта извергались бурлящие потоки.

Я был огромным лососем, стремившимся достичь истоков реки. Редкие храбрецы-прохожие с трудом продвигались вперед, стараясь сгибаться так, чтобы легче преодолевать сопротивление водяных струй.

Улица шла круто вверх; каменные плиты дороги, сплошь изрезанные прозрачными ручейками, блестели, как мрамор.

Время от времени вся мостовая вздрагивала, словно в приступе малярии.

Я вошел в ресторан, испытывая чувство облегчения, как потерпевший кораблекрушение, которого внезапно спасли, вытащив из морской пучины, поглотившей его разбитый корабль.

Внутри было тепло. Тепло шло от плиты в кухне. Тепло шло от раскаленной до предела массивной глиняной печи, стоявшей посередине обеденного зала.

Тетушка Мена на скорую руку накрыла столик.

– Я кое-кого жду, – сказал я ей, увидев, что она ставит всего один прибор. – Вот-вот должен прийти адвокат Маронжу. Тетушка Мена, я вас умоляю, вы даже не показывайте ему счет! Я сам потом с вами все улажу, договорились?

– Гспадин-авокат, как вам будет угодно! Ясненько, счет я несу прямиком вам.

– Вот именно. Даже если он будет настаивать, что платит он.

– Ну да, как же, как же, все ясненько!

– А что у вас сейчас есть из хорошего вина?

– У нас есть йерцу, мандролисаи да еще молодое вино из Маррери. Другого такого не сыщешь, до чего же хорошо!

– В таком случае примемся за маррерское. Это то самое, что делает Кикитто Секки?

– То самое. В этом году просто на диво удалось.

В это время Джованнино Маронжу вошел в зал.

– Черт побери этот дождь, – проворчал он, снимая шляпу, – мне сегодня с утра надо было отправиться в Оруне, но проехать было невозможно… А ты был на торжественном приеме? – спросил он у меня, стягивая пальто и оглядываясь, куда бы его пристроить.

– Я тебя умоляю, мне только торжественного приема не хватало! Брось, куда там! Мы этих приемов и праздников вдоволь уже насмотрелись!

– Да, а мне вот показалось, что у него твердая рука… – поделился он своим мнением по поводу вновь прибывшего прокурора.

– Твердая рука! Твердая нога! Еще бы! Он таких дров наломал в Темпио, что щепок теперь не соберешь! – Когда Маронжу наконец устроился за столом, я уже весь кипел. – Говорят, что он и тут примется наводить порядок: так он всю коллегию общественного обвинения вверх дном перевернет, видите ли, «все оказались пристрастны». На защиту поступают жалобы, если адвокаты пытаются договориться, если пользуются услугами информаторов, если расследуют второстепенные обстоятельства… И вот он взял на себя заботу о сохранении необходимой объективности, тем самым способствуя проникновению на все ключевые посты людей с континента. В общем, ни черта он у нас не понял…

– Знаешь, в этом я не вижу ничего нового…

– Брось, Джованни, ты сам понимаешь, что у нас все по-другому. Ты сам знаешь, что конечная цель всей этой операции – вынести подсудимому приговор, главное – чтобы со стороны казалось, будто соблюдены все правила, а если кто попал в переплет – сам виноват! Эти люди с континента ничего нового нам не дадут, всегда оправдан будет тот, у кого денег хватит! Люди с континента к тому же не знают, в каких условиях они работают. Им кажется, будто все равно, где они, будто не имеет значения, где они находятся, будто все места одинаковы.

– А я и не думал, что ты такой пылкий патриот Сардинии, Бустиа!

– Да не в этом дело! При чем здесь местный патриотизм? Я вовсе не против людей с континента! Но мне думается, что вся эта мышиная возня имеет одну конечную цель: убедить всех в том, что в любом случае наши подзащитные виновны! Вот что я хотел тебе сказать. С местными коллегами, по крайней мере, можно говорить на одном языке. У нас тут есть некоторые особенности, и их следует принимать во внимание! Или мы превратились в колонию, где нужно насаждать цивилизацию?

Тетушка Мена своим появлением прервала нашу беседу.

– У нас сегодня макароны буса[6] или же, если хотите, есть овощной суп, а еще тушеный кабанчик и поджаренная колбаска, – сказала она, выкладывая на стол полумесяцы хлеба карасау.[7]

Оба мы взяли макароны и кабанчика.

Старая Мена удалилась, явно одобряя наш выбор. Мало-помалу в зале становилось все больше народу, и ей приходилось нелегко.

– Италия – слишком молодая нация, нужно, чтобы прошло определенное время, прежде чем все мы заговорим на одном языке! И я сейчас веду речь не только о самом языке, я подразумеваю ту культуру, которая, и в трудные и в лучшие времена, – наше общее достояние, наше наследие. Разве мы были дикарями с кольцом в носу, когда создавалась эта самая Италия? Вот что я скажу, дайте нам время, позвольте нам самим определить, какое место мы хотим занимать в этой нации. Я думаю, что мы могли бы стать лучшими гражданами Италии, если бы нам позволили войти в итальянскую нацию как настоящим сардам!

– Да, так-то оно так, но мы же не можем требовать создания чрезвычайных законов или особого политического устройства только потому, что еще не готовы…

– А вот этого довода я не принимаю! Разве еще не достаточно было создано чрезвычайных законов? Сколько угодно! И все чрезвычайные – только для нас их и писали! Задача у всех этих законов одна – наказание! Видели мы в прошлом мае, как действуют эти самые чрезвычайные законы! Во что все вылилось? В массовые аресты! Сколько народу задержали? Четыреста человек! А обыски без повода и разрешения? Детей, беременных женщин – всех вытащили из постелей, и в кучу – на мостовую! Конечно, все они преступники, все как один виновны! Трудно представить себе законы более чрезвычайного характера! Да что я тебе рассказываю – сам знаешь, как обстоят дела!

– Конечно, я все это знаю, и, пожалуй, я бы с тобой согласился, если бы только большинство моих подзащитных не были на самом деле преступниками! Новый прокурор старается, как может. Возможно, он прав: коллегия адвокатов, которые никак не связаны с местным укладом, в самом деле сможет работать более беспристрастно…

– Я не спорю о сути вопроса, не пытаюсь критиковать принципы работы нового прокурора. Я вовсе не утверждаю, что так нельзя поступать. Я хочу сказать только одно: всему свое время, надо проявить терпение и уважение. Единственным результатом деятельности этого господина в Темпио стало массовое укрывательство преступников, а такого никогда раньше не было. Суд полностью парализован, потому что одна за другой поступают просьбы о переводе на континент от целой коллегии адвокатов, из числа так называемых «не обремененных местными связями»… А что теперь будет с простыми людьми? Ведь они и прежде не очень верили в силу закона… Впрочем, не будем больше об этом. Темпио был раньше таким спокойным городком… А теперь этот любитель наводить порядок достался нам! – подытожил я, глядя Джованнино Маронжу прямо в глаза. – Но я хотел поговорить с тобой не о прокуроре…

– А о Филиппо Танкисе, – закончил за меня Маронжу.

Я только кивнул в ответ.

– А что тебе так далось это дело?

– Далось, потому что он невиновен.

– Послушай, Бустиану, ты, может быть, удивишься, но я тебе вот что скажу: если это дело окажется в твоих руках, я буду тебе только благодарен. С парнем этим я виделся четыре раза в тюрьме, из него слова клещами не вытянешь.

– Надо было построить защиту на факте умственной неполноценности, прости, если я тебе об этом говорю сейчас… Я вовсе не собираюсь критиковать твой стиль работы…

– Ну что ты, что ты, Бустиа…

Нас снова прервала тетушка Мена; она появилась, нагруженная дымящимися тарелками и от этого похожая на индийское божество.

– У вас есть молодые бобы? – вдруг спросил у нее Джованнино Маронжу.

В ответ тетушка Мена слегка кивнула, желая сказать, что, конечно, бобы у них есть, а иначе и быть не может.

– Ты будешь, Бустиа? – спросил меня Джованнино.

– Пожалуй, – в ответ пожал плечами я.

– Хорошо, тогда к кабанчику подайте еще и молодые бобы, – заявил Маронжу.

Тетушка Мена без восторга взглянула на него, а потом направилась на кухню.

– Послушай, ты, пожалуйста, не думай, что я явился тебе указывать, что и как надо делать, – тихо и неуверенно продолжил я, едва проглотив первый кусок.

– Ну что ты, Бустиа, – повторил Джованнино, не поднимая глаз от своей тарелки с макаронами. – Честное слово, еще раз тебе говорю, пусть тебе подпишут доверенность о передаче прав, и тогда подзащитный – твой. Но я тебя предупреждаю: это дело – не подарок. Этот парнишка Танкис только на вид беззащитный ягненок, на деле он совсем не такой. К тому же семья не оказывает никакого содействия следствию.

– Кстати, по поводу семьи: что ты мне о них можешь сказать? – спросил я, пока Маронжу жадно заглатывал макароны, орудуя при этом и вилкой, и ложкой.

– Сказать могу немного: из троих братьев Филиппо – самый младший, потом идет средний, Руджеро, и старший, Элиас. Три года назад они остались без родителей. Живут с двумя тетками со стороны матери: с Паттузи Франческой – вот уж как есть вылитая кикимора – и с Паттузи Клориндой. Она – просто конфетка, конечно, уже не такая юная, но что-то в ней есть. Элиас работает на городской бойне. Руджеро скоро собирается жениться, сейчас он присматривает за хозяйством в поместье Предас-Арбас, принадлежащим семейству Санна Конту. И вот наш Филиппо – младшенький. Ему прочили большое будущее: окончит школу, получит хорошую должность. А на деле выходит, что он и третий класс начальной школы окончить не смог. И это при том-то, что сперва родители, а потом и обе тетки ради него в лепешку расшибались. Но Филиппо уперся как баран: хочу быть солдатом, и точка. И больше ничего его не интересует. На призыве, во время медосмотра, его забраковали по причине легочной недостаточности. Однако он не сдался, более того, он убежден, что, если кому-нибудь заплатит, его возьмут в армию. Вот и все. И то, что он сделал, он совершил, чтобы раздобыть денег.

– То есть, по-твоему, он убил Солинаса с целью ограбления.

– А нашел у жертвы только часы, да и те не золотые.

– Да, хорошенькое дельце, нечего сказать. Как бы то ни было, если Танкис голыми руками справился со здоровяком вдвое больше себя, то никакой недостаточностью он явно не страдает.

– И что с того? Представь себе, было темно, Танкис появился неожиданно… Он внезапно напал на Солинаса, а тот – кто его знает – тогда хватил лишнего, а может, и вообще пил как сапожник.

– Солинас в самом деле много пил?

– Да почем я знаю! Наверняка он был таким же, как все, и не отказывался пропустить за компанию стаканчик вина или чего покрепче.

– Значит, в тот вечер, когда его убили, он был навеселе?

– Я же тебе говорю, я не знаю, Бустиа! Я что, по-твоему, ходил по окрестным кабачкам, выспрашивая, пил ли Боборе Солинас в тот вечер, когда он был убит, и если пил – то сколько? Я просто рассуждаю вслух, высказываю предположения.

– Именно в порядке предположения: еще неизвестно, был ли он нетрезв, – сказал я, помогая тетушке Мене освободить на столе место для кабанчика и бобов.


В ту ночь прадедушка Гунгви три или четыре раза прошелся в лихой пляске по моей постели. Ему аккомпанировала барабанная дробь дождя по крыше.

За окном инжировое дерево и олива болтали без умолку: такие разговоры ведут деревья, когда, перевесившись через ограду, выглядывают из своего двора на улицу.

В ту ночь тучи мотыльков застилали небо. Сухой шелест их жестких крыльев висел надо мной как трепещущий полог.

Чертовы бобы. И зачем только я их ел!

Постель покрылась слоем жидкой грязи, она превратилась в илистое русло реки. Волглые простыни засасывали меня в молочно-белый водоворот. А на моей спине пьяный Боборе Солинас, с виду ни дать ни взять воскресший Лазарь, резался в карты.

В моей груди сердце отбивало минуты и секунды, оно стучало ровно и громко, как барабан герольда. И вот у моего изголовья оказался Пулигедду. Он был весь в белом, от него исходило сияние знаний, а от его пальцев по комнате рассыпались лучи всех основных цветов спектра.

Половые доски, скрипя в унисон, исполняли реквием жучков-древоточцев.

В ту ночь на смену сну пришел какой-то бесконечный бред, когда дух бодрствовал, а тело безвольно обмякло. Мои руки стали словно ватные, и водоворот видений с силой повлек за собой мой разум.

* * *
Это просто дождь. Он терзает измученную поверхность земли, рассекает скалы на тонкие пластины, как терпеливый ремесленник, нарезающий узенькие узорчатые полоски кожи.

Кажется, будто сейчас дождь утих, но это впечатление обманчиво. На самом деле дождь стал мелким, больно секущим, как железная проволока, которой распиливают мраморные блоки в каменоломнях. Где-то в липкой ночной тьме ветер бешено крутит трещотку.

Нигде нет покоя. Есть только дождь. В свою очередь ветер спешит ему на помощь, и вместе они делают, казалось бы, невозможное. Они будто сговорились пропитать насквозь каждую складку земли, оросить каждое семя, чтобы оно утонуло в любви без конца.

* * *
Эта ночь сдавила мою поясницу, как тугой кушак, как крепкий захват борца, когда он хочет опрокинуть противника.

* * *
Нет мне покоя.

Мне ничего не стоило бы взять себя в руки, если бы только прекратился этот звон капель, с влажных тел не стекала бы больше ручьями вода, стих бы этот стук, ритмичный, как тиканье часов.

– Рано или поздно дождь пройдет, – сказала мне мать. Она почему-то питает доверие к природным стихиям.

И я сам несколько раз повторял эти слова, не будучи убежден в их справедливости: рано или поздно дождь пройдет, черт его побери!

Я уже не мог сопротивляться, слабея от гулких ударов собственного сердца, бешено метавшегося в груди, словно зверь, запертый в клетке из ребер.

Вот наконец, кажется, все стихло. Но это только обман, потому что даже ресницы и те тихонько шуршат, когда закрываешь глаза.

Раньше мне было бы достаточно вспомнить, что я – Поэт, что меня не раз спасала Поэзия. Но и сама Поэзия оказывается бессильной в последнюю ночь мира.

Быть может, именно эта тоска, эта неприкаянность, это покорное погружение в мутные волны мнимого забытья как раз и зовется одиночеством.

Нет мне покоя. Но я бы обрел его, если бы мог разделить с кем-нибудь это умирание в темноте и воскрешение с рассветом. Я бы обрел покой, если бы слышал дыхание рядом.

Вот о чем я думал: мне тридцать два года; я старею; время, день за днем, ускользает от меня, как вода, убегающая меж пальцев. Жизнь – это всего лишь легкое дуновение, а дорога всегда идет на подъем, и тело уже не повинуется. И даже мечты бегут с корабля, а миг удачи – это всего лишь бриг с пробоиной в киле. И времени уже больше нет, и завтра ничего не изменится, и послезавтра тоже…

А дождь все идет.

Будь оно все проклято!

* * *
Дзеноби[8] вошел в мой кабинет, держа берет в руках. Семейная жизнь пошла ему на пользу: он раздался вширь и был полон энергии. Густые и светлые, как стог соломы, волосы обрамляли его лицо. В голубых глазах застыло выражение признательности за спасение от неминуемой гибели.

– Гспадин-авокат, – с тревогой в голосе обратился он ко мне, – вы нездоровы?

– Ничего страшного, просто я скверно спал, но я не болен.

– Вы меня, конечно, извините, но вид ваш мне совсем не нравится. Не грех бы вам дохтору показаться.

– Да ладно, ладно, я хорошо себя чувствую.

– Вы велели мне прийти…

– Мне нужна от тебя одна услуга…

– Слушаю вас, гспадин-авокат, вы же знаете, ежели вам чего надо, вы только скажите: я для вас сделаю все, что можно, и даже больше, все одно – мне с вами век не расплатиться! – Дзеноби сиял. Он старался не упустить ни одного случая, чтобы выразить мне свою признательность. – Вы же для меня такое сделали, а я-то уже считал себя конченым человеком, я вам жизнью обязан!

– А Сизинния как поживает? – спросил я, пытаясь изобразить улыбку.

– Уже на третьем месяце, гспадин-авокат, если родится мальчик, мы его назовем Себастьян.

– Что же, раз так – точно будет мальчик! – пошутил я. – Дзено, послушай меня внимательно, дело в том, что я хочу тебя попросить о весьма деликатной услуге. Мне это нужно для одного дела, которое я сейчас веду…

Дзеноби придвинулся ко мне поближе, чтобы я мог говорить тихо.

– Речь идет о некоем Боборе Солинасе, его убили три месяца назад в Истиритте…

Дзеноби кивнул:

– Я что-то слышал об этом…

– Так вот, услуга, о которой я хочу тебя попросить, заключается в следующем: я должен знать, где он был в тот день, когда его убили, то есть четвертого сентября. Пройдись по кабачкам, потому что ходят слухи, что этот Солинас любил опрокинуть стаканчик-другой в компании. И быть может, в тот самый день он выпил лишнего… Соображаешь, о чем я?

– Будьте спокойненьки, гспадин-авокат, все узнаю, пусть даже его самого придется из могилы поднять, чтобы допросить, где был. Я уж порасспрошу обо всем, что только можно знать об этом Солинасе… Не волнуйтесь и отдохните-ка, потому как сегодня утром – я, конечно, извиняюсь – у вас такой вид, будто вы самого нечистого повстречали.

– Ступай, Дзено, и поскорее возвращайся с новостями, и спасибо за все…

Дзеноби обиженно надулся.

– Мне-то, гспадин-авокат, от вас никакого «спасибо» не надобно, и слышать его не хочу. Вы только прикажите…

* * *
За все утро не случилось ничего достойного внимания.

День быстро поглотила стремительно спустившаяся ночь. Я посмотрел на карманные часы: еще не было пяти, однако настенные часы в коридоре были другого мнения. Они тоже всегда спешили.

Раймонда вошла ко мне в кабинет, чтобы зажечь лампы.

– Там эта пришла, – сказала она, как только по комнате разлился бледный свет. Игра света и тени, совсем как на картинах Ла Тура.[9]

Я поднял голову, оторвавшись от бумаг, и понял, что до сих пор читал и писал почти в полной темноте.

– И что я на это должен ответить? Пригласите ее сюда!

Франческина Паттузи вошла и сокрушенно взглянула на меня, как человек, с достоинством ожидающий приговора.

– Садитесь, садитесь, – весело обратился я к ней. – Я поговорил с адвокатом Маронжу…

Глаза женщины лихорадочно заблестели.

– Он мне сказал, что не станет возражать. Сейчас мы подпишем документы, и ваш племянник станет моим подзащитным.

Лицо женщины расплылось в улыбке, она спросила только:

– Где я должна подписать?

– Я уже подготовил тут один документик, где-то он у меня был, где-то здесь… Садитесь, пожалуйста, – сказал ей я, стараясь разобраться в царящем на моем столе беспорядке. – Молодой человек еще несовершеннолетний, а вы – его официальный опекун, – продолжил я, занимая посетительницу беседой.

Все это время женщина, которая присела на краешек стула и замерла в своей обычной позе, только кивала в ответ, неотрывно следя за каждым моим движением.

Наконец нужный листок бумаги был извлечен на свет божий.

– Вот здесь распишитесь, и поразборчивее, – сказал я Паттузи, указывая пальцем на место, где ей следовало поставить подпись.

Франческина Паттузи подписала. Ей пришлось всем телом тянуться к письменному столу, но она так и не встала со стула. Получилась довольно корявая, но все же разборчивая роспись. Раздельно крупными буквами она вывела: Паттузи Франческа Эмилия.

– У меня хорошие новости! – вновь заговорил я, убирая подписанный документ в соответствующую папку. – Мы попытаемся использовать его психическое заболевание.

Улыбка на губах женщины потухла.

– Это будет даже больше, чем просто попытка, – убежденно продолжил я, заметив в ее глазах разочарование. – Я переговорил с профессором Пулигедду, он согласен взяться за наше дело.

Руки Франческины Паттузи принялись комкать на коленях невидимый платок.

– О непричастности не может быть и речи! – резко заявил я. – У вашего племянника в кармане нашли часы Солинаса. Филиппо отделается всего лишь лечением в психиатрической больнице. Или вы хотите, чтобы его отправили на виселицу?! – Я сгустил краски. Терпения у меня оставалось все меньше.

Франческина Паттузи сдерживала рыдания.

– Нет, – только и ответила мне она.

– Нет? – эхом отозвался я, словно переспрашивая ее.

– Нет! – откашлявшись, четко ответила она. – Лучше в могиле, чем в сумасшедшем доме!

– Да вы хоть понимаете, о чем идет речь! – заорал я. – Вы понимаете, что вы такое говорите? Оправдательный приговор уже почти у нас в руках!

Франческина Паттузи продолжала качать головой.

– Поймите, так мы ничего не решим. – Немного успокоившись, я снова попробовал убедить ее. – Надо работать с теми фактами, которые имеются. Я хорошо изучил дело, здесь нет иного выбора: только таким путем вашего племянника можно спасти от…

– А что за жизнь мы ему готовим, гспадин-авокат? Чтобы о нем все судачить начали, потому что он спятимши? Чтобы мальчишки ему вслед насмехались?

– Так вы все знали! – Я произнес эти слова вслух и в тот же момент сам все понял. – Вы знали! С ним уже так бывало?

Женщина облизнула пересохшие губы.

– Нет-нет, не так… – только и ответила мне она.

– Что значит – не так?

– Ну, не так сильно… вы бы знали, гспадин-авокат, чего только мы с ним натерпелись! Мы ему сказали, что его не взяли в армию из-за легочной недостаточности, но дело было в другом…

– И что дальше?

– Ну, в общем, он был… таким… с детства! В какой-то миг сам не свой делался. А вообще-то он был ласковый, нежный, как девочка. А потом как-то раз сцепился с одноклассником. Ему-то годков семь-восемь всего было. Слава Господу нашему и Деве Марии, удалось нам их разнять, то есть того парнишку у Филиппо просто из рук вырвали! Тот, другой-то, был побольше, поздоровее Филиппо. Простой был парнишка, крепенький, привыкший к деревенской жизни. А у Филиппо в чем только душа держалась… И все же вон как вышло. Пришлось нам тогда его из школы забрать, потому как покоя ему с тех пор там не было. А он все об оружии и солдатиках говорил, один у него свет в окошке… Ведь он не всегда у нас такой, он порой тихий совсем, и отвечает складно. Тогда кажется, что он смирнее смирного, и подумаешь тогда, будто он… Кто же его знает. А то бывает, молчит целыми днями, иногда даже недели целые молчит, и никак его не разговорить. Горе наше горькое! Что вам еще сказать… Сами знаете, что люди подумать могут…

Я тряхнул головой, чтобы избавиться от изумленного выражения, не сходившего с моего лица все время, пока говорила женщина.

– И что теперь вы собираетесь делать? – спросил я, проведя рукой по глазам.

– Вытащите его из тюрьмы, гспадин-авокат, а не то он там совсем погибнет… А уж потом я обо всем позабочусь. Я или же братья его.

– Вы позаботитесь обо всем? Так же, как вы это сделали три месяца назад в Истиритте? – Вопрос остался без ответа. Теперь она совсем не размыкала губ. Я был вне себя. – И вы, зная все это, пытались передать ему в тюрьму нож?

– Со мною такого раньше не приключалось, это я по рассеянности… Ох, гспадин-авокат… Филиппо-то с ножиком не станет баловаться… Ведь в чем все дело: у него эта блажь об армии да о солдатах так и не проходит, но он думать-то думает, но ничего потом не делает. А иначе нешто он бы этого Солинаса не заколол, что ли?

– Раз вы так уверены! В любом случае это большой риск…

– Я же знаю его!! Как моя сестра умирала, я ей поклялась – в сумасшедший дом Филиппо не попадет!

– А если, гипотетически рассуждая, он бы напал и на вас?

– На меня? На меня бы он нипочем не напал, гспадин-авокат! Гипопотамически мне он ничегошеньки не сделает!

– Господи боже ты мой, как вы беретесь утверждать подобное? Вы не можете взять на себя такую ответственность! Вероятно, его сумеют вылечить…

– Я поклялась сестре…

* * *
Я остался один в кабинете. В бешенстве. Проклятое невежество! Меня просто раздирало от злости при мысли, что за всей этой показной любовью скрывалось не что иное, как злобный неприглядный эгоизм. Люди… Что скажут люди… Что подумают люди… Я был в ярости: больному грозила высшая мера наказания, и все потому, что никто не должен был знать, что он болен. Вот так. Всякий раз, когда я об этом думал, кровь ударяла мне в голову.

Франческина высказалась очень ясно: это стало бы пятном на репутации всей семьи, словно как клеймо на лбу: Паттузи – умалишенные. Все без исключения, даже здоровые братья, Элиас и Руджеро, которые имели право на нормальную жизнь, которым нечего было стыдиться. Ведь болезнь нельзя выставлять напоказ, ее надо скрывать, прятать в доме. А как же Клоринда, младшая сестра Франческины? Какого мужа она нашла бы себе, узнай люди о том, что у нее в семье есть сумасшедшие? Вот как обстоят дела, не так-то просто выдержать людские взгляды! Франческина Паттузи сказала, что мне легко рассуждать, что у меня, слава богу, таких напастей не было. Мне, слава тебе господи, нечего стыдиться.

И к тому же она ведь поклялась сестре. Франческина Паттузи дала сестре клятву…

А теперь она ушла, просто вышла из кабинета, даже не дослушав меня до конца. Видите ли, в Нуоро найдутся другие адвокаты!

Я был в ярости.

* * *
Я был в ярости, когда вновь сел за стол и взглянул на опустевший стул, стоявший напротив. Я был настолько зол, что многое бы дал, чтобы вернуть время вспять и не оказаться в подобном положении. Я закурил сигару, после двух затяжек затушил ее, смял в пепельнице. Я встал, чтобы что-то сделать, но миг спустя уже не помнил, зачем вставал.

Тогда я решил выйти из кабинета. На миг я остановился в коридоре, в нерешительности: подняться по лестнице наверх или спуститься на кухню. Я выбрал кухню.

И совершил роковую ошибку.

Я молча вошел на кухню. Затем принялся рыться в буфете в поисках стакана, чтобы как-то оправдать мое появление.

Моя мать даже не подняла глаз от рубашки, которую штопала. Ей не обязательно видеть меня, чтобы почувствовать, что в воздухе пахнет грозой.

Все шло хорошо, пока в комнате не повисло тягостное молчание.

Все шло хорошо, пока Раймонда не решилась прервать это молчание.

И тоже совершила роковую ошибку.

– Это прислали сегодня, – сказала она и, по-прежнему не поднимая головы, протянула мне конверт. Рука с конвертом неуверенно застыла в воздухе, как будто не было доподлинно известно, где именно я стою.

Я подождал несколько секунд, а рука Раймонды все так же висела в пустоте. Внутри меня все кричало: ты должен успокоиться.

Потом я выхватил у матери конверт, все еще пытаясь сдерживать раздражение. В самом деле, какое отношение имела мать к моим профессиональным проблемам? Если бы я смог обуздать скверный норов, доставшийся мне от природы, я был бы намного счастливее в жизни. Но ведь она тоже знала, какой у меня характер, она знала, что меня лучше оставить в покое… А она делала все наоборот! Ведь знала же, что в такие моменты мне бывает достаточно сущего пустяка, чтобы взорваться! В общем, в конце концов я выхватил у нее из рук письмо. Затем сразу же в этом раскаялся и попытался взять себя в руки. Я выдержал сражение с конвертом, который не желал открываться. Наконец я извлек из него карточку.

– Это приглашение на представление, – пробормотал я невнятно, пытаясь придать своему голосу самое спокойное выражение.

– Да что это с тобой? – спросила меня мать, полностью сосредоточившись на какой-то особо сложной детали своей работы – и все ради того, чтобы на меня не смотреть.

– Представление, сеанс гипноза, – процедил я в ответ.

– Да что с тобой? – повторила мать уже громче, но с прежней интонацией.

Я сделал глубокий вдох, как перед прыжком. Затем, уронив карточку на стол, рывком потянулся за стаканом, который до того отставил в сторону. Потом огляделся в поисках кувшина.

И тут впервые за все это время мать взглянула на меня. Она больше не шила. Она безвольно сложила руки на коленях и подняла голову. В глазах у нее по-прежнему стоял все тот же вопрос.

Я перестал искать кувшин и уставился на мать.

– Ничего! Что со мной? Ничего! Все хорошо, понятно? – прокричал я. Меня переполняла злость, и из глотки вырвалось глухое сипение.

– Что ж, если у тебя все так хорошо… – съязвила мать, вновь принимаясь за шитье. При этом она обиженно надулась.

Меня прорвало:

– День не заладился, понятно? Дождь льет уже невесть сколько, я из-за этого плохо сплю, понятно вам?… Да ладно, мало ли что еще… Ясно?

Обида матери все росла. Она скептически хмыкнула.

– Я совсем выбился из сил… Вот только дуться на меня не надо!

Ее лицо стало как у идола с острова Пасхи.

– Простите меня… Хорошо? Меня все сейчас раздражает, ведь вы знаете, это из-за дождя. Ведь так?

В ответ повеяло арктическим холодом.

– Ладно, ладно, будет вам! Вы же меня знаете! Ну, зачем вы так? Давайте сходим вместе на представление, на сеанс гипноза, – наконец взмолился я, снова взяв со стола карточку с приглашением.

Вместо ответа – полный паралич лицевых мышц.

– Мама, послушайте, перестаньте, что вы, право. Вы только посмотрите, вот: факир, настоящий индийский факир. Давайте сходим вместе!

Вместо ответа – полный паралич мышц тела.

– Хорошо, поступайте, как знаете! А я пойду собираться!

Пришлось пережить несколько минут тягостного молчания, прежде чем в ковшике, поставленном на огонь, согрелась вода для умывания. Я некоторое время наблюдал за прозрачной поверхностью воды, пробуя ее то и дело пальцем. Еще холодная, уже чуть теплая…

Раймонда продолжала старательно шить, словно невеста, которая готовит себе приданое. Я стоял у камина, сгорбившись и повернувшись к ней спиной. Потом я решил, что все равно, достаточно горяча вода или нет, но ждать у меня нет больше сил. Я понес дымящийся ковшик к себе в комнату, вылил воду в таз, погрузил в него лицо. Проведя неопределенно долгое время в полной тишине, я поднял голову. Из зеркала на меня взглянуло усталое лицо.

Раймонда сидела все в той же позе, когда спустя целый час, до синевы выбритый и напомаженный, я вернулся в кухню. Она ни слова не сказала, даже когда увидела, что я надеваю пальто английского сукна на темно-серый костюм. На темно-серый выходной костюм. Ни слова. Даже когда я взялся за зонт и распахнул дверь… и ушел.

* * *
Я был в ярости.

«Грандиознейшее зрелище в мире» должно было состояться в зале Городского Собрания, который был по этому случаю необычайным образом украшен… Прямо напротив входа, где два лакея, наряженные в костюмы, которым надлежало производить впечатление индийских, встречали «избранную публику», был расположен грубо сколоченный помост, с боков затянутый красной тканью. Это была сцена. Задник декораций изображал панораму Бомбея на закате. По крайней мере, мне так показалось, но я бы не дал руку на отсечение, что именно так все и было.

Как всегда, я встретил много знакомых, я здоровался то с одним, то с другим, делал комплименты то одной, то другой даме, помахал моему другу Поли, гордо демонстрировавшему двум барышням в синих платьях свои новехонькие нашивки старшины. Я бродил по залу, как неприкаянный грешник, я хотел бы очутиться где угодно, но только не здесь. Я ненавидел факиров, ненавидел дождь, в тот вечер я ненавидел самого себя.

Она стояла неподалеку. Она была прекрасна. Она смущенно оглядывалась по сторонам. Она кого-то ждала. У меня вызвали умиление ее нелепое платье, словно неумело перешитое с чужого плеча на ее стройную фигурку, и нелепая соломенная шляпка, украшенная веночком из сухих цветов.

Я подошел к ней ближе, нас разделяло всего несколько шагов. «Здесь занято?»– спросил я, указывая на стул, стоявший слева от нее.

Она потупилась, отрицательно покачала головой. Я уселся, но прежде предложил сесть ей. Она снова покачала головой, вновь вышла в центр партера и направилась к выходу.

Она вернулась как раз в тот момент, когда один из лакеев давал второй звонок.

Я встал, чтобы она не чувствовала себя неловко. Когда она оказалась совсем рядом со мной, я ощутил запах ландышей, исходивший от завитков на ее шее, откуда поднималась вверх густая масса черных как вороново крыло прядей, собранных под шляпкой в тугой пучок.

Прозвенел третий звонок.

– Садитесь, – осмелился предложить ей я, заметив, что стул справа от нее по-прежнему пустует.

Она покачала головой.

– Я с вами не знакома, – скорее гордо, чем стыдливо прошептала она.

Я представился, важно задрав подбородок, и протянул ей правую руку без перчатки.

Она продолжала в растерянности смотреть на меня. За дымкой вуалетки глаза стали огромными от удивления.

– Паттузи… Клоринда, – сказала она едва слышно.

Глядя на нее с моего места, я подумал, что ее соломенная шляпка с украшением из высохших цветов, совсем не подходящая к такому дождливому вечеру, казалась траурным веночком. Такие венки надевают девочкам-сироткам на похоронах важных особ.

На моем лице был написан неподдельный ужас. Уж лучше бы я просто растерялся.

Однако, неведомо как овладев собой, я слегка дотронулся до кончиков ее пальцев привычным жестом, каким обычно скрепляют знакомство, ощутив шелковистость перчатки на ее руке.

– Какое чудесное совпадение! – поспешила отметить она, притворившись, что только сейчас разобрала мое имя. С этими словами она отдернула руку, словно дотронулась до раскаленной плиты. – Как раз сегодня утром я говорила о вас с моей сестрой, – добавила она, видя, что публика постепенно заполняет зал. В этот самый момент я заметил на лице Клоринды легкое смущение.

– Вы кого-то ожидаете? – спросил я, бросив тревожный взгляд на пустой стул справа от нее.

Клоринда кивнула.

– Я жду подругу, – помедлив, объяснила она. – Я ждала ее до третьего звонка… Наверное, она не смогла прийти, что-то ей помешало… Я не знала, входить мне в зал одной или же нет… Если бы только моя сестра знала, что я вошла сюда одна…

– Я просто счастлив, что вы решили войти. – В моем голосе звучала искренняя радость. Первый раз за весь этот день. По правде говоря, впервые за долгое время. Вот уж поистине чудеса генетики: Клоринда Паттузи ни в чем не походила на свою сестру, она была ровно настолько же красива, насколько та была безобразна. «Моя византийская царевна», – эти слова пришли мне в голову, пока я смотрел на нее. Пришли внезапно, как и должно случаться с поэтом: ведь он знает все. Ему неведомо, как это происходит, но он действительно все знает. Это знание заставило меня забыть даже о дожде.

– С настоящего момента прошу вас считать меня вашим кавалером. Я здесь тоже совсем один, будем соблюдать светские условности.

* * *
Клоринда смерила меня долгим взглядом: высокий; широкое открытое лицо, не лишенное приятности. Стоит ли притворяться и скромничать в подобных обстоятельствах? У меня полные губы, обрамленные иссиня-черными усами и бородой, уход за которыми – надеюсь, ей это было известно – требует много времени и старания. Мои черные глаза горят как уголь. У меня прозрачно-бледные руки с длинными тонкими пальцами. Я знаю, что Клоринда подумала, глядя на них: «Вот руки пианиста, руки ученого», а быть может, просто: «Это руки адвоката». И она ошиблась: у меня – руки Поэта…

Я не отрываясь смотрел на импровизированную сцену и чувствовал, что Клоринда не сводит глаз с моего лица. Я решил, что не стану поворачиваться.

– Забавно получается, ведь моя подруга сама уговорила меня пойти сюда! А потом не пришла к условленному часу… – заговорила Клоринда, приподняв вуалетку. – Я и не думала об этом представлении, не знала, хочется мне его увидеть или нет. Мне как-то не по себе, говорят, это волнительное зрелище!

Я посмотрел на нее с едва заметной улыбкой. Мои напомаженные усы затопорщились.

– Дорогая моя, это всего лишь jongleries,[10] – заметил я, стараясь, чтобы слова «дорогая моя» прозвучали покровительственно.

В это время свет погас. Стул рядом с моей «царевной» так и остался свободным, и его сразу же занял какой-то молодой человек, стоявший рядом, пока оркестр играл вступление.

Факир Ахмед Бессауи, смуглый плотный мужчина, утомленный шумным успехом, который выпал на его долю во многих знаменитейших театрах Старого и Нового Света, занял место в центре сцены и подал знак, призывая к абсолютному вниманию и полной тишине. Затем заговорил низким глубоким голосом. На авансцене появился маленький человечек в шляпе-котелке, который стал синхронно переводить причудливую речь факира.

– Опыты, которые вы сейчас будете иметь удовольствие увидеть, являются результатом концентрации сил и воли человека, признанного святым. Суфии полагают, что после встречи с Божественным тело человека становится просто оболочкой, а душа превращается в мощную броню. Боль и наслаждение оказываются только проявлениями человеческой слабости, признаками того, что встреча с Божественным не состоялась, что соприкосновение с высшими Сферами было мнимым… Да исполнится воля Аллаха!

Гобой заиграл чарующую мелодию. Появились все те же два лакея, на этот раз полуголые, но по-прежнему в тюрбанах. Они внесли на сцену пылающую жаровню, из которой торчали раскаленные прутья. Факир зажмурился и неуверенным шагом двинулся к жаровне. Сжав губы, он схватил один прут прямо за раскаленный конец.

Грудь Клоринды высоко поднялась, словно пытаясь удержать больше воздуха, чем требовалось для дыхания. Из округлившихся губ вырвалось короткое «ох!». Рукой в перчатке Клоринда пыталась уцепиться за воздух перед собой, словно ища опоры. Оторвав взгляд от сцены, она обернулась ко мне: она была похожа на ребенка, увидевшего нечто пугающее и не находящего в себе сил отвести глаза.

– Все это jongleries, – снова повторил я ободряюще.

Тем временем среди публики поднялся неясный гул, постепенно переходивший в испуганные возгласы и восхищенные вскрики после того, как факир приложил раскаленное железо к своему языку…

* * *
– Одну настойку на травах, – заказал я у буфетной стойки. – Сейчас вам нужно успокоиться, – шепнул я Клоринде. Я подвел ее к столику и помог сесть.

Теперь она сидела напротив меня, и я мог не спеша ее рассматривать.

Она была не такой юной, как мне показалось вначале, но все равно приятной наружности. Пожалуй, у нее был слишком заостренный длинноватый нос. И темные, без блеска, глаза были посажены чуть ближе к переносице, чем следует. И на шее уже наметилось несколько морщинок. Все вместе это наводило на мысль о женщине хрупкой, но обладающей твердым характером.

– Да, и для меня тоже принесите настойку! – поспешно сказал я официанту, только теперь заметив его присутствие.

Клоринда же в это время говорила, что не привыкла принимать приглашения от незнакомцев.

– Но после такого зрелища, боже ты мой! Так выпучивать глаза!! – воскликнула она, вспомнив о том, как своими экзерсисами факир заставил ее стонать от испуга. – Это даже хуже, чем протыкать щеку кинжалом!

В ответ я только покачал головой: я ждал, пока официант, уже вернувшийся с нашим заказом, закончит привычный ритуал сервировки.

– Глаза – это тоже мышцы, – сказал я наконец, пристально глядя на нее. – Любой физиолог мог бы доказать, что посредством ежедневных упражнений, посредством раздражения нервных окончаний глаз можно добиться увеличения их подвижности до такой степени, что будет казаться, будто глазное яблоко вот-вот выскочит из орбит. Но это не значит, что так оно и происходит на самом деле. Что же касается кинжала, которым протыкают щеку, то тут все дело в том, что кожа щек в высшей степени эластична. Неужели вы могли подумать, будто кинжал по-настоящему может проколоть щеку? Дорогая моя, речь идет о ежедневных тренировках, о точных движениях. Добавьте чарующую музыку, непонятную речь – все было заранее рассчитано до мельчайших деталей.

Когда я произнес «дорогая моя», мои губы уже приготовились пригубить настойку, налитую в рюмку до краев.

– То есть вы хотите сказать, что это были просто трюки? – спросила она, проявив неожиданную проницательность.

Я гордо поднял голову:

– Именно это я и имел в виду, дорогая моя.

– Просто не верится, все казалось таким реальным! – заявила она, безуспешно пытаясь сдержать нервный смешок.

* * *
Она позволила проводить ее до самого дома. За это время дождь почти прекратился. Теперь все вокруг сияло от звезд, которые проглядывали сквозь решето облаков. Теперь с опаловых небес, покрытых волнистыми разводами, на наши головы сыпалась водяная пыль, окружая дома туманным сказочным ореолом. Огни от вереницы уличных фонарей превращались в гирлянду из светящихся шаров и отражались в блестящей поверхности мостовой.

Вот и все. Ненастье прошло, и мое сердце, как младенец, затихающий на материнской груди, преисполнилось неожиданным покоем и надеждами.

Я шел чуть впереди Клоринды, чтобы вести ее, чтобы ее ножки, обутые в высокие ботинки, узенькие, как лезвия кинжала, не наступили в лужу с утонувшей долькой луны или на скользкий булыжник, гладкий, как спина доброго скакуна.

Теперь в моей голове то и дело возникали дивные образы, порхавшие в причудливом танце. Да, поверьте, в моем неуклюжем тяжелом теле метафоры отплясывали стремительную польку, строфы сплетались, подобно хороводам лесных нимф. Даже горы чуть слышно смеялись, разнеженные неожиданной лаской этой ночи.

Боже мой, что это была за ночь!

Сверкающая луна пускала золотистые стрелы сквозь разрывы облаков.

Клоринда шла мелкими шажками, стараясь не замочить подола.

Господи, Клоринда! У меня до сих пор на глаза наворачиваются слезы! Это имя искрится такой же чистой поэзией, как великолепные рыцарские доспехи, сплошь изукрашенные медными изображениями богов и героев.

Воительница Клоринда и я – ее Танкред.[11]

– Ну вот, давайте остановимся здесь, – сказала она немного позже. – Я почти пришла… Не надо меня дальше провожать. Вы были очень любезны. Желаю вам доброй ночи. – Еще миг и…

Клоринда протянула мне ладошку в перчатке. Я крепко ее сжал.

– Собственно говоря… – начал было я. – Смею ли я надеяться?

Она отняла руку и нахмурилась. Я робко продолжил:

– Я подумал, что, быть может…

Клоринда не двинулась с места, она ждала, что я наконец смогу закончить хотя бы одну фразу.

– Доброй ночи, – внезапно выпалил я.

– До свидания, – сказала она, широко улыбнувшись.

* * *
Поднявшийся ветер был неожиданно теплым. Его легкие порывы вели меня до самого дома, подталкивая в затылок. Дождь обратился в густую пелену теплого влажного пара.

Я обхватил себя за плечи и крепко сжал.

– Все будет хорошо, – выкрикнул я вверх, в полинявший полог небес. – Все будет хорошо.


Самый кошмарный сон в жизни приснился мне, когда мне было пять лет.

В небе кружился какой-то вихрь, наподобие водоворота, из тяжелых грозовых туч, лиловых, красных, ослепительно белых. Вокруг царила странная тишина, полная скрытой угрозы.

И вот послышался угрожающий рокот, он становился все ближе, словно красные грозовые тучи старались дотянуться до моей головы жадными руками и стиснуть мне виски.

Все вокруг содрогалось и содрогалось. Я слышал частые удары, словно надо мной бешено колотилось огромное сердце, и из него сочилась влага на меня, на мое платье, на мои руки. Сердце в любой миг было готово взорваться. А мне было всего пять лет, и я был совсем один и вдруг в ужасе увидел, как над моей головой произошел кровавый взрыв. А внизу было море. Брызги жирной воды летели мне в лицо, попадали на ладони. Кровь. Это была кровь.

Кровь с небес.

Именно в этот миг, хотя я даже не осознавал, что со мною происходит, я видел кошмарный сон обо мне самом, которому снится этот кошмар.

* * *
Утро наступило свинцово-серое.

На кухне мать лишь на миг встретилась со мной взглядом, но и этого было достаточно. Внешне все выглядело как обычно: завтрак подан, в камине разведен огонь. Только глаза матери по-прежнему смотрели на меня умоляюще и враждебно, и я насторожился.

– Доброе утро! – буркнул я, усаживаясь за завтрак.

Она только сдержанно кивнула головой.

– Я сказал: «доброе утро», – вызывающе повторил я.

– Да уж, доброе, доброе, – поспешно ответила она.

– Поймите, мама, вчера вечером вы обиделись на меня совершенно напрасно. Я устал, вы же знаете, каково мне приходится…

– Ну что я тебе могу сказать? – заговорила она. – Вчера ты устал, а сегодня утром – я. Я устала оттого, что ты обращаешься со мной как со служанкой!

– Как со служанкой?! Что вы такое говорите?! Да когда же это было?!

– Послушай, – сказала она, тяжело вздохнув, – у твоего брата место мне всегда найдется. Когда захочешь жить один – ты только скажи.

– Мама, что вы такое говорите? Что я натворил? – Я говорил, как вороватый мальчишка, застигнутый врасплох.

– Раз уж ты сам не знаешь, что ты натворил, кто тогда это может знать? – отрезала она.

– Послушайте, мама, сегодня хорошая погода. Вы только посмотрите: дождь уже перестал…

– А как вчера вечером? Ты приятно провел время? – спросила она, смакуя каждое слово. И замерла, глядя на меня в ожидании.

– А, вам уже донесли! Что же, поздравляю! Да, я хорошо провел время, еще бы! – воскликнул я с преувеличенной горячностью. – И что с того? По-моему, я уже достаточно взрослый!

– По годам – да, но не по уму… Как видно, по уму ты до сих пор еще совсем ребенок.

Удар был нанесен меткий и сокрушительный.

Воцарилось молчание.

У меня кусок не шел в горло. Я был в ярости, только моя мать умудрялась довести меня до такого состояния! Я попробовал проглотить хотя бы ложку молока.

– Почему вы все время сердитесь? Что за муха вас укусила? – Я почти орал.

– Ладно, раз ты так настаиваешь, я все тебе объясню, – медленно и отчетливо произнесла мать, усаживаясь напротив меня.

Снова молчание.

– Об этой Паттузи много разного говорят, – по слогам произнесла мать, немного помолчав.

– А, вот в чем дело, – заметил я.

– Я в своем доме ее не приму. Так я и знала! Я же знала, что все так и случится, еще раньше знала, я во сне все это видела! – Теперь мать пыталась воззвать к моему состраданию.

– Да что вы все время так переживаете? – спросил я, и в тот миг я был совершенно искренен. – Это же работа! Доход! Это – наш хлеб! И что здесь такого? Да, я встретил ее вчера вечером. Встретил случайно, ей стало дурно, я проводил ее до дома, ну и что? Я что, в тридцать два года должен всем давать отчет?

– Случайности, сынок, люди подстраивают специально. Эта самая Паттузи, с помощью той ведьмы, своей старшей сестры-сводни, уже давно тебя приметила. Боже тебя упаси от них!

– Матушка, вы рассказываете какую-то небывальщину, это уж ни в какие ворота не лезет!

– Если бы! Сам еще убедишься, что я права! Как бы то ни было, пока я жива… Господи, спаси и помилуй!

И под такой эпитафией мы похоронили наш спор.

Я сделал последнюю попытку доесть завтрак, но это оказалось выше моих сил: меня душили спазмы. Я встал и едва слышно произнес:

– Пойду прогуляюсь.

Не успел я надеть пальто, как в дверь постучали.

* * *
Я еще раз посмотрел на старшего инспектора Поли со смешанным чувством тревоги и подозрения.

– Неужели мертв?! – в который раз переспросил его я.

– Да, умер сегодня ночью, – все так же терпеливо повторил мне он. – Перерезал себе вены. Его обнаружили при смене караула.

– Что это? Самоубийство? – задал я первый пришедший в голову вопрос.

– Отчет врача не оставляет сомнений.

– Врача? Кто этот врач?

– Адвокат, вы забыли? Это же Орру, тюремный врач!

– Ах, да-да, Орру, конечно Орру… А семью уже оповестили?

– Час тому назад… Я лично приехал уведомить вас, потому что тетя покойного назвала вас как адвоката, который ведет это дело…

– Это очень любезно с вашей стороны.

– Вам плохо?

– Нет-нет, все в порядке, все нормально. Я только одного понять не могу: как же ему это удалось?!

– У него был нож, мы потом его обнаружили рядом с телом: он был воткнут в щель в полу.

– Да, но где же он его раздобыл?

– Мы сейчас это расследуем… Кстати, не так давно родная тетя попыталась передать ему ножик… Предположим, что ей это удалось…

– Не будем впадать в крайности, старший инспектор! По-вашему, это тетка подтолкнула Филиппе Танкиса к самоубийству?

– Это самый логичный вывод. До суда оставалось три недели.

– Что вы такое говорите, инспектор? Эта женщина сама пошла бы на казнь ради своего племянника! Она любой ценой хотела вызволить его из тюрьмы.

– Вот-вот, вы правильно заметили: любой ценой.

* * *
Я больше минуты стоял молча. Наталино Орру повернулся ко мне спиной, он расставлял пузырьки в шкафчике со стеклянными дверцами. Дверь его клиники была распахнута. Мне даже не пришлось стучать, я просто вошел, сделал несколько шагов по комнате и застыл в ожидании, что он наконец меня заметит.

– Эй, Натали! – позвал я шепотом, желая привлечь его внимание, не напугав при этом.

– Гляди-ка, Бустиа, ты-то здесь откуда? – сразу отозвался он, даже не оборачиваясь.

– Брось, ты же меня ждал!

– Да, конечно, ждал… Ты ведь по поводу самоубийства этого Танкиса, так? – уточнил он, усмехнувшись с заговорщическим видом.

Я кивнул.

– Как он был обнаружен?

– Не знаю, когда я пришел, его тело уже перенесли, повсюду были следы крови. Трудно было пройти так, чтобы не наступить в лужу крови, скользко было, как на бойне! Ясно одно: он сидя взрезал себе вены на запястьях, кровь стала стекать на пол, потом он потерял сознание, упал, ударился при этом затылком о край нар.

– Он сидел?

– Да, сзади его рубашка вся в крови, а плечи и перед совершенно чистые. Это означает, что рубашка пропиталась кровью уже после падения. Кроме того, часть пола под его брюками тоже оставалась сухой. Когда он садился, крови на полу не было, она натекла потом. Только в том случае, если бы Танкис сел… после того, как вскрыл себе вены, брюки у него были бы испачканы сзади. Я понятно объясняю? Кровь свертывается, густеет на воздухе за считанные минуты… Если разрезы сделаны уверенной рукой, то сразу же начинается обильное и непрерывное кровотечение. Но для потери сознания должно пройти минут десять, а то и больше. Это вне всяких сомнений.

* * *
«Вне всяких сомнений». Иногда мне хотелось бы, чтобы и я мог произнести эту фразу без горечи. Мне хотелось бы, чтобы существовала правда простая и чистая, как большая чашка молока… Наталино Орру – прекрасный человек, но ему свойственно все всегда упрощать. Так, например, он поставил диагноз «несварение желудка», когда случился перитонит, чуть не стоивший больному жизни. Просто болит живот – вот что он постановил. Но не тут-то было, больной оказался сыном одного влиятельного лица, а тому этот недосмотр пришелся не по вкусу. И он обратился ко мне. Как я только не уговаривал потерпевшего отказаться от возбуждения дела – и кнутом и пряником. В конце концов мы сошлись на выговоре с порицанием. Тогда же мне пришлось отправиться в клинику к Наталино Орру. Я сообщил, что ему удалось избежать возбуждения дела по поводу преступной халатности только потому, что мальчик поправился, слава богу. Его отец отказался от обращения в суд, но не от устного предупреждения на будущее, каковое он и передает через меня. Это было года три-четыре назад.

Наталино тогда посмотрел на меня с самым недоверчивым выражением лица, на которое был способен, и заявил, что никакой ошибки быть не могло: перитонит или несварение – все равно болит живот, вне всяких сомнений…

Итак, вернемся к разговору о правде. В чем правда? Молодой человек лишает себя жизни в тюрьме, и в том нет никаких сомнений. Иногда я ловлю себя на мысли: чтобы не иметь никаких сомнений, столько всего надо знать, что целой жизни не хватит.

А я не вполне уверен в том, что вообще способен не сомневаться.

По этой причине мне надо повидаться с тюремным надзирателем Каррусом.

Я пошел повидаться с ним в тюрьму Ротонду, там мне сказали, что он был в ночной смене. А еще мне сказали, что он выйдет на смену только после обеда, но я не мог ждать.

Я не хотел ждать. Бустиа, разрази тебя гром: какой ты недоверчивый и нетерпеливый!

Итак, я попросил адрес охранника и отправился к нему, надеясь только на одно: он должен помнить, что мы несколько раз виделись.

* * *
Я помедлил несколько мгновений перед дверью. Потом все же постучал. Мне открыл сам Каррус.

– Гспадин-авокат, входите! Что вас привело в наши края? – Кармело Каррус говорил глуховатым голосом; похоже, он только что проснулся, хотя дело уже шло к полудню.

– Я вас побеспокоил?

– Какое там беспокойство! Входите, входите! Нери, принеси гспадину-авокату что-нибудь выпить.

– Нет, спасибо, я ничего не буду… Считайте, что вы меня уже угостили… Я ненадолго, я тебя побеспокоил, только чтобы кое о чем тебя спросить, а потом я не буду тебе мешать, отдыхай, мне сказали, что ты после ночной смены…

– Эх, гспадин-авокат, после пятнадцати лет службы привыкаешь мало спать, с моей-то работой я иногда сам задумываюсь: может, это я заключенный, а они, там, за решеткой, – мои тюремщики?

– Я пришел по поводу того парня, Танкиса, ты нашел его мертвым в камере…

– Мне говорили, что вы этим делом занимаетесь. Да рассказать-то вам мне почти нечего: я пришел его будить, а он уже мертвый. Вот ведь бедолага горемычный! Гспадин-авокат, уж я мертвяков в жизни своей нагляделся, но чтоб столько кровищи было…

– Как ты его нашел, опиши точнее.

– Каким я нашел покойника?… Он тихим таким казался, гспадин-авокат…

– Ты меня не понял, я хочу сказать, как он лежал, в какой именно позе он был, когда ты его обнаружил?

– Он лежал на земле, гспадин-авокат, вот так руки раскинул… А вокруг все кровища, две лужи, круглые такие, как от масла, ежели вот вы масло разольете на полу. Но покойник выглядел довольным. Да, еще вот что, рубашка у него была белая, так она совсем не запачкалась. Даже смотреть было на нее страшно, гспадин-авокат…

– Ты прости меня, что я тебя никак в покое не оставляю… знаю, моя просьба тебе может показаться странной, но ты мог бы лечь так, как он?

– Гспадин-авокат, то есть как лечь? Прямо на землю?

– Именно так, ляг на землю, покажи мне, как он лежал…

* * *
Дождь совсем перестал. Тишина начинала тяжко давить на грудь. Воздух пропах разбухшей и поникшей зеленью.

Барбаджа напоминала крохотную лавчонку торговца пряностями.

Южный ветер дул снизу вверх, вырываясь из самых недр земли, из самой глубины моря.

В этой неподвижно висящей дымке, тягучей, как сироп, ощущалось нечто неопределенное, словно предвестие чего-то, что вот-вот проявит себя в полную силу. Дело в том, что столбик термометра пополз вверх, и старухи уверяли, что ничего хорошего из этого не выйдет. «Как бы беды какой не стряслось…» – Слова старух были также неопределенны.

Африканский феномен – так именовали это явление ученые-метеорологи. Посреди уже было начавшейся зимы вдруг молниеносно наступило лето, красное, густое и тяжелое, как чернила.

* * *
Я поднимался от Сеуны по направлению к проспекту.

Я пишу как раз во время таких прогулок. «Пишу» – я так это называю, на самом деле я развертываю свою память, как девственно чистый лист бумаги, на который ложатся мысли и образы, превращаясь в знаки и стихотворные размеры. И некий голос, сопровождающий меня повсюду, читает мне то, что получилось. Это – суровый голос, его не собьют с толку случайные находки. Голос повторяет и тут же переиначивает написанное, он издевается надо мной, когда я не нахожу нужного слова, когда запах, вкус, травинка, лик утреннего неба не переходят в музыку образов. Быть может, кто-то скажет, что это мой внутренний голос. Я не спорю, я только говорю, что этот голос существует, и, наверное, он – тот единственный спутник, который меня никогда не покидает. Это – проклятие поэтов: они никогда не перестают писать.

Но в то утро мой спутник-голос не читал мне стихов. Он подарил мне миг покоя, чтобы я мог заняться игрой в догадки. Если хорошенько подумать, строить догадки – почти то же, что сочинять стихи. Вооруженный догадками, я подступаюсь к фактам, как к неприятелю, с силой тащу их от доказанного к недоказанному, припираю их к стенке, отыскиваю их слабое место, чтобы проверить на прочность.

А между тем ноги мои сами собой отмеряли путь, а глаза мои видели, не глядя…

* * *
Голос внутри меня повторял: «Самоубийство. Стоит только произнести это слово, как оно сразу прозвучит как окончательный вердикт. В нем есть неизбежность. А раз так – значит, надо принять его вызов, нацелиться на это самоубийство, как на злейшего врага, не давать ему покоя».

Мой голос остановил меня у вывески Маргароли: надпись красными буквами, сделанная в форме креста на щите рыцарей-храмовников.

* * *
Магазин писчебумажных товаров Джулио Маргароли состоял из маленькой комнатенки, доверху набитой пачками белой бумаги и тетрадей. От прилавка с ящиками исходил странный запах грифеля и чего-то сладкого.

– Красных чернил, – попросил я.

Сам Маргароли, приехавший с континента, был мужчина лет сорока, всегда одетый в рубашку и нарукавники, как у почтовых служащих: кто знает, может быть, там, за морем, он был…

– У нас чернила есть в больших и маленьких пузырьках, – ответил мне он на своем наречии, менее певучем, чем тосканское, но менее резком, чем барбаджианское.

– Два больших пузырька…

* * *
Я вернулся домой и прошел в свою комнату, минуя кухню. Раймонда была полностью поглощена приготовлением папассини.[12]

На какой-то миг я подумал, что надо все бросить, уйти от всего. «Эй, давай, Бустиа, – уговаривал я сам себя, – воспользуйся этим погожим деньком, поброди, посиди на своем „милом пустынном холме“.[13] Ты ведь дождаться не мог, чтобы дождь прекратился, что же ты теряешь время?» Да, хорошо было бы пройтись до холма Сант-Онофрио, чтобы привести мысли в порядок, стряхнуть усталость, раз уж дождь больше не льет. Но я никуда не пошел. Вместо того я направился в маленький коридор к стенному шкафу, достал оттуда чистые рубашки, отбеленные с содой. Войдя к себе в комнату, надел одну из них. Я уселся на пол. В правой руке я держал пузырек с чернилами. Я обильно полил чернилами левое запястье, затем перехватил пузырек левой рукой и проделал то же самое с правым запястьем. Я пробовал снова и снова, но, как я ни старался, мне никак не удавалось не испачкаться чернилами. Дважды, перекладывая пузырек из одной руки в другую, я запачкал рубашку на животе. Тогда я решил, что должен повторить свой эксперимент, стараясь при этом держать руки как можно дальше от груди.

И что же – рубашка остается чистой, но пачкаются брюки на коленях.

Моя мать вошла в комнату как раз в этот момент. Вопль, который она издала, я вряд ли когда-либо смогу забыть, как не забуду и выражения ее лица в те секунды, пока я пытался встать с пола и все ей объяснить.

* * *
Поли встретил меня с улыбкой:

– Не знаю почему, но я был уверен, что мы скоро встретимся снова… Что с вашими руками?

– О, пустяки, просто чернила… – равнодушно бросил я в ответ, а потом выпалил:– Филиппо Танкис не совершал самоубийства.

Выражение, появившееся на лице старшего инспектора Поли, как только он смог переработать полученную дозу информации, несомненно, представляло бы огромный интерес для профессора Пулигедду, я имею в виду особенности восприятия цветовой гаммы. Оправившись от изумления, он скептически хмыкнул:

– Ну да, рассказывайте сказки.

– Я попросил, чтобы мне показали одежду, которая была на Филиппо Танкисе в момент предполагаемого самоубийства: на коленях, на бедрах и на уровне лодыжек брюки оказались совершенно чистыми, то есть спереди не было ни капли крови. И рубашка спереди тоже оказалась чистой… это сходится, а вот с брюками ничего не получается… нет, что-то не так…

– И что же это с ними не так, дорогой адвокат? Убежали в испуге, когда услышали, как вы бредите?

Я замолчал на секунду.

– Это серьезные вещи, тут не над чем смеяться.

– Этого я и опасался, – посетовал Поли.

– Я сам пробовал: я имитировал самоубийство. Ничего не получается: чтобы не запачкать рубашку, приходилось в любом случае измазать брюки. Невозможно вскрыть вены, не запачкав спереди или рубашку, или брюки. Попробуйте проделать это сами!

– Как, здесь?! – спросил Поли. Он даже вскочил со стула.

– Вот именно, прямо здесь: я проделал это у себя дома. Взял и сел на пол. Выбор места не имеет значения, а вот способ, напротив, играет важную роль. Смелей, представьте, что вы перерезаете себе вены, как вы будете действовать?

Поли растерянно взглянул на меня, но все же сел на пол перед своим письменным столом.

– Чем только мне не приходится заниматься по вашей прихоти! – заметил он и попытался было встать.

– Смелей, давайте! – подбадривал его я. – Если я окажусь не прав, вы меня целый месяц не увидите!

– Весьма соблазнительная перспектива. Что я должен делать?

– У вас нож в левой руке…

– Я подношу нож к правому запястью и режу.

Вытягивая вперед обе руки, он стал театрально изображать, как он бы это сделал.

– Хорошо, теперь учтите, что происходит обильный выброс крови, она брызжет повсюду. Теперь что вы делаете?

– Я перехватываю нож правой рукой…

– Стоп! – закричал я. Инспектор застыл как tableau vivant.[14]

– В этот момент ваши брюки уже испачканы: кровь хлещет из раны на запястье…

Поли пробовал по-разному, из всех положений – всегда одно и то же, ничего не получалось. Я в этом не сомневался.

– Вот ведь хитрый дьявол! – Совершенно раздосадованный, он вскочил на ноги. – И что это значит?

– А значит это то, что он не совершал самоубийства, посудите сами: брюки – чистые, значит, никакого самоубийства! – торжественно произнес я. – Филиппо Танкиса оглушили сзади ударом по голове, а затем ему помогли стать самоубийцей.


Горы уже облачились в пурпурные одежды, как всегда в дни рождественского поста; они потонули в молодом вине небес.

С вершины своего холма, восседая, как обычно, на скамье, высеченной прямо из скальной глыбы, я приветствовал землю: Са-де-Муредду, Са-де-Ледда, Терра-Руйа, Молименту.[15] Они сверкали, как слюда и опалы.

Алая призма свела все богатство палитры к одному цвету. Переливался рубинами воздух, густой, как раскаленное дыхание паровоза. Это напоминало кричаще яркую мазню одержимого безумием художника.

Куда бы ни обратился мой взгляд, от Ортобене до Кукуллио,[16] я видел повсюду лишь однообразно густые, насыщенные цвета: переход от темных тонов оранжевого и фиолетового на вершинах к темно-розовому на спусках, а потом и к темно-красному оттенку в долинах.

Сверху земля казалась ведром, наполненным овечьими внутренностями: словно зарезали к празднику овцу, а требуху собираются варить с картошкой.

Облака трепетали и клубились над моей головой, как пульсирующие сердца.

Я уже бежал к дому, когда меня застиг дождь.

Крупные тягучие капли крови и мокроты, с зернышками пустынных песчинок, растеклись по тропинке и по измученной листве.

Оболочка небес не выдержала, и вот вся эта краснота обрушилась прямо на нас.

Теперь потоки текли по склонам невыносимо медленно: вода была густой и жирной от глины и песка.

Африканский феномен: пустыня льется нам на головы, как дождь.

Ветер резкими рваными порывами закручивал в змеиные кольца дорожную пыль, медленно, но верно заполнял ею каждый угол, стараясь не пропустить ни переулка, ни двора, ни сада, ни площади. Методично, раз за разом.

Нуоро содрогался, как воспаленная плевра, городу было трудно дышать. Город задыхался, как в июльское пекло. Насквозь промокшая одежда источала запахи зеленого лука и орегано.

Однажды нечто подобное уже случалось раньше. Так рассказывал мне прадедушка Гунгви, когда мне не было еще и десяти лет, а ему было уже за семьдесят.

В 1820 году, в конце октября, девять дней и девять ночей лил такой ливень, что он вполне мог затопить и людей на земле, и кротов под землей. После него с юга все более и более мощными порывами стал пробиваться липкий раскаленный ветер, который проложил себе путь до самых гор Барбаджи. И горы стали истекать кровью.

То была любвеобильная и приветливая земля, и тогда буря решила заключить ее в объятия.

То была кровожадная и мстительная земля, и тогда ее острые вершины ранили африканскую пришелицу, и из этих ран на землю потекла кровь.

Было невозможно поднять взгляд, потому что грузные сосцы африканки тяжело нависали над землей и давили на все, как давят мешки камней, навьюченные на спину осла.

Такое уже однажды было.

И случилось это именно в октябре 1820 года, в тот самый год, когда вышел эдикт об упразднении общинных земель. Это был явный знак того, что возмущение в природе предвещает взрыв негодования среди бедняков.

Зловещее дыхание смерти впервые почувствовалось, когда королевские герольды возвестили о том, что приказано строить каменные ограды.

Эдикт был оглашен, и отвратительно запахло ржавой затхлой водой, а горы и долины окрест словно пропитались кровью. Теперь богатством стали не золото и не хлеб, а ряды камней, да еще руки, что их укладывали, возводя изгороди, – так гласил эдикт. И кровь небес смешалась с кровью людей, началось жестокое побоище. Если бы кто-то вдруг поменял местами небо и землю, все осталось бы по-прежнему: на земле люди вступили между собой в такую же схватку, как тучи в небесах. Более того, ничего бы не изменилось, если бы младенцы вообще перестали рождаться в этом мире. В котором уже нельзя было понять, где верх, а где низ…

* * *
– Всё! – сухо ответил я.

– Гспадин-авокат, да ведь мне уж и нечего больше было рассказывать… я ведь уже… – попробовала увильнуть Франческина Паттузи.

– Вопрос остается открытым! И останется таковым, пока у меня есть хоть малейшее подозрение в том, что вы водили меня за нос, – отрезал я.

– Что же еще вы хотите узнать? – Женщина сидела на стуле у себя на кухне, ее привел в полное замешательство мой неожиданный приход, однако она мгновенно овладела собой.

– Вот, например: что произошло в тот вечер, когда был убит Солинас? Как случилось, что Филиппе удалось убежать из вашего дома?

– Мы с сестрой моей отправились за оливками в Фунтанедду, Филиппо дома оставался с Руджеро. Тот вернулся на пару дней, ему было нужно тут всего набрать, одежи чистой, еды.

– А потом, что произошло потом?

– Да ничего не произошло! Руджеро заснул, вот что произошло! А Филиппо тут и вышел себе из дому, а что потом было – поди знай, не могу вам сказать. Кого он там встренул, а может, выпить ему дали или же надсмехались над ним. Кто его знает?

– А Руджеро?

– Руджеро, как проснулся, увидел, что Филиппо нету дома, и вышел его искать. И нашел потом… В Истиритте уже… Он едва успел, только и увидел, как Филиппо забирали. И ведь не в первый раз они вдвоем дома оставались, раньше ведь ничего не случалось… Филиппо никому дурного ничего не делал… Я ведь ножик бы ему иначе не давала…

– Это было весьма рискованно с вашей стороны…

Франческина Паттузи с усилием поднялась со стула, тыльной стороной ладони отерла глаза.

– Тут кое-что есть, что вам посмотреть надобно, ежели за мной пойти будет угодно, – сказала она, направляясь к закрытой двери. Я пошел за ней, отставая на несколько шагов.

Она привела меня в маленькую опрятную комнатку, похожую скорее на монашескую келью. Высокая кровать с комковатым матрасом стояла напротив входа, вплотную к стене. Сквозь единственное окошко в комнатку проникал тусклый свет из дворика, буйно заросшего вечнозеленым плющом и молодой мушмулой. Этот свет неторопливо скользил по стенам комнаты и наконец добирался до письменного стола, стоявшего у стены напротив кровати.

А на столе…

– Вот, смотрите, для чего ему был нужен нож, – прошептала Франческина Паттузи.

Солдатики. На столе выстроились гусары и уланы, в гетрах, в меховых шапках, с нашивками. Военная форма была расписана синим, красным, зеленым лаком. Позументы, пуговицы, эполеты были выписаны бронзовой краской. Деревянное войско в миниатюре – на передней линии пехотинцы, в арьергарде – кавалеристы, перед строем шли барабанщики, крохотные мальчики-с-пальчики. А вот и лошади, гнедые в яблоко, арабская порода с сардинской кровью, – казалось, их шеи дрожали от напряжения, а гривы развевались от легкого дуновения ветерка.

Красноватый свет, лившийся снаружи, ласково прикасался к этим шедеврам тонкого мастерства и терпения, он играл с ними, озаряя каждую выпуклость, погружая во тьму каждую впадинку. На этих вещицах лежала печать долгого, упорного, ежедневного труда.

– Они такие красивые… – только и смог вымолвить я.

В ответ Франческина Паттузи только глубоко вздохнула, сдерживая слезы; то была немая жалоба убитой горем матери.

– Вот чем он занимался, гспадин-авокат, – сказала она, еще несколько раз глубоко вздохнув и осторожно потрогав микроскопический плюмаж крошечного полковника.

– Но, боже ты мой, это же было так опасно… Это был такой риск – передавать ему нож в камеру.

Франческина Паттузи удивленно посмотрела на меня.

– Это я отнесла нож! – Голос Клоринды Паттузи словно вонзился мне сзади под ребра. – Я, – повторила она, переступая порог комнаты и глядя на сестру.

Сестра знаком велела ей замолчать, но Клоринда только смущенно развела руками. Она была так прекрасна, что мне было больно на нее смотреть, поэтому я решил не оборачиваться, по крайней мере – не сразу.

– Он так плакал, он так просил меня, он обещал, что его никто не увидит… Он так умолял, говорил, что иначе… умрет, – продолжила она, бросившись обнимать сестру. – С ним что-то такое творили там, в тюрьме, господин адвокат, – зарыдала она, обратившись вдруг прямо ко мне. – Филиппо был совсем как дитя малое, врать он не умел. Неужто мы должны были отказывать ему даже в том, чем он только и дорожил на свете? Так, что ли? Бросить его совсем одного?

– Ну, будет уже! – поставила точку Франческина, расценив мое молчание как упрек. – Вам горько и обидно, гспадин-авокат, но вы ведь даже представить себе не можете, каково всем нам. Себя виноватить, гспадин-авокат, это ведь горше полыни горькой!

* * *
Вина. Какое жестокое слово…

Я вышел из их дома с болью в груди. Мне нужен был свежий воздух. Увы, какой там свежий воздух! Как только я вышел, меня со всех сторон окружило некое подобие желтоватой плаценты, испещренной сетью темно-красных вен. Я взглянул на мой холм, он был справа от меня: совсем близко, на расстоянии одного вздоха, одного прыжка.

Я вступил в противоборство с дождем, чтобы прорваться наверх. Прорвавшись вперед на последнем этапе подъема, я увидел, как рядом проплывает высокое здание казармы, где размещались карабинеры. «Тебе скоро станет лучше», – сказал я сам себе, не осознавая, что говорю вслух. Однако я начинал уже понимать, что отчасти эта боль в груди была вызвана приступом паники, и виной тому, возможно, была Клоринда, внезапно возникшая у меня за спиной. А быть может, мне стало больно оттого, что появилась она в тот самый миг, когда я начинал задумываться о подлинной причине, приведшей меня, нежданного, в их дом.

Теперь, по мере того как все прояснилось, моя уверенность становилась все менее твердой, и пока я с трудом продвигался в глубь этой гущи, желто-восковой, полупрозрачной, мертвенной, мои мысли постепенно погружались в дрему.

…Вина. Какое жестокое слово. Оно слишком однозначно, оно не допускает оттенков и полутонов. Быть виновным – это офорт, это нагромождение линий, которые определяют размеры и перспективу. Совсем как в домике под моим холмом, где в правильный прямоугольник садов и виноградников то здесь, то там вклинивались группы ясеней и олив. Виновен – надпись черным по белому. Быть может, вина в самом деле горька на вкус. Я видел так много виновных, что теперь даже это слово не кажется мне столь горьким и пугает меня меньше. Вина. Произнесенное устами Клоринды, это слово превращалось в нечто немыслимое, невыразимое, почти невесомое…

«С ним что-то такое творили там, в тюрьме». Но что? Над ним издевались, каждый божий день ему отравляли жизнь, потому что они все были нормальные, а он – нет. В этом ли было дело? Разве это обстоятельство превращало его вину почти что в невиновность? В невинность? Или же дело во мне самом? В том волнении, в том трепете, который пронизывал меня насквозь, с головы до пят всякий раз, когда Клоринда говорила, смотрела на меня… Клоринда, моя византийская царевна. Какая вина, виноват в чем? Разве мы виноваты в своей любви? Кто знает, может быть…

* * *
– Вас дома даже дождь не удержит! Я так и думал, что найду вас именно тут, наверху! – Инспектор Поли прервал мои мучительные раздумья, хлопнув меня по плечу.

– Разве это дождь? – сказал я и указал рукой в сторону долины. – Как бы то ни было, я им ничего не сказал.

– Вы не сообщили теткам Танкиса о том, что причина смерти не в самоубийстве?

– Нет, я этого не сделал.

– Хм, вероятно, у вас на то свои причины.

Конечно же, у меня имелись свои причины, однако они были таковы, что я вряд ли решился бы изложить их старшему инспектору. Для того чтобы попытаться объясниться с Поли, потребовались бы изобретательность, ясный ум, но в тот момент мне их явно не хватало. То есть, к примеру, как объяснить, что сначала я – похоже, совершенно бессознательно – хотел наказать Клоринду, но когда приступил к делу, то уже ясно понимал, что происходит. Я хотел, чтобы она испытывала отчаяние при мысли, что она стала, пусть и невольно, одной из причин смерти своего племянника. Я был оскорблен тем, как она меня провела – ухитрилась передать в тюрьму нож прямо у меня под носом.

И к тому же мое самолюбие было уязвлено подозрениями: что, если моя мать права и сестры Паттузи на самом деле легкомысленные особы и в их доме бывает слишком много мужчин. А ведь Клоринда, именно Клоринда, была раньше помолвлена с кем-то из Ирголи. Помолвка длилась много лет, а потом, бог весть по какой причине, свадьба не состоялась. В общем, раз уж известие о самоубийстве повергло ее в такую скорбь, я не хотел, чтобы она утешилась, узнав, что на самом деле самоубийства не было.

– Как бы то ни было, доктор Орру ничего не знает, кроме того, что он уже рассказал. Он прибыл, когда все уже закончилось… – Инспектор Поли попытался оживить нашу беседу.

– Знаю, я видел его.

– А что Каррус, тюремный надзиратель?

– Я… поговорил и с ним тоже. Я попросил его показать, как именно он нашел Филиппо Танкиса.

– А он?

– А он мне взял и показал, как это было.

– Как, вы и ему велели усесться на пол?

Я согласно кивнул головой в ответ, едва сдерживая смех.

– Вы самый настырный человек из всех, кого я знаю!

Я счел этот отзыв за комплимент, но мне все равно было плохо. Эта история с Клориндой и ножом никак не шла у меня из головы, возможно, мне следовало бы поговорить о ней с Поли.

– Тем не менее мне все равно нужно повидаться с Каррусом, он должен дать мне объяснения по поводу ножа, который оказался в распоряжении Танкиса. Скажу больше: я к нему отправляюсь немедленно, хотите пойти со мной? – спросил меня Поли, словно читая мои мысли.

– Одну минутку, – сказал я, втянув в себя побольше воздуха, – только одну минутку, и я иду с вами.

– Хорошо здесь наверху, – тихо вздохнул Поли.

* * *
– Нет, что вы, гспадин-авокат! Ежели бы я что-то такое заметил, я бы ему ножа не оставил. Да уж, сударь мой, у нас тоже есть свои правила. – В форме надзирателя Каррус выглядел как статист из любительского театра.

В этот момент в разговор вмешался инспектор Поли:

– Сколько человек было на посту в ту ночь?

Каррус покосился на него.

– Аккурат в тот час?… – начал тянуть он. – Как сказать-то… Да и потом, еще неизвестно, может, кто в другом крыле был… Ты вот, может, хочешь удружить коллеге своему, обход за него пройдешь, а он тебе потом стаканчик поднесет. Ну, что уж там, мы-то с вами знаем, как оно есть на самом деле, не будем зря разговоры говорить о том, чего не бывает.

– То есть на самом деле нет точного списка, кто в какую смену дежурит, – подытожил Поли.

Каррус поскреб затылок под шапкой.

– Тут еще надо подумать. Я пришел в пять, а в крыле, где был Танкис, тогда были только Руйу и Фоис.

Я занес эти имена в блокнот и спросил, пока писал:

– Посетители были?

Каррус просиял:

– Ну, это совсем просто проверить! Там же есть журналы. Никто не проскочит, на входе дежурит Лиори, а он – злой, как собака цепная, никого не пропустит. Мы можем прямо сейчас и пойти посмотреть.

Поли бросил на меня многозначительный взгляд.

– Мы бы предпочли вначале взглянуть на камеру.

– Как вам будет угодно, – отозвался Каррус и повел нас за собой.

Войдя в камеру, мы бросились в разные углы, как два спущенных с поводка легавых пса в погоне за добычей. Пол камеры – ровный слой тускло-серого цемента – уже дочиста отмыли дезинфицирующим раствором.

– Хорошо поработали, стало совсем чисто, – похвалил Поли.

Стоящий в дверях Каррус довольно ухмыльнулся.

– Еще бы, тут кровищи-то было… Они ж, может, и преступники, что здесь сидят, но ведь тоже люди! – высказался он по поводу будущих обитателей камеры.

– Почти совсем чисто! – заорал я, налегая на это «почти» и поднимая вверх указательный палец.

Поли оставил свои поиски, Каррус влетел в камеру.

– Что у вас там? – спросил меня уполномоченный инспектор, щурясь и пытаясь рассмотреть мой палец.

– Это дерево! – объявил я, выдержав небольшую паузу, – я хотел произвести как можно более сильное впечатление. – Это – частички дерева.

– А что, это важно? – спросил меня Поли, пока мы шли по коридору, который должен был вывести нас ко входу, где находились журналы посещений.

– Эта находка имеет определенное значение, потому что семье погибшего вместе с личными вещами не было передано никакого… никакой… как бы это назвать… поделки!

– Иначе говоря, вы полагаете, что все результаты его резьбы по дереву были скрыты, чтобы никто не смог узнать, что нож был у парня уже давно? Тогда – конечно, с подобной точки зрения версия о самоубийстве показалась бы маловероятной. И это…

– И это заставило бы задуматься и встревожиться… Не сходится что-то в этом деле: кто же просит принести нож, чтобы свести счеты с жизнью, а потом принимается мастерить солдатиков? Вы меня понимаете?

Обернувшись к нам, Каррус прервал нашу беседу.

– Минуточку терпения, – сказал он, заходя в какую-то боковую комнатенку. Через несколько мгновений он вновь появился в коридоре и пригласил нас внутрь: – Прошу вас, вот этот самый журнал посещений.

* * *
Там стояла подпись Пулигедду! В журнале, против графы «Заключенный № 643789: Танкис, Филиппе Джузеппе».

* * *
– Да, я был у него. – Профессор Пулигедду, по-видимому, был не слишком расположен к беседе.

Я не отрываясь смотрел на него, в надежде, что он продолжит рассказ. Но он замолчал.

– Вы ничего мне не сказали при встрече… – попробовал разговорить его я.

– Я понял, что в нашей беседе – хотя об этом и не говорилось впрямую – речь шла именно об этом случае, но я не счел уместным оповестить вас о моем визите в тюрьму. Существует профессиональная этика…

Я молчал.

– Но в нынешней ситуации, мне кажется, говорить о врачебной тайне уже… неуместно, – попытался надавить на профессора инспектор Поли. – У нас есть веские основания предполагать, что молодой человек не совершал самоубийства.

Профессор Пулигедду уставился на свои руки.

– Это был тот самый случай? Он был таким больным, о котором мы с вами тогда говорили? – В моем голосе звучало нетерпение, и оно в первую очередь раздражало меня самого.

– Запрещенное оружие – кажется, у вас есть такой термин? – обратился Пулигедду к инспектору. – Этот мальчик и был им: смертельно опасным и беззащитным одновременно; могли пройти месяцы, даже годы в состоянии покоя, я бы назвал его даже летаргией, но потом, под действием определенного раздражителя, он превратился бы в настоящего зверя.

– Он был вашим пациентом? – спросил я у профессора.

– Это не совсем так. Старший брат привел его ко мне несколько месяцев назад. Мальчик провел несколько недель в деревне, после призывной медкомиссии. Он желал только одного: стать солдатом, больше его ничего не интересовало. Но медицинское заключение оказалось отрицательным, и мальчик замолчал. Замолчал на целый месяц, вот старший брат и решил показать его мне. Он хотел, чтобы я выписал свидетельство для призывной комиссии. Мы виделись еще два раза и… И мне сразу же стало ясно, что… мальчик подвергался… как сказать… домогательствам. Вы понимаете, о чем я?

– Вы переговорили об этом с его братом?

– Да, я сказал, что у меня возникли подозрения такого рода… Имелись явные признаки.

– А как отреагировал брат?

– Брат был просто вне себя от бешенства. Они не явились на следующий прием, так что это стало нашей последней встречей.

– Предпоследней, – уточнил я.

– Да, предпоследней, – согласился Пулигедду. – То посещение в тюрьме я предпринял по собственной инициативе, но именно вы, господин адвокат, подали мне эту мысль.

– И к каким выводам вы пришли?

– Что это было все равно что махать кулаками после драки. Простите за такое сравнение. Этот мальчишка стоял на краю пропасти… Вы в самом деле хотите знать, что я об этом думаю? Так вот, у него на лбу было написано: «Самоубийца»!

* * *
Разговор с сестрами Паттузи оказался нелегким. Я рассказал им все: о наших подозрениях, о мнимом самоубийстве. Это никак не укладывалось у них в голове. Они даже не догадывались о том, что Элиас, старший брат Филиппо, решил показать его доктору. Клоринда подтвердила то же самое, что говорила раньше: нож передала именно она за четыре-пять дней до смерти Филиппо. Я чувствовал удовлетворение, видя по ее глазам, что ей стало немного легче на душе. Она испытывала облегчение, как человек, внезапно увидевший свет в конце пути, – как говорится, гора с плеч, камень с души. Теперь щеки Клоринды уже не были такими бледными.

– Вы не виноваты, – твердо заявил я Клоринде, желая укрепить ее уверенность в себе. – Конечно, вы дурно поступили, передав ему тот злосчастный нож, но вы ни в чем не виноваты.

Клоринда сжала губы, едва заметно кивнула головой, потом прикрыла глаза…


«Прошлое – как карта звездного неба» – сказал мне в ту ночь прадедушка Гунгви.

Теперь он приходил каждый раз. «Присаживайтесь», – предлагал ему я.

«Нет, некогда мне, – отвечал он и улыбался, не размыкая губ: он стыдился того, что у него во рту недоставало зубов. – Это история без конца, Бустиа, она – как лабиринт. Такую историю люди слушать не станут. Когда я был молодым, тогда жизнь человека стоила меньше, чем жизнь овцы. Но сейчас другие времена, теперь каждый думает, что чего-то стоит… Больше неба и земли стоит! Вот это я и хотел тебе сказать, только это – и все. Я тебя больше тревожить не буду, сам знаешь, когда снятся покойники – плохо спится».

Я открыл глаза. Уселся на постели. Все было как всегда. Я вскочил на ноги и направился к окну.

Снова начался сильный дождь, настоящий ливень.

* * *
Тяжелый запах крови ударял в ноздри уже на подступах к внутреннему двору городской бойни, где взвешивали скот.

– Где я могу увидеть Элиаса Танкиса? – спросил я у какого-то старика, сосредоточенно отмывавшего мраморный стол в просторном помещении, напоминавшем опустевшую церковь, приют святых мучеников. С которых содрали кожу. Старик махнул рукой в сторону коренастого молодого человека с ведром в руках. Мне показалось, что из ведра торчат какие-то ветки, щепки и лучинки для растопки.

Элиас был еще молодой мужчина, не больше двадцати семи-двадцати восьми лет. Клеенчатый фартук, закрывавший его от шеи до ступней, был тяжелым от крови и прилипших кусочков внутренностей; то тут, то там на лице и руках запеклись темно-красные капли.

– Вы Элиас Танкис? – спросил я, подойдя к нему поближе.

Мужчина утвердительно кивнул.

Из соседнего помещения доносилось блеяние и мычание, сопровождаемое монотонными ударами. Время от времени кто-то покрикивал на животных, подбадривая их перед смертью. Был слышен скрип тележек, увозивших глянцевые груды гладких мышц с белеющими между них блестящими костями.

– Я адвокат вашего брата, – сообщил я Элиасу, немного повысив голос.

– Моему брату больше не нужны адвокаты, – ровным голосом возразил он.

– Осталось несколько вопросов, и их необходимо прояснить. – Я пытался говорить уверенно, тоном, не терпящим возражений.

– Я знаю, что вы себе думаете, я уже поговорил с моими тетками. И мне нечего вам сказать, – отрезал он, встряхивая ведро, наполненное еще не ободранными бараньими голяшками. – Да и вообще, мне работать надо, – в завершение разговора сказал он, повернулся ко мне спиной и вышел в маленькую дверцу, через которую виднелся грязный неосвещенный проход.

Я последовал за ним по этому коридору. Идти по нему было трудно, я чуть не упал.

– Кстати, а что вы думаете о догадках профессора Пулигедду? – неожиданно спросил я.

Элиас обернулся, поставил ведро на пол. Видно было, что ему стоит неимоверных усилий сохранять спокойствие.

– Я бы всем сказал, чтоб и в мыслях такого не держали! – злобно прошипел он. В полутьме белки его глаз казались мраморными. – Филиппо мертв, пусть же покоится с миром!

– Кому нужны эти мир и покой? Вам или же ему?!

– А вам что за дело до нашего покоя, вы что о нем знаете? – накинулся на меня Элиас. – Вы беднякам голову забиваете дурью всякой, а потом на их же деньжата лапу накладываете! Вот что вы творите, доктора да адвокаты! А мы – нет, мы вкалываем как проклятые, чтобы с голоду не помереть!

Я был вне себя.

– Раз так, поступайте как знаете, вам теперь нечего опасаться, Филиппо мертв – и все уладилось само собой! Раз у вас теперь все хорошо, что ж… – подытожил я, повернулся и намеревался уйти. Меня уже вовсю мутило от запаха гнили.

Но тут я почувствовал, как кто-то с силой вцепился мне в воротник пальто и потащил: меня словно затягивало в водоворот. Я попытался высвободиться, но не тут-то было: я только скользил, как по льду. И вот уже Элиас Танкис прижал меня к грязной, забрызганной кровью стене, и щекой я ощущал холод мрамора:

– Занимайтесь своими делами, а в наши нос не суйте!

* * *
Едва я покинул стены бойни, как тут же промок насквозь; струи воды настойчиво забарабанили по полям моей шляпы, и это казалось мне подарком судьбы. Я широко развел руки, чтобы полностью слиться с дождевыми потоками. Я задрал голову, открыл рот, совсем как в детстве, когда хотел попробовать облака на вкус: это было желание очиститься. Если бы только одного этого желания хватило, чтобы унять бешеный ритм моего сердца! Мне было страшно, меня напугали глаза Элиаса Танкиса, и его крепкая хватка, и его голос, и запах крови. И я просил у неба, чтобы улеглась сумятица в моей душе, чтобы ко мне снова вернулось самообладание.

Я уже направлялся в сторону Преда-Балларина.[17] Я шел за город, туда, где вся природа безропотно подчинилась иному дождю. Вперед, все дальше и дальше. Пружиня под моими ногами, жалобно шуршали травинки, жесткие и острые, как заточенный нож. Я тоже мог пустить корни, остановиться, врасти в землю, как старое дерево, которого в будущем ждет только одно – целовать листвою небо.

Меня охватывал страх, не такой, как прежде, ничего подобного я раньше не испытывал. Это был смиренный страх, унизительный, как испуганный взгляд, мечущийся в поисках выхода. Ощутив этот страх, я понял, что выдуманный мной мир не имеет ничего общего с реальной жизнью, что столкновение с ней – это не схватка на равных. В этом мире не действовали соглашения и правила, не имели значения слова. Теперь я увидел этот мир вблизи и соприкоснулся с ним, а ведь прежде я мог только догадываться о его существовании.

Внезапно я почувствовал себя слабым и беспомощным.

Если бы кто-либо сейчас наблюдал за мной со стороны, он бы счел меня безумцем: взрослый, крепкий высокий мужчина топал ногами и выкрикивал что-то, обращаясь к небесам.

Однако мне это помогло. Промокнув до нитки, с трудом дыша, я нагнулся и уперся руками в колени. Некоторое время я постоял так, не отрывая взгляда от крошечной точки далеко внизу, у моих ног. Я дышал открытым ртом, набирая полные легкие воздуха и дождя. И вот мне стало легче, словно меня спасли при кораблекрушении, словно я был горным бараном, уцелевшим в лесном пожаре, словно я был бегуном, пришедшим к финишу. Словно я был поэтом на Олимпе.

Едва ощутимая мелкая дрожь скользнула из недр земли, моей земли, к Моим ступням. Словно разряд природного электричества пробежал от самой подошвы вверх по моим ногам, вверх по бедрам, по спине, по груди – до самого горла. На меня напал хохот, болезненный и безумный, как конвульсии эпилептика.

* * *
Мать испуганно взглянула на меня, словно увидела привидение:

– Боже святый! Что с тобой стряслось?

– Я промок, – только и сказал я в ответ, стараясь выглядеть спокойным.

Раймонда возвела очи горе.

– И когда только кончится этот дождь… – обронила она. – Как бы то ни было, там тебя дожидается Дзеноби.

– Я должен сперва снять мокрые башмаки, а то еще подхвачу воспаление легких.

– Пойду скажу ему, что ты уже вернулся.

– Подождите минутку, мама, – остановил я ее. – Вам когда-нибудь приходилось делать что-то такое, чего вы сами боялись, но все-таки знали, что все равно вы должны это сделать?

Мать задумалась на секунду, колеблясь, отвечать мне или сразу уходить. Она уже собралась было уходить и даже сделала несколько шагов в сторону моего кабинета, как вдруг обернулась.

– Приходилось, в тот день, когда я тебя родила, – промолвила она.

Дзеноби дожидался меня стоя. При виде меня он улыбнулся, и, сказать по чести, это было первым приятным событием за тот ужасный день.

– Ну что, есть новости? – спросил я, предложив ему сесть.

Дзеноби кивнул:

– Я поспрошал тут у людей об этом Солинасе, как вы меня просили. Вот что, пить он не пил, больной он был, малярию когда-то подхватил. В кабачки да забегаловки только время от времени играть ходил, если удавалось найти кого-то, кто с ним пошел бы. Он не был человеком компанейским, ни с кем дружбу не водил, вы понимаете, про что я? Пройдоха тот еще был, все обо всех вызнавал. Говорят, сведения за плату раздобывал, да еще деньги ссужал в рост. Сплетник, стукач и процентщик, гспадин-авокат! Говорят, будто не без его помощи тогда задержали Сальваторанджело Деттори, известно, что из этого тогда вышло. Да и к делу Моргольяи он руку приложил…

– Получается, что тот, кто его убрал, оказал обществу большую услугу?

Дзеноби рассмеялся:

– Да, вроде так оно и получается. Однако, как мне от надежных людей стало известно, дней за десять до того, как его убили, у Солинаса не за будь здоров спор вышел, угадайте с кем?

Дзеноби замолчал. Он не сказал больше ни слова, словно впрямь решил, что я буду с ним играть в загадки. И что он только себе вообразил!

Я молча прождал несколько мгновений в надежде, что он все же заговорит. Напрасно.

– Не знаю, – только и пришло мне в голову.

У Дзеноби появилось хитрое выражение лица. Он покачал головой и уверенно пообещал:

– Вы ни за что не догадаетесь!

У меня на самом деле не было никакого желания угадывать.

– Ну, ты сам мне скажешь, по-хорошему, или тебя пороть надо будет, чтобы признался? – попробовал пошутить я.

Шутка, видимо, оказалась неудачной, потому что Дзеноби сразу надулся.

– С Руджеро Танкисом, – выпалил он.

– С… Руджеро Танкисом? – Я повторил чужие слова, как кукла чревовещателя.

Дзеноби поспешно продолжил рассказ:

– Говорят, что этот Солинас хвастался, будто знает кое-что о невесте Танкиса, и угрожал об этом раззвонить. И тогда, говорят, эти слова шибко обозлили Руджеро, и он прилюдно пообещал, что вырвет Солинасу язык его поганый, вырвет да и засунет… извиняюсь за такое выражение… ему в задницу!

* * *
Старший инспектор Поли был вынужден признать, что некий Солинас в самом деле время от времени мелькал в коридорах казармы. Поли подтвердил, что то был скользкий тип, прирожденный информатор. Он был одним из тех мастеров доноса, которым даже не приходилось бегать в поисках информации – нужные сведения в виде подслушанных там и сям обрывков фраз находили их сами.

Солинас был настоящим подвижником своего дела, хранителем всего сказанного, но прежде всего недосказанного. Он был неутомимым наблюдателем, от его глаза не укрывались ни едва заметный приветственный кивок, ни взгляд, ни внезапный румянец смущения, ни меткая острота. Все сразу фиксировалось в его памяти – хранилище догадок и подозрений.

Что же, даже для такого занятия требуется определенный талант, а в обществе, вся жизнь которого состоит из недомолвок, намеков и скрытых угроз, такой талант должен быть недюжинным.

И в самом деле, Солинас был по-своему талантлив: ему хватало крохотной щелочки, чтобы вползти, просочиться внутрь, а потом, как полевая мышь, грызть и грызть, изводя хозяина в его собственном доме…

Несомненно было одно: до того вечера, 4 сентября 1899 года, Филиппо Танкис и Боборе Солинас не встречались ни разу.

– Но Руджеро Танкис и Боборе Солинас не раз заводили ссоры. И Солинас был убит как раз в то время, когда Руджеро был в городе. И Филиппо сбегает из дома в тот момент, когда за ним было поручено присматривать именно Руджеро…

Старший инспектор Поли знаком остановил меня.

– Как все запутано! Кому кого поручили? – спросил он.

– Руджеро должен был присматривать за Филиппо, – продолжил я свою речь. – Теперь понятно? Вот как они решили поступить: принести в жертву слабоумного братца. Руджеро вернулся, чтобы убрать Солинаса как раз тогда, когда обе тетушки уехали за оливками. Просто, как дважды два – четыре!

– Вы хотите сказать, что они все подготовили заранее?

– Судите сами: за несколько дней до трагического события старший брат отвел Филиппо к доктору, так что, на случай каких-либо сомнений, у них имелся результат обследования: у Филиппо серьезные психические отклонения. Руджеро взял его с собой в Истиритту, там произошло известное событие, а в результате Филиппо оказался в тюрьме. И все остались довольны…

– Даже если все обстоит так, как вы сказали, это будет непросто доказать. Особенно теперь, когда Филиппо Танкиса заставили замолчать навсегда.

– Да, но есть одно-единственное обстоятельство, которое у меня никак в голове не укладывается. Я не верю, что Элиас и Руджеро могли убить младшего брата, у них не было никаких мотивов.

– А что, если он устал от тюремной жизни и стал угрожать, что все расскажет?

Я отрицательно покачал головой:

– Нет, все равно меня это не убеждает, любой общественный обвинитель мог бы потом опровергнуть эти показания, представив результаты освидетельствования. Показания Филиппо Танкиса были бы равноценны отсутствию показаний – ноль! Я и сам не стал бы требовать от него показаний. Нет, что-то в этой смерти мне кажется странным…

– Не вздумайте делать то, что намереваетесь сделать! – сказал мне вдруг инспектор Поли. – Не делайте этого, потому что если вы все-таки поедете к Руджеро Танкису, чтобы поговорить с ним, то я уже ничем не смогу вам помочь. Вы меня поняли?

Я пожал плечами:

– Я все еще адвокат его брата…

Далее мы принялись строить догадки, не получая ответов на вопросы. Врагов у Солинаса наверняка было предостаточно, может быть, он подсматривал, увидел что-то лишнее или же ссудил кому-то денег под высокий процент, а его клиент не смог потом найти иного способа расплатиться, как в буквальном смысле задушить Солинаса в объятиях… Ведь если только на минуту представить себе, что Филиппо и Руджеро Танкисы были здесь ни при чем, то по подозрению в убийстве можно было задержать добрую половину Нуоро.

К тому же этот самый Солинас, если уж быть откровенными до конца, как информатор не представлял никакой ценности для полиции и правосудия: у них – как, впрочем, и у всех остальных – он не вызвал доверия. Во время судебных заседаний он не раз менял свои показания, потому что между расследованием и слушанием дела успевал сторговаться с теми или иными участниками процесса. И выступал на стороне того, кто сделает более выгодное предложение…

И таким вот образом суд присяжных превратился в торжище, где свидетельские показания имели свой прейскурант. А такие типы, как Солинас, были своего рода посредниками, которые, как брокеры на бирже, в нужный момент одним движением руки сбивали цену всего процесса. Было от чего потерять покой и сон…

* * *
В тот день я метался, как дикий зверь в клетке. Я бы многое дал за возможность выйти из дома, вновь ощутить близость с моей долиной, насытиться сладостью ее покоя, как пчела – нектаром из венчика цветка. Но все напрасно, по-прежнему лил треклятый дождь.

Готовясь ко сну в ту ночь, я потешался сам над собой. Я знал, что в моем ночном фарсе появился новый персонаж, Элиас Танкис, чей свистящий шепот все еще звучал в моем мозгу, и он лишил меня последней капли покоя, которую дождь оставил мне, чтобы я мог поспать. И тогда, лежа с широко раскрытыми глазами и помня, что ни одна живая душа или ее тень не в состоянии мне помочь, я все для себя решил. Я решил не сдаваться, решил не дать себя запугать…

Я лежал и слушал, как дождевые струи, падая на крышу, играют сонату для фортепиано и духовых инструментов, переходя от moderate к presto. Красноватый песок словно кнут со свистом рассекал пространство, и над землей образовался колокол, засосавший в себя весь пригодный для дыхания воздух. Люди в домах были подобны мошкаре, бившейся о стенки перевернутого стакана.

Жалобное карканье ворон прорывалось сквозь ровный гул ливня, и псы выли, словно волки. Тяжелая мутная луна то и дело натыкалась на вершины холмов.

В упрямстве стихий я разглядел некий порядок, четкий ритм движений, и уже ничто мне не казалось невозможным. И вот уже дождь умерял свой дробный стук, а луна напоминала жемчужину в оправе из гранита. Жалобный вой собак будто призывал меня подняться. Надо было только принять решение, не позволить страху застать себя врасплох.

* * *
Я знал, что надо было делать: ехать в Предас-Арбас. Я принял решение, и теперь риск разозлить Руджеро Танкиса становился всего лишь одной из многих опасностей.

Я должен был туда поехать, несмотря на увещевания Поли, который говорил, что это небезопасно, что еще неизвестно, как оно все обернется, и кто знает, как отреагируют тамошние жители…

О так называемых тамошних жителях сказано было немало, и по сей день разное о них говорят. Говорят, что они бьют наотмашь, не дав другому даже рта раскрыть, что они упрямы как ослы и не слушают голоса рассудка. Говорят, что они – отродья и ублюдки, каких в целом мире не сыскать. Говорят, будто у них вместо мозгов камни. Но мне за всю жизнь ни разу не пришлось браться за оружие, и большинство людей, с кем я знаком в этих краях, лучше владеют словом, нежели карабином или стилетом. Или же одинаково хорошо и тем и другим. И пусть никого не удивляет, что в этих краях слово еще что-то значит. Слово дают. Слова лишают. В этих краях сказать – значит сделать. Записать слова – это пустая формальность, которая при заключении соглашения стоит меньше, чем крепкое пожатие двух мозолистых рук. Письменность – это мост, охраняемый эрудитами, они – сборщики подати за проезд по нему. Эрудиты могут записать только то, что уже было выражено устным словом. В этих краях у слов-воробьев подрезаны крылья, и они не вылетают необдуманно, а вот перо подчас макают в симпатические чернила, так что для топора работы не находится. Если когда-либо в этом уголке мира в чем-то кому-то уступили; если когда-либо подчинились чужой логике; если когда-либо и проявили стремление чему-то посодействовать – то сделано это было именно в тот момент, когда вопреки местным нравам стали фиксировать на бумаге все то, что прежде надежно хранилось в памяти и в сердце. Тогда оскорбительной казалась просьба письменно составить договор, брачный контракт, дарственную.

Главной уступкой стал переход через мост письменности, а может быть, это было наивное заблуждение, что ехать по двум колеям – устной и письменной – вполне безопасно. Дело в том, что письменная речь доверяет себя бумаге, а слово – взгляду. Письмена нуждаются в своих жрецах и хранителях, архивах и соответствующем оформлении. Слово же может опереться только на память. Возможно, поэтому самая серьезная опасность – потерять память: это чревато страданиями.

Я усвоил, что путь фразы от головы до пальцев руки – бесконечно долгая дорога, она куда длиннее, нежели путь от мозга к устам. Уж я-то кое-что об этом знаю. Мне страшно подумать, сколько всего я не сумел записать, а смог только рассказать, доверившись памяти своих слушателей. Однако у меня уже сложилось совершенно отчетливое представление о том, что я написал, не надеясь взамен ни на что, кроме рассеянного читательского внимания, которое с трудом поддерживают четкие печатные знаки.

Так я решил, что сам являюсь одним из «тамошних жителей»: все, что я не могу удержать в голове, не стоит даже записывать. Я ни о чем не жалею: одному Богу известно, сколько совершенных строк было припрятано где-нибудь в потаенном уголке моей памяти, но так там и осталось. Я ни о чем не жалею: очевидно, эти стихи не были такими уж совершенными.

Возможно, такие, как я, созданы для того, чтобы постараться найти верный способ переходить этот мост, без страха и с надеждой глядя вперед. Переходить – и думать о прошлом, далеком и недавнем, отдавая себе отчет в том, что оно может поддержать и укрепить человека, а может ослабить его. Надо переходить мост с мыслью о том, что письменность – это верная спутница слова, что слова – если, конечно, они были произнесены, – подобно звукам песен Орфея, способны укрощать диких зверей.

* * *
– Нужен официальный документ, – постановил Поли. – Мы попросим выдать нам ордер и поедем в этот… как его… Предас-Арбас вместе.

Я рассмеялся. Поли огорченно взглянул на меня.

– Я думал о Христофоре Колумбе, – попытался я объяснить свой смех. – Я вспомнил одну его фразу, над которой всегда смеялся, хотя по сути она скорее грустная. Колумб написал ее в послании к испанскому королю из индийских земель, вернее, из Америки – впрочем, это не важно.

Поли посмотрел на меня как на душевнобольного.

– Эта фраза – о речи, об умении говорить. – Я продолжал одному мне понятный рассказ. – И еще о власти, какой наделяет человека слово. Из нее многое можно узнать о том, как насаждают свою культуру завоеватели. Хотите послушать? – спросил я у инспектора, как будто только теперь осознал, что меня может кто-то слушать.

Поли не нашелся с ответом, впрочем, на это я не дал ему времени.

– Колумб встретил аборигенов, – начал я рассказ. – Поразмыслив, он решил, что их стоит погрузить на одну из каравелл и отправить в Испанию, чтобы показать королю. Но потом его одолели сомнения, поскольку индейцы ни слова не знали по-испански, что могло бы нанести оскорбление не только самому монарху, но и всей культуре Испании, то есть той единственной культуре, которую символизировал король. Времени было в обрез, и Колумб довольно быстро начал понимать, что ничему не успеет научить этих дикарей. Тогда он сел за стол и написал послание приблизительно такого содержания: Буде на то воля Господня, по возвращении я доставлю шестерых из здешних людей к вашим величествам, чтобы они научились говорить. – Я от души захохотал.

Старший инспектор Поли нахмурился, потом попытался изобразить улыбку.

– Вы понимаете? – не сдавался я. – Он не написал: чтобы научились говорить по-испански, он написал именно так: чтобы они научились говорить.

– И что бы это могло значить, если быть более точным? – остудил мой пыл Поли.

– Да так, ерунда, ничего… – сдался я наконец.

Если уж быть совсем точным, я хотел сказать, что на этой земле все мы – люди.

А еще я хотел сказать, что в наших краях прав тот, кто находит верные слова, а не тот, кто их громче выкрикивает, и уж совершенно точно не тот, кто вывешивает слова, напечатанные свинцовой краской, на перекрестках для всеобщего ознакомления.

Слова легли в основу устройства нашего общества, всего, до мельчайшей детали; мы построили, при помощи слов, цивилизацию обтесанных камней и всеобщих законов. Не на словах, а при помощи слов. Письменность появилась позже, ее привезли в трюмах финикийских или римских кораблей. И письменность эта была постыдной. Единственно возможной и постыдной.

Поли не мог знать всего этого. В тех краях, откуда он родом, человек, не умеющий писать, – просто безграмотный. В тех краях, откуда он родом, письменность – это абсолютная ценность, она – гарантия цивилизации. Что еще сказать?

Итак, старший инспектор Поли сказал мне, что нужен официальный документ.

– И не вздумайте делать то, что собираетесь сделать. Не делайте этого, потому что если вы поедете в… как его… Предас-Арбас… – он опять запнулся, пытаясь выговорить название этого местечка, – поедете беседовать с Руджеро Танкисом без юридической поддержки, то я не смогу ничем вам помочь. Вы меня поняли?

Я пожал плечами:

– Я все еще адвокат его брата. И я хочу просто поговорить с Руджеро, для этого никаких бумаг не надо! И он и я – мы оба это знаем. Ничего со мной не случится.


Я шел согнувшись, словно нес на спине вязанку дров. За городом природа приветствовала меня, как могла, она полностью сосредоточилась на поглощении крови. Небо обрушилось мне на голову, оно наносило удары по моей шляпе, накануне вечером, у бойни, перед той ночью, когда я решился не бояться. Я не хотел, не мог отказаться от своего намерения, несмотря на все увещевания и опасения инспектора Поли. Если бы я отказался, то это было бы равносильно признанию, что правы те, кто утверждает, будто все идет хорошо, все идет как надо. А я был всегда другого мнения, потому что я верил в силу Разума как в единственное оружие, которым я хорошо владел. И быть может, по этой самой причине я раскрыл свои объятия Музе.

Как бы то ни было, я решил продолжать поиски правды. Любой ценой.

Существовал целый ряд важных вопросов, остававшихся без ответа. И я не мог с этим смириться, я должен был понять, каким же образом пересеклись пути доносчика, деляги, ростовщика – и обычного парнишки, почти никогда не выходившего из дому. Я должен был найти мотив убийства, казалось не имевшего мотивов. И сказать по правде, меня не так уж сильно волновало, были ли виновны Филиппо или Руджеро Танкис.

Для меня в тот момент было важно одно – добраться до Предас-Арбас, а это было совсем не просто. Ведь земля теперь стала вязкой, она расползалась под ногами; трава раскисла и превратилась в затхлое болото.

Входом в поместье семейства Санна Конту служила калитка с двумя резными колоннами, напоминающими позорные столбы. И больше не было никакого ограждения. Только эта заброшенная калитка, на самом склоне холма. Само поместье на первый взгляд выглядело как старое русло отведенной в сторону реки, по бокам которого выпирали валуны. Кое-где землю припорошила белесая поросль проса и чертополоха. Прежде чем добраться до сторожки и до самого хозяйства, нужно было вскарабкаться в гору. А потом, преодолев самый крутой подъем на пути и пройдя нагромождение обтесанных камней, предстояло спуститься в настоящий Эдем – фруктовые сады, огороды, ряды олив. Там и стояла сторожка, почти совсем скрытая буйной листвой дубравы.

Теперь у края неба, которое в самый разгар дня притворялось ночным, стали появляться нестерпимо яркие светящиеся полосы. Пес, рванувшись ко мне и залаяв, так и застыл, стоя на задних лапах: его удерживала цепь, прочно приделанная к стене дома. До меня оставалась всего пара шагов, и я отступил назад, чтобы увеличить расстояние между мною и этим оскалившимся исчадьем ада, которое клацало зубами и роняло клочья пены изо рта.

* * *
– Муратца! Место! – Пес отступил, не переставая показывать клыки. Натяжение цепи наконец ослабло, и она упала на землю, глухо звякнув. Пес поволок ее к ногам хозяина. – Тихо, успокойся, – повторял ему тот, любовно похлопывая ладонью по морде. Пес уже не рычал, он начал тоскливо поскуливать. – Тихо ты, чего такого увидал? – успокаивал его Руджеро Танкис.

Я укрылся под молодым дубком.

– Мне надо с вами поговорить! – крикнул я ему, стараясь перекрыть шум дождя. – Я…

– Я знаю, кто вы! – перебил меня молодой человек. – Входите скорей, или вы желаете мокнуть там под дождем?

– Я должен с вами поговорить, – повторил я.

– Что ж, давайте поговорим в доме. Не волнуйтесь, Муратцану я придержу, – уговаривал меня Руджеро, заметив мои колебания. – Не стойте там под деревом, еще молния попадет!

Я приблизился к Руджеро, и его пес Муратцану, готовый немедленно броситься в случае опасности, а сейчас, укрощенный хозяйской рукой, раскрыл пасть и длинно зевнул. Этого хватило, чтобы я отскочил в испуге.

Молодой человек рассмеялся:

– Ну же, идите сюда, ничего он вам не сделает.

Сторожка оказалась простеньким строением; стены из местного камня были побелены известкой. Внутри сторожку обогревал очаг, где горели целые дубовые пни; в жилище царили удивительные чистота и порядок.

Руджеро Танкис вошел первым и предложил мне сесть. Не говоря ни слова, он стал рыться в чреве какого-то примитивного предмета мебели и извлек из него бутылку.

– Это водка! – сказал он, поднимая бутылку и показывая мне. – Стаканчик для согрева вам сейчас не повредит, промокли-то вы как!

У Руджеро было открытое широкое лицо, его можно было назвать человеком, внушающим доверие.

Я знаком показал, что от стаканчика горячительного не откажусь.

– Я сам ее делал. Добрая водка получилась, она из мускатного винограда, – приговаривал Руджеро, наполняя стакан до краев.

Он был прав. Мускатная водка оказалась вкусной. Мне стало хорошо.

– Мне нужно кое-что узнать, – произнес я. Язык мой слегка заплетался.

Между тем Руджеро уже переместился в угол комнаты и принялся возиться с ящиком из орехового дерева, у которого сбоку была металлическая ручка, а сверху – труба, похожая на рог изобилия.

– Вы любите музыку? – спросил он у меня.

Я ответил утвердительно, да, сказал я, она мне нравится…

– Моцарт! – объявил Руджеро, показывая мне зубчатый валик. – Америка! – сказал он, ткнув пальцем в латунную табличку с выгравированной надписью «Эдисон» на передней панели ящика. Одновременно он начал вращать ручку. – Америка! Что за необыкновенная страна!

Из рога изобилия потекли звуки музыки, хриплые и глухие, но им все же удавалось перекрыть доносившиеся с улицы свист ветра и грохот дождя. Эта музыка оказалась чудом, самым настоящим чудом: мое тело словно уплывало в неведомые теплые и чарующие дали. Однако, быть может, на меня просто действовала водка. А может быть, я поддался гипнотическому воздействию: крепкие, мозолистые руки Руджеро Танкиса плавно двигались в такт мелодии, словно что-то рисуя в воздухе.

– Вы хоть раз слышали что-нибудь прекраснее этого? – спросил он у меня чуть позже, не открывая глаз и продолжая ласкать ладонью поток мелодии.

Я признался, что не слышал, никогда и ничего. Это была правда: я не кривил душой – ведь я впервые услышал музыку Моцарта. Конечно, мне довелось побывать в Опере и посетить несколько концертов, в Сассари, или Кальяри, или даже в Болонье, когда я служил в армии.

Но Моцарт!

Эта музыка нежно касалась моей груди, эта музыка сквозь щели улетала в окрестные долины, проникала в лисьи норы, смешивалась с дождем, чтобы просочиться в самую глубь земли. В глубь земли, которую, как мне вдруг показалось, я никогда еще не любил так сильно. Даже теперь, когда она захлебнулась, согнулась, сдалась, попала в рабство к людям и к стихиям, даже теперь эта земля была для меня самой прекрасной, самой ласковой, самой…

– Быть может, нам стоит поговорить о том деле, что привело меня сюда, – поспешно проговорил я, пытаясь подняться. Я уже разнежился и размяк, а ведь именно такое безволие я совершенно не терплю в других.

Руджеро Танкис приложил палец к губам, а затем в молитвенном жесте поднес сложенные ладони к лицу.

– Тише, адажио, это же адажио! – с мольбой обратился он ко мне, предлагая снова сесть.

И я снова сел. Адажио продолжало звучать, оно брало меня за душу, вместе с воздухом проникало в самую глубь моего существа, вонзалось в меня сладчайшей болью. Такие муки наслаждения доставляет только совершенная поэзия. Или же взгляд Клоринды.

На лице Руджеро Танкиса застыла экзальтированная улыбка.

– Вам, наверное, уже сообщили, что у следствия есть веские основания полагать, что смерть вашего брата наступила не в результате самоубийства, – разом выпалил я, словно очнувшись от колдовских чар. Мне было уже не важно, подходящий момент выбрал я для такого разговора или нет.

Здоровенной ручищей Руджеро Танкис ухватился за ручку ящика и остановил музыку.

– Да, мне уже сообщили, – не сразу выговорил он.

Волшебство, всего лишь минуту назад царившее повсюду, исчезло; теперь опять был слышен только монотонный шум ливня. И само лицо человека напротив внезапно стало буднично-земным. В его темных глазах появилось выражение враждебности и одновременно страдания.

– И что вы там себе вообразили? Небось подумали, что это мы его убили? – Руджеро произнес эти слова в простоватой манере человека, не привыкшего говорить обиняками.

Я промолчал.

– Я убил Филиппо? Вот этими руками? – вновь заговорил Танкис, посчитав мое молчание знаком согласия. Глаза его наполнились слезами так внезапно, что он не успел отвернуться, чтобы скрыть их. – Если бы вы знали нас раньше, если бы вы видели нас вместе, вы бы такого никогда не подумали, – тихо произнес он, укрывшись от моих глаз в углу комнаты.

Я был в затруднительном положении.

– Но вы ведь угрожали Боборе Солинасу! – только и смог ответить я.

– Боборе Солинас был самым паршивым, мерзким негодяем из всех живущих на свете. И если бы Филиппо не сделал этого, не заткнул бы ему раз и навсегда его треклятую глотку, эту яму выгребную, то я сам бы с радостью это сделал. Но у Филиппо хватило смелости так поступить, а у меня – нет. Только в этом я повинен. Ведь Филиппо был из тех, кто делает все не раздумывая. Когда я приехал домой, чтоб взять чистое белье и одежду, я был зол как тысяча чертей… Этот негодяй развлекался тем, что жизни не давал добрым людям и болтал о том, о чем не следует! Я все выложил братьям, это правда, кому же еще я мог такое рассказать? Я сказал, что готов убить его своими руками. Вот что я сказал тогда, конечно, прям так и сказал. Но не убил, а пошел и улегся спать, я был совсем разбит, на ногах уже не стоял от усталости. Элиас пошел себе работать, а Филиппо сидел и вырезал своих солдатиков. Потом, когда я проснулся, и двух часов еще не прошло, вот вам крест, оказалось, что я в доме один… Ну а остальное вы сами знаете…

– То есть вы хотите сказать, что братец ваш меньшой… как бы это выразиться… взял на себя это… вместо вас?

– Да ведь он же хорошо меня знал… Знал, что я никогда на такое не отважусь. А вот он. Такие, как он, ни в чем преграды не видят. Когда его забраковали на призывной медкомиссии, я ему тогда сказал, пусть, мол, приезжает и поживет у меня немножко. И он успокоился, он ведь не был сумасшедшим, господин адвокат, этот парнишка был мудрее нас с вами. Что он от жизни получил? У него из рук вырвался тот журавль, который ему и в небе был дорог. Но он говорил, что не хочет сдаваться, что ему уже обещали, что можно будет еще раз попытаться. Так вот и получалось, что в конце-то концов это он меня утешал, не я его. Это же надо, какой ужас вам на ум пришел, господин адвокат!

– Ему пообещали? Кто же? – спросил я.

– Лейтенант-военврач, что его осматривал, этот, как его, доктор Фантини. Филиппо только о нем и говорил, лейтенант для него был настоящий герой! И кто уж только не уговаривал Филиппо, что доктор, мол, это так просто сказал, чтобы не огорчать его, чтобы надежды последней не лишать. Но Филиппо уперся, он был уверен, что Фантини к нему по-хорошему отнесся, что с его помощью у Филиппо еще одна попытка будет… А я ему говорил: не надейся, мол, понапрасну… Так и шло, пока однажды вечером, как я с огорода вернулся, я нашел его тут, сидит на земле, вон в том углу. Я даже напугался. А он… А он чуть меня увидел, бежит сразу ко мне, обнимает и говорит, что к нему приходил этот военврач, что он ушел только с полчаса назад. Не сойти, Филиппо сказал, мне с этого места, но лейтенант сказал, что уже занимался его делом, и пообещал ему, что если тот достанет медицинское свидетельство, то все уладится. Филиппо тогда был бледный, с красными глазами, как будто плакал, никак не мог утихомириться… но у него не было черных мыслей. Он заставил Элиаса сходить с ним к одному доктору, доке по этой части. Мы так подумали: вреда в том никакого нет, чего понапрасну тетушек тревожить-то. И вот начался наш крестный путь по врачам…

– Я все знаю, я разговаривал с профессором Пулигедду.

– И значит, вам все известно и про те ужасы, что он раскопал, про те… что и подумать-то дико…

– Вы имеете в виду… домогательства?

На Руджеро Танкиса это слово произвело впечатление разорвавшейся бомбы.

– Элиас чуть этого докторишку не зашиб, потому что такое даже и говорить не след…

– Могу себе представить.

– А раз так, если можете себе представить, то представьте себе мальчишку с золотыми руками, о котором всю жизнь заботились…

– У меня складывается впечатление, что вы неверно истолковали слова профессора Пулигедду… Иногда приходится использовать определенные термины, которые, возможно, кому-то не понравятся… Он только выдвинул гипотезу… на основе медицинских наблюдений…

Руджеро Танкис всем телом резко подался вперед.

– Гипотезы, по-вашему? – спросил он, со всей силы опрокинув стул на пол, после чего пошел в мою сторону. Я отступил, желая держаться от него подальше. Танкиса раздирали противоречивые чувства, это было видно по лицу. – Нельзя такое говорить! Гипотезы там всякие! Таким только скоты занимаются, не люди! А вы тоже хороши. Приходите ко мне, чтобы строить догадки, обзываете меня убийцей. Если бы речь шла о том подонке Солинасе, то, по мне, и ладно, но дело-то касается… моего брата! – Он замолчал и задохнулся от глухих рыданий.

– Мы с вами на одной стороне, – сказал я, подойдя к нему ближе. – Не надо так убиваться… Так мы ничего не решим…

И в этот миг на площадке перед сторожкой залаял Муратцану.

Этого было достаточно, чтобы Руджеро Танкис взял себя в руки.

В два прыжка он очутился перед дверью, распахнул ее.

– Кто там? – крикнул он в темноту. Потом обернулся ко мне. – А вот и кавалерия подоспела, – сказал он.

* * *
– Вы что, тоже гуляли по здешним местам? – спросил я у старшего инспектора Поли, пока садился в двуколку, на которой он приехал за мной в Предас-Арбас.

– Шутки здесь неуместны! Я мог бы поклясться, что вы меня не послушаете. Как еще я должен объяснять, чтобы до вас наконец дошло, что так рисковать нельзя? Ради бога! Как вы только можете вот так запросто, не говоря никому ни слова, отправиться домой к тому, кто, возможно, уже совершил два убийства. Перестаньте наконец вытворять, что в голову взбредет…

Двуколка, подпрыгивая на ухабах, везла нас в город. Дождевые капли отскакивали от лошадиной спины. Темнота вокруг стала густой и тягучей.

– Не было никакого риска, – отозвался я. – Более того, я увидел нечто неожиданное.

– И что это, по-вашему?

– Я увидел убитого горем человека. Он по-настоящему страдает, инспектор. Я вас уверяю, мы ошибались от начала до конца. Нужно начинать все сызнова.

Инспектор Поли высунул голову из-под навеса.

– Все еще льет? – то ли спросил, то ли констатировал он.

– Руджеро Танкис никого не убивал, Поли. – Я рассуждал вслух, стараясь поймать и удержать нить разговора.

– Ну, тогда Филиппо Танкис убил Солинаса, а потом покончил с собой. А мы с вами напрасно теряем время…

– Нет, он не покончил с собой. Этого просто не может быть. Возможно, мы пытаемся объединить два совершенно разрозненных факта.

– Ничего другого я от вас и не ждал: вы предлагаете самый сложный путь. Итак, какими начальными данными мы располагаем? Молодой человек с определенными… отклонениями оказался на месте убийства. Случайно или нет?

– Давайте пока оставим в стороне проблему Солинаса. Быть может, это всего лишь еще одна запутанная нить и она добавилась позже к уже запутанному клубку…

– А именно к чему?

– К сексуальным домогательствам, жертвой которых стал Филиппо Танкис, старший инспектор! Вот откуда, по-моему, начинается вся история. Братья утверждают, что не верят этому, но их тоже гложет червь сомнений, да еще как…

– Хорошо, я попробую сейчас оценить ситуацию с вашей точки зрения. Итак, с одной стороны – смерть Солинаса. Скажем, у Танкиса выдался час, когда он случайно освободился от опеки родных, и он оказался замешанным в убийстве… К тому времени уже возникла история с сексуальными домогательствами, разумеется, если они вообще имели место… Как же связать все это со смертью Танкиса в тюремной камере? Теперь уж я думаю, что нам было бы легче, если бы он действительно сам свел счеты с жизнью!

Нечего возразить, все выглядело безупречно. И все это было ошибкой.

Двуколка запрыгала по булыжникам мостовой.

– Остановите здесь, я уже приехал.

– Доброй ночи, дорогой адвокат, подождем с нашим делом до утра, как говорится – утро вечера мудренее!


Первая ступенька лестницы скрипит. И на ней, так мне снилось, сидит мой отец. «Я слишком рано вас покинул, я едва успел увидеть, как ты начал подрастать, – говорит он. Потом он сутулится, вбирает голову в плечи и продолжает: – Но я все равно доволен. Мне не в чем тебя упрекнуть, слава богу, у вас ни в чем нет недостатка. Ни у тебя, ни у твоего брата, ни у матери».

«Да, ни в чем недостатка… У нас все есть, но, отец, вы правы, слишком рано вы от нас ушли…»

В моем сне отец снимает шляпу, он еще молодой, а я – еще ребенок, мне пять лет. «Куда вы уехали перед самой смертью?» – спрашиваю я у него. «Я был в море, – говорит он, – как раз напротив Ливорно. Была буря, сынок, целых два дня штормило. И дождь лил такой сильный, что не было видно ни зги. Совсем как сейчас. – И он пальцем показал куда-то за окно. – Ничего нельзя было сделать. Совершенно ничем нельзя было помочь. Вот как оно случилось, без предупреждения, внезапно я почувствовал, как сердце взрывается у меня в груди. И я упал. С нами не было ни одного врача…»

Я проснулся от собственного крика.

И теперь я лежал, и мне было трудно дышать. Где-то высоко над потолочными балками фыркали и клокотали тучи. Словно великаны, негромко переговариваясь, играли в кости, поставив на кон этот клочок земли.

В неверном свете спички я едва разглядел циферблат будильника. Было три часа ночи. А потом было четыре часа утра, и великаны затеяли драку, отвешивая друг другу полновесные оплеухи, от чего дом содрогался до самого основания.

Я услышал, как мать спускается в кухню. Когда я присоединился к ней, она раздувала огонь в камине.

– Вам тоже не спится? – спросил ее я.

– А кто может спать в такую-то ночь, – сказала она, не прекращая своего занятия.


Теперь мать молчала, глядя, как вокруг камина пляшут красноватые блики… с сухим потрескиванием вылетают искорки. Раймонда ведь еще совсем молодая: у нее гладкая кожа, черные волосы. Она устроилась на маленькой скамеечке из кованого железа и тихонько ждет, протягивая руки к огню. Она не хочет ложиться, и по спине у нее то и дело пробегает озноб от бессонницы. На улице ливень превратился в настоящую вакханалию, в пляски с кастаньетами и колокольцами. Раймонда съежилась, сжалась в маленький темный комочек, напоминающий в свете пламени драгоценный обсидиан.

Я сплю с широко открытыми глазами, сидя за столом, как будто жду завтрака. Мне пять лет. Ни мать, ни я ничего не говорим, и наше молчание вторит оглушительному грохоту за окном. Я слушаю эту печальную и сосредоточенную тишину.

Мой брат спит, его-то гроза не разбудила.

Отец спускается в кухню. Он одет по итальянской континентальной моде, на нем жилет. На руке у него висит свернутый плащ.

Все готово к путешествию: сначала отец поедет в карете до Террановы, а потом на большом корабле поплывет по морю в Ливорно. Все готово: кожаный чемодан побольше – для белья и одежды, еще один, поменьше, – для папок с бумагами. И сверток с нехитрой снедью.

Раймонда встает и подходит к отцу только тогда, когда он начинает надевать плащ. «Поезжай с Богом!» – тихо шепчет она ему, прикасаясь жаркой ладонью к его лицу. Потом отец берет чемодан, тот, что побольше, и направляется к выходу. Он готов к тому, что на улице его немедленно поглотит ливень. Мать с маленьким чемоданом и свертком идет за ним следом. Родители подходят почти к самой двери, когда отец вдруг ставит чемодан и возвращается. Он подходит ко мне сзади, ерошит мои волосы, потом целует меня в затылок. «Бустиа, ступай в постельку! Еще совсем рано», – говорит мне отец.

Именно в тот миг я понял, что он больше не вернется.

За отцом закрывается дверь. Раймонда снова садится, утирает нос, стараясь не обронить ни слезинки. Как знать, может быть, она тоже все поняла. «Слышал, что тебе сказал отец? – вдруг тихо говорит мне она. – Марш в постель. Ты вполне можешь еще часочка два поспать».

Я снова лег в кровать. И сразу же погрузился в сон…

Мне приснилось…

Все вокруг содрогалось и содрогалось. Я слышал частые удары, словно надо мной бешено колотилось огромное сердце, и из него сочилась влага на меня, на мое платье, на мои руки. Сердце в любой миг было готово взорваться. А мне было всего пять лет, и я был совсем один и вдруг в ужасе увидел, как над моей головой произошел кровавый взрыв. А внизу было море. Брызги жирной воды летели мне в лицо, попадали на ладони. Кровь. Это была кровь. Кровь с небес.


Королевский прокурор посмотрел на меня так, как обычно смотрят на буйнопомешанных.

– Эксгумация? – переспросил он.

– Я решил обратиться непосредственно к вам, чтобы избежать промежуточных инстанций. Одного вашего разрешения было бы мне достаточно, чтобы не тратить напрасно время на другие формальности.

– Итак, если я правильно вас понял, мне следует дать вам разрешение на возобновление расследования по уже закрытому делу, при этом я должен подписать запрос на эксгумацию и судебно-медицинскую экспертизу останков… Солинаса Сальваторе и Танкиса Филиппо? У вас что, нет других дел в работе?

– Мой запрос обусловлен выводами предварительного характера, что оба данных убийства не расследованы до конца, следовательно, дела о них не могут быть закрыты. В моем распоряжении имеются показания, подписанные профессором Пулигедду и тюремным надзирателем Каррусом, кроме того, я располагаю результатами розыска, проведенного мною лично. Эти сведения касаются личности и образа жизни вышеупомянутого Солинаса и содержат ясное, неопровержимое, наглядное доказательство того, что Филиппо Танкис не мог покончить с собой.

– Мне говорили, что вы – крепкий орешек, адвокат, – помолчав немного, заметил прокурор. – А еще мне говорили, что вы – человек образованный и пользуетесь в этих краях большим влиянием. Мне также говорили, что вы пишете для газет.

Я кивнул.

– Что же, прекрасно. Как вы, вероятно, уже догадались, мое положение здесь еще весьма непрочно, и мне нужна всемерная поддержка. В такой сложный период вовремя сказанное доброе слово бесценно. Да, уважаемый адвокат, такая услуга дороже золота. Я не стану изъясняться намеками, я прямо вам скажу: может быть, если вы перейдете на мою сторону, газеты перестанут меня бичевать.

– Вы переоцениваете мою скромную персону, – попытался возразить я. – Буду с вами настолько же откровенным, насколько вы были со мной: я понимаю, что у меня нет выбора, ведь вы уже назначили цену за свою подпись.

Прокурор улыбнулся:

– Давайте не будем рассуждать о купле-продаже! Дорогой адвокат, можете считать нашу беседу договором, соглашением между двумя людьми, преследующими одни и те же цели. Вы нужны мне, я – вам…

* * *
– Как вам это удалось? – спросил меня инспектор Поли, пока мы ждали заключения патологоанатома.

– Мы пришли к соглашению, – честно ответил ему я.

– Сегодня после обеда у меня встреча с одним из надзирателей, дежуривших в ту ночь, когда умер Танкис. Я записал, как его зовут, – сказал мне Поли, шаря по карманам в поисках записки. – Вот, его зовут Руйу, Козимо Руйу, – уточнил он. – Пришлось изрядно попотеть, прежде чем я уговорил его встретиться и побеседовать со мной. Вы же понимаете, я не мог его заставить. Пришлось ему пригрозить, – сообщил мне инспектор.

– А что же другой надзиратель?

– Другой?

– Да, второй надзиратель, который дежурил в ту ночь, – как его звали?

– Вы имеете в виду Фоиса?

– Значит, его звали Фоис.

– Этот ваш Фоис! – воскликнул Поли, приведя в порядок мысли. – На дежурстве был только его дух, а бренное тело тем временем покоилось в объятиях Морфея на складе. Скандал, да и только!

Неожиданное появление доктора Камбони, судебного патологоанатома, прервало нашу беседу: он, как фурия, буквально вылетел из своего кабинета в конце коридора.

– Кто подписывал свидетельство о смерти этого вашего Солинаса? – закричал он еще на ходу. – Его какой-то сумасшедший подписывал! – Камбони в бешенстве потрясал подложным документом. Я подождал, пока он подбежит поближе, и вопросительно на него посмотрел. – Кто этот Фантини? – спросил он, указывая мне на неразборчивую закорючку в самом низу листа.

Уполномоченный инспектор Поли широко раскрыл глаза.

– Это тот самый лейтенант-военврач?

Я быстро кивнул.

– Объясните нам все подробнее, – попросил я доктора Камбони.

– Тут нечего объяснять, смерть от инфаркта и смерть от удушья – совершенно разные вещи!

– Что это значит? – начал было инспектор Поли.

– Помилуйте, что же непонятного! Я говорю, что Боборе Солинас умер не от удушья, как следует из этого медицинского заключения! – резко бросил Камбони.

– А что со вторым?… – вмешался я.

Камбони посмотрел себе под ноги.

– На теле Танкиса обнаружены разрывы тканей неясной этиологии в области промежности, я, конечно, не берусь утверждать, но ваши подозрения о его отношениях… В общем, это весьма вероятно. Что же касается причин смерти, то они почти не вызывают сомнений: на правом запястье имеется поперечный разрез, на левом – продольный, по линии залегания вен. Он потерял больше крови из правой руки, чем из левой.

Инспектор Поли хлопнул себя по бедру и злобно прошипел:

– Черт его побери! Он мне за это заплатит…

– Нужно сохранять спокойствие, – сказал я, как только мы пришли в казарму.

– Спокойствие? – заорал инспектор. – Да вы отдаете себе отчет, в чем здесь дело?

– Да, я все прекрасно понимаю, мы разворошили змеиное логово. И теперь наша основная задача – сделать все как полагается и не втягивать во все это дело семью Филиппо Танкиса, хотя бы некоторое время. Нет никакой необходимости сообщать им о дальнейшем развитии событий, вы не находите?

– Я с вами согласен, – подтвердил инспектор Поли, пытаясь успокоиться. – Как вы советуете поступить?

– Все очень просто, – ответил ему я. – Наши планы не меняются: вы поговорите с надзирателем, с этим самым Руйу, заставьте его признать, что доктор Фантини навещал Филиппо Танкиса в тюрьме. Этому доктору не было нужды расписываться в журнале посещений, он – кадровый офицер.

Мои последние слова заставили инспектора Поли заскрежетать зубами от ярости.

– А вы что намерены делать? – спросил он у меня.

– Я в свою очередь хочу подготовиться к встрече с нашим лейтенантом…

* * *
На телеграфе работал один из моих двоюродных братьев. Он еще во время военной службы научился управляться с этим металлическим дятлом, отбивавшим точки и тире на бумажной полоске.

Я был как на иголках.

Мой кузен смотрел на меня с вежливой дежурной улыбкой, словно навсегда застывшей у него на лице.

– Придется подождать немного с ответом, там, в Риме, никто никуда не спешит… Поступают, как им заблагорассудится, – сказал он, чтобы заполнить ожидание.

Прошел, наверное, целый час, но в конце концов птичка застучала клювом по плашке.

Кузен, который сразу же прочитал сообщение, нахмурился:

– Полковник Превости пишет, что он приветствует тебя, и напоминает о твоем обещании приехать в Рим. Он говорит, что ты будешь жить в его доме. По поводу лейтенанта военно-медицинской службы Фантини Риккардо он сообщает, что тот был переведен из Туринского военного округа в округ Сассари, с конкретным назначением в Нуоро, причины перевода не подлежат разглашению. Тут говорится, что у него есть весьма высокие покровители и что он избежал военного трибунала только благодаря вмешательству генерала Манунцио. Он прощается с тобой и повторяет, что ждет тебя в Риме. Ты что-нибудь из этого понял? – спросил он, наматывая бумажную ленточку на ладонь.

Я утвердительно кивнул:

– Я понял, что здесь у нас жизнь ненамного лучше, чем в военной тюрьме.

Мой двоюродный брат притворился, будто мой ответ его удовлетворил.

* * *
Риккардо Фантини не представлял собой ничего особенного. Разве что его голова казалась слишком большой на узеньких плечах. Темные волосы неопределенного оттенка уже немного поредели на лбу.

Он принял меня в своем кабинете-амбулатории, располагавшемся в административном здании военного округа.

– Перейду сразу к делу, – начал я без предисловий. – Официально представляя в суде интересы Филиппо Танкиса, обвинявшегося в убийстве Сальваторе Солинаса по прозвищу Боборе и, как вам, вероятно, известно, скончавшегося в заключении на прошлой неделе…

– Я полагал, что это дело уже сдали в архив. – Он не хотел сдаться без боя.

– Королевский прокурор счел необходимым отложить закрытие этого дела и выдал мне разрешение на эксгумацию и патологоанатомическую экспертизу тела Солинаса. Именно по этому поводу я и позволил себе вас побеспокоить… – Я выжидательно, замолчал.

Лейтенант Фантини изобразил непонимание.

– В чем, собственно, дело, я… – произнес он, пытаясь выиграть время.

– Это проще простого, – твердо сказал я. – Как выяснилось, именно вы были тем врачом, который засвидетельствовал, что смерть Солинаса наступила в результате удушья.

– Да, это была чистая случайность, я оказался неподалеку от места преступления спустя несколько минут после случившегося. Один парень стоял, другой уже лежал на земле. Я счел своим долгом оказать помощь, я все-таки врач, я давал клятву Гиппократа, но лежавшему на земле человеку никто уже не мог помочь, он был уже совсем синим, а другой парень все твердил, что это он его убил. Вывод напрашивался сам собой. – Он с нажимом произнес последнюю фразу, намекая на то, что ему больше нечего добавить.

– Верно, однако здесь есть одно «но»: в ходе патологоанатомической экспертизы было обнаружено, что Солинас умер от инфаркта, – выпалил я.

– Что же, подобный вывод представляется мне вполне допустимым. Однако, несмотря на это, я не понимаю истинной причины вашего визита.

– О, причин для моего визита много. Конечно же, вы правы, вы совершенно искренне сочли своим долгом признать, что Солинас был задушен. Установить несомненную истинность данного факта должны были соответствующие компетентные лица, ведущие расследование. Но вы не можете не согласиться со мной, что в данном вопросе мнение военного врача играет большую роль.

– Я не могу взять на себя полную ответственность за высказанное мною предположение. Им надлежало все проверить…

– Я уже говорил, что для моего визита есть несколько причин. Одна из них особенно любопытна: тот самый парень, о ком вы упомянули, предполагаемый убийца. Ведь вы его знали, хотя, как мне показалось из ваших слов, вы говорите о нем как о совершенно незнакомом человеке.

Внезапно лицо лейтенанта побагровело.

– На что вы намекаете? – Он почти кричал. – Это был всего лишь один из моих пациентов, человек с нарушениями психики, если можно так сказать. Если хотите знать, это обстоятельство только добавило мне уверенности в том, что совершено убийство! И вообще, я не имею привычки обсуждать моих больных!

– Даже мертвых?

– И их тоже.

– Мне нужно только узнать, поддерживали ли вы, если можно так выразиться, отношения с моим подзащитным после того осмотра для призывной комиссии, когда он был признан негодным к службе. Ведь именно выдали такое заключение, не так ли?

– Да, именно так. Его данные с трудом дотягивали до нижних пределов нормы, кроме того, у него были обнаружены явные признаки психического расстройства. После того осмотра я больше с ним не встречался, за исключением упомянутого случая, несколько месяцев тому назад, когда я нашел его рядом с трупом.

– Вы больше никогда не встречались? – спросил я, рассматривая крохотные деревянные фигурки, стоящие на видном месте в стеклянном шкафчике для лекарств: четыре улана, один – всего лишь заготовка, остальные три еще не раскрашены.

– К чему это вы ведете? – У лейтенанта внезапно пропал голос.

– Я веду вас к камере в тюрьме Ротонде, куда посадили отчаявшегося мальчишку, не совершившего ничего, за что его можно было бы отправить в заключение. Да, конечно, он не совсем нормальный… Этому мальчику дали множество обещаний и потом их не сдержали… И еще… оказали некие знаки внимания, коим он не смог воспротивиться. А вскоре паренька убили. Его убил тот, кто имеет право входить в тюрьму, не расписываясь в журнале посещений.

– Убили? – При этих словах лейтенант весь сжался в комок. – Вы с ума сошли! Я буду жаловаться, я дойду до верхов, до самых верхов!

– Ради бога, жалуйтесь, быть может, для меня это плохо кончится, но еще неизвестно, сможет ли генерал Манунцио снова вас выручить.

Лейтенант безвольно рухнул на стул, как тряпичная кукла.

– Ну, хорошо, допустим, я принес ему в камеру нож и деревяшки, чтобы он делал своих солдатиков. Он мне пообещал, что будет работать только ночью. Разумеется, мне просто было его жаль, эта история меня задела за живое.

– Задела за живое… – повторил я, – и вы стали навещать его в тюрьме.

– Я этого не говорил! Я был там только один раз, когда отнес ему нож.

– И вы туда не ходили, к примеру, вечером накануне смерти Филиппо Танкиса?

– Нет! Я же сказал, что больше туда не ходил!

– А в поместье Предас-Арбас вы бывали? До так называемого убийства разве вы не ездили в Предас-Арбас? Брат Танкиса готов подтвердить в суде, что вы приезжали…

Пытаясь защититься от моих вопросов, лейтенант заткнул уши.

– Что же произошло в Предас-Арбас? – Я решил в полной мере воспользоваться сложившейся ситуацией. – Быть может, нечто похожее на то, из-за чего вы были вынуждены удалиться из Турина? Да, я совсем забыл сразу сказать вам, что я получил разрешение на проведение еще одной патологоанатомической экспертизы…

Риккардо Фантини все понял и перестал сопротивляться. Мне показалось, что он внезапно успокоился, даже улыбнулся. Вдруг резким движением он выхватил свой табельный пистолет и прицелился в меня.

– Этим вы делу не поможете, – заявил я ему тем тоном, каким говорил бы с Филиппо Танкисом, если бы был с ним знаком.

Фантини снова мне улыбнулся. Затем он вскочил и грубо оттолкнул меня в сторону, устремляясь к входной двери. Я краем глаза успел заметить, как он выскочил за дверь, и ринулся за ним следом. Он стал подниматься по главной лестнице, ведущей на верхние этажи здания. Преодолев всего несколько маршей, я начал задыхаться.

Фантини опередил меня на целый пролет. Он остановился, чтобы проверить, продолжаю ли я преследовать его. Однако больше ему это не угрожало: стоило мне пробежать больше десяти метров, как меня начинала мучить одышка.

Итак, Фантини наклонился над перилами, чтобы посмотреть, бегу ли я за ним, а я стоял этажом ниже и безуспешно пытался отдышаться. Я поднял глаза и увидел его лицо – теперь оно снится мне каждую ночь: это был жуткий оскал, как у повешенной за шею кошки. Из-за ярко-голубого цвета стен казалось, что над нами свод небес из рождественской сцены с младенцем Христом в яслях. Фантини снова отвернулся от меня, и я подумал, что сейчас он опять бросится бежать. Как бы то ни было, я уже решил, что не стану его преследовать…

* * *
…Но вдруг я услышал выстрел, увидел, как что-то взорвалось, и меня окатило брызгами крови и мозга. Я едва успел прикрыть лицо руками.

И тут я закричал, совсем как в ту ночь, много лет назад, когда я был еще ребенком. Тогда мне было пять лет.

* * *
Когда я очнулся, я снова был самим собой, мне опять было тридцать два года. Я вмиг это осознал.

Я чуть приподнял веки и увидел перед собой лицо Клоринды. Меня охватило чувство, что все время, пока я плыл по жизни, как утопленник из притчи,[18] она была рядом и держала меня за руку. Я сделал попытку что-нибудь сказать, но мои губы слиплись, и я не мог ими пошевелить. Я подумал, что если постараюсь, то смогу полностью открыть глаза. Так я и сделал, и в этот самый миг лицо Клоринды растворилось в воздухе, словно было настолько неосязаемым, что могло исчезнуть даже от едва уловимого движения век. И оно в самом деле исчезло.

– Бустиа… – Лицо моей матери выражало такой ужас, словно она заглянула в глаза смерти. – Тебе было плохо, – пояснила мне она, как только стало понятно, что я постепенно прихожу в себя.

Я попытался сесть и только тогда осознал, что я в своей комнате.

Доктор Орру, на этот раз без белого халата, с готовностью изобразил улыбку.

– Все в порядке, – сказал он мне ободряюще. – Это был всего лишь шок.

– Шок был у нас! – сказал инспектор Поли, заглядывая в дверь. – Дорогой мой адвокат, я из-за вас чуть не поседел!

Я поднес руки к лицу. Кожа была сухая, протертая этиловым спиртом, чистая. Я посмотрел на свои руки: они были ослепительно белыми, намного светлее, чем простыня.

– Ну, теперь мне можно уходить, – сказал Орру. Затем добавил, обращаясь непосредственно к моей матери: – Я вам оставляю немного абсента, на тот случай, если он будет беспокойно вести себя ночью, но не увлекайтесь! Не больше одной кофейной ложечки, и с большим кусочком сахара, очень вам советую!

* * *
Прошло немного времени с тех пор, и это несуществующее дело об убийстве, которого не было, приобрело вполне законченный вид.

Пока я беседовал с Риккардо Фантини, инспектор Поли успел поговорить с Козимо Руйу, надзирателем, дежурившим в ту ночь, когда умер Филиппо Танкис. Разговорить его оказалось непросто, Поли был вынужден пригрозить ему тюрьмой за халатное отношение к службе.

Только после этого Руйу выложил все: именно он отдал лейтенанту один из найденных в камере ножей, а также еще не доделанные фигурки, и тем самым скрыл от следствия эти улики. Руйу сказал, что об этом его попросил сам Танкис за несколько часов до того, как его нашли мертвым. По словам надзирателя, Филиппо показал ему нож, который следовало вернуть доктору Фантини. Руйу сказал, что при других обстоятельствах он, не раздумывая ни минуты, конфисковал бы этот нож, но раз уж его принес сам военврач, значит, он был уверен, что Филиппо – странный, но не опасный тип. И правда, продолжал тюремщик, парень-то причинил вред только самому себе. В тот вечер Филиппо попросил, чтобы в случае, если он умрет, Руйу вернул нож врачу. Руйу кивнул головой в знак согласия, как обычно поступают, разговаривая с сумасшедшими, и еще сказал, чтобы Танкис поосторожнее обращался с ножом: надзирателю не нужны неприятности, а будут ли они у доктора Фантини, ему до того дела нет; так что Руйу предупредил, что ни о каких ножах и слыхом не слыхал и что никогда того ножа в глаза не видал. Но Филиппо продолжал настаивать, он потребовал, чтобы Руйу дал ему клятву.

Инспектор Поли вздрогнул.

– Вот оно, предсуицидальное состояние! – вскричал он.

Но говорить об этом с Руйу было все равно, что говорить со стенкой. Он в жизни таких слов не произносил, хотя тех, кого убили в тюрьме, повидал немало, а если точнее – очень много. Однако даже мысль о том, что кто-то может сам лишить себя жизни, не умещалась в его голове.

Инспектор Поли, выслушав все это, понял, что из всех, кому можно было дать это абсурдное поручение – посмертный возврат имущества, – именно надзиратель Руйу был самым подходящим человеком. Этот Танкис был дьявольски проницателен, подумал Поли.

В общем, клятва, данная безумцу, чтобы его успокоить, превратилась в нерушимые оковы. Руйу заявил, что ничего не мог поделать, потому что он поклялся, он дал слово. А в наших краях воля покойника – закон. Клятва, данная человеку, находящемуся на пороге смерти, имеет большую силу, нежели клеймо каленым железом, потому что когда люди умирают, они приобретают некую значимость, даже если при жизни они были всего лишь жалкими бедолагами. И поэтому Руйу все исполнил: он не хотел вступать в борьбу с собственной совестью; он предпочитал спать спокойно и пребывать в добром согласии со своей примитивной и косной натурой, даже если ради этого приходилось нарушить тюремный устав или уголовный кодекс.

Даже если приходилось потворствовать еще большему злу.

Поли не мог поверить тому, что услышал собственными ушами. Руйу сидел перед ним и ни малейшего представления не имел о том, какую кашу он заварил.

Поли сказал, что у Руйу нет выбора: или он немедленно увольняется, или очутится в тюрьме. Руйу, выказав некоторое недоверие, поставил крестик в самом низу белого листа бумаги, который Поли не поленился затем самолично заполнить по всей форме.

* * *
– Вы правильно поступили, – заявил я с одобрением, прерывая рассказ Поли. – В подобной ситуации для таких, как Руйу, тюрьма скорее создает проблемы, чем их разрешает. В этом деле есть кое-какие моменты, в которых не следует проявлять чрезмерную дотошность, – прибавил я, сознавая, что ни словом не обмолвился о ноже, принесенном в тюрьму Клориндой. – В любом случае самым важным во всей истории является тот факт, что у Филиппо Танкиса могло иметься два ножа.

– Вот именно, второй нож, но я никак не пойму, откуда он взялся?

– Теперь это уже не столь существенно. – Я постарался замять тему, понимая, что тоже хочу оказать услугу своей совести.

* * *
Итак, ножей было два: тот, что нашли рядом с телом, – его принесла в тюрьму Клоринда; и другой, который утаил Руйу, – его принес Фантини. Теперь уже было два не имевших места убийства: никто не убивал Солинаса, умершего от инфаркта, никто не убивал Филиппо Танкиса, покончившего с собой. В этой истории все было так просто, что казалось, в ней невозможно разобраться.

Филиппо Танкис покончил с собой при помощи двух ножей, по одному на каждую руку. Один нож он засунул рукояткой в щель в полу, второй использовал привычным способом. Он все как следует продумал: сначала вскрыл вены на правом запястье левой рукой, потом вогнал себе в левое запястье лезвие того ножа, который был воткнут в пол. Вот почему не осталось никаких пятен ни на брюках, ни на рубашке. Совсем никаких следов.

Однако инспектору Поли эта обычная история, сплошь состоящая из неточностей, натяжек и суеверий, по-прежнему казалась хитроумной головоломкой.

В конце концов был сделан вывод, что Филиппо Танкис решил покончить с собой, когда у него не осталось и тени сомнения в том, что ему не удастся добиться той единственной цели, ради которой, по его мнению, стоило жить. Ради этой цели он принимал условия лейтенанта медицинской службы. После осмотра для призывной комиссии Фантини стал еще более навязчивым и вскоре открыл молодому человеку, кем был на самом деле: одним из тех, кто берет, но не собирается отдавать. Смерть Солинаса в тот самый вечер, в том самом месте, стала еще одной злой шуткой случая, который развлекался, запутывая бесконечно простое.

Оставалось только сложить по порядку перемешанную колоду карт.

Наша главная ошибка состояла в том, что мы недооценивали этого мальчишку. Он с математической точностью рассчитал каждую деталь, выбрав подходящих людей и подходящий момент. Он организовал невероятное самоубийство и привел нас туда, куда хотел… Виновный сам вынес себе приговор, и это показалось мне достаточной мерой воздаяния. Инспектор Поли согласился со мной, что на бумаге нам не удалось бы объяснить необъяснимое.

– Поставим же точку в этом деле, – сказал он. – Закроем его как есть. Или вы хотите, чтобы я стал учить индейцев испанскому языку?

Я замер, глядя на него. Он лишил меня дара речи.


Дождь прекратился.

Воздух весь наэлектризован, и я никак не могу найти покой. Земля расползается улитками и взрывается грибами-дождевиками. Я – дома, я – на вершине моего холма. Я вдыхаю кисловатый запах резеды и тихонько баюкаю свою тревогу, а она тем временем все накапливается. В моей голове скопилось множество стихов, и я знаю, что, когда сяду перед чистым белым листом бумаги, мною овладеет бессильная ярость. Это случалось со мной еще в детстве, когда в моих мыслях было столько слов, просящихся на язык, что мне оставалось только все время молчать. О, что это было за молчание!

Такое же молчание хранит сейчас природа, возбужденная и безмятежная под моим взглядом.

Ей и мне нечего сказать друг другу.

Всего несколько дней назад повсюду деревья и кусты истошно взывали о помощи. Всего лишь несколько дней назад воздух напоминал огромный платан, населенный шумными стаями птиц. Теперь же небо такое прозрачное и чистое, что кажется, вот-вот скатится прямо на меня.

Этот покой – для трав, отяжелевших от влаги. Этот покой – для птиц, спешащих обсушить перья. Этот покой – для кротов, вновь принявшихся за работу под землей.

Этот покой разлит по горизонтали, потому что линия горизонта словно прочерчена голубым мелком в пустоте. Рисунок облаков тоже изменился. Цвета вновь стали привычными. Листья на ветках ведут перекличку, зовут друг друга по имени и отвечают на зов, словно молоденькие солдаты, которые еще не знают, какой беды им удалось избежать, но уже знают, что им это удалось.

Наступил мир. Мир тем, кто остался, и тем, кто ушел. Ведь жизнь – это всего лишь попытка ненадолго задержаться в пути, торопливая подготовка к последней, окончательной остановке.

И тогда я встаю и приношу свою боль в жертву этой тишине. Я приношу свое молчание в жертву той эфемерной любви, которая еще могла бы стать настоящей. Клоринда – это моя тайна. Мое молчание посвящено ей, Клоринде. Она верит, что ее племянник был убит, и поэтому спит спокойно. И может быть, иногда в ее сон вхожу я.

* * *
По дороге домой я пройду под ее окнами. Молча.

Кен Фоллетт Человек из Санкт-Петербурга

Нельзя любить человечество. Можно любить только человека.

Грэм Грин.
«The Man from St. Petersburg» 1982, перевод Издательского центра «Гермес»

OCR Klim:

Глава 1

Тянулся неспешный воскресный день, такой, какой Уолден любил. Стоя у открытого окна, он вглядывался в парк. На широкой, ровной лужайке привольно росли крупные деревья: шотландская сосна, пара могучих дубов, несколько каштанов и ива, похожая на кудрявую девичью головку. Солнце стояло высоко в небе, и деревья отбрасывали темные, прохладные тени. Птицы затихли, но зато из цветущего вьюна под окном доносилось довольное жужжание пчел. В доме тоже царила тишина. У большинства слуг был выходной. На уик-энд приехали только брат Уолдена, Джордж, с женой Клариссой и детьми. Джордж пошел прогуляться, Кларисса прилегла отдохнуть, детей не было видно. Уолден позволил себе расслабиться: в церковь он, естественно, отправился в сюртуке, а спустя час-другой к обеду облачится во фрак, но пока что он с наслаждением ходил в удобном твидовом костюме и рубашке с мягким воротничком. А если, подумал он, Лидия вечером еще и поиграет на пианино, то день пройдет совсем замечательно.

Он повернулся к жене:

– Ты поиграешь после обеда?

Лидия улыбнулась:

– Если хочешь.

Уолден услышал шум и снова обернулся к окну. В самом конце подъездной дорожки, в четверти мили от дома, показался автомобиль. Уолден почувствовал укол раздражения, подобный приступу боли в правой ноге перед грозой. Почему это автомобиль раздражает меня, подумал он. Уолден ведь ничего не имел против авто – у него самого был «Ланчестер», на котором он регулярно ездил в Лондон и обратно – хотя летом из-за автомобилей в деревне была масса неприятностей, проносясь по не мощеной дороге, они поднимали тучи пыли. Он подумывал о том, чтобы покрыть гудроном пару сотен ярдов дороги. В другое время он бы долго не раздумывал, но с 1909 года, после того, как Ллойд Джордж создал дорожные советы, дороги перестали входить в круг его обязанностей – и вот это, как теперь ему стало ясно, и являлось источником раздражения. Это было в духе правления либералов: они брали у Уолдена деньги на то, что он сделал бы и так, а затем у них ничего не получалось. Наверное, все-таки придется самому замостить эту дорогу, рассудил он; только ужасно злит, что платишь за это дважды.

Автомобиль заехал в покрытый гравием передний дворик и с шумом и треском остановился у южного входа. В окно потянуло выхлопными газами, и Уолден задержал дыхание. Из машины вышел водитель в шлеме, автомобильных очках и тяжелой шоферской куртке и открыл дверь пассажиру. Показался невысокий человек в черном пальто и черной фетровой шляпе. Уолден узнал этого человека, и сердце его упало. Безмятежному летнему полудню пришел конец.

– Это Уинстон Черчилль, – сказал он.

Лидия промолвила:

– Как это неловко.

Человек этот отказывался понимать, что с ним не хотят иметь дело. В четверг он прислал записку, которой Уолден пренебрег. В пятницу заехал в лондонский особняк Уолдена, где ему сказали, что графа нет дома. А теперь вот в воскресенье прикатиться в такую даль, в Норфолк. Что ж, его снова не примут. Неужели он считает, что добьется своего упрямством, подумал Уолден.

Он терпеть не мог проявлять грубость к людям, но Черчилль заслуживал этого. Правительство либералов, в котором Черчилль занимал министерский пост, злостно нападало на самые основы британского общества – облагало налогами земельную собственность, подрывало Палату лордов, пыталось отдать Ирландию католикам, ослабляло королевский флот и поддавалось шантажу профсоюзов и этих чертовых социалистов. Уолден и его друзья не желали иметь ничего общего с подобными людьми.

Дверь открылась, и в комнату вошел Причард. Это был высокий кокни с напомаженными черными волосами и наигранным налетом важности. Мальчишкой он убежал из дома и на корабле добрался до Восточной Африки. Уолден отправившийся туда на сафари, нанял его присматривать за носильщиками-туземцами, и с тех пор они не разлучались. Теперь Причард служил у Уолдена мажордомом, переезжая с ним из одного дома в другой, и стал ему почти другом, настолько, насколько это вообще возможно для слуги.

– Прибыл Первый лорд Адмиралтейства, милорд, – сказал Причард.

– Меня нет дома, – сказал Уолден.

На лице Причарда отразилось смущение. У него не было навыка давать от ворот поворот членам кабинета министров. Дворецкий моего отца сделал бы это, не моргнув и глазом, подумал Уолден, но старина Томсон благополучно пребывает на пенсии и выращивает розы в саду своего маленького деревенского коттеджа, а Причард так и не приобрел этого непоколебимого чувства достоинства.

Причард начал глотать согласные, это означало, что он либо очень расслаблен, либо напряжен.

– Мистер Черчилль сказал: ...ы скажете, что ...ас нет дома, милорд, и он ...елел передать ...ам это письмо, – Причард протянул поднос, на котором лежал конверт.

Уолден не любил, когда на него давили. Он резко произнес:

– Верните это ему, – затем остановился и снова взглянул на почерк на конверте. В крупных, четких, слегка наклоненных буквах было что-то знакомое. – О, Боже, – проговорил Уолден. Взяв конверт, он открыл его и вытащил сложенный лист плотной белой бумаги. Верхнюю часть листа украшал красный королевский герб. Уолден прочитал.

Букингемский дворец

1 мая 1914 года.

Мой дорогой Уолден,

примите молодого Уинстона.

Король Георг.

– Это от короля, – сказал Уолден Лидии.

Он был так смущен, что даже покраснел. Было ужасно дурным тоном втягивать царствующую особу в нечто подобное. Уолден почувствовал себя мальчишкой, которому учитель велит перестать пререкаться и заняться уроками. На какую-то долю секунды промелькнула было мысль не подчиниться королю. Но последствия этого... Королева не станет больше принимать Лидию, люди не смогут приглашать Уолденов на приемы, где присутствует кто-либо из членов королевской семьи, и – что хуже всего – дочь Уолдена, Шарлотту, нельзя будет представить ко двору как дебютантку. Общественная жизнь семьи будет погублена. Это все равно, что быть вынужденным переехать в чужую страну. Было никак нельзя ослушаться короля.

Уолден вздохнул. Черчилль одержал над ним верх. В какой-то мере он даже почувствовал облегчение, так как теперь мог поступить вопреки своим принципам, и никто бы не посмел упрекнуть его. «Письмо от короля, старина, – так объяснит он каждому, – понимаешь, ничего нельзя было поделать».

– Пригласите м-ра Черчилля, – сказал он Причарду.

Он протянул письмо Лидии. Либералы совершенно не понимали, как должна функционировать монархия, подумал он и пробормотал:

– Король недостаточно тверд с подобными людьми.

Лидия заметила:

– Это уже становится невыносимо скучным.

Но ей вовсе не скучно, подумалось ему, на самом-то деле ей, наверное, все это ужасно интересно; но она выразилась так, потому что именно в таком духе, вероятно, и должна была выразиться английская графиня, а поскольку Лидия была не англичанкой, а русской, то ей нравилось произносить типично английские высказывания, примерно также человек, говорящий по-французски, постоянно употребляет словечки вроде «alors» и «hein?»[19].

Уолден подошел к окну. Автомобиль Черчилля все еще тарахтел и дымил в переднем дворике. Водитель стоял рядом с машиной, придерживая рукой дверцу, как будто это была лошадь, которую надо было удерживать, а то убежит. С безопасного расстояния за этой сценой наблюдало несколько слуг.

Вошел Причард и объявил:

– М-р Уинстон Черчилль.

Черчиллю было сорок лет, как раз на десять лет меньше, чем Уолдену. Это был невысокий, худощавый человек, одевавшийся, по мнению Уолдена, чуточку слишком элегантно для истинного джентльмена. Он рано полысел, лишь надо лбом остался клинышек волос да два завитка у висков, что в сочетании с его коротким носом и постоянной сардонической усмешкой придавало ему проказливый вид. Становилось ясно, почему карикатуристы постоянно изображали его злонамеренным херувимом.

Обмениваясь рукопожатиями, Черчилль бодро произнес:

– Добрый день, лорд Уолден. – Поклонился Лидии, – Как поживаете, леди Уолден?

Почему же он так действует мне на нервы, подумал про себя Уолден.

Лидия предложила ему чая, а Уолден пригласил сесть. Уолден не намеревался тратить время на светскую болтовню, ему не терпелось узнать, из-за чего столько беспокойства.

– Прежде всего, примите мои извинения, а также и от имени короля за то, что ворвался к вам, – начал Черчилль.

Уолден кивнул. Он не собирался говорить, что тут все в порядке и это вполне нормально. Черчилль продолжал:

– Хотел бы добавить, что я бы не пошел на это, не будь тут совершенно чрезвычайных причин.

– Назовите же, что за причины.

– Вам известно, что сейчас происходит на бирже?

– Да. Повысилась учетная ставка.

– От одного и трех четвертей процента почти до трех. Это невероятный рост и всего за несколько недель.

– Полагаю, вам понятно, почему это так. Черчилль кивнул:

– Немецкие компании принялись за широкомасштабное истребование налогов, накапливая наличные и покупая золото. Еще несколько недель подобной деятельности, и Германия возвратит себе все, что ей должны другие страны, свои же долги оставляя невыплаченными – а ее золотой запас достигнет небывалого уровня.

– Они готовятся к войне.

– И этим, и другими путями. Одних налогов они собрали биллион марок, это превосходит всякое нормальное налогообложение, и все для того, чтобы усилить армию, которая и так уже сильнейшая в Европе. Вы ведь помните, как в 1909 году, когда Ллойд Джордж поднял в Великобритании налогообложение на пятнадцать миллионов фунтов стерлингов, то это вызвало чуть ли не революцию. Ну так биллион марок равен пятидесяти миллионам фунтов. Это самое тяжелейшее налоговое бремя за всю европейскую историю.

– Да, безусловно, – прервал его Уолден. В Черчилле уже начало прорываться актерство, а Уолден не хотел, чтобы тот стал произносить перед ним речи. – Нас, консерваторов, уже довольно долго беспокоит рост милитаризма в Германии. И вот теперь, в самый последний момент, вы говорите мне, что мы были правы.

Это замечание не смутило Черчилля.

– Германия почти наверняка нападет на Францию. Вопрос состоит в том, придем ли мы на помощь Франции?

– Нет, – отозвался Уолден с заметным удивлением, – министр иностранных дел уверил нас, что у нас нет обязательств перед Францией.

– Безусловно, сэр Эдвард был искренен, – сказал Черчилль, – но он заблуждается. Наши договоренности с Францией таковы, что нам не удастся стоять в стороне и наблюдать, как Германия разгромит ее.

Эти слова потрясли Уолдена. Ведь либералы уверили всех, включая и его самого, что они не втянут Англию в войну, а теперь один из ведущих министров их кабинета заявляет прямо противоположное. Двуличие политиканов просто-таки бесило, но Уолден сразу забыл об эмоциях, как только начал размышлять о возможных последствиях вступления в войну. Он подумал о знакомых ему молодых людях, которым придется отправиться на фронт: о терпеливых садовниках, работающих в его парке, о дерзких лакеях, загорелых сельских парнях, буйных студентах, о бездельных завсегдатаях клубов Сент-Джеймса... а затем на смену этим мыслям пришла другая, гораздо более ужасающая, и он спросил:

– А мы сможем победить?

Взгляд Черчилля был мрачен.

– Думаю, что нет.

Уолден в упор уставился на него:

– Бог мой, так чем же занималось ваше правительство?

Тут Черчилль прибегнул к оборонительной тактике.

– Наша политика состояла в том, чтобы избежать войны, а этого невозможно достичь, одновременно вооружаясь до зубов. – Но вам не удалось избежать войны.

– Мы все еще пытаемся это сделать.

– Но ведь вы считаете, что вам это не удастся.

На какую-то секунду лицо Черчилля приняло воинственное выражение, но затем он смирил свою гордыню.

– Да.

– И что же тогда произойдет?

– Если Англия и Франция не в состоянии вместе победить Германию, значит, нам нужен еще один союзник, третья страна: Россия. Если Германии придется сражаться на двух фронтах, мы сможем победить. Конечно, русская армия неумела и поражена коррупцией, как и все остальное в этой стране, но это не столь уж важно, пока они будут оттягивать на себя часть немецкой военной махины.

Черчилль отлично знал, что Лидия родом из России, но проявил типичную для него бестактность, пренебрежительно отзываясь в ее присутствии о ее родине. Уолден пропустил это мимо ушей, так как его чрезвычайно заинтриговали слова Черчилля.

– Но Россия уже связана союзом с Францией, – заметил Уолден.

– Этого недостаточно, – сказал Черчилль. – Россия обязана вступить в войну, если Франция окажется жертвой агрессии. России решать, является ли Франция в каждом отдельном случае жертвой агрессии. Но когда начинается война, обе стороны заявляют, что они жертвы агрессии. Следовательно, данный союз обязывает Россию вступить в войну только, если она сама того пожелает. Нам же нужно, чтобы Россия была нашим прочным и твердым сторонником.

– Не могу представить, чтобы ваши министры обнимались бы с царем.

– Значит, вы плохо нас знаете. Ради спасения Англии мы готовы пойти на сделку с самим дьяволом.

– Вашим сторонникам это не понравится.

– Они об этом не узнают.

Теперь Уолден начинал понимать, к чему шло дело, и перспектива показалась ему увлекательной.

– Что же вы задумали? Секретный договор? Или неписаное соглашение?

– И то, и другое.

Прищурив глаза, Уолден всматривался в Черчилля. Этот молодой демагог, подумалось ему, явно наделен умом, и этот ум, скорее всего, работает не в моих интересах. Итак, либералы желают заключить секретное соглашение с русским царем, невзирая на ненависть, испытываемую британцами по отношению к жестокому российскому правлению – но зачем сообщать об этом мне? Им хочется каким-то способом привязать к этому и меня, это-то уже ясно. Но с какой целью? Может быть для того, чтобы в случае, если все провалится, свалить вину на члена консервативной партии? Но чтобы заманить меня в подобную ловушку понадобится гораздо более искусный заговорщик, чем Черчилль.

– Продолжайте, – сказал Уолден.

– Я предложил начать переговоры касательно флота с Россией параллельно с нашими военными переговорами с Францией. Довольно долго они шли весьма вяло, но сейчас за них примутся всерьез. В Лондон прибывает молодой русский адмирал. Принц Алексей Андреевич Орлов.

– Алекс! – воскликнула Лидия.

Черчилль посмотрел на нее.

– Мне кажется, он доводится вам родственником, леди Уолден.

– Да, – сказала Лидия и по какой-то непонятной Уолдену причине вдруг смешалась. – Он сын моей старшей сестры, значит мне он... кузен?

– Племянник, – поправил Уолден.

– Я и не знала, что он стал адмиралом, – добавила Лидия. – Должно быть, получил повышение совсем недавно. – Она вновь выглядела сдержанной и спокойной, как всегда, и Уолден решил, что ее минутное волнение ему лишь причудилось. Известие о том, что Алекс прибудет в Лондон, обрадовало его: он симпатизировал этому молодому человеку. – Он слишком молод для таких полномочий, – сказала Лидия.

– Ему тридцать, – сказал Черчилль, обращаясь к Лидии, и Уолдену подумалось, что и сам Черчилль в свои сорок был слишком молод, чтобы отвечать за весь королевский флот. На лице же Черчилля было написано: «Мир принадлежит блестящим молодым людям вроде меня и Орлова».

Но и я тебе для чего-то нужен, промелькнуло в голове у Уолдена.

– Кроме того, продолжал Черчилль, – по отцовской линии, линии покойного князя, он племянник царя, и – что еще более важно – он один из немногих людей, помимо Распутина, которого царь любит и кому доверяет. Если кто-либо в российском флоте и может перетянуть царя на нашу строну, то это Орлов.

– А какова моя роль во всем этом, – задал Уолден вопрос, все время вертевшийся у него в голове.

– Я хочу, чтобы на этих переговорах вы представляли Англию и хочу, чтобы вы принесли мне на блюдечке Россию.

Этот парень никак не мог удержаться от театральщины, подумал про себя Уолден.

– Вы хотите, чтобы Алекс и я вели бы переговоры о военном союзе Англии и России?

– Да.

Уолден сразу же понял, какой многотрудной, сложной, но и в высшей степени достойной окажется эта задача. Он постарался скрыть волнение и остался сидеть, хотя ему так и хотелось вскочить и зашагать по комнате.

А Черчилль продолжал.

– Вы лично знакомы с царем. Знаете Россию и бегло говорите по-русски. Через свой брак являетесь Орлову дядей. Однажды вы уже убедили царя встать на сторону Англии, а не Германии – в 1906 году, когда ваше вмешательство предотвратило подписание Договора в Борках. – Черчилль помолчал. – Тем не менее, вы не были нашим первым кандидатом на роль представителя Великобритании в этих переговорах. То, что происходит сейчас в Вестминстере...

– Да, да, – Уолдену не хотелось начинать обсуждать это. – Однако, вы по какой-то причине передумали.

– Короче говоря, вас предпочел царь. Такое впечатление, будто вы единственный англичанин, которому он вообще доверяет. Во всяком случае, он послал телеграмму своему кузену, королю Георгу Пятому, с непременным пожеланием, чтобы Орлов имел дело именно с вами.

Уолден представил себе весь тот ужас, охвативший стан радикалов, когда те узнали, что им придется привлечь к столь секретному плану реакционного старика пэра из лагеря Тори.

– Наверное, вы пришли в ужас, – сказал он.

– Вовсе нет. Относительно внешней политики наши взгляды не так уж расходятся. И я всегда считал, что разногласия по поводу внутренних дел не должны служить поводом для того, чтобы ваши способности не использовались бы во благо правительства Его Величества.

Теперь он решил прибегнуть к лести, подумал Уолден. Я им нужен, во что бы то ни стало. А вслух добавил:

– А как же сохранить все это в тайне?

– Это будет выглядеть как светский визит. Если вы согласны, то Орлов останется у вас на весь лондонский сезон. Вы представите его в свете. Ваша дочь, кажется, в этом году дебютирует, неправда ли? – Он взглянул на Лидию.

– Это так, – ответила она.

– Значит, вы в любом случае будете много выезжать. Орлов холост, и, как вам известно, он завидный жених, так что мы сможем распространить слухи, что он ищет жену-англичанку. Впрочем, он и в самом деле может найти таковую.

– Прекрасная мысль. – Неожиданно Уолден поймал себя на том, что он получает от всего этого удовольствие. Он уже выполнял функции полуофициального дипломата при правительствах консерваторов Солсбери и Бальфура, но в последние восемь лет не принимал никакого участия во внешнеполитических делах. Теперь же ему предоставлялась возможность вновь вернуться на сцену, и он начал вспоминать, каким захватывающим и увлекательным было это занятие: секретность, азарт переговоров, столкновения характеров, осторожное применение методов убеждения и угроз, вплоть до угрозы войны. Как ему помнилось, с русскими нелегко было иметь дело – они частенько бывали капризны, упрямы и заносчивы. Но с Алексом можно будет справиться. Когда Уолден женился на Лидии, Алекс присутствовал на бракосочетании, такой десятилетний мальчуган в матросском костюмчике, а позднее он провел пару лет в университете в Оксфорде и на каникулы приезжал в имение Уолденов. Отец мальчика умер, и Уолден уделял ему гораздо больше времени, чем обычно уделял бы подростку, но зато был вознагражден дружбой с юным пытливым умом.

Все это являлось превосходной основой для ведения переговоров. Может быть, мне действительно удастся добиться успеха, подумал Уолден. Вот это будет триумф!

– Должен ли я сделать вывод, что вы согласны? – спросил Черчилль.

– Конечно, – ответил Уолден.

Лидия поднялась.

– Нет, не вставайте, – сказала она, когда мужчины поднялись вместе с ней. – Я вас покину, вы сможете спокойно поговорить о политике. Вы останетесь на обед, мистер Черчилль?

– К сожалению, у меня деловая встреча в Лондоне.

– Тогда я с вами прощаюсь. – Она пожала ему руку.

* * *
Она вышла из восьмиугольного зала-гостиной, где они обычно пили чай, прошла через большой зал в маленький, а оттуда в цветник. В это же самое время один из младших садовников, имени которого Лидия не знала, вошел туда из сада с охапкой розовых и желтых тюльпанов, предназначенных для украшения обеденного стола. Одной из вещей, что нравились Лидии в английской жизни и в поместье Уолденов особенно, было обилие цветов, она всегда распоряжалась, чтобы их срезали свежими каждое утро и вечер, даже зимой, когда их приходилось выращивать в оранжереях.

Садовник дотронулся до своей фуражки – снимать ее он не был обязан, если только к нему не обращались, ведь комната-цветник формально считалась частью сада, – положил цветы на мраморный столик и вышел. Лидия села, вдыхая прохладный, напоенный ароматами, воздух. Это было подходящее место, чтобы прийти в себя, а разговор о Санкт-Петербурге выбил ее из колеи. Она вспомнила Алексея Андреевича совсем маленьким, хорошеньким мальчиком на своей свадьбе, и вспомнила, что этот день был самым несчастным днем ее жизни.

С ее стороны это какая-то извращенность превращать комнату-цветник в свое убежище, подумала она. В этом доме имелись комнаты для любых целей: разные комнаты для завтрака, обеда, чая и ужина; комната для игры в бильярд и для хранения оружия; специальные комнаты для стирки, глажения, приготовления джема, чистки серебра, взвешивания дичи, хранения вин, приведения в порядок костюмов... Ее часть дома состояла из спальни, туалетной комнаты и гостиной. И тем не менее, когда ей хотелось посидеть в тиши, она приходила сюда, усаживалась на жесткий стул и смотрела на раковину из необработанного камня и чугунные ножки мраморного столика. Она заметила, что у ее мужа тоже было неофициальное убежище: когда Стивена что-то беспокоило, он отправлялся в комнату, где хранилось оружие, и читал там книгу об охоте.

Итак, Алекс будет гостить у них весь лондонский сезон. Они станут разговаривать о доме, о снеге, о балете и о бомбах, и присутствие Алекса напомнит ей о другом молодом русском, за которого она не вышла замуж.

Она не видела того человека уже девятнадцать лет, но даже простое упоминание о Санкт-Петербурге сразу же вызывало в памяти его образ и по ее коже под муаровым шелковым платьем для чая пробегали мурашки. Ему тогда было девятнадцать, столько же, сколько и ей, тому голодному студенту с длинными черными волосами, лицом волка и глазами спаниеля. Он был худ, как жердь. Кожа его была бела, волосы, покрывавшие тело, мягки и темны, как это бывает в юности, а руки умелы и опытны. Она покраснела, но не от того что вспомнила о его теле, а потому что подумала о своем, о собственном теле, предавшем ее, наполнившем ее безумным наслаждением, заставившем кричать, забыв всякий стыд. Я была испорченной, подумала она, и осталась такой, потому что мне хотелось бы повторить все снова.

С виноватым чувством она подумала о своем муже. Думая о нем, она почти всегда испытывала чувство вины. Она не была влюблена в него, когда выходила замуж, но любила его теперь. Он был волевым и одновременно сердечным, и он обожал ее. Любовь его была постоянной, нежной и совершенно лишенной той отчаянной страстности, которую она когда-то узнала. Он был счастлив, думала она, только потому, что никогда не знал, что любовь может быть столь безудержной и ненасытной.

Мне больше не нужна такая любовь, уговаривала она себя. Я приучилась обходиться без нее, с годами это стало легче. Так оно и должно быть – ведь мне уже почти сорок! Некоторые из ее подруг все еще испытывали соблазны и поддавались им. Они не рассказывали ей о своих интрижках, чувствуя, что она бы этого не одобрила, но о других сплетничали вовсю, и таким образом Лидия узнавала, что на приемах в загородных домах нередко имели место... скажем, адюльтеры. Однажды леди Жирар со снисходительностью более старшей дамы, дающей советы молодой хозяйке, сказала Лидии: «Дорогая, если вы одновременно приглашаете виконтессу и Чарли Стотта, то непременно должны отвести им смежные спальни». Лидия же поместила их в противоположные концы дома, и виконтесса больше никогда не появлялась в поместье Уолденов.

Люди поговаривали, что виновником возникновения подобной аморальности был покойный король, но Лидия им не верила. Да, он действительно сдружился с евреями и всякими там певичками, но от этого не сделался распутником. Во всяком случае, он дважды гостил в поместье Уолденов – один раз, когда был принцем Уэлльским, а второй раз уже как король Эдвард VII – и поведение его было безупречным.

Она задумалась, посетит ли их когда-нибудь нынешний король. Принимать у себя монарха было огромным напряжением, но в то же время как это восхитительно – стараться придать дому наилучший вид, подавать невообразимо роскошные блюда и купить целых двенадцать новых туалетов на один лишь уик-энд. Если ныне царствующий король посетит их, он, возможно, одарит Уолденов правом особого входа – правом по торжественным случаям въезжать в Букингемский дворец через садовый вход, а не дожидаться на Молле в очереди с двумястами других экипажей.

Она стала думать о гостях, приехавших на этот уик-энд. Джордж был младшим братом Стивена: он обладал обаянием Стивена, но был совершенно лишен его серьезности. Дочери Джорджа, Белинде, было восемнадцать, столько же, сколько и Шарлотте. Обе девушки в этом году впервые выедут в свет. Мать Белинды умерла несколько лет назад, и Джордж довольно скоро женился вновь. Его вторая жена, Кларисса, была намного моложе его, с очень живым характером. Она родила ему двух сыновей-близнецов. Один из этих близнецов после смерти Стивена унаследует поместье Уолденов, если только Лидия в столь позднем возрасте не родит сына. А я бы могла, подумала она; у меня такое ощущение, что могла бы, но этого не происходит.

Пора переодеваться к ужину. Она вздохнула. Ей было так удобно и приятно в платье для чая с распущенными волосами, теперь же придется с помощью горничной затянуться в корсет и высоко уложить волосы на голове. Говорили, что кое-кто из молодых женщин совсем отказались от корсета. В этом нет ничего страшного, если ты от природы сложена, как цифра восемь, подумала Лидия, но сама она как раз была худа в неположенных местах.

Она встала и вышла в сад. Тот самый младший садовник, стоя у розового куста, болтал с одной из служанок. Лидия узнала ее: то была Энни, смазливая, чувственная, пустоголовая девица с широкой, добродушной улыбкой. Она стояла, засунув руки в карманы передника, и вовсю хохотала, слушая садовника. Вот девушка, которой не нужен корсет, пронеслось в голову у Лидии. Предполагалось, что Энни должна присматривать за Шарлоттой и Белиндой, так как у гувернантки был выходной. Строгим тоном Лидия спросила:

– Энни! Где же молодые леди?

Улыбка тотчас сошла с лица Энни, девушка сделала реверанс.

– Нигде не могу найти их, миледи.

Садовник потихоньку ретировался.

– Непохоже, чтобы ты их искала, – сказала Лидия. – Отправляйся.

– Хорошо, миледи. – Энни бросилась к дальней части дома. Лидия издала вздох: девушек там не найти, но у нее уже не было никакого желания останавливать Энни и снова выговаривать ей.

Она медленно пошла через лужайку, стараясь думать о знакомых и приятных вещах и отгоняя от себя мысли о Санкт-Петербурге. Отец Стивена, седьмой граф Уолден, засадил западную часть парка рододендронами и азалиями. Лидия никогда не видела старика, так как он умер еще до того, как они со Стивеном познакомились, но все сходились на том, что он был одной из самых выдающихся и крупных фигур викторианской эпохи. Теперь посаженные им кусты цвели вовсю, образуя пеструю смесь красок, совсем не в викторианском стиле. Надо пригласить художника, нарисовать наш дом, подумала она, последнюю картину писали, когда парк еще так не разросся.

Она обернулась и посмотрела на родовой дом Уолденов. В вечернем солнце серые камни южного фасада приобрели особую красоту и достоинство. В середине южной стены был вход. В дальнем, восточном крыле, находились гостиная и несколько столовых, а за ними беспорядочно расположенные кухни, посудные и прачечные помещения, а еще далее – конюшни. Ближе к ней, с западной стороны, располагались утренняя комната, восьмиугольный зал и угол библиотеки; за углом вдоль западного фасада – бильярдная, оружейная, ее комната-цветник, курительная и контора. На втором этаже, в основном с южной стороны, размещались спальни членов семейства, комнаты гостей – с западной стороны, а помещения для слуг над кухнями, на северо-востоке, так, чтобы их не было видно. Над вторым этажом возвышались невообразимые башни, башенки, мансарды. Весь фасад представлял собой буйство каменных орнаментов в лучшем стиле викторианского рококо, с цветами и всевозможной лепкой, там были перевитые канаты, львы, драконы и херувимы, балкончики и бойницы, солнечные часы и горгульи. Лидия любила этот дом и радовалась тому, что Стивен, в отличие от многих других представителей старой аристократии, был в состоянии содержать это владение.

Она увидела, как Шарлотта и Белинда вышли из кустарника по ту сторону лужайки. Ну, конечно, Энни так и не нашла их. На обеих девушках были широкополые шляпки и летние платья, а на ногах черные чулки и черные туфли на низком каблуке как у школьниц. Поскольку Шарлотте в этом сезоне предстояло появиться в свете, то ей иногда разрешалось зачесать волосы наверх и надеть нарядное платье к ужину, но в остальном Лидия продолжала относиться к ней как к ребенку, кем она, собственно, и была, ведь очень плохо, если дети слишком быстро взрослеют. Обе кузины были увлечены разговором, и Лидия мельком подумала, о чем же таком они могли болтать. О чем думала я, когда мне было восемнадцать, спросила она себя, и вспомнила о молодом человеке с мягкими волосами и опытными руками. Тут она взмолилась: О, Боже, помоги мне сохранить мою тайну.

* * *
– Как ты думаешь, мы почувствуем себя по-другому после того, как начнем выезжать? – спросила Белинда.

Шарлотта уже и раньше задумывалась об этом.

– Нет, я не почувствую.

– Но мы же станем взрослыми.

– Не понимаю, почему эти бесконечные приемы, балы и пикники могут вдруг сделать человека взрослым.

– Нам придется надеть корсеты.

Шарлотта хихикнула:

– А ты когда-нибудь пробовала?

– Нет, а ты?

– На прошлой неделе примерила свой.

– И на что это похоже?

– Ужасно. Невозможно ходить прямо.

– А как ты выглядела?

Шарлотта сделала рукой жест, означающий огромный бюст. Обе они так и прыснули. Увидев мать, Шарлотта, в ожидании замечания, изобразила на лице виноватое выражение, но маман выглядела озабоченной и лишь слабо улыбнулась, повернув в другую сторону.

– Во всяком случае, это будет забавно, – сказала Белинда.

– Ты имеешь в виду выезд в свет? Да, это так, – задумчиво проговорила Шарлотта. – Но какова цель всего этого?

– Она в том, чтобы повстречать подходящего молодого человека, конечно.

– То есть, найти мужа.

Они подошли к огромному дубу в середине лужайки, и Белинда со слегка недовольным видом бросилась на скамейку под деревом.

– Ты считаешь, что дебют в свете это просто глупость, не так ли? – сказала она.

Сев рядом с ней, Шарлотта окинула взглядом торфяной ковер лужайки, примыкающей к удлиненному южному фасаду замка Уолденов. Его готические окна поблескивали в лучах предвечернего солнца. С того места, где они сидели, дом казался тщательно и правильно спланированным, но фасад лишь скрывал восхитительный сумбур.

– Глупость в том, чтобы так долго ждать. Я вовсе не тороплюсь начать разъезжать по балам, наносить визиты и знакомиться с молодыми людьми. Я бы не возражала, если бы мне вообще не пришлось этого делать, но меня просто бесит, что со мной все еще обращаются, как с ребенком. Терпеть не могу ужинать с Марьей, она совершенно невежественная, или притворяется такой. По крайней мере, в столовой можно поучаствовать в беседе. Папа часто говорит об интересных вещах. Когда мне становится скучно, Марья предлагает мне сыграть с ней в карты. Но я не хочу ни во что играть: всю свою жизнь я только и делаю, что играю. – Шарлотта вздохнула. Разговор на эту тему еще более разозлил ее. Она посмотрела на спокойное, веснушчатое личико Белинды, обрамленное рыжими кудрями. Лицо же Шарлотты было овальной формы, с довольно крупным прямым носом и волевым подбородком, волосы густые и темные. Счастливица Белинда, подумалось ей, подобные вещи ее совсем не беспокоят, она-то уж никогда ни из-за чего не станет переживать. Шарлотта дотронулась до руки Белинды.

– Прости. Я вовсе не хотела заговариваться так.

– Ничего страшного, – Белинда снисходительно улыбнулась. – Ты всегда злишься из-за вещей, которые не можешь изменить. А помнишь тот случай, когда ты решила, что хочешь поехать учиться в Итон?

– Этого не было никогда!

– Нет, было. Ты подняла ужасный шум. Папочка учился в Итоне, говорила ты, почему же мне нельзя?

Ничего такого Шарлотта не помнила, но не могла отрицать, что все это очень походило на нее в десятилетнем возрасте. Она сказала:

– Неужели ты действительно считаешь, что все это совершенно невозможно изменить? Первое появление в свете, жизнь в Лондоне во время светского сезона, помолвку, а потом замужество...

– Можно устроить скандал, и тогда придется эмигрировать в Родезию.

– Я не совсем представляю себе, как устраивают скандалы.

– И я тоже.

Какое-то время они молчали. Иногда Шарлотте хотелось быть такой же пассивной, как Белинда. Тогда жизнь оказалась бы проще – но, с другой стороны, и намного скучнее. Вслух она сказала:

– Я спросила Марью, что я должна буду делать после того, как выйду замуж. Представляешь, что она мне ответила? – Тут она сымитировала русский акцент своей гувернантки. – Делать? Но, дитя мое, ты ничего не будешь делать.

– О, как это глупо, – сказала Белинда.

– Разве? А что делают наши матери?

– Они светские дамы. Устраивают приемы, гостят в загородных домах, посещают оперу и...

– Вот это я и имею в виду. Они ничего не делают.

– Они рожают детей.

– А вот это совсем другое дело. Вокруг деторождения столько всяких тайн нагорожено.

– Все от того, что это... так вульгарно.

– Почему? Что тут вульгарного? – Шарлотта почувствовала, что снова слишком увлекается. Мария всегда предупреждала ее, чтобы она не увлекалась. Набрав побольше воздуха, она понизила голос. – У тебя и у меня непременно будут дети. Ты не считаешь, что они могли бы и рассказать нам кое-что о том, как это происходит? А вместо этого им хочется, чтобы мы во что бы то ни стало, знали все о Моцарте, Шекспире и Леонардо до Винчи.

Вид у Белинды был смущенный, но одновременно и заинтересованный. Она относится к этому так же, как и я, подумалось Шарлотте; а любопытно все-таки, что же ей известно?

– Ты понимаешь, что ребенок растет внутри тебя?

Белинда кивнула, а затем выпалила:

– Но как же все это начинается?

– О, я думаю, это просто происходит, когда тебе почти двадцать один. Вот настоящая причина, почему надо начинать выезжать в свет, – чтобы обязательно найти мужа до того, как у тебя начнут появляться дети. – Поколебавшись, Шарлотта добавила: – Я так думаю.

– Но как же они выходят наружу? – спросила Белинда.

– Не знаю. А какого они размера?

Белинда расставила руки примерно на ширине двух футов.

– Близнецы в первый день жизни были вот такие. – Подумав, она немного сблизила руки. – Ну, может быть, такие.

Шарлотта проговорила:

– Когда курица несет яйцо, оно выходит у нее... сзади. – Она старалась не смотреть в глаза Белинды. Никогда раньше у нее ни с кем не было столь откровенного разговора. – Яйцо кажется слишком большим, но тем не менее, оно выходит.

Склонившись к ней поближе, Белинда произнесла:

– Однажды я видела, как Дейзи родила теленочка. Это джерсейская корова с нашей домашней фермы. Работники не заметили, что я все это наблюдала. По их выражению это называется «отелиться», «выкинуть теленка».

Шарлотта была явно заинтригована.

– И что же произошло?

– Это было ужасно. Впечатление, будто у нее раскрылся живот, а вокруг полно крови и всего такого. – Она поежилась.

– Меня это пугает, – сказала Шарлотта. – Боюсь, что со мной это произойдет раньше, чем я что-либо пойму. Почему они не хотят нам ничего объяснить?

– О таких вещах говорить неприлично.

– У нас, черт побери, есть право обсуждать это! Белинда изумленно выдохнула:

– От ругани только становится хуже.

– Мне плевать. – Шарлотту просто бесило, что не было никакой возможности что-то выяснить про это, не к кому обратиться, негде прочитать... Тут ей в голову пришла отличная мысль – В библиотеке стоит запертый шкаф – ручаюсь, именно там хранятся книги про все такое. Пойдем посмотрим! – Но если он заперт...

– О, я знаю, где ключ. Давно знаю.

– Будут ужасные неприятности, если нас за этим застанут.

– Сейчас все переодеваются к ужину. Это наш шанс, – Шарлотта встала.

Белинда все еще колебалась.

– Поднимется жуткий скандал.

– А мне все равно. В общем, я хочу заглянуть в этот шкаф, а ты, если желаешь, можешь присоединиться. – Повернувшись, Шарлотта двинулась к дому. Через какую-то секунду Белинда уже бежала рядом, как Шарлотта и предполагала.

Миновав портик с колоннами, они прошли в прохладный, высокий зал. Повернув налево, пересекли утреннюю комнату, восьмиугольный зал и оказались в библиотеке. Шарлотта уговаривала себя, что она женщина и имеет право знать, но все равно чувствовала себя нашалившей маленькой девчонкой.

Библиотека была ее любимым пристанищем. Расположенная в углу дома, она освещалась тремя огромными окнами. Старинные, обтянутые кожей кресла были необычайно удобными, зимой постоянно горел огонь в камине. Собрание насчитывало от двух до трех тысяч книг, да еще множество разных игр и головоломок. Некоторые из книг были очень старыми, еще с тех лет, когда замок только-только построили, но было много и новых изданий, так как мама увлекалась романами, а папа имел обширные интересы в разных областях – в химии, сельском хозяйстве, географии, астрономии и истории. Шарлотта особенно любила приходить сюда, когда у Марьи бывал выходной, и та не могла забрать у нее томик «Вдали от обезумевшей толпы» и подсунуть вместо него каких-нибудь «Детишек воды». Иногда и папа сидел здесь же за своим викторианским письменным столом, просматривая каталог сельскохозяйственного оборудования или балансовый отчет американской железной дороги, но, никогда не вмешиваясь в ее выбор книг.

Сейчас комната была пуста. Шарлотта пошла прямиком к столу, выдвинула один из ящиков тумбы и вынула оттуда ключ.

Рядом с письменным столом вдоль стены располагались три шкафа. В одном лежали коробки с играми, в другом картонки с писчей бумагой и конвертами, украшенными гербом Уолденов. Третий шкаф был заперт. Вставив ключ, Шарлотта открыла его.

Внутри она обнаружила два-три десятка книг и кипу старых журналов. Шарлотта взглянула на один из них. Название его было «Жемчужина», и оно мало что обещало. Торопливым движением она схватила наугад пару книг, не читая названий. Заперла шкаф и положила ключ на места.

– Вот! – торжествующе проговорила она.

– Где же нам их посмотреть? – шепотом спросила Белинда.

– Помнишь то место, где мы прятались?

– О, да!

– Почему ты говоришь шепотом?

Они обе прыснули от смеха.

Шарлотта подошла к двери. Вдруг из холла донесся голос:

– Леди Шарлотта... Леди Шарлотта...

– Это Энни нас ищет, – сказала Шарлотта. – Она милая, но такая глупая. Пройдем через другой выход, быстрей. – Она пересекла библиотеку и через дальнюю дверь прошла в бильярдную, которая в свою очередь вела в оружейную, но там кто-то сейчас был. Она прислушалась.

– Это мой папа, – сказала Белинда. – Он выгуливал собак.

К счастью, из бильярдной на западную террасу выходили два французских окна. Выбравшись наружу, Шарлотта и Белинда осторожно закрыли их за собой. Огненное солнце стояло низко, отбрасывая длинные тени на лужайку.

– А как же нам вернуться в дом? – спросила Белинда.

– По крышам. Иди за мной!

Обогнув дальнюю часть дома, Шарлотта через огород пробежала к конюшне. Те две книги она засунула под платье и, чтобы они не выпали, покрепче стянула пояс.

С угла манежа она могла взобраться на крышу по нескольким рядам пологих ступенек, как раз оказавшись над комнатами слуг. Сначала она встала на крышку невысокого железного бункера, в котором держали дрова, а оттуда подтянулась на рифленую, из жести, крышу пристройки, где хранились инструменты. Пристройка соседствовала с моечной. Встав во весь рост на рифленой жестяной поверхности, она взобралась на шифер моечной. Затем обернулась и увидела, что Белинда следует за ней.

Лежа лицом вниз на шиферных плитках, Шарлотта зигзагообразными движениями, опираясь лишь на ладони и края туфель, добралась до точки, где крыша упиралась в стену. Забравшись повыше, Шарлотта уселась на конек.

Догнав ее, Белинда спросила:

– А это не опасно?

– Я делаю это с девятилетнего возраста.

Как раз над ними находилось окно мансардной спальни, занимаемой двумя горничными. Окно располагалось очень высоко, верхние его углы касались крыши, имевшей скат по другую сторону мансарды. Выпрямившись, Шарлотта заглянула в окно. Внутри было пусто. Подтянувшись, она встала на оконный карниз.

Перекинув левую руку и ногу через гребень крыши, она повалилась на шиферные плиты. Потом обернулась и помогла проделать то же самое Белинде.

Они немного полежали, пытаясь отдышаться. Шарлот-та вспомнила: про замок Уолденов говорили, что одних только крыш в нем целых четыре акра. В это трудно было поверить, если не оказаться самой на этой верхотуре, тогда только понимаешь, что можно просто непросто заблудиться среди всех этих хребтов и долин. С того места, где они находились, можно было добраться до любой точки крыши с помощью переходов, лесенок и туннелей, специально предназначенных для ремонтных рабочих, приходивших каждую весну чистить желоба, красить водосточные трубы и заменять сломанные плитки.

Шарлотта поднялась:

– Пойдем же, остальное уже легко, – сказала она.

На соседнюю крышу вела лесенка, затем широкий переход, а потом несколько деревянных ступенек, упиравшихся в маленькую, квадратную дверцу в стене. Отперев дверцу, Шарлотта забралась внутрь и оказалась в тайнике.

Убежище представляло собой комнату без окон, с низким потолком и полок из досок, о которые, если не проявлять осторожности, можно было здорово занозиться. Вероятно, раньше комнату использовали как склад, но теперь о ней совсем забыли. В одном ее углу была дверь в чулан, примыкавший к детской. Шарлотта открыла это убежище лет в восемь или девять, и время от времени пользовалась им во время своих игр – в которые, как ей казалось, она играла всю жизнь – чтобы спрятаться от назойливого присмотра. На полу были набросаны подушки, в банках стояли свечи, тут же коробка спичек. На одной из подушек валялась потрепанная, бесформенная игрушечная собака, которую пришлось спрятать здесь лет восемь назад, когда Марья, гувернантка, пригрозила выбросить ее. На крошечном случайном столике стояла треснувшая вазочка с цветными карандашами, и лежал красный сложенный несессер для письменных принадлежностей. В поместье Уолденов каждые несколько лет проводили инвентаризацию, и Шарлотта хорошо помнила, как их экономка, миссис Брейтуэйт, говаривала, что пропадают самые странные вещи.

Белинда забралась в комнатушку, и Шарлотта зажгла свечи. Вынув обе книжки из-под платья, она прочитала названия. Одна называлась «Домашняя медицина», а вторая «Романтика сладострастья». Медицинская книга как будто обещала больше. Усевшись на подушку, она открыла ее. С виноватым видом Белинда села рядом. Шарлотте стало казаться, что вот сейчас она раскроет тайну самой жизни.

Она начала перелистывать страницы. В книге содержались подробные описания и советы по поводу ревматизма, переломов, кори, но когда дело дошло до деторождения, все вдруг стало необычайно туманным. Описывались какие-то непонятные схватки, отход вод, пуповина, которую следовало перевязать в двух местах, а потом перерезать ножницами, предварительно окунув их в кипящую воду. Совершенно очевидно, что эта глава была написана для людей, хорошо осведомленных в данном деле. Был там и рисунок обнаженной женщины. Шарлотта заметила, но постеснялась сказать об этом Белинде, что у женщины на рисунке не было волос в том месте, где у самой Шарлотты их была масса. Тут же прилагалась и диаграмма, изображающая младенца в животе у женщины, но не указывалось способа, каким младенец мог выйти наружу.

Белинда сказала:

– Должно быть, доктор разрезает тебя.

– А что же делали в старину, когда не было никаких докторов? – спросила Шарлотта. – Нет, эта книга никуда не годится.

Наугад она открыла вторую и прочитала первую же попавшуюся на глаза строчку: «Она оседала медленно и сладострастно, пока не оказалась полностью пронзенной моим твердым древком, после чего и начала свое восхитительное раскачивание взад и вперед».

– Интересно, что бы это значило? – спросила Белинда.

* * *
Феликс Кшессинский сидел в купе и ждал, пока поезд отойдет от вокзала в Довере. В купе было холодно. Он сидел совершенно неподвижно. Снаружи было темно, и он мог видеть свое отражение в окне: высокий мужчина с аккуратными усиками, в черном пальто и котелке. В сетке над головой лежал маленький чемоданчик. Он мог бы сойти и за коммивояжера, торгующего швейцарскими часами, однако при более пристальном взгляде становилось ясно, что пальто у него дешевое, чемоданчик картонный, а лицо и вовсе не могло бы принадлежать торговцу часами.

Он был погружен в мысли об Англии. Он помнил, как в молодости считал английскую конституционную монархию идеальной формой правления. Это воспоминание позабавило его, и плоское, белое лицо, отраженное в стекле, изобразило нечто, похожее на улыбку. С тех пор его взгляды относительно идеальной формы правления переменились.

Поезд тронулся, и уже через несколько минут Феликс наблюдал, как над кентскими садами и полями хмеля садилось солнце. Он никогда не переставал удивляться, какой же красивой была Европа. Увидев ее впервые, он испытал глубокое потрясение, так как подобно любому русскому крестьянину, он просто не мог себе представить, что мир может так выглядеть. В тот раз он ехал в поезде, вспомнилось ему. До этого он проехал сотни миль по малонаселенным северо-западным окраинам России с их чахлыми деревцами, жалкими, утопающими в снегу, деревнями, петляющими, разбитыми дорогами. И вот в одно прекрасное утро он проснулся уже в Германии. Разглядывая ухоженные зеленые поля, мощеные дороги, изящные домики в чистеньких деревушках, он решил, что попал в рай. А потом в Швейцарии, сидя на веранде небольшого отеля, согреваемый лучами солнца и одновременно любуясь снежными вершинами, попивая кофе и откусывая от свежей, хрустящей булочки, он подумал: как же должны быть счастливы здесь люди.

А теперь, наблюдая, как просыпаются ранним утром английские фермы, он вспоминал рассвет над его родной деревней – серое, облачное небо и резкий ветер; промерзшее поле с льдистыми лужами и комьями смерзшейся травы; сам он в изношенном зипуне и валенках, с почти отмороженными ногами; рядом с ним его отец в потертом одеянии бедного сельского священника, с жаром доказывающий, что Бог добр. Его отец любил русский народ, потому что его любил Бог. Но Феликсу давно было ясно, что Бог ненавидел этих людей, раз так жестоко к ним относился.

Тот спор с отцом положил начало долгому путешествию, повлекшему Феликса от христианства к социализму, а затем к анархическому террору, долгому пути из тамбовской глубинки через Санкт-Петербург и Сибирь в Женеву. И уже, будучи в Женеве, он принял решение, толкнувшее его в Англию. Он вспоминал то собрание. Он чуть было не пропустил его...

Он чуть было не пропустил то собрание. Он ездил в Краков на переговоры с польскими евреями, тайно переправлявшими в Россию журнал «Мьютини». Прибыв в Женеву затемно, он сразу же отправился в крошечную типографию Ульриха, расположенную на окраинной улочке. Редколлегия как раз была вся в сборе – четверо мужчин и две девушки сидели при свете свечи в самой глубине типографии позади поблескивающего печатного станка, вдыхая запахи типографской краски и машинного масла и обдумывая план будущей революции в России. Ульрих посвятил Феликса в суть их обсуждения. Дело состояло в том, что он виделся с Джозефом, агентом охранки, русской тайной полиции. В душе Джозеф сочувствовал революционерам и потому сообщал охранке ложные сведения за ее же деньги. Иногда анархисты и в самом деле снабжали его правдивыми, но совершенно безвредными обрывками информации, а в ответ Джозеф предупреждал их о всевозможных мероприятиях охранки.

В этот раз Джозеф сообщил потрясающую новость.

– Царь хочет заключить военный союз с Англией, – сказал Феликсу Ульрих. – Он посылает на переговоры в Лондон князя Орлова. Охранке это стало известно, потому что ей поручено охранять князя на пути через Европу.

Сняв шляпу, Феликс сел, раздумывая, можно ли всему этому верить. Одна из девушек, по виду русская, грустная, плохо одетая, принесла ему стакан чая. Вынув из кармана надкусанный кусок сахара, Феликс положил его между зубов и стал прихлебывать чай так, как это делали простые крестьяне.

– Суть в том, – продолжал Ульрих, – что в этом случае Англия сможет объявить Германии войну, но сражаться в ней будут русские.

Феликс согласно кивнул. Невзрачная девушка сказала:

– И убивать будут не князей и графов, а простых людей.

Она права, подумал Феликс. Воевать на фронте будут крестьяне. Большую часть своей жизни он провел среди них. Это были грубые, суровые, малоразвитые люди, но их нелепая щедрость и взрывы изредка проявляемой неподдельной радости давали представление о том, какими они могли бы быть в нормальном обществе. Все их мысли были лишь о погоде, скоте, болезнях, деторождении, да о том, как обмануть помещика. Всего несколько лет своей жизни, до двадцатилетнего возраста, они бывали крепкими и здоровыми, улыбались, бегали наперегонки, гуляли с девушками, но вскорости становились согбенными, поседевшими, медлительными и угрюмыми. И вот теперь князь Орлов возьмет этих людей в расцвете их жизненных сил и отправит на войну в качестве пушечного мяса, чтобы они или погибли, или же остались калеками на всю жизнь, и, безусловно, все ради самых высших целей мировой дипломатии.

Вот из-за подобных вещей Феликс и стал анархистом.

– Что же делать? – спросил Ульрих.

– Надо поместить сообщение об этом на первой полосе «Мьютини» – сказала невзрачная девушка.

Они принялись обсуждать, какой должна быть статья. Феликс слушал их. Вопросы редакционной политики мало интересовали его. Сам он распространял журнал и писал статьи о том, как делать бомбы, но испытывал глубокое недовольство. Живя в Женеве, он слишком цивилизовался. Пил пиво вместо водки, носил воротничок и галстук, ходил на концерты симфонической музыки. Имел работу в книжном магазине. А тем временем вся Россия бурлила. Рабочие на нефтепромыслах сражались с казаками, дума была бессильной, миллионы трудящихся бастовали. Царь Николай II был самым некомпетентным и упрямым правителем, которого могла породить деградирующая аристократия. Страна представляла собой бочку с порохом, к которой только оставалось поднести спичку, и Феликс хотел стать этой спичкой. Но возвращаться было смерти подобно. Вот Иосиф Сталин вернулся, но только успел ступить на российскую землю, как тут же был сослан в Сибирь. Революционеров-эмигрантов тайная полиция знала лучше, чем тех, кто оставался на родине. Феликс задыхался в своем жестком воротничке, тесных кожаных туфлях и тех обстоятельствах, в которых оказался.

Он окинул взглядом группку анархистов: типограф Ульрих, с седыми волосами, в запачканном чернилами переднике, интеллектуал, дававший Феликсу книги Прудона и Кропоткина, но одновременно и человек действия, однажды помогавший Феликсу ограбить банк; неказистая девушка Ольга, которая почти что влюбилась в Феликса, но, увидев, как тот сломал полицейскому руку, стала его бояться; Вера, ветреная поэтесса; Евно, студент-философ, многословно рассуждающий об очистительной волне крови и огня, часовщик Ганс, разбирающийся в душах людей так, словно видел их под своим увеличительным стеклом; и Петр, лишившийся состояния граф, автор блестящих экономических трактатов и ярких революционных передовиц. Это были искренние, много работавшие люди, и все очень умные. Феликс понимал, как много они значили, так как он жил в России среди всех тех отчаявшихся, кто с нетерпением ждал прибытия подпольных газет и брошюр, а, получив, передавал из рук в руки, пока они не зачитывались до дыр. И все же этого было недостаточно, потому что экономические трактаты не могли защитить от полицейских пуль, а гневными статьями нельзя было поджечь дворцы. Ульрих тем временем говорил:

– Эту новость надо распространить гораздо шире, не только с помощью «Мьютини». Я хочу, чтобы каждый крестьянин в России знал, что Орлов втянет его в кровавую и бессмысленную бойню по причинам, совершенно этого крестьянина не касающихся.

– Вопрос прежде всего состоит в том, поверят ли нам, – сказала Ольга.

– Вопрос прежде всего в том, верны ли эти сведения, – сказал Феликс.

– Это мы сможем проверить, – проговорил Ульрих.

– Наши лондонские товарищи разузнают, приехал ли Орлов в назначенное время и встретился ли с теми, с кем предполагалось.

– Совершенно недостаточно лишь распространять эту новость, – возбужденно воскликнул Евно. – Надо положить конец самим переговорам! – Каким образом? – спросил Ульрих, глядя на молодого Евно поверх своих очков в проволочной оправе.

– Необходимо подготовить убийство Орлова – он предатель, несущий народу зло, и поэтому достоин казни.

– Но остановятся ли из-за этого переговоры?

– Вполне вероятно, – сказал граф Петр. – В особенности, если убийцей окажется анархист. Не забывайте, ведь Англия дает политическое убежище анархистам, что вызывает гнев царя. А если один из князей будет убит в Англии кем-то из наших товарищей, то, скорее всего царь так разгневается, что вообще откажется от переговоров.

Евно сказал:

– Какие можно будет статьи написать по этому поводу! Тогда мы можем объяснить, что Орлова убил один из нас за предательство русского народа.

– Вся мировая пресса поместит сообщение об этом, – задумчиво произнес Ульрих.

– Подумайте о том, какое это произведет впечатление на родине. Вы ведь знаете, как русские крестьяне относятся к рекрутчине – это подобно смертному приговору. Когда парня забирают в армию, там устраиваются поминки. Если только они узнают, что царь собирается отправить их воевать в крупнейшей европейской войне, польются реки крови...

А он прав, подумал про себя Феликс. Евно всегда выражался так выспренне, но на этот раз он прав. Ульрих промолвил:

– Ты фантазируешь, Евно. Орлов ведь приедет с секретной миссией – он не станет разъезжать по Лондону в открытом экипаже, приветствуя толпы зрителей. Кроме того, я хорошо знаю товарищей из Лондона – они никогда не совершали политических убийств. Не представляю, как это можно осуществить.

– Я это сделаю, – сказал Феликс. Взгляды всех устремились на него. По лицам присутствующих забегали тени от неровного пламени свечи. – Я знаю, как это можно будет сделать, – он не узнавал своего голоса, горло его словно сдавило. – Я поеду в Лондон. Я убью Орлова.

В комнате внезапно воцарилась тишина, все их слова о смерти и разрушении вдруг приобрели конкретность и осязаемость. В удивлении они глядели на него, все, за исключением Ульриха, многозначительно улыбавшегося с таким видом, будто он все заранее спланировал и точно знал, что именно так оно и обернется.

Глава 2

Лондон был город необычайного богатства. До этого Феликсу приходилось видеть чрезмерность роскоши в России и зажиточность в Европе, но не до такой степени. Здесь же никто не ходил в тряпье. Хотя погода стояла теплая, на каждом было надето несколько слоев плотной одежды. Феликс видел извозчиков, уличных торговцев, подметальщиков, рабочих и мальчишек-посыльных – на всех на них были хорошие пальто фабричного пошива без дыр и заплат. Все дети носили сапожки. А все женщины были в шляпах – и в каких шляпах! Огромных, размером примерно с колесо высокого двухэтажного экипажа, украшенных лентами, перьями, цветами и фруктами. На улицах кипело движение. За первые пять минут он увидел больше автомобилей, чем за всю предыдущую жизнь. Казалось, что машин на улицах столько же, сколько и повозок с лошадьми. Все куда-то спешили, пешком ли, на колесах ли.

На Пиккадилли Серкус все автомобили застыли по причине, типичной для любого города: упала лошадь, перевернув повозку. Кучка мужчин пыталась поднять животное и фургон, а стоявшие на тротуаре цветочницы и сильно накрашенные женщины подбадривали их и отпускали шуточки.

По мере того, как он двигался в восточном направлении, его первоначальное представление о неимоверном богатстве несколько приглушилось. Он прошел мимо собора с куполом, называвшегося, судя по купленной им на вокзале Виктории карте, собором Святого Петра, и таким образом оказался в более бедных кварталах. И сразу великолепные фасады банков и контор уступили место рядам небольших домиков, каждый из которых нуждался в каком-либо ремонте. Автомобилей здесь был меньше, зато больше лошадей, но все они выглядели более тощими. Торговля в основном шла с уличных лотков. Не видно было мальчишек-рассыльных. Но босоногих детей попадалось много – правда, это было не так уж важно, ведь в таком климате, как казалось ему, детям и не нужна была особенно обувь.

Чем дальше углублялся он в Ист-Энд, тем более убого все выглядело вокруг. Здесь уже были покосившиеся домишки, запущенные дворы и зловонные улочки, в которых одетые в лохмотья нищие рылись в мусоре, в поисках пропитания. Затем Феликс оказался на Уайтчепел Хай-стрит и увидел знакомые бороды, длинные волосы и традиционные одежды ортодоксальных евреев, крошечные лавки, торгующие копченой рыбой и кошерным мясом: впечатление, будто попал в Россию, в черту оседлости, с той, правда, разницей, что у здешних евреев не было запуганного вида.

Он двинулся в сторону 136-го дома на Джубили-стрит, руководствуясь адресом, данным ему Ульрихом. Двухэтажное строение походило на лютеранскую церковь. Наружная табличка гласила, что «Клуб друзей рабочих и институт» открыты для всех трудящихся независимо от их политических взглядов, но другая табличка раскрывала суть этого заведения, указывая, что оно было основано в 1906 году Петром Кропоткиным. Интересно, сможет ли он встретиться с легендарным Кропоткиным, подумал Феликс.

Он вошел внутрь дома. В вестибюле увидел пачку газет, также под названием «Друг рабочих», но уже на идиш: «Der Arbeiter Fraint». Объявления на стенках приглашали на уроки английского, на занятия в воскресной школе, поездку в Эппинг Форест и на лекцию о Гамлете. Феликс вошел в зал, архитектура которого лишь подтвердила его первоначальное предположение: когда-то это был неф нонконформистской церкви. Но его, однако, переделали, добавив с одной стороны сцену, а с другой бар. На сцене группа мужчин и женщин по всей видимости репетировала какую-то пьесу. Возможно, именно этим и занимались анархисты в Англии, подумалось Феликсу, вот почему им и разрешалось иметь свои клубы. Он подошел к бару. Спиртным там и не пахло, зато на прилавке он увидел фаршированную рыбу, маринованную селедку и, о, радость, самовар.

Девушка за прилавком, взглянув на него, спросила:

– Ну?

Феликс улыбнулся.

* * *
Неделю спустя, в день, когда Орлов должен был прибыть в Лондон, Феликс обедал во французском ресторанчике в Сохо. Приехав пораньше, он занял столик у окна. Съел луковый суп, жаркое из филе, немного козьего сыра и выпил полбутылки красного вина. Заказ он сделал по-французски. Официанты были очень почтительны. В тот момент, когда трое из них прошли на кухню, а двое других стояли к нему спиной, Феликс спокойно встал, подошел к двери, взял шляпу и был таков.

Удаляясь по улице, он улыбался. Воровство доставляло ему удовольствие.

Он быстро научился жить в этом городе на минимальные деньги. На завтрак обычно брал за два пьеса сладкий чай и ломоть хлеба в уличном лотке, но это была единственная еда, за которую он платил. На обед воровал на уличных базарчиках фрукты или овощи. По вечерам ходил в благотворительную столовую, где получал миску бульона и сколько угодно хлеба, за что должен был прослушать неудобоваримую проповедь и поучаствовать в пении псалмов. У него имелось пять фунтов наличными, но это на самый крайний случай.

Он жил на Степни Грин в домах Данстена, в пятиэтажном многоквартирном доме, в котором жила половина самых заметных анархистов, обосновавшихся в Лондоне. Он занимал матрас на полу в квартире харизматического белокурого немца, Рудольфа Рокера, издававшего «Der Arbeiter Fraint». Харизма Рокера на Феликса не действовала, так как он имел иммунитет против всяческой харизмы, но преданность того делу вызывала у него уважение. Рокер и его жена Милли для анархистов держали двери открытыми, и в течение всего дня и половины ночи туда приходили бесконечные посетители, посыльные, проводились собрания, обсуждения, сопровождавшиеся долгими чаепитиями и курением. За жилье Феликс не платил, но каждый день приносил что-нибудь – фунт колбасы, пакетик чая, сверток с апельсинами, но он, естественно, их воровал.

Другим анархистам он объяснил, что приехал заниматься в Британском музее, чтобы закончить книгу о природном анархизме в примитивных обществах. Ему поверили. Это были дружелюбные люди, преданные идее и безвредные, искренне верящие, что революцию можно совершить с помощью образования и тред-юнионизма, лекций с брошюрами и поездок в Эппинг Форест. Феликс знал, что за пределами России большинство анархистов было именно таково. Он не испытывал к ним ненависти, но втайне презирал, так как считал их просто трусливыми.

И все же, среди подобных группок всегда находилось несколько агрессивных людей. Когда понадобится, он найдет их.

А пока его занимали мысли о том, приедет ли Орлов и каким образом он сможет убить его. Но бессмысленно было поддаваться беспокойству, поэтому он пытался отвлечься, занимаясь английским. В космополитической Швейцарии он немного выучил этот язык. А за время долгой поездки в поезде по Европе освоил школьный учебник для русских детей и английский перевод его любимой «Капитанской дочки» Пушкина, которую на русском он знал почти наизусть. Теперь же он каждое утро прочитывал газету «Таймс» в клубе на Джубили-Стрит, а по вечерам прогуливался по улице, заводя разговоры с пропойцами, бродягами и проститутками – людьми, которые больше всего были ему по нраву, так как они не подчинялись общепринятым правилам. Тексты из книг смешались со звуками речи, звучавшей вокруг него, и вскоре он уже мог объясняться. Еще немного и он уже будет говорить по-английски и о политике.

Выйдя из ресторана, он двинулся в северном направлении, пересек Оксфорд-стрит и оказался в немецком квартале к западу от Тоттенхэм-Корт-Роуд. Среди немцев было много революционеров, но больше всего коммунистов, чем анархистов. Феликса восхищала дисциплина в рядах коммунистов, но авторитарность их партии вызывала у него подозрения, да, к тому же, он совершенно не годился для партийной работы.

Пройдя весь Риджент-Парк, он очутился в северном предместье, населенном семьями среднего класса. Проходя по расчерченным на три части улицам, он стал заглядывать в садики вокруг аккуратных кирпичных домиков, ища глазами велосипед, который можно было бы украсть. В Швейцарии он научился ездить на велосипеде и понял, что это очень подходящее средство передвижения, если надо за кем-то следить, так как им легко управлять, и оно не бросается в глаза, а на городских улицах при сильном движении он не отстанет от автомобиля или экипажа. К сожалению, буржуа, жившие в этой части Лондона, по-видимому, свои велосипеды держали под замком. Одного велосипедиста на улице он все-таки увидел, и уже готов был сбросить того с собственного велосипеда, но неподалеку находились три пешехода и фургон булочника, а Феликсу ни к чему было устраивать уличную сцену. Чуть позже он увидел едущего рассыльного из бакалеи, но машина мальчишки была слишком заметной, с большой корзиной впереди и металлической табличкой с названием фирмы на руле. Феликс уже начал продумывать другой план, как, наконец, углядел то, что было ему нужно.

Из одного из садиков вышел мужчина лет тридцати, катя перед собой велосипед. На мужчине были соломенное канотье и полосатая куртка, надувающаяся на животе. Прислонив велосипед к садовой изгороди, он наклонился, чтобы стянуть прищепкой брюки для езды.

Быстрым шагом Феликс подошел к нему.

Заметив тень, человек поднял голову и проговорил: «Добрый день».

Феликс сбил его с ног.

Мужчина перекатился на спину и взглянул на Феликса с глупейшим выражением изумления.

Феликс навалился на него, упираясь коленом в самый центр полосатой куртки. Лишенный притока воздуха, человек беспомощно разевал рот, задыхаясь.

Поднявшись, Феликс посмотрел на дом. Там у окна стояла молодая женщина и наблюдала все происходящее, рукой она прикрыла раскрывшийся было рот, в глазах светился страх.

Он снова взглянул на распростертого на земле мужчину: пройдет еще минута-другая, прежде чем он вообще сообразит встать.

Сев на велосипед, Феликс помчался прочь.

Человек, не испытывающий страха, способен совершить все, что захочет, думал Феликс. Он усвоил этот урок одиннадцать лет назад, на запасном пути под Омском. Тогда шел снег...

* * *
Шел снег. Сидя на куче угля на открытой грузовой платформе, Феликс замерзал.

Он испытывал холод целый год, с тех самых пор, как сбежал с каторги на золотых рудниках. В тот год он прошел всю Сибирь от ледяного севера почти до самого Урала. Какая-то тысяча миль отделяла его от цивилизации и теплого климата. Большую часть пути он шел пешком, хотя иногда ехал, забравшись в вагоны или составы для перевозки скота. Он больше предпочитал последнее, так как животные согревали его, и он мог пользоваться их кормом. Он уже сам с трудом соображал, человек он или же животное. Он не мылся, заменой пальто ему служила утащенная с лошади попона, он завшивел. Любимой его пищей были сырые птичьи яйца. Однажды ему удалось украсть пони, он загнал его до смерти, а потом сожрал его печень. Он потерял чувство времени. Погода подсказывала ему, что сейчас осень, но он не знал, что это был за месяц. Очень часто он не мог вспомнить, что делал всего лишь накануне. В минуты просветления он осознавал, что становится полубезумным. С людьми он не разговаривал. Городов и деревень избегал, заходя в них лишь для того, чтобы порыться в отходах. Он помнил только, что ему надо двигаться на запад, так как там ему будет теплее.

Но грузовую платформу задвинули на запасной путь, и Феликсу померещилось, что он уже умирает. Тупик охранялся здоровенным полицейским в дубленом тулупе, он следил за тем, чтобы крестьяне не воровали уголь для своих изб... Когда мысль об этом посетила Феликса, он понял, что на него нашел миг просветления, и что, вполне вероятно, он может стать последним. На секунду он задумался, откуда вдруг взялась подобная мысль, но тут унюхал запах пищи, доносившийся из будки охранника. Однако полицейский был огромный, крепкий и с оружием.

Мне плевать, подумал Феликс, я все равно умираю.

Тогда он поднялся, взял здоровый кусок угля, какой только мог поднять, спотыкаясь, вошел в будку стража и ударил перепуганного полицейского той глыбой по голове.

В кастрюле над огнем что-то варилось, но варево было слишком горячим, чтобы его можно было есть. Феликс вынес кастрюлю наружу и вылил содержимое в снег, а затем, упав на колени, принялся есть похлебку, смешанную с охлаждающим снегом. Там были куски картофеля и репы, морковь и обрезки мяса. Он глотал их целиком. Тут из будки вышел полицейский и изо всех сил саданул Феликса по спине дубинкой. Феликс впал в бешенство, что этот человек помешал ему есть. Поднявшись, он бросился на него, осыпая того ударами и царапаясь. Полицейский отвечал ему дубинкой, но Феликс не чувствовал боли. Охватив пальцами шею охранника, он сдавил ее. Никакая сила не могла бы заставить его разжать пальцы. Через какое-то время глаза стража закрылись, лицо его посинело, вывалился язык, и вот тогда-то Феликс и доел похлебку.

Он съел всю еду, что была в сторожке, согрелся у огня и выспался в постели полицейского. Проснулся он совершенно здоровым человеком. Снял с трупа сапоги и тулуп и отправился в Омск. По пути он сделал удивительное открытие относительно самого себя: он потерял способность испытывать страх. Что-то произошло в его мозгу, словно там закрылась какая-то задвижка. Ничто теперь не могло вызвать в нем страха. Если он проголодается, то начнет красть, если станут преследовать, он спрячется, если будут угрожать, он просто убьет. Он больше не нуждался ни в чем. Ничто уже не смогло бы ранить его. Он забыл, что такое любовь, гордость, желание, сострадание.

Впоследствии все эти чувства вернулись к нему, все, кроме страха.

Добравшись до Омска, он продал дубленый тулуп охранника и купил себе рубашку, брюки, жилет и пальто. Сжег старое тряпье и заплатил рубль, чтобы сходить в баню и побриться в дешевой гостинице. Увидев газетную страницу, вспомнил, что умел читать и писать и только тут понял, что вернулся с того света.

Сидя на скамейке на станции Ливерпул-стрит, с прислоненным к стенке велосипедом, он задумался, что же за человек этот Орлов. Ему были известны лишь его титул и цель визита. Князь мог оказаться нудным, верным царю, усердным служакой, или садистом и развратником, или же добреньким седовласым старичком, больше всего на свете любившим своих внуков. Все это не имело никакого значения: Феликс убьет его в любом случае.

Он не сомневался, что узнает Орлова, потому что русские этой породы, даже собравшиеся с секретной миссией, не имели ни малейшего представления о том, как путешествовать, не привлекая к себе внимания.

Но приедет ли Орлов? Если же он приедет, и именно тем поездом, о котором говорил Джозеф, а затем и встретится, как было сообщено Джозефом же, с графом Уолденом, то не останется никаких сомнений, что и остальная информация верна.

За несколько минут до прибытия поезда прямо на платформу заехал крытый экипаж, запряженный четверкой великолепных лошадей. Впереди сидел кучер, а на запятках лакей в ливрее. За экипажем следовал служащий железной дороги в военизированной униформе, с блестящими пуговицами. Поговорив с кучером, железнодорожник направил экипаж в дальний конец; платформы. Затем прибыл начальник станции в сюртуке и цилиндре, с важным видом он взглянул на свои часы, сверив их затем со станционными. После этого он открыл дверцу экипажа, чтобы пассажир мог выйти.

Когда железнодорожный служащий проходил мимо сидевшего на скамейке Феликса, тот схватил его за рукав.

– Простите, сэр, – произнес он, изображая наивное удивление иностранного путешественника, – это ведь английский король?

Железнодорожник усмехнулся.

– Нет, приятель, это всего только граф Уолден, – и с этими словами пошел дальше.

Значит Джозеф был прав.

Феликс стал изучать Уолдена взглядом будущего убийцы. Тот был высок, почти одного роста с Феликсом, и тучен – в такого легче попасть, чем в маленького человека. Лет ему было под пятьдесят. Если не считать небольшой хромоты, он казался вполне здоровым, сможет бежать, но не очень быстро. На нем был приметный, светло-серый утренний сюртук и того же цвета цилиндр. Волосы под цилиндром короткие и прямые, да бородка лопатой в стиле покойного короля Эдварда VII. Стоя на платформе, он опирался на трость, могущую послужить потенциальным оружием, давая отдых левой ноге. Кучер, лакей и станционный начальник суетились вокруг него, как пчелы вокруг пчеломатки. Вид у него был спокойный. Он не смотрел на часы. Не обращал никакого внимания на мельтешивших рядом слуг. Он привык к этому, подумал Феликс: всю свою жизнь он в центре внимания.

Показался паровоз, изрыгавший клубы дыма. Я могу прямо сейчас убить Орлова, пронеслось в голове Феликса, и он ощутил азарт охотника, подстерегающего добычу, но он уже раньше решил не делать этого сегодня. Он пришел сюда, чтобы понаблюдать, а не действовать. Большинство политических убийств, задуманных анархистами, срывались, по его мнению, именно из-за спешки и непродуманности. Он же верил в необходимость хорошей и четкой организации дела, что для многих анархистов звучало анафемой; они были не в состоянии понять, что свои действия человек может планировать – а тираном он становится, когда начинает управлять действиями других.

Выпустив пар, поезд остановился. Феликс встал и подошел поближе к платформе. В самом конце поезда находился явно особый вагон, отличавшийся от остальных яркой, свежей покраской. Он остановился как раз против экипажа Уолдена. Начальник станции живехонько шагнул вперед и открыл дверь вагона.

Весь собравшись, Феликс пристально вглядывался в затененную точку платформы, где должна была появиться его будущая жертва.

Ожидание длилось какую-то секунду, затем показался Орлов. На миг он задержался в дверях, и взгляд Феликса будто сфотографировал его. Это был невысокий человек в дорогом, тяжелом пальто с меховым, в русском стиле, воротником и черном цилиндре. Лицо выглядело розовым и юным, почти мальчишеским, безбородое, но с маленькими усиками. Он неуверенно улыбнулся. Вид у него был даже трогательный. Сколько зла, подумал Феликс, совершается людьми с невинными лицами.

Орлов сошел с поезда. Они с Уолденом по-русски обнялись, но очень быстро, и сели в экипаж.

Все довольно поспешно, решил Феликс.

Лакей и два носильщика начали переносить багаж в карету. Тут же стало ясно, что весь он там не поместится. При виде этого Феликс улыбнулся, вспоминая свой полупустой картонный чемоданчик.

Экипаж развернулся. Очевидно, лакея оставляли присмотреть за прочим багажом. К окошку подошли носильщики, оттуда показалась рука в сером и бросила им несколько монет. Экипаж тронулся с места. Забравшись на велосипед, Феликс двинулся за ним.

В суматохе лондонских улиц ему не составило труда следить за экипажем, держась на некотором расстоянии. Он ехал за ним через весь город, по Стрэнду, затем через парк Сент-Джеймса. Уже в дальнем конце парка экипаж свернул на боковую дорожку, затем резко въехал в окруженный стеной дворик.

Спрыгнув с велосипеда, Феликс пошел к краю парка, катя машину рядом с собой, и остановился как раз напротив ворот в тот двор. Он видел, как экипаж подъехал к величественному входу огромного дома. Над крышей кареты показались на миг два цилиндра, черный и серый, и тут же скрылись в доме. Дверь захлопнулась, и больше он, не видел ничего.

* * *
Критическим взглядом Лидия рассматривала свою дочь. Стоя перед большим зеркалом в простенке, Шарлотта примеряла платье, в котором ей предстояло быть представленной ко двору. Мадам Бургон, стройная, элегантная портниха, суетилась рядом с булавками, поправляя складки и рюши.

Шарлотта выглядела одновременно хорошенькой и невинной – как раз то, что и требовалось от дебютантки. Платье из белого тюля, вышитое хрусталиками, доходило почти до пола, прикрывая крошечные остроносые туфельки. Весь лиф его представлял собой корсаж из хрусталя, расшитый серебром, на бледно-розовой шифоновой подкладке, шлейф длиной в четыре ярда заканчивался огромным, серебристо-белым бантом. Черные волосы Шарлотты были уложены высоко и украшены тиарой, ранее принадлежавшей матери Стивена, предыдущей леди Уолден. В волосах обязательные два белых пера.

Моя девочка стала почти взрослой, подумала Лидия. А вслух сказала:

– Это очень красиво, мадам Бургон.

– Благодарю вас, миледи.

Шарлотта сказала:

– В этом ужасно неудобно.

Лидия вздохнула. Именно такой реакции и следовало ожидать от Шарлотты.

– Не будь же столь легкомысленной, – проговорила Лидия.

Шарлотта присела, чтобы подобрать шлейф. Лидия заметила:

– Совсем необязательно приседать. Смотри и повторяй за мной, как это делается. Повернись налево, – Шарлотта так и сделала, и шлейф заструился справа от нее. – Подними его левой рукой и еще на четверть оборота повернись налево. – Теперь шлейф тянулся по полу впереди Шарлотты. – Иди вперед, а по ходу правой рукой накинь шлейф на левую руку.

– Получается, – заулыбалась Шарлотта.

От улыбки она вся так и сияла. Она всегда была такой, – думала Лидия. Когда была малышкой, я всегда знала, что у нее в головке. Но с возрастом человек приучается к обману. Шарлотта спросила.

– А кто же научил тебя всем этим вещам?

– Первая жена твоего дяди Джорджа, мать Белинды. Она обучила меня всему перед тем, как меня представили ко двору. – Ей захотелось добавить: – Таким премудростям нетрудно научить, но сложные уроки ты должна учить сама.

В комнату зашла Марья, гувернантка Шарлотты. Это была толковая, решительная женщина в платье серо-стального цвета, единственная из челяди, привезенная Лидией из Санкт-Петербурга. За девятнадцать лет ее внешность ничуть не изменилась. Лидия даже понятия не имела, сколько же той лет: пятьдесят, шестьдесят?

Марья доложила:

– Прибыл князь Орлов, миледи. О, Шарлотта, вы выглядите великолепно.

Пора уже Марье начать называть ее леди Шарлотта, подумала Лидия, затем сказала:

– Переоденься и ступай вниз, Шарлотта.

Девушка тут же начала отстегивать бретельки, поддерживающие ее шлейф. Лидия вышла.

В гостиной она увидела Стивена, потягивающего шерри. Дотронувшись до ее обнаженного плеча, он произнес:

– Мне нравится, когда ты ходишь в летних платьях.

– Спасибо, – улыбнулась Лидия. Он и сам выглядел очень неплохо, подумалось ей, в своем сером сюртуке с серебристым галстуком. Это так шло к серебристой седине его бороды. Мы могли бы быть так счастливы, ты и я... Внезапно ей захотелось поцеловать его в щеку. Она оглянулась вокруг: у бара лакей наливал шерри. Ей следовало сдерживаться. Она села и взяла бокал из рук слуги. – Как выглядит Алекс?

– Почти так же, как и всегда, – ответил Стивен. – Ты сама увидишь, он сейчас спустится. А как обстоит дело с платьем Шарлотты?

– Оно прелестно. Но меня беспокоит ее отношение. Сейчас она совершенно не желает ничего принимать на веру. Боюсь, как бы она не заразилась цинизмом.

Стивен отмахнулся.

– Подожди, пока какой-нибудь красавец-гвардеец не начнет ухаживать за ней. Тогда ее отношение быстро изменится.

Это замечание раздосадовало Лидию, в нем как бы намекалось, что все девушки рабыни своей романтической природы. Стивен всегда говорил подобное, когда не хотел во что-то вникать. Из-за этого он становился похож на добродушного, пустоголового сельского сквайра, каким он вовсе не был. Но он был уверен, что Шарлотта ничем не отличалась от других восемнадцатилетних девиц и не желал ничего слышать. Лидия же знала, что в характере Шарлотты есть нечто неуправляемое, неанглийское, и что это следует подавлять.

Хотя это не поддавалось логике, но Лидия испытывала к Алексу чувство враждебности, и все из-за Шарлотты. Его вины в том не было, но он символизировал Санкт-Петербург, опасность прошлого. Нервно поежившись в кресле, она поймала на себе внимательный взгляд Стивена.

– Не может быть, чтобы ты нервничала из-за встречи с маленьким Алексом.

– Русские такие непредсказуемые, – пожала она плечами.

– Он не особенно русский.

Она улыбнулась мужу, но миг интимности прошел, и теперь в ее сердце осталась лишь обычная сдержанная привязанность.

Дверь открылась. Спокойнее, – приказала себе Лидия.

Вошел Алекс.

– Тетушка Лидия, – произнес он и склонился к ее руке.

– Добрый вечер, Алексей Андреевич, – ответила она официальным тоном. Затем, смягчившись, добавила: – О, да ты по-прежнему выглядишь на восемнадцать лет.

– Как бы я желал этого, – сказал он, и глаза его заблестели.

Она стала расспрашивать его о путешествии. Пока он отвечал, она поймала себя на том, что удивляется, отчего он все еще не женат. Он обладал титулом, который сам по себе способен был сразить любую девушку, не говоря уж об их матерях, помимо этого был поразительно красив и необычайно богат. Не сомневаюсь, что он разбил-таки порядочно сердец, подумала она.

– Ваши брат и сестра шлют вам свою любовь, – продолжал Алекс, – и просят молиться за них. – Он нахмурился. – В Петербурге сейчас неспокойно. Город стал совсем другим.

– До нас дошли слухи об этом монахе, – сказал Стивен.

– Распутине. Императрица верит, что его устами говорит Бог, а она ведь имеет очень большое влияние на царя. Но Распутин – это всего лишь симптом. Беспрерывно происходят забастовки, и даже бунты. Люди больше не верят в божественность монархии.

– Так что же делать? – спросил Стивен.

Алекс вздохнул.

– Все. Нам нужны производительные фермы, побольше заводов, настоящий, как в Англии, парламент, земельная реформа, профсоюзы, свобода слова...

– На вашем месте я бы не спешил с профсоюзами, – сказал Стивен.

– Может быть. И все-таки, Россия должна каким-то образом вступить в двадцатый век. Либо это сделаем мы, аристократия, либо это сделают простые люди, уничтожив нас при этом.

Лидии показалось, что в его словах звучало больше радикализма, чем у самих радикалов. Как должна была измениться ситуация на родине, если уже князь рассуждал подобным образом! Сестра ее, Татьяна, мать Алекса, писала в своих письмах о «беспорядках», но в них и намека не было о возможной опасности для дворянства. Но, к слову сказать, Алекс больше походил на своего отца, старого князя Орлова, политика с ног до головы. Будь тот жив, он говорил бы точно так же.

Стивен проговорил:

– Знаешь ли, есть ведь и третий вариант, при котором и аристократия, и народ могут объединиться.

Алекс улыбнулся, будто догадываясь, что сейчас последует.

– И каков же он?

– Война.

Алекс с серьезным видом согласно кивнул. Они и думают одинаково, рассудила Лидия; Алекс всегда уважал Стивена; после смерти старого князя Стивен был ему почти что отцом.

Вошла Шарлотта, и Лидия изумленно уставилась на нее. На дочери было платье, которое Лидия никогда не видела, платье из кремового кружева на шелковой, шоколадного цвета, подкладке. Сама Лидия никогда бы не выбрала такого – оно было слишком заметным – но не было сомнений, что Шарлотта в нем выглядела восхитительно. Где же она купила его? – подивилась Лидия. И с каких это пор она стала покупать себе туалеты, не советуясь со мной? Кто подсказал ей, что эти цвета подчеркивают ее темные волосы и карие глаза? Может быть, она даже и подкрасилась? А почему на ней нет корсета?

Стивен тоже смотрел во все глаза. Лидия заметила, что он даже встал, и чуть не расхохоталась. Вот таким драматическим способом он признал, что дочь его стала взрослой, и самое смешное, что сделано это было совершенно непроизвольно. В следующую же секунду он почувствует себя глупцом и поймет, что вставать всякий раз, когда его дочь входит в комнату, в его собственном доме будет непозволительной учтивостью.

Впечатление, произведенное ею на Алекса, было еще сильнее. Он вскочил на ноги, пролил шерри и густо покраснел. Лидия подумала: ба, да он робок! Он переложил бокал с капающим шерри из правой руки в левую, так что теперь не мог протянуть ей ни той, ни другой руки, да так и остался стоять в полной беспомощности. Момент был неловкий, так как прежде, чем приветствовать Шарлотту, ему необходимо было собраться с духом, но он явно намеревался приветствовать ее еще до того, как соберется. Лидия уже приготовилась произнести какое-то нелепое замечание, чтобы как-нибудь заполнить паузу, но тут уж Шарлотта перехватила инициативу.

Вынув шелковый платок из нагрудного кармана Алекса, она вытерла ему правую руку и одновременно проговорила по-русски: Здравствуйте, Алексей Андреевич. Затем пожала его теперь уже сухую ладонь, взяла бокал из его левой руки, вытерла его, вытерла ему левую руку, возвратила бокал, засунула платок обратно ему в карман и заставила сесть. Усевшись рядом, сказала:

– Ну а теперь, когда вы больше не станете проливать шерри, расскажите мне о Дягилеве. Говорят, он странный человек. Вы знакомы с ним?

Алекс улыбнулся:

– Да, знаком.

По мере того, как Алекс углублялся в рассказ, Лидия про себя восхищалась дочерью. Шарлотта справилась с неловкой ситуацией безо всяких колебаний и сразу же задала вопрос, наверняка обдуманный ею заранее, который заставил Орлова забыть свое смущение. И все это она сделала с такой непринужденностью, будто уже лет двадцать вращалась в свете. Где же она научилась такой уверенности?

Лидия перехватила взгляд мужа. Он тоже заметил умелость поведения Шарлотты и теперь в порыве отцовской гордости не мог сдержать широкой улыбки.

* * *
Расхаживая взад и вперед по парку Сент-Джеймса, Феликс обдумывал только что увиденное. Время от времени он бросал через дорогу взгляд на изящный белый фасад особняка Уолденов, поднимавшийся над стенкой переднего дворика подобно благородной голове над крахмальным воротничком. «Им кажется, они там в безопасности», – подумал он.

Он уселся на скамейку так, чтобы не терять их дом из виду. Вокруг него бурлил Лондон, Лондон среднего класса; пробегали девушки в своих невероятных шляпках, шли домой клерки и лавочники в темных костюмах и котелках. Болтали между собой няньки, катящие коляски с младенцами или прогуливающие только научившихся ходить детишек, укутанных в массу одежек, джентльмены в цилиндрах шествовали в свои клубы и обратно, лакеи в ливреях выгуливали уродливых маленьких собачонок. Рядом с ним на скамейку плюхнулась толстая женщина с сумкой, полной покупок.

– Вам жарко? – спросила она.

Он не был уверен, как на это следует отвечать, поэтому, улыбнувшись, отвернулся.

Видимо, Орлов понимал, что его жизни в Лондоне угрожает опасность. Он пробыл на вокзале лишь несколько секунд, а из дома вообще не выходил. Феликс догадался, что тот заранее распорядился, чтобы его встречали в закрытом экипаже, ведь погода стояла прекрасная, и все ездили в открытых ландо.

До сегодняшнего дня об этом убийстве думали, как о чем-то абстрактном, рассуждал Феликс. Это воспринималось, как вопрос мировой политики, дипломатических разногласий, возможных военных союзов, предположительной реакции далеких кайзеров и монархов. Теперь же вдруг все это обрело и плоть, и кровь, речь шла о конкретном человеке определенной внешности; именно его моложавое лицо с маленькими усиками будет продырявлено пулей; именно его невысокая фигура в тяжелом пальто превратится в кровавое месиво от взрыва бомбы; именно его шея над изящным галстуком в крапинку будет перерезана смертоносным лезвием.

Феликс ощущал в себе достаточно сил совершить это. Более того, он этого жаждал. Оставались кое-какие вопросы – но ответы на них будут найдены, были некоторые проблемы – но они разрешатся, потребуется отчаянная дерзость – ее у него было вдосталь.

Он представил себе Орлова и Уолдена сидящими внутри этого великолепного дома в чудесной, удобной одежде, окруженных бесшумными слугами. Вскоре они сядут ужинать за длинным столом, полированная поверхность которого, подобно зеркалу, отражает крахмальные салфетки и серебряные приборы. Есть они будут чистейшими руками с белейшими ногтями, а на женщинах даже будут перчатки. Съедят лишь десятую часть поданных блюд, а остальное отправят на кухню. Станут обсуждать скачки, новую женскую моду и короля, которого все они знали. А тем временем люди, коим предстояло воевать в будущей войне, мерзли от холода в своих лачугах в России, и тем не менее у них всегда находилась лишняя миска с картофельной похлебкой для забредшего к ним анархиста.

Какой радостью думал он, будет убить Орлова, какой сладкой местью. Совершив это, я смогу спокойно умереть.

Он поежился.

– Вы так простудились, – проговорила толстуха.

Феликс повел плечами.

– Я купила ему на ужин отличную телячью отбивную и испекла яблочный пирог, – сказала она.

– А, – произнес Феликс. Что за чушь она молола?

Встав со скамейки, он прошел по траве поближе к дому. Прислонившись к дереву, уселся на землю. Ему придется день-другой наблюдать за этим домом, чтобы выяснить лондонский образ жизни Орлова: когда и куда тот будет выезжать; на чем – в закрытом экипаже, в ландо, на автомобиле, в кэбе; сколько времени будет проводить с Уолденом. В идеале ему хотелось бы разузнать все досконально, чтобы оставалось лишь подождать удобного момента. Достичь этого можно лишь изучив его привычки. Иначе ему придется заранее выяснять планы князя, возможно, подкупив кого-либо из слуг.

Кроме того, оставался нерешенным вопрос оружия, и где его добыть. Выбор оружия будет продиктован непосредственными обстоятельствами теракта. Достать его помогут анархисты с Джубили-стрит. Для этой цели совсем не подойдут участники театрального кружка, да эти интеллектуалы из домов Данстена, как впрочем, и все те, кто имел законные доходы. Но кроме них там было человек пять сердитых молодых людей, всегда имевших деньги на выпивку; и в те редкие моменты, когда они заговаривали о политике, в их анархистских речах звучали выражения типа «экспроприация экспроприаторов», что на деле означало ограбление ради революции. У таких людей непременно должно было быть оружие, либо они знали, где его достать.

Мимо дерева, под которым он сидел, прошли две девушки, на вид продавщицы, и он услышал обрывок разговора: «... сказала ему, если ты думаешь, что раз ты повел девушку в „Биоскоп“ и угостил ее кружкой пива, ты уже можешь...» Больше он не расслышал, девушки ушли.

Странное чувство охватило Феликса. Он подумал было, что это из-за девушек – но нет, они для него ничего не значили. Может быть, мне страшно, задумался он. Нет. Я полностью удовлетворен? Нет, это придет позднее. Возбужден? Вряд ли. В конце концов, он понял, что испытывает счастье. Это было очень странное ощущение.

В ту ночь Уолден прошел в спальню Лидии. После любовных объятий она уснула, положив голову ему на плечо, а он, не смыкая глаз, лежал в темноте, вспоминая свой приезд в Петербург в 1895 году.

В те времена он постоянно путешествовал – в Америку, Африку, арабские страны – прежде всего из-за того, что Англия была слишком мала для пребывания в ней одновременно его самого и его отца. Он нашел петербургское общество веселым, но суховатым. Ему понравилась русская природа и водка. Иностранные языки давались ему легко, но русский оказался самым трудным из них, а ему нравилось преодолевать трудности.

Как наследнику графского титула, Стивену полагалось нанести визит вежливости британскому послу, а тому, в свою очередь, следовало приглашать Стивена на приемы и представлять свету. Стивен посещал эти приемы, потому что любил поговорить с дипломатами о политике почти так же, как любил поиграть в карты с офицерами или же пить и развлекаться с актрисами. На одном из приемов в британском посольстве он и встретил впервые Лидию.

Он слышал о ней уже раньше. О ней говорили, как об образце добродетели и красоты. Она действительно была красива, той хрупкой, неяркой красотой: бледная кожа, совсем светлые волосы, белое платье. К тому же была скромна, сдержанна и прекрасно воспитана. Казалось, ничто в ней особенно не привлекло его, и вскоре он от нее отошел.

Но получилось так, что за ужином их посадили рядом, и ему полагалось поддерживать с ней беседу. Все русские говорили по-французски, а если знали еще и третий язык, то обычно немецкий, так что английским Лидия почти не владела. К счастью, Стивен прекрасно говорил по-французски. Труднее оказалось найти подходящую тему для разговора. Он произнес что-то по поводу российского правительства, а она ответила какими-то банальностями, замшелыми и ничего не стоящими. Заговорил об охоте на диких зверей в Африке, что на короткое время вызвало в ней интерес, но стоило ему упомянуть про обнаженных темнокожих пигмеев, как она покраснела и заговорила с другим своим соседом. Стивен уговаривал себя, что она его нисколько не интересует, так как на таких девушках пристало жениться, а он ведь о женитьбе и не думал. Все же от встречи с ней у него осталось грызущее чувство, что в ней было скрыто гораздо больше, чем то виделось глазу.

И вот теперь, спустя девятнадцать лет, лежа рядом с ней в постели, Уолден думал: она по-прежнему внушает мне это же чувство. И грустно улыбнулся в темноте.

В тот вечер в Петербурге он увидел ее еще раз. Случилось так, что после ужина он заблудился в лабиринте посольского здания и забрел в музыкальный салон. Сидя в одиночестве за роялем, она играла, наполняя всю комнату бурной, страстной музыкой. Мелодия была незнакомой и чуть ли не диссонирующей, но что действительно поразило Стивена, так это Лидия. От ее бледной, неприступной красоты не осталось и следа: глаза ее блестели, голова взметнулась вверх, а тело сотрясалось от переживаний; впечатление, будто перед ним была совсем другая женщина.

Он не смог забыть той музыки. Позже он узнал, что-то был фортепьянный концерт Чайковского, и с тех пор всякий раз, когда предоставлялся случай, ходил его слушать, ни разу не объяснив Лидии причины.

Покинув посольство, он отправился в свою гостиницу переодеться, так как вечером предстояла карточная игра. Игроком он был азартным, но отнюдь не безрассудным: всегда знал, сколько может позволить себе проиграть, и проиграв, покидал карточный стол. Если бы он наделал огромные долги, то вынужден был бы просить отца заплатить их, а это было совершенно для него невыносимо. Временами он проигрывал порядочные суммы. Однако в карточной игре не это привлекало его больше всего: ему нравилась мужская компания, нравилось сидеть допоздна, потягивая спиртное.

Однако в ту ночь играть ему не довелось. Его камердинер Причард как раз повязывал ему галстук, когда в дверь гостиничных покоев постучал сам британский посол. По виду Его Превосходительства можно было предположить, что он поспешно встал с постели и второпях оделся. Первой мыслью Стивена было, что, вероятно, произошло что-то вроде революции, и все подданные Великобритании должны укрыться в посольстве.

– Боюсь, что приношу вам плохие известия, – сказал посол. – Присядьте. Пришла телеграмма из Англии. О вашем отце.

Итак, старый тиран в шестьдесят пять лет умер от сердечного приступа.

– Черт побери, – произнес Стивен. – Так скоро.

– Примите мои глубочайшие соболезнования, – сказал посол.

– С вашей стороны было очень любезно лично известить меня.

– Не стоит благодарности. Готов помочь, чем смогу.

– Вы очень добры.

Посол пожал ему руку и вышел.

Уставившись в пустоту, Стивен думал о своем отце. Он был необычайно высокого роста, с железной волей и желчным характером. Его ирония могла довести до слез. Существовало три способа иметь с ним дело: можно было стать таким же, как он, можно было подчиниться ему или же находиться от него как можно дальше. Мать Стивена, нежная, беспомощная, викторианского воспитания, девушка, подчинилась и умерла совсем молодой. Стивен предпочел уехать.

Представив себе отца, лежащим в гробу, он подумал: «Наконец-то ты беспомощен. Теперь ты больше не сможешь доводить до слез служанок, вызывать дрожь у лакеев и пугать детей. Больше не сможешь устраивать чужие браки, выселять арендаторов, чтобы провалить парламентские проекты. Не отправишь никаких воришек в тюрьму и не пошлешь агитаторов в Австралию. Все лишь прах и тлен».

Причард принес ему бутылку виски на подносе и сказал:

– Печальный день, милорд.

Это «милорд» напугало Стивена. У него с братом были свои титулы, так, он сам был Лордом Хайкомбом, и слуги всегда обращались к ним словом «сэр», «милорд» предназначалось лишь их отцу. Теперь же, конечно, Стивен становился графом Уолденом. Помимо титула он становился обладателем нескольких тысяч акров земли на юге Англии, большого поместья в Шотландии, шести скаковых лошадей, родового замка Уолденов, виллы в Монте-Карло, охотничьего домика в Шотландии и места в Палате Лордов.

Ему придется теперь поселиться в замке Уолденов. Это было родовое гнездо, и граф Уолден всегда жил там. Я проведу там электричество, решил он. Он продаст несколько ферм и вложит деньги в лондонскую недвижимость и американские железные дороги. Произнесет свою первую речь в парламенте, в Палате Лордов – о чем же он будет там говорить? Скорее всего, о внешней политике. Придется позаботиться об арендаторах, управлять хозяйством в нескольких домах. Он должен будет являться ко двору, давать приемы и балы, устраивать охоту...

Ему понадобится жена.

Холостой мужчина не мог бы справиться с ролью графа Уолдена. Кто-то должен быть хозяйкой на всех этих приемах, кто-то должен отвечать на приглашения, обсуждать с поварами меню, размещать оставшихся на ночь гостей и восседать в конце длинного обеденного стола в замке Уолденов. Непременно должна быть графиня Уолден. Непременно должен быть наследник.

– Мне нужна жена, Причард.

– Да, милорд. Наши холостяцкие деньки закончились.

На следующий же день Уолден встретился с отцом Лидии и официально попросил разрешения навестить ее.

Двадцать лет спустя ему было трудно понять, как он, даже делая скидку на молодость, мог оказаться столь потрясающе безответственным. Он не задавался вопросом, будет ли она ему подходящей супругой, а лишь тем, получится ли из нее графиня. Он ни разу не задумался, сможет ли он составить ее счастье. Он предположил, что скрытая страстность, выплеснувшаяся наружу во время игры на фортепьяно, выплеснется на него, но тут он ошибся.

Он навещал ее каждый день в течение двух недель – на похороны домой он уже никак не успевал – а затем сделал предложение, но не ей лично, а через ее отца. Ее отец смотрел на этот брак с такой же практической точки зрения, что и сам Уолден. Уолден объяснил, что хотел бы заключить брак без промедления, хотя бы и в трауре, потому что ему предстояло возвратиться домой и заняться управлением поместья. Отец Лидии все прекрасно понимал. Они поженились спустя шесть недель.

Каким же я был самонадеянным молодым болваном, думал он. Я воображал, что Британия всегда будет править миром, а я всегда смогу управлять своим сердцем.

Луна вышла из облака и осветила спальню. Он взглянул на спящее лицо Лидии. Этого я не предполагал, думал он; не представлял себе, что безоглядно, безнадежно влюблюсь в тебя. Меня устраивало поначалу, чтобы мы просто симпатизировали друг другу, но кончилось тем, что этого оказалось достаточным тебе, но никак не мне. Никогда не думал, что мне нужна будет твоя улыбка, что я буду жаждать твоих поцелуев, ждать, чтобы ты сама приходила бы ко мне ночью; никогда не думал, что буду страшно бояться потерять тебя.

Она пробормотала что-то во сне и повернулась. Вытащив руку из-под ее головы, он сел на край постели. Если он останется подольше, то непременно задремлет, но никак нельзя было допускать, чтобы горничная Лидии застала их вместе в постели, когда утром принесет хозяйке чай. Надев халат и шлепанцы, он тихо вышел из комнаты, пересек смежные покои и вошел к себе в спальню. Как повезло мне, думал он, укладываясь спать.

Уолден осматривал накрытый к завтраку стол. Там стояли кофейники с кофе, чайники с китайским и индийским чаем, кувшинчики со сливками, молоком и бальзамом, большое блюдо с горячей кашей, блюда с булочками и тостами, маленькие горшочки с мармеладом, медом и джемом. На боковом столике красовались серебряные сосуды, подогреваемые каждый спиртовой лампой, с омлетами, сосисками, беконом, почками и треской. Рядом на буфете располагались холодные закуски – мясо, ветчина и язык. На отдельном столике помещалась ваза с фруктами, полная персиков, апельсинов, дынь и клубники.

Это поможет поднять настроение Алексу, подумалось ему.

Положив себе омлета и печенки, он сел. Русские запросят свою цену, размышлял он; они потребуют чего-нибудь в обмен на обещание военной поддержки. Его беспокоило, какой может оказаться эта цена. Если они запросят нечто такое, чего Англия была бы не в состоянии дать, то вся договоренность тут же рушится, а затем...

Именно он должен добиться, чтобы дело не рухнуло.

Для этого придется обрабатывать Алекса. От этой мысли ему стало не по себе. То, что он так давно знал молодого человека, в другом случае могло бы оказаться преимуществом, но в подобной ситуации, возможно, было бы легче вести жесткие переговоры с человеком, который был ему безразличен.

Надо отбросить все личное, думал он; нам необходимо заручиться помощью России.

Он налил кофе, взял несколько булочек и меда. Минутой позже появился Алекс, свежий и отдохнувший.

– Хорошо ли спал? – спросил его Уолден.

– Превосходно, – взяв персик, Алекс начал ножом и вилкой есть его.

– Это все? – подивился Уолден. – Раньше тебе нравились английские завтраки, – я помню, как ты съедал кашу, сливки, яичницу, мясо, клубнику, а потом просил у повара еще тостов.

– Я уже не тот подросток, дядя Стивен, которому надо расти.

Мне не следует забывать об этом, подумал Уолден. После завтрака они прошли в утреннюю комнату.

– Скоро объявят о нашем пятилетнем плане переустройства армии и флота, – сказал Алекс.

Он всегда таков, промелькнуло в голове Уолдена, сначала сообщит о чем-то, а потом что-либо спросит. Он вспомнил, как когда-то Алекс заявил: «Этим летом я буду изучать Клаузевица, дядя. Кстати, можно я приглашу гостя в Шотландию на охоту?»

– Бюджет на следующие пять лет – семь с половиной биллионов рублей, – продолжил Алекс.

Исходя из того, что десять рублей равнялись одному фунту стерлингов, Уолден подсчитал, что вся сумма составляла 750 миллионов фунтов.

– Программа внушительная, – сказал он, – мне жаль, что вы не начали ее пять лет назад.

– Мне тоже, – сказал Алекс.

– Вполне возможно, что эта программа не успеет развернуться, как мы окажемся втянутыми в войну. Алекс пожал плечами.

Про себя Уолден подумал: «Он не хочет связывать себя прогнозом, как скоро Россия вступит в войну, что вполне естественно». А вслух произнес:

– Первое, что вам следует сделать, это увеличить калибр пушек на ваших дредноутах.

Алекс отмахнулся.

– Скоро спустят на воду наш третий дредноут. Четвертый строится. На обоих будут установлены двенадцатидюймовые пушки.

– Этого недостаточно, Алекс. Для нашего флота Черчилль предложил пятнадцатидюймовые.

– И он совершенно прав. Наши военные специалисты, в отличие от политиков, не понимают этого. Дядя, вы ведь знаете Россию: там с подозрением относятся к новым идеям. Новшества вводятся с трудом.

Мы ходим вокруг да около, подумал Уолден.

– Каковы же ваши приоритеты?

– Сто миллионов рублей будет немедленно потрачено на нужды Черноморского флота.

– Я бы считал, что Северный флот намного важнее. По крайне мере для Англии.

– Нас по сравнению с вами больше волнует азиатский регион – мы соседствуем с агрессивной Турцией, а не с Германией.

– Они могут стать союзниками.

– Такое возможно. – Алекс на секунду умолк. – Основная беда русского флота, – продолжил он вновь, – в том, что у него нет незамерзающего порта.

Это походило на начало заранее подготовленной речи. Ну, наконец-то, подумал Уолден, вот мы и подходим к сути дела. Но вслух лишь уклончиво спросил:

– А как же Одесса?

– Но это на Черном море. Пока Турция владеет Константинополем и Галлиполи, она контролирует проход из Черного моря в Средиземное, так что с точки зрения стратегии, Черное море все равно, что внутреннее озеро.

– Вот поэтому-то Российская империя веками пыталась пробиться на юг.

– А почему бы и нет? Мы – славяне, и многие балканские народы тоже славяне. Конечно, мы поддерживаем их в стремлении к национальной независимости.

– Естественно. И если добьются независимости, то, возможно, разрешат вашему флоту беспрепятственно проходить в Средиземное море.

– Контроль славянских стран над Балканами помог бы нам. А контроль России был бы еще лучше.

– Несомненно. Однако, насколько мне известно, об этом еще рано говорить.

– А вы не хотели бы поразмышлять над этими вопросом?

Уолден открыл было рот, чтобы что-то сказать, но смолчал. Вот оно в чем дело, пронеслось у него в голове, вот чего они хотят, вот их цена. Но, Боже милостивый, мы не можем отдать России Балканы! Если от этого зависит договоренность, то ей не бывать...

Алекс продолжал:

– Если нам предстоит воевать бок о бок с вами, мы должны быть сильными. Для того, чтобы укрепиться в регионе, о котором сейчас говорим, мы, естественно, рассчитываем на вашу помощь.

Суть сказанного им сводилась к следующему: отдайте нам Балканы, и мы станем вашими союзниками в войне.

Внутренне весь собравшись, Уолден изобразил на своем лице удивление от услышанного.

– Если бы Великобритания контролировала Балканы, то сугубо теоретически, мы могли бы отдать этот регион вам. Но мы не можем отдать то, чем не владеем, так что я не совсем понимаю, как мы можем способствовать вашему, по твоему выражению, укреплению там.

Ответ Алекса прозвучал мгновенно, словно был заранее отрепетирован: – Но вы могли бы признать, что Балканы являются сферой российского влияния.

Ну, подумал Уолден, это уже не так страшно. Это мы смогли бы устроить.

Он почувствовал огромное облегчение. Он решил проверить твердость Алекса перед тем, как завершить разговор.

– Мы, безусловно, могли бы согласиться на то, чтобы в этом регионе ваше влияние предпочесть австрийскому или турецкому, – сказал он.

Алекс покачал головой.

– Мы хотим большего, – уверенно произнес он.

Итак, Уолден не зря испытывал его. Алекс был молод и стеснителен, но его нельзя было сбить с толку. Тем труднее окажется задача.

Уолдену требовалось время все обдумать. Для Британии поступить так, как того требовала Россия, означало бы существенно пересмотреть свои международные связи, а такие перемены, подобно сдвигам в земной коре, могли вызвать землетрясения в самых неожиданных точках.

– Возможно, вам захочется переговорить с Черчиллем прежде, чем мы продолжим наше обсуждение, – сказал Алекс с едва заметной улыбкой.

Ты прекрасно знаешь, что захочется, подумал Уолден. И тут вдруг понял, как превосходно Алекс провел все дело. Сначала напугал Уолдена совершенно неприемлемым требованием, а потом, когда выставил свое истинное пожелание, то Уолден, почувствовав облегчение, согласился с ним.

Я-то думал, что это я буду манипулировать Алексом, а получилось наоборот.

Уолден улыбнулся.

– Горжусь тобой, мой мальчик, – сказал он.

В то утро Феликс принял решение о том, когда, где и как он убьет князя Орлова. План начал складываться у него в голове, когда он, сидя в библиотеке клуба на Джубили-стрит, читал «Таймс». Воображение его было подстегнуто небольшим абзацем в колонке придворной жизни:

«Вчера из Санкт-Петербурга прибыл князь Алексей Андреевич Орлов. В течение лондонского сезона он будет гостем графа и графини Уолден. В четверг 4-го июня князь Орлов будет представлен Его Величествам Королю и Королеве».

Теперь он точно знал, что в определенный день в определенное время Орлов будет находиться в определенном месте. Для тщательной подготовки политического убийства такие сведения крайне необходимы. Ранее Феликс предполагал, что подобные сведения он сможет получить либо от кого-либо из слуг Уолденов, либо наблюдая за ежедневными маршрутами Орлова. Теперь же ему не придется с риском для дела заводить разговоры со слугами или выслеживать кого-то. Интересно, подумал он, знает ли Орлов, что о его предполагаемых действиях сообщается в газетах, будто специально для будущих убийц. Как это по-английски, пронеслось у него в голове.

Следующая проблема состояла в том, как подобраться к Орлову поближе, чтобы убить его. Проникнуть в королевский дворец даже для Феликса было нелегким делом. Однако в «Таймс» содержался ответ и на это. На той же странице, где печатались придворные новости, между известием о бале, устраиваемом леди Бейли, и подробностями последних завещаний, он прочел следующее:

КОРОЛЕВСКИЙ ДВОР

Правила для экипажей

С целью облегчить вызов экипажей, принадлежащих приглашенным в Королевский Букингемский дворец, нам поручено уведомить о том, что в случае, когда у гостя имеется привилегия проезжать через вход Пимлико, кучер каждого экипажа, возвращающегося за гостем, должен оставить у констебля, стоящего слева у входа, карточку, с четко написанным на ней именем леди или джентльмена, которому этот экипаж принадлежит, а в случае, когда экипажи возвращаются за остальными гостями, подобную же карточку следует передать констеблю, стоящему слева у арки, ведущей к четырехугольнику дворца.

Дабы гость смог воспользоваться вышеуказанными условиями, необходимо, чтобы каждый экипаж сопровождался лакеем, так как вызов экипажей может осуществляться только путем объявления имен лакеям, ожидающим у дверей, после чего им следует привезти экипаж. Для приема гостей двери будут открыты в 8.30.

Феликс прочитал это несколько раз: стиль изложения в «Таймс» был таков, что содержание понималось с трудом. По крайней мере, из сообщения он уяснил, что в тот момент, когда гости покидали дворец, лакеи должны были стремглав мчаться за их экипажами, оставленными где-то в другом месте.

Надо придумать способ, размышлял он, чтобы оказаться внутри или же наверху экипажа, когда он подъедет к дворцу за Уолденами.

Оставалась самая трудная проблема. У него не было оружия.

Он мог с легкостью раздобыть его в Женеве, но везти оружие через несколько границ было слишком рискованно. В случае обыска ему могли бы отказать во въезде в Англию.

Безусловно, в Лондоне раздобыть пистолет было бы не намного сложнее, но он не знал, как подступиться к этому, и не хотел никого спрашивать об этом напрямую. Он понаблюдал за оружейными магазинами в Уэст-Энде и отметил, что все тамошние покупатели выглядели людьми из высшего класса: будь даже у Феликса деньги, чтобы купить те прекрасные дорогие пистолеты, его бы там не обслужили. Он поболтался в пабах для низшего сословия, где, наверняка, всякий уголовный сброд покупал и продавал оружие, но ничего такого не заметил. Но это не удивило его. Оставалась лишь надежда на анархистов. Он заводил беседы с несколькими из тех, кого посчитал «серьезными», но об оружии те не заговаривали. Несомненно, все дело было в Феликсе. Он слишком недолго был среди них, чтобы вызывать доверие. В анархистские группы всегда засылались полицейские шпики, и поэтому анархисты постоянно были начеку, хотя и приветствовали новых сторонников.

Теперь же времени на осторожные расспросы уже не оставалось. Ему придется спросить прямо, где можно приобрести оружие. Но проделать это надо очень умело. А сразу же после этого он должен будет порвать всякие связи с Джубили-стрит и, чтобы не рисковать, переехать в другую часть Лондона.

Он задумался о молодых еврейских сорвиголовах. То были обозленные и буйные парни. В отличие от своих родителей они не желали трудиться до пота в мастерских на Ист-Энде, строча костюмы, заказываемые аристократами в магазинах мужской одежды на Севил Роу. В отличие от своих родителей они не обращали никакого внимания на консервативные проповеди раввинов. Но пока еще они не пришли к выводу, где лежит решение их проблем: в области политики или криминала.

Наиболее обещающим, подумалось ему, был в этом плане Натан Сабелинский. Лет около двадцати, с привлекательной, скорее славянской внешностью, он носил очень высокие твердые воротнички и желтую жилетку. Феликс не раз видел его у игорных притонов на Коммершиал-Роуд: должно быть, у него водились деньги и на карты, и на одежду. Он обвел взглядом библиотечный зал. Другими посетителями были: старик, уснувший за чтением, женщина в тяжелом пальто, штудирующая «Капитал» на немецком и делавшая выписки, и литовский еврей, склонившийся с лупой над русской газетой. Выйдя из читальни, Феликс спустился вниз. Ни Натана, ни его друзей не было видно. Для Натана еще слишком рано, подумал Феликс, если тот вообще и работал, то, скорее всего, по ночам.

Феликс отправился к домам Данстена. Положил в картонный чемоданчик бритву, чистое белье и запасную рубашку. Жене Рудольфа Рокера, Милли, он объяснил: нашел себе комнату. Зайду сегодня вечером поблагодарить Рудольфа, – привязал чемоданчик к багажнику велосипеда и поехал в центральную часть Лондона, а затем свернул к северу в Кэмден-Таун. Там он отыскал улицу с высокими, когда-то шикарными домами, построенными для любящих пофорсить семей из среднего класса, переехавших теперь в пригороды, куда вели новые железнодорожные ветки. В одном из таких домов Феликс и снял запущенную комнатку у ирландки по имени Бриджет. Он заплатил ей десять шиллингов за две недели вперед.

К полудню он уже снова был в Степни, перед домом Натана на Сидни-стрит. Это был небольшой домик в ряду ему подобных, две комнаты наверху и две внизу. Через распахнутую дверь Феликс вошел внутрь.

Шум и запахи оглушили его. В помещении примерно в двенадцать квадратных футов портняжничали пятнадцать-двадцать человек. Мужчины трудились за машинками, женщины шили вручную, а дети гладили готовую одежду. Пар от гладильных досок смешивался с запахом пота. Стучали швейные машины, свистели утюги, а рабочие беспрерывно говорили что-то на идиш. Повсюду на полу громоздились раскроенные куски ткани. На Феликса никто не взглянул: все были поглощены бешеным ритмом работы. Он спросил ближайшую к нему девушку с младенцем у груди. Та пришивала пуговицы к рукаву пиджака.

– Натан здесь?

– Наверху, – ответила она, продолжая работать.

Выйдя из комнаты, Феликс поднялся по узкой лестнице. В каждой из двух маленьких спален было по четыре кровати. Почти все они, наверное, предназначались для работающих в ночную смену. В углу комнаты на краю кровати сидел Натан, застегивая рубашку.

Увидев его, Натан спросил:

– Феликс, что случилось?

– Мне надо поговорить с тобой, – ответил Феликс на идиш.

– Так говори.

– Выйдем наружу.

Натан надел пиджак, и они вышли на Сидни-стрит. Встали на солнце, у самого окна мастерской, так что голоса их заглушались шумом доносившимся из нее.

– Вот ремесло моего отца, – сказал Натан. – За пару брюк, а это целый час работы, он платит девушке пять центов. Еще три цента тем, кто кроит, гладит и пришивает пуговицы. Затем относит эти брюки торговцу на Уэст-Энд и получает девять центов. Итак, доход один пенс – как раз достаточно, чтобы купить ломоть хлеба. Если же он попросит у торговца с Уэст-Энда десять пенсов, то его вышвырнут из магазина, а работу отдадут одному из дюжины еврейских портняжек, бродящих по улицам с машинкой под мышкой. Я не желаю так жить.

– Поэтому ты и стал анархистом?

– Эти люди шьют самую прекрасную одежду в мире, а ты видел, как они одеты?

– И как же изменить все это – насилием?

– Думаю, что да.

– Я был уверен, что ты так думаешь. Натан, мне необходимо оружие. Натан спросил с нервным смешком:

– Зачем?

– Зачем вообще анархистам оружие?

– Ну, так объясни мне, Феликс.

– Чтобы грабить грабителей, подавлять тиранов и убивать убийц.

– Что из этого собираешься делать ты?

– Я могу тебе сказать, если ты действительно этого хочешь...

Подумав секунду, Натан сказал:

– Иди в паб «Сковородка» на углу Брик-лейн и Трол-стрит. Спроси карлика Гарфилда.

– Спасибо, – проговорил Феликс, едва сдерживая радость. – Сколько же это будет стоить?

– Самый простой пистолет – десять шиллингов.

– Мне бы хотелось что-нибудь понадежнее.

– Хорошее оружие дорого.

– Придется поторговаться, – Феликс пожал Натану руку. – Спасибо.

Натан смотрел, как он уселся на велосипед.

– Может, когда-нибудь потом ты мне расскажешь. Феликс улыбнулся:

– Прочтешь об этом в газетах. – И, помахав ему рукой, умчался.

Проехав по Уайтчепел-Роуд и Уайтчепел-стрит, он повернул на Осборн-стрит. Внешний вид улиц резко изменился. Это был самый запущенный район Лондона, из виденных им. Узкие, ужасно грязные улочки, в воздухе дым и шум, жалкого обличья люди. Но несмотря на все это, жизнь вокруг прямо кипела. Носились взад и вперед люди с ручными тележками, вокруг уличных лотков толпились покупатели, на всех углах стояли проститутки, а на тротуарах красовались изделия находящихся тут же плотницких и сапожных мастерских.

Феликс оставил свой велосипед у входа в паб «Сковородка». Если его и украдут, он просто стащит еще один. Чтобы войти в паб, ему пришлось перешагнуть через останки дохлой кошки. Внутри была лишь одна комната, пустая, с низким потолком и баром в углу. На скамьях вдоль стен сидели пожилые мужчины и женщины, а молодежь стояла в середине зала. Подойдя к бару, Феликс попросил стакан пива и холодную колбаску.

Оглянувшись, он увидел карлика Гарфилда. Раньше он его не заметил, так как тот стоял на стуле. Ростом он был в четыре фута, большеголовый, немолодой. На полу около его стула сидела здоровенная черная собака. Он разговаривал с двумя огромными, грубыми парнями, одетыми в кожаные жилеты и рубашки без воротничков. Вероятно, это были его телохранители. Отметив их толстобрюхость, Феликс усмехнулся про себя: да я их съем живьем. Оба парня пили по кварте пива, но у карлика, по всей видимости, был налит джин. Бармен подал Феликсу заказанное пиво и колбаску.

– И стакан лучшего джина, – сказал Феликс.

Женщина у стойки посмотрела на него:

– Это для меня? – она кокетливо улыбнулась, обнажив гнилые зубы. Феликс отвернулся.

Получив свой джин, он подошел к группке людей, стоявших у выходящего на улицу маленького оконца. Феликс занял место между ними и дверью.

– М-р Гарфилд? – обратился он к карлику.

– Кто его спрашивает? – скрипучим голосом проговорил Гарфилд.

Феликс протянул ему стакан джина.

– Могу я поговорить с вами о деле?

Гарфилд взял стакан, осушил его и сказал:

– Нет.

Феликс продолжал потягивать пиво. Оно было мягче и не такое пенистое, как швейцарское.

– Я хочу купить оружие.

– Тогда не понимаю, почему вы пришли сюда.

– Я слышал о вас в клубе на Джубили-стрит.

– Так ты анархист? Феликс промолчал.

Гарфилд оглядел его с ног до головы.

– А что за оружие ты бы хотел, если бы оно у меня было?

– Револьвер. Притом хороший.

– Может, браунинг с семью зарядами?

– Это было бы отлично.

– Такого у меня нет. А если бы и был, я не стал бы его продавать. А если бы продавал, запросил пять фунтов.

– Мне сказали, максимум фунт.

– Тебе сказали неправильно.

Феликс задумался. Этот карлик, видимо, решил, что, как иностранца и анархиста, обдерет его как липку. Ладно, подумал Феликс, примем эти правила игры.

– Больше двух фунтов не потяну.

– А я не могу просить меньше четырех.

– Включая и патроны?

– Идет, четыре фунта, включая коробку с патронами.

– Договорились, – сказал Феликс. Он заметил, как один из телохранителей криво улыбнулся. После того, как Феликс расплатился за выпивку и колбаску, у него оставалось три фунта, пятнадцать шиллингов и пенни.

Гарфилд кивнул одному из приятелей. Тот зашел за стойку и вышел через заднюю дверь. Феликс спокойно доедал колбаску. Через минуту-другую человек вернулся, неся нечто, похожее на сверток с тряпьем. Взглянул на Гарфилда, тот кивнул ему. Человек передал сверток Феликсу.

Развернув тряпье, Феликс обнаружил там револьвер и маленькую коробку. Вынув оружие, стал внимательно разглядывать его.

– Не поднимай высоко, незачем показывать его всему чертову свету, – сказал Гарфилд.

Револьвер был чист и хорошо смазан, механизм исправен. Феликс произнес:

– Если я не рассмотрю его, откуда мне знать, что он в порядке?

– Ах ты Ирод, где, ты думаешь, ты находишься?

Открыв коробку с патронами, Феликс быстрыми, умелыми движениями зарядил револьвер.

– Убери эту чертову штуку, – прошипел карлик. – Выкладывай побыстрей монеты и проваливай отсюда. Ты совсем сдурел, черт возьми.

Внутри Феликса так и поднималось раздражение, он с трудом сглотнул. Сделал шаг назад и наставил револьвер на коротышку.

– О, Иисус, Мария и Иосиф, – только и вымолвил Гарфилд.

– Так мне проверить револьвер? – спросил Феликс.

Двое телохранителей разошлись в разные стороны, так чтобы Феликс не смог держать их обоих на мушке. У Феликса упало сердце: он никак не ожидал от них такой сообразительности. Теперь они бросятся на него. Весь паб замер. Феликс понял, что ему не добраться до двери, пока один из охранников не прыгнет на него. Почувствовав напряжение, завыла огромная собака.

Феликс улыбнулся и выстрелил в пса.

Шум выстрела в небольшом зальчике был оглушителен. Все замерли. Истекая кровью, пес распластался на полу. Охранники карлика словно застыли, где стояли.

Сделав еще один шаг назад, Феликс нащупал рукой дверь. Открыл ее, продолжая целиться в Гарфилда, и вышел.

Захлопнув дверь, сунул револьвер в карман пальто и вскочил на велосипед.

Он слышал, как за ним открылась дверь паба. Оттолкнувшись, начал вертеть педалями. Кто-то схватил его за рукав. Сильнее крутанув педали, он вырвался от преследователя. Услышав выстрел, инстинктивно уклонился. Кто-то закричал. Он пролетел мимо мороженщика и свернул за угол. Вдали раздался свисток полицейского. Он оглянулся. Никакой погони.

Еще полминуты и он уже затерялся в муравейнике Уайтчепела.

Осталось шесть пуль, подумал он.

Глава 3

Шарлотта была готова. Платье, вызывавшее так много переживаний, получилось превосходным. Корсаж его был украшен одной единственной красной розой, в руке букетик их таких же роз, укутанный в шифон. Алмазная тиара и белый плюмаж, прочно укрепленные в волосах, венчали высокую прическу. Все было безукоризненно.

Страх переполнял ее.

– Когда я войду в тронный зал, – сказала она Марье, – шлейф моего платья оторвется, тиара налезет на глаза, плюмаж свалится, а я сама наступлю себе на подол и плюхнусь на пол. Все гости разразятся хохотом, и Ее королевское Величество будет смеяться громче всех. Я выбегу из дворца в парк и брошусь в озеро.

– Вам не следует так говорить, – сказала Марья. Затем, смягчившись, добавила, – Вы будете там самой хорошенькой.

В спальню вошла мать Шарлотты. Слегка отстранив Шарлотту, она придирчиво оглядела ее.

– Дорогая моя, ты прелестна, – сказала она и поцеловала дочь.

Обвив руками шею матери, Шарлотта щекой прижалась к ее лицу, как делала это в детстве, восхищенная бархатистостью ее кожи. Когда она разняла руки, то с удивлением увидала в глазах матери слезы.

– Мама, ты тоже прелестна, – сказала она.

На Лидии было платье из мягкого шелка цвета слоновой кости со шлейфом из желтоватой парчи на подкладке из фиолетового шифона. В волосах, как у замужней дамы, в отличие от Шарлотты, три пера. Букет ее был составлен из цветов сладкого горошка и лиловых роз.

– Ты готова? – спросила она.

– Я давно готова, – ответила Шарлотта.

Подними свой шлейф.

Шарлотта подняла шлейф так, как ее научила мать. Та одобрительно кивнула. – Нам пора.

Марья открыла дверь. Шарлотта пропустила было мать вперед, но мать сказала:

– Нет, дорогая, сегодня твой вечер.

Так они и прошествовали по коридору к лестнице, с Марьей, замыкающей процессию. Оказавшись на верхней ступени огромной лестницы, Шарлотта услышала взрыв аплодисментов.

Там внизу, вся челядь была в сборе: экономка, повариха, лакеи, горничные, конюхи, рассыльные. На нее, с гордостью и восхищением, смотрело целое море лиц. Их чувства тронули Шарлотту до слез: она поняла, что и для них это был знаменательный вечер.

В центре всей этой толпы стоял ее папочка. Он выглядел просто великолепно в своем черном бархатном фраке, бриджах до колен и шелковых чулках, со шпагой у бедра и треуголкой в руке.

Медленным шагом Шарлотта спустилась вниз.

Отец поцеловал ее со словами «моя маленькая девочка».

Повариха, знавшая ее достаточно давно, чтобы позволить себе некоторую вольность в обращении, дернула ее за рукав и прошептала:

– Вы выглядите восхитительно, миледи.

Пожав ее руку, Шарлотта сказала:

– Благодарю вас, миссис Хардинг.

Алекс отвесил ей поклон. Вид его в морской форме российского адмирала был великолепен. Как он красив, подумала про себя Шарлотта, в него непременно кто-нибудь сегодня вечером влюбится.

Два лакея распахнули входную дверь. Взяв Шарлотту под локоть, отец мягко повел ее вперед. За ними маман, поддерживаемая под руку Алексом. В голове у Шарлотты была лишь одна мысль – если бы мне удалось весь вечер ни о чем не думать и механически идти, куда меня ведут, все бы обошлось.

Карета уже ждала их. Кучер Уильям и лакей Чарльз в ливреях с гербом Уолденов стояли по обе стороны двери. Крупный, седеющий Уильям держался спокойно, но Чарльз был явно взволнован. Отец помог Шарлотте войти в карету, и она с изяществом уселась там. Пока еще я не споткнулась, подумала Шарлотта.

Остальные трое также сели в карету.

Перед тем, как закрыть дверцы экипажа, Причард принес корзину с провизией и поставил ее там на пол.

Карета тронулась.

Шарлотта взглянула в корзину.

– Пикник? – спросила она. – Но ведь мы проедем не более полмили.

– Вот погоди, увидишь очередь, – сказал отец. – Нам придется прождать около часа, чтобы проехать внутрь.

Тут Шарлотте пришло в голову, что этим вечером ей, скорее, будет скучно, чем тревожно.

Так оно и вышло, карета их остановилась у Адмиралтейства, в полумиле от Букингемского дворца. Открыв корзину, папочка вынул из нее бутылку шампанского. Еще в ней были бутерброды с курицей, персики из оранжереи и пирог.

Шарлотта отпила немного шампанского, но есть ничего не могла. Она выглянула в окно. На тротуарах толпились зеваки, разглядывающие процессию из сильных мира сего. Среди них она увидела высокого мужчину, с худым красивым лицом, опирающегося на велосипед и пристально глядящего на их карету. Что-то в его внешности вызвало в ней дрожь и она отвернулась.

После столь торжественного выхода из собственного дома, сидение и ожидание в карете как-то успокоило ее. К тому времени, когда их экипаж въехал в ворота дворца и оказался перед парадным входом, она уже чувствовала себя почти такой же, как обычно – полный скептицизма, непочтительности и нетерпения.

Тут карета остановилась, и дверцы ее раскрылись. Левой рукой собрав шлейф, а правой приподняв юбки, Шарлотта вышла из экипажа и вошла во дворец.

Огромный, с красным ковром, зал блистал от света и красок. При виде множества женщин в белых платьях и мужчин в блестящих мундирах она, несмотря на весь свой скептицизм, почувствовала прилив волнения. Сверкали бриллианты, звенели шпаги, раскачивались плюмажи. По обе стороны дверей стояли лейб-гвардейцы.

Шарлотта с маман оставили свои накидки в гардеробе, а затем, в сопровождении отца и Алекса, медленно двинулись через зал к великолепной лестнице и поднялись по ней между шпалерами дворцовых стражников с их алебардами и красными и белыми розами. Оттуда они прошли в картинную галерею, а через нее в одну из трех парадных гостиных с гигантскими люстрами и зеркальным паркетным полом. Здесь процессия остановилась, и люди разбились на группки, принявшись болтать и восхищаться нарядами друг друга. Шарлотта увидела свою кузину Белинду с дядюшкой Джорджем и тетушкой Клариссой. Семьи обменялись приветствиями.

На дяде Джордже был такой же костюм, что и на папочке, но так как он был слишком толст и краснолиц, то выглядел в нем ужасно. Шарлотта подивилась, как же могла чувствовать себя Кларисса, такая молодая и хорошенькая, будучи замужем за таким вот увальнем.

Папа оглядывал зал, будто ища кого-то.

– Ты не видел Черчилля? – спросил он дядю Джорджа.

– Бог мой, зачем он тебе понадобился?

Папа вынул часы.

– Мы должны занять наши места в Тронном зале – с вашего позволения мы поручаем вам Шарлотту. – Он, маман и Алекс удалились.

– Твое платье просто великолепно, – сказала Белинда Шарлотте.

– Оно ужасно неудобное.

– Я так и знала, что ты скажешь это.

– Ты, как всегда, прелестна.

– Благодарю. – Белинда понизила голос. – Послушай, а князь Орлов такой бравый.

– Он очень мил.

– Мне кажется, он более, чем мил.

– Что у тебя за странное выражение лица?

Белинда почти перешла на шепот.

– Нам с тобой вскоре надо будет как следует поговорить.

– О чем же?

– Помнишь, о чем мы говорили там, в тайнике? Когда взяли те книги из библиотеки?

Шарлотта посмотрела на дядю и тетку, но они были заняты разговором с каким-то темнокожим мужчиной в розовом шелковом тюрбане.

– Конечно, помню.

– Вот об этом.

Внезапно воцарилась тишина. Гости сгрудились по стенам, образуя в середине зала проход. Оглянувшись, Шарлотта увидела, как в зал вошли король и королева, сопровождаемые пажами, несколькими членами королевского семейства и телохранителем – индийцем.

Все гостьи-женщины присели в реверансе, шурша своими шелковыми платьями.

В это время в Тронном зале оркестр, скрытый в Галерее министрелей, заиграл «Боже, храни Короля». Лидия посмотрела на огромные двери, охраняемые блещущими золотом гигантами. Спиной к присутствующим прошли два служителя с золотым и серебряным жезлами. Торжественным шагом, чуть улыбаясь, прошествовали король и королева. Взойдя на помост, они встали перед двойным троном. Остальные придворные расположились вблизи них, продолжая стоять.

На королеве Марии было одеяние из золотой парчи и корона из изумрудов. Красавицей ее назвать нельзя, подумалось Лидии, но говорят, король ее обожает. Когда-то она была помолвлена со старшим братом теперешнего короля, вскоре умершего от пневмонии, и в те времена ее брак с новым престолонаследником казался лишь холодным политическим расчетом. Однако, теперь все сходились на том, что из нее вышла хорошая королева и хорошая супруга. Лидии захотелось узнать ее поближе.

Началось представление гостей. Одна за другой подходили жены послов, приседая в реверансе сначала перед королем, затем перед королевой и отходили. За ними следовали послы, наряженные в разнообразные пышные мундиры в стиле комической оперы, все, за исключением посла Соединенных штатов, одетого в обычный черный вечерний костюм, словно для того, чтобы напомнить окружающим, что американцы не воспринимали всерьез эту чепуху.

Пока церемония шла своим чередом, Лидия оглядывала зал, его стены, затянутые малиновым шелком фриз под потолком с изображением героев, огромнейшие люстры и бесчисленное множество цветов. Она любила пышность и ритуал, красивые наряды и изысканные церемонии, они одновременно и волновали, и успокаивали ее Она поймала взгляд графини Девонширской, распорядительницы королевского гардероба, и они незаметно улыбнулись друг другу. Она разглядела и Джона Бернса, социалиста, президента Торгового совета, и ее позабавил его роскошно вышитый золотом придворный мундир. Представление дипломатического корпуса закончилось, и королевская чета села. То же самое сделали и другие члены королевской семьи, дипломаты и самые высшие аристократы. Лидия и Уолден, подобно стальным не столь знатным гостям, продолжали стоять, как предписывалось правилом.

Наконец началось представление ко двору и дебютанток. Каждая девушка у входа в тронный зал останавливалась, а дворцовый служитель, взяв из ее рук шлейф, расправлял его позади нее. Затем она бесконечно долго шла по красному ковру к тронам, и взоры всех присутствующих были устремлены на нее. Если уж здесь девушка сможет выглядеть изящной и нескованной, то она сможет это сделать в любом месте.

Подойдя к тронному помосту, каждая из дебютанток подавала карточку королевскому гофмейстеру, который зачитывал ее имя. Девушка приседала перед королем, потом перед королевой. Мало кто делал это элегантно, подумала Лидия. Ей пришлось проявить настойчивость, чтобы заставить Шарлотту попрактиковаться в реверансах, но, решила она, другие матери, наверное, столкнулись с той же проблемой. После реверансов дебютантка удалялась, стараясь не оказаться спиной к тронам, пока не скроется в толпе наблюдавших.

Девушки шли друг за другом на таком близком расстоянии, что возникала опасность наступить на шлейф шедшей впереди. Лидии показалось, что сейчас вся церемония стала менее личной и более формальной, чем когда-то. Сама она была представлена королеве Виктории в 1896 году, через год после свадьбы с Уолденом. Тогда старая королева восседала не на троне, а на высоком стуле, отчего казалось; что она стоит. Лидия подивилась маленькому росту Виктории. Тогда она должна была поцеловать королеве руку. Теперь же эту часть ритуала отменили, вероятно, чтобы ускорить его. Сейчас двор производил впечатление фабрики, выпускающей максимальное количество дебютанток за возможно короткое время. Но современные девушки не поняли бы разницы, да им, скорее всего, это было безразлично.

Вдруг у входа появилась Шарлотта, служитель расправил позади нее шлейф, слегка подтолкнул ее, и вот она уже шла по красному ковру, с высоко поднятой головой, совершенно спокойная и уверенная. Вот миг, ради которого я жила, пронеслось в голове у Лидии.

Шедшая впереди Шарлотты девушка присела в реверансе – и тут вдруг произошло нечто невообразимое.

Вместо того, чтобы выпрямиться, дебютантка устремила взгляд на короля, с мольбой протянула к нему руки и громко крикнула: «Ваше величество, ради всего святого, прекратите мучить женщин!»

Суфражистка, сообразила Лидия.

Взгляд ее метнулся к дочери. Та так и замерла на полпути к помосту, взирая на разыгравшуюся сцену с выражением ужаса на побледневшем лице.

Тишина в Тронном зале, вызванная шоком, длилась не более секунды. Самыми быстрыми оказались два стоящих неподалеку дворцовых служащих. Подскочив к девушке, они крепко взяли ее за руки и вывели безо всяких церемоний.

Лицо королевы стало пунцовым. Королю же удалось сделать вид, что ничего особенного не произошло. Лидия снова взглянула на Шарлотту с мыслью, почему же именно ее дочь оказалась рядом с той нарушительницей.

Теперь взгляды всех присутствующих были устремлены на Шарлотту. Лидии так и хотелось крикнуть ей: сделай вид, что ничего не случилось! Продолжай!

Шарлотта застыла на месте. Щеки ее слегка порозовели. Лидия увидела, как она сделала глубокий вздох.

И вот она уже шагнула вперед. Лидия затаила дыхание. Шарлотта протянула свою карточку гофмейстеру, громко произнесшему: «Представляется леди Шарлотта Уолден». Шарлотта встала перед королем.

«Будь внимательней!» – молвила про себя Лидия.

Шарлотта присела в безукоризненном реверансе.

Затем она сделала реверанс королеве.

Повернулась в пол-оборота и отошла.

У Лидии вырвался глубокий вздох облегчения.

Стоявшая рядом с Лидией дама – баронесса, которую она знала лишь в лицо, прошептала: «Она прекрасно с этим справилась».

– Это моя дочь, – с улыбкой ответила Лидия.

Уолдена втайне позабавило происшествие с суфражисткой. Смелая девушка, подумал он про себя. Конечно, если бы Шарлотта позволила себе такое при дворе, он пришел бы в ужас, но так как речь шла о дочери другого человека, то он воспринял это, как приятный перерыв в нескончаемой церемонии. Он заметил, как спокойно в этой ситуации повела себя Шарлотта: ничего другого он и не ожидал от нее. Она ведь была в высшей степени уверенной в себе молодой леди, и, на его взгляд, Лидия могла бы только поздравить себя с успешным воспитанием дочери вместо того, чтобы постоянно беспокоиться.

Когда-то, много лет назад, он получал удовольствие от подобных торжеств. В молодости ему нравилось облачаться в придворное платье и производить впечатление на окружающих. Но тогда у него и ноги были соответствующие. Сейчас же он чувствовал себя глуповато в этих бриджах до колен и шелковых чулках, не говоря уже о чертовски длинной стальной шпаге. К тому же он присутствовал на столь многих придворных торжествах, что красочный ритуал более не восхищал его.

Интересно, как король Георг воспринимает все это, подумал он. Уолдену король нравился. Конечно, по сравнению с отцом, королем Эдуардом VII, Георг был бесцветен и мягок. Толпа никогда не будет кричать ему «Добрый старый Джорджи!», как приветствовала его отца возгласом «Добрый старый Тедди!» Но в конце концов, они полюбят Георга за его обаяние и скромный образ жизни. Он умел быть и твердым, хотя до сих пор не показывал этого достаточно часто, а Уолден одобрял людей, стрелявших редко, да метко. В общем, он станет совсем неплохим королем, подумал Уолден.

Наконец, сделав реверанс, удалилась последняя дебютантка, и королевская чета встала. Оркестр снова заиграл национальный гимн. Король поклонился, а королева присела в реверансе сначала перед послами, затем перед их женами, графинями и в конце перед министрами. Король взял королеву за руку. Пажи приподняли ее шлейф. Служители, попятившись, двинулись к выходу. Королевская чета покинула зал, за нею, согласно старшинству, двинулись члены свиты и остальные гости.

Ужин подавался в трех разных залах: один предназначался для королевской семьи и близких друзей, другой – для дипломатического корпуса, и третий – для всех прочих. Близким другом королю Уолден не был, а потому пошел со всеми прочими. Алекс же присоединился к дипломатам.

В зале для ужина Уолден вновь встретился со своей семьей. Лидия так и сияла.

– Поздравляю тебя, Шарлотта, – сказал Уолден.

– Кто та ужасная девица? – спросила Лидия.

– Говорят, дочь архитектора, – ответил Уолден.

– Это объясняет дело, – сказала Лидия. Ответ заинтриговал Шарлотту.

– Как так объясняет? Уолден улыбнулся.

– Твоя мама имеет в виду, что девушка не принадлежит к высшему свету. – Но почему она считает, что король мучает женщин?

– Она говорила о суфражистках. Но, давай не будем обсуждать этого сегодня, ведь для всех нас это такой торжественный вечер. Приступим к ужину. Стол просто великолепен.

Длинный, украшенный цветами, буфетный стол, был уставлен горячими и холодными закусками. Лакеи в алых с золотом королевских ливреях спешили подать гостям омаров, филе форели, куропаток, Йоркской ветчины, перепелиные яйца, разнообразнейшие пирожные и десерты. Наполнив тарелку, Уолден сел. После двухчасового стояния в Тронном зале он чувствовал голод.

Рано или поздно Шарлотте придется услышать о суфражистках, их голодовках и принудительном кормлении, но тема эта, мягко говоря, была столь малоприятна, что чем дольше она останется в неведении, думал Уолден, тем лучше для нее. В ее возрасте в жизни должны быть только вечеринки и пикники, шляпки и наряды, невинные сплетни и флирт.

Но все только и говорили, что об этом «инциденте» и «той девушке». Брат Уолдена, Джордж, усевшись рядом, заявил без предисловий:

– Это некая мисс Мэри Блумфилд, дочь покойного Артура Блумфилда. В тот самый момент мать ее была в гостиной. Когда ей сказали, что натворила ее дочь, она тут же упала в обморок. – Казалось, скандал лишь радовал его.

– Полагаю, ничего другого ей не оставалось, – ответил Уолден.

– Какой позор семье, – продолжал Джордж. – Теперь никто из Блумфилдов в течение двух-трех поколений не появится при дворе.

– Скучать о них мы не будем.

– Нет, конечно.

Тут Уолден увидел, как сквозь толпу к ним пробирается Черчилль. Он уже написал Черчиллю о своей беседе с Алексом и с нетерпением ждал, когда они обсудят следующий их шаг, но не здесь же. Он отвернулся в надежде, что Черчилль поймет его намек. Но его расчет, что столь тонкий ход сработает, отнюдь не оправдался.

Склонившись над стулом Уолдена, Черчилль спросил:

– Не могли бы мы перемолвиться парой слов?

Уолден взглянул на своего брата. На лице Джорджа был написан ужас. Сдержанно посмотрев на него, Уолден встал.

– Пройдем в картинную галерею, – сказал Черчилль. Уолден проследовал за ним.

Черчилль сказал:

– Полагаю, вы тоже готовы обвинить либеральную партию в том, что эта суфражистка выступила с протестом.

– Полагаю, что так оно и есть, – сказал Уолден. Но вы ведь хотите поговорить совсем о другом.

– Вот именно.

Оба мужчины зашагали бок о бок вдоль длинной галереи.

– Мы не можем признать Балканы сферой российского влияния, – сказал Черчилль.

– Я как раз боялся, что вы скажете именно это.

– Зачем им нужны Балканы? То есть, если отвлечься от всей этой чепухи о сочувствии борьбе славян за независимость.

– Они хотят получить проход в Средиземное море.

– Это было бы в наших интересах, будь они нашими союзниками.

– Совершенно верно.

Дойдя до конца галереи, они остановились. Черчилль сказал:

– Нет ли какой-нибудь возможности предоставить им этот проход, не перекраивая карты Балканского полуострова?

– Я как раз думал об этом.

Черчилль улыбнулся.

И у вас есть контрпредложение.

– Да.

– Выкладывайте же его.

Уолден сказал:

– Сейчас мы говорим о трех водных бассейнах: Босфоре, Мраморном море и Дарданеллах. Если мы предоставим им эти водные пути, им не нужны будут Балканы. Предположим, мы объявим проливы между Черным и Средиземным морями международными водами, свободными для захода судов всех стран под совместную гарантию России и Англии.

Черчилль вновь зашагал, медленно, вдумываясь в услышанное. Уолден шел рядом, с нетерпением ожидая ответа.

Наконец, Черчилль произнес:

– В любом случае этот водный путь должен стать международным. Ваш план состоит в том, чтобы мы предложили это в качестве уступки, хотя на самом деле, нам только это и надо.

– Да.

Черчилль посмотрел на него и усмехнулся.

– Когда дело доходит до хитростей в духе Маккиавелли, то с английской аристократией никто не сравнится. Хорошо. Так и действуйте, предложите этот план Орлову.

– А вы не хотите сообщить об этом Кабинету министров?

– Нет.

– Даже министру иностранных дел?

– Только не на данной стадии. Русские, наверняка, захотят уточнить предложение – они, по меньшей мере, захотят узнать, каковы же будут гарантии – так что я свяжусь с Кабинетом только, когда соглашение будет полностью обговорено. – Прекрасно, – Уолдену стало интересно, насколько же вообще Кабинет министров был посвящен в их с Черчиллем план. Черчилль тоже умел быть Маккиавелли. Что за сложная интрига плелась там?

Черчилль спросил:

– А где сейчас Орлов?

– Ужинает с дипломатами.

– Пойдемте и скажем ему прямо сейчас.

Уолден покачал головой, а про себя подумал, что правы были люди, обвинявшие Черчилля в импульсивности.

– Нет, момент неподходящий.

– Мы не можем ждать подходящего момента, Уолден. У нас каждый день на счету.

Не тебе меня стращать, подумал Уолден, а вслух сказал:

– Предоставьте судить об этом мне, Черчилль. Завтра утром я выскажу наше предложение Орлову.

Черчиллю явно хотелось бы поспорить, но он сдержался и сказал:

– Думаю, Германия не объявит нам вечером войну. Ну, хорошо, – он взглянул на часы. – Я ухожу. Держите меня в курсе дела.

– Непременно. Всего хорошего.

Черчилль пошел вниз по лестнице, а Уолден вернулся в зал для ужина. Прием заканчивался. Король с королевой удалились, гостей всех попотчевали, так что оставаться дольше было незачем. Собрав свою семью, Уолден повел их вниз. Там, в огромном зале, они встретились с Алексом.

Когда дамы прошли в гардероб, Уолден попросил одного из служителей вызвать его карету.

В общем и целом, думал он, поджидая ее, вечер прошел весьма успешно.

* * *
Аллея Молл напомнила Феликсу улицы старой Москвы неподалеку от Манежа. Широкая, прямая, она тянулась от Трафальгарской площади до Бугингемского дворца. На одной стороне располагались величественные здания, включая и дворец Сент-Джеймс. На другой – парк Сент-Джеймс. Почти половина Молла была занята каретами и автомобилями сильных мира сего, кучера и шоферы которых, позевывая, дожидались, когда же их подзовут ко дворцу забрать хозяев.

Экипаж Уолдена дожидался его со стороны парка. Кучер, в розово-голубой ливрее рода Уолденов, стоял позади лошадей, читая газету при свете фонарика от кареты. В темноте парка, в нескольких ярдах от него за ним наблюдал Феликс.

Он был в отчаянии. План его рушился.

Он не понял разницы между английскими словами «кучер» и «лакей» и из-за этого ошибочно воспринял смысл объявления в «Таймс» о вызове экипажей. Он решил, что кучер будет дожидаться своего хозяина у ворот дворца, а когда тот появится, помчится за экипажем. Вот в этот момент Феликс и думал напасть на кучера, отобрать у него ливрею и самому подъехать с каретой ко дворцу.

Получилось же, что кучер все время оставался около экипажа, а у ворот дворца стоял лакей. Когда понадобится экипаж, лакей побежит за ним, а затем оба они вместе с кучером приедут за своими хозяевами. Таким образом, Феликсу предстояло справиться с двумя мужчинами, а не с одним, и трудность состояла в том, что сделать это надо было потихоньку, чтобы никто из сотен других слуг, ждущих на Молле, не заметил бы ничего подозрительного.

Он понял свою ошибку пару часов назад и с тех пор беспокойство не покидало его. Он пристально следил за кучером, то болтающим со своими приятелями, то рассматривающим стоящий рядом «Роллс-Ройс», то затеявшим какую-то игру в монеты, то протирающим окна кареты. Возможно, было бы разумнее вообще отказаться от задуманного плана и совершить покушение на Орлова в другой день. Но Феликс не мог смириться с этой мыслью. Во-первых, не было никакой уверенности, что представится другой, столь же удачный, случай. Во-вторых, Феликс хотел убить его именно теперь. Он уже предвкушал, как раздастся звук выстрела, и как упадет Орлов; он уже сочинил в уме зашифрованную телеграмму, которую отправит Ульриху в Женеву; он уже представил себе возбуждение, царящее в маленькой типографии и огромные заголовки крупнейших газет, а вслед за этим победную волну революции, захлестывающую Россию. Больше откладывать невозможно, подумал он, я хочу сделать это сейчас.

Пока он наблюдал, к кучеру подошел молодой парень в зеленой ливрее и крикнул:

– Эй, Уильям.

Значит, кучера зовут Уильям, понял Джон. Феликс этого не понял.

– Что-нибудь интересное в газетах? – спросил Джон.

– Ага, революция. Король сообщает, что в следующем году все кучера смогут отправиться поужинать во дворец, а господа будут ждать их на Молле.

– Похоже на то.

– Вот именно. Джон отошел.

От Уильяма я смогу избавиться, подумал Феликс, но что делать с лакеем?

Он мысленно проиграл возможный ход событий. Уолден и Орлов подойдут к дворцовым дверям. Привратник оповестит лакея Уолдена, который в свою очередь помчится от дворца туда, где стоит экипаж – расстояние примерно в четверть мили. Там лакей увидит Феликса, одетого в кучерский наряд, и поднимет тревогу.

А что если лакей, подойдя к стоянке, обнаружит, что кареты на месте нет?

Вот находка!

Тогда лакей подумает, что перепутал место стоянки. Начнет бегать взад и вперед в поисках экипажа. В конце концов, признав, что потерпел здесь неудачу, вернется во дворец и сообщит хозяину, что ничего не нашел. К тому времени Феликс уже будет направлять карету с сидящим в ней владельцем через парк.

Итак, все еще оставался шанс!

Риска было больше, но шанс все-таки оставался!

Раздумывать было некогда. Первые два-три лакея уже мчались по Моллу. Был вызван и «Роллс-Ройс», стоявший впереди экипажа Уолдена, а Уильям уже надел цилиндр.

Выбравшись из-за кустов, Феликс приблизился к нему и окликнул:

– Эй! Эй, Уильям!

Кучер вопросительно посмотрел на него. Феликс требовательно поманил его.

– Иди быстрее сюда!

Уильям сложил газету, секунду поколебался, а затем медленно пошел в сторону Феликса.

Нарочито паническим тоном Феликс проговорил:

– Посмотри-ка! – и указал на кусты. – Как ты думаешь, что это такое?

– Что? – недоуменно спросил Уильям. Наклонился и стал всматриваться туда, куда показывал Феликс.

– Вот это, – Феликс показал ему револьвер. – Если поднимешь крик, я пристрелю тебя.

Уильям в ужасе застыл. Глаза его расширились, и Феликс даже в темноте видел белки его глаз. Кучер был крепкого телосложения, но гораздо старше Феликса. Если вздумает сопротивляться и испортить мне все дело, я убью его, с яростью подумал Феликс.

– Шагай вперед, – приказал он. Кучер заколебался.

Надо убрать его подальше от света!

– Двигайся же, мерзавец!

Уильям пошел к кустам. Феликс следовал за ним. Когда они отошли от Молла примерно на пятьдесят ярдов, Феликс скомандовал:

– Стой.

Уильям остановился и обернулся. Феликс подумал про себя: если тот решил драться, то сделает эта здесь. Вслух приказал:

– Снимай с себя одежду.

– Что?

– Раздевайся!

– Да ты с ума сошел, – прошептал Уильям.

– Ты прав – я сумасшедший! Снимай одежду!

Уильям медлил.

Если я выстрелю в него, прибегут ли сюда люди? Заглушат ли кусты звук выстрела? Возможно ли убить его, не продырявив униформу? Успею ли схватить его ливрею и убежать до того, как сюда кто-нибудь пожалует?

Феликс взвел курок.

Уильям начал раздеваться.

Феликс слышал, как на Молле становилось оживленнее: ревели заведенные моторы, звенела сбруя, цокотали копыта, перекрикивались кучера. В любой момент мог появиться лакей Уолдена, посланный за экипажем.

– Быстрей! – приказал Феликс.

Уильям разделся до нижнего белья.

– Все снимай, – велел Феликс.

Уильям заколебался. Феликс приподнял револьвер. Сняв рубашку и трусы, Уильям остался стоять нагишом, дрожа от страха и прикрываясь руками.

– Повернись, – сказал Феликс.

Уильям повернулся к нему спиной.

– А теперь ложись на землю лицом вниз. Уильям подчинился.

Феликс опустил оружие. Торопливо снял свое пальто и шляпу и надел ливрею и цилиндр Уильяма, брошенные им на землю. Бриджи и белые чулки решил не надевать: в темноте, при свете лишь уличных фонарей, никто и не заметит, что он сидит на козлах в обычных брюках и сапогах.

Сунул револьвер в карман собственного пальто и, свернув его, повесил на руку. Связал в узел одежду Уильяма.

Тот попытался обернуться.

– Не двигайся! – приказал Феликс.

Стараясь ступать бесшумно, он удалился.

По его расчетам, Уильям останется там еще некоторое время, а потом, раз уж оказался в костюме Адама, постарается незаметно вернуться в дом Уолденов.

Вряд ли он сообщит в полицию о том, что у него украли одежду прежде, чем раздобудет себе другую. Для этого надо быть совсем лишенным стыдливости. Конечно, знай он о готовящемся убийстве Орлова, возможно, он бы и отбросил в сторону стыдливость, но откуда бы ему об этом знать?

Бросив узел с одеждой Уильяма в кусты, Феликс вышел на горевший огнями Молл.

Вот здесь его могла ждать неудача. До этого момента он был всего лишь подозрительной личностью, прячущейся в кустах. Теперь же становился мошенником и самозванцем. Стоило одному из приятелей Уильяма, Джону, например, хорошенько взглянуть ему в лицо, как песенка его спета.

Он быстро взобрался на козлы, положил свое пальто рядом на сиденье, поправил цилиндр, убрал тормоза и дернул вожжи. Экипаж выкатился на дорогу.

Он с облегчением вздохнул. Пока все удачно, подумалось ему, я доберусь до Орлова!

Проезжая по Моллу, он внимательно оглядывал тротуары, надеясь заметить бегущего лакея в розово-голубой ливрее. Самым худшим вариантом будет то, что, увидев знакомые цвета униформы, лакей Уолдена тотчас вскочит на запятки кареты. Какая-то машина вдруг выехала перед Феликсом, он чертыхнулся, так как ему пришлось придержать лошадей. В тревоге осмотрелся вокруг. Лакея видно не было. Через секунду путь освободился и он двинулся дальше.

В конце аллеи, справа от дворца и поодаль от дороги он увидел пустующее место. Рассчитал, что лакей с противоположного тротуара не заметит кареты. Подъехав к выбранному месту, затормозил.

Слез с козел и встал за лошадьми, наблюдая за тротуаром напротив. Голову сверлила одна мысль – выберется ли он из всего этого живым.

Первоначально он надеялся, что Уолден, скорее всего, усядется в экипаж, даже не взглянув на кучера, теперь же он непременно заметит отсутствие лакея. Открыть дверцу кареты и спустить лестницу придется дворцовому привратнику. Остановит ли это Уолдена и начнет ли он расспрашивать кучера или же отложит выяснения до возвращения домой? Если же он заговорит с Феликсом, то придется отвечать и голос его выдаст. Что тогда делать, задумался Феликс.

Застрелю Орлова у дверей дворца и будь, что будет.

Он увидел бежавшего по дальней стороне Молла лакея в розово-голубой ливрее.

Запрыгнув на козлы, Феликс освободил тормоза и въехал во двор Букингемского дворца.

Там образовалась очередь. Впереди него садились в свои автомобили и экипажи красивые женщины и откормленные мужчины. А позади, где-то по Моллу, бегал взад и вперед лакей Уолдена в поисках кареты. Сколько пройдет времени прежде, чем он вернется?

Дворцовые служители быстро и ловко усаживали гостей по экипажам. Пока седоки садились в первый, ближний к дверям, служитель выкликал имя следующих по очереди, а другой служитель выяснял в это время имя стоящих третьими.

Очередь таким образом постепенно продвигалась, и вот уже привратник обратился к Феликсу.

– Граф Уолден, – сказал Феликс.

Слуга прошел во дворец.

Только бы они не вышли слишком скоро, молил про себя Феликс.

Очередь продолжала двигаться, и теперь впереди него оставался лишь один автомобиль. Только бы он не застрял, снова взмолился Феликс. Шофер авто распахнул дверцу пожилой паре, и машина отъехала.

Феликс подогнал экипаж ко входу во дворец, но так, чтобы оказаться к нему спиной и подальше от сияния дворцовых огней.

Не осмеливаясь смотреть по сторонам, стал ждать.

Он услышал голос молодой девушки, сказавшей по-русски:

– Сколько же дам сегодня вечером предложили вам руку и сердце, Алекс?

Капелька пота скатилась на глаза Феликса, и он оттер ее рукой.

Мужчина произнес:

– Где же, черт возьми, мой лакей?

Сунув руку в карман лежащего рядом пальто, Феликс нащупал револьвер. Осталось шесть пуль, подумал он.

Уголком глаза увидел, как дворцовый служитель бросился вперед, а через мгновение услышал, как открылась дверца экипажа. Кто-то вошел, и коляска слегка качнулась.

– Послушай, Уильям, где же Чарльз?

Феликс весь напрягся. Он словно ощущал, как взгляд Уолдена вонзился ему в спину. Затем из глубины коляски раздался девичий голос:

– Входи же, папа.

– Уильям становится туговат на ухо... – проговорил Уолден, залезая в экипаж, слова его прозвучали невнятно. Дверь за ним закрылась.

– Можешь отправляться, – произнес дворцовый служитель.

С облегчением вздохнув, Феликс тронулся в путь.

После перенесенного напряжения он на какой-то момент почувствовал слабость. Затем, уже выехав из дворца, ощутил необычайный прилив восторга. Теперь Орлов был в его власти, запертый в карете словно зверь в западне. Теперь уже ничто не остановит Феликса.

Он въехал в парк.

Держа правой рукой вожжи, левую он пытался просунуть в рукав пальто. Сделав это, перебросил вожжи в левую руку и засунул в рукав правую. Встав, натянул пальто на плечи. Нащупал в кармане револьвер.

Снова сел и обмотал шарфом шею.

Теперь он был готов.

Оставалось только выбрать подходящий момент.

В распоряжении у него было лишь несколько минут. Дом Уолдена находился на расстоянии не более мили от дворца. Накануне вечером он проехал по этой дороге на велосипеде, чтобы получше разведать местность. Ему удалось найти два подходящих местечка, где уличный фонарь осветил бы его жертву, и где поблизости росли кусты, куда бы он мог скрыться после нападения.

Первое такое место замаячило впереди, до него оставалось не более пятидесяти ярдов. Но приблизившись, он увидел, как у фонаря остановился человек и стал зажигать сигару. Феликс проехал дальше.

Второй выбранной точкой был поворот дороги. Если и там окажется кто-то, то Феликсу придется пойти на риск и при необходимости стрелять в лишнего свидетеля.

Шесть пуль.

Он увидел поворот. Дернул вожжи, чтобы лошади побежали быстрей. Из экипажа донесся смех юной девушки.

Вот и поворот. Нервы его были натянуты как струна.

Сейчас.

Бросив вожжи, он нажал на тормоз. Лошади запнулись, и коляска, качнувшись, остановилась. Он услышал, как в экипаже вскрикнула женщина и взревел мужчина. Что-то в женском голосе обеспокоило его, но задумываться над этим было некогда. Спрыгнув на землю, он закрыл шарфом пол-лица, вынул из кармана револьвер и взвел курок.

В яростном порыве рванул дверцу кареты.

Глава 4

Женщина закричала, и время остановилось.

Теперь Феликс узнал этот голос. Звук его словно сбил его с ног. Шок словно сковал его.

Он должен был высмотреть Орлова, направить на него револьвер, спустить курок, выстрелить еще раз, чтобы убить наверняка, а затем повернуться и скрыться в кустах.

Вместо же этого он стал искать ту, что закричала, и вот узрел ее лицо. Оно показалось ему пугающе знакомым, будто он видел его всего лишь вчера, а не девятнадцать лет назад. Глаза ее расширились от ужаса, маленький красный рот раскрылся.

Лидия.

Рот его, прикрытый шарфом, тоже широко открылся, когда он встал в дверях кареты с револьвером, направленным в никуда и с одной единственной мыслью: «Моя Лидия – здесь, в этом экипаже».

Прикованный к ней взглядом, он не заметил, как Уолден медленным движением приблизился к нему с левой стороны. Голову Феликса сверлила лишь одна мысль: «Вот такой же, с расширившимися глазами и раскрытым ртом, я помню ее, когда, лежа обнаженная рядом со мной, она вскрикивала от восторга...»

Тут он увидел, как Уолден вытащил свою шпагу.

Боже всемогущий, шпагу?

Лезвие, сверкнув под уличным фонарем, опустилось, Феликс отшатнулся, но слишком медленно и слишком поздно. Шпага вонзилась ему в правую руку, он выронил револьвер, и тот с грохотом упал на землю.

От звука выстрела Феликс очнулся.

Размахнувшись шпагой, Уолден направил ее прямо в сердце Феликса. Феликс уклонился. Кончик шпаги, пройдя сквозь пальто и пиджак, застрял в его плече. Он непроизвольно отскочил, и шпага вышла наружу. Струя крови залила ему рубашку.

Он стал шарить глазами по земле в поисках револьвера, но ничего не смог различить. Подняв голову, увидел, как столкнулись Уолден и Орлов, пытавшиеся одновременно выбраться из узкой дверцы коляски. Правая рука Феликса безвольно болталась. Он понял, что остался безоружен и беспомощен. Он даже не был в состоянии задушить Орлова, так как правая рука не подчинялась ему. Он потерпел ужасный провал, и все из-за женщины из далекого прошлого.

После всего, что было, с горечью подумал он, после всего.

В отчаянии он повернулся и бросился прочь.

Уолден взревел:

– Проклятый бандит!

Рана Феликса отдавалась болью при каждом движении. Он услышал, как позади него кто-то побежал. Для Уолдена шаги бегущего были слишком легки, это Орлов догонял его. Феликс едва сдержал истерический смех: подумать только, за мной гонится Орлов, и я убегаю от него!

Свернув с дороги, он проскользнул в кустарник. Услышал, как Уолден крикнул: «Алекс, вернись, он вооружен!» Они не знают, что я выронил револьвер, подумалось Феликсу. Будь он у меня, я бы застрелил сейчас Орлова.

Пробежав еще немного, Феликс остановился и прислушался. Ничего не услышал. Значит, Орлов прекратил преследование.

Он прислонился к дереву. Короткая пробежка обессилила его. Немного отдышавшись, снял пальто, затем украденную ливрею и осторожно потрогал рану. Боль была чертовски сильной, но он решил, что это хороший знак, будь рана много глубже, он бы ничего не чувствовал. Плечо кровоточило и пульсировало. Между большим и указательным пальцем был сильный порез, он тоже кровоточил. Ему надо было как можно скорее убраться из парка, пока Уолден не поднял тревоги.

С большим трудом он натянул на себя пальто. Ливрею же оставил валяться на земле. Сунул правую руку в подмышку левой и крепко сжал, чтобы утишить боль. Едва волоча ноги, двинулся к Моллу.

ЛИДИЯ.

Второй раз в его жизни она становится причиной катастрофы. В первый раз это произошло в 1895 году в Санкт-Петербурге...

Нет. Он не позволит себе думать о ней, пока еще не позволит. Сейчас ему нужно сосредоточиться.

Он с облегчением увидел, что велосипед его стоял там, где он его оставил, под свисающими ветвями огромного дерева. Он покатил его по траве до конца парка. Интересно, сообщил ли уже Уолден обо всем полиции? Начали ли они уже разыскивать высокого мужчину в темном пальто? Он всматривался в сцены, разыгрывавшиеся на Молле. Лакеи все еще мчались по нему, ревели авто, маневрировали экипажи. Сколько же времени прошло с того момента, когда Феликс забрался на козлы коляски Уолденов – минут двадцать? За это время мир успел перевернуться.

Глубоко вздохнув, он вывел велосипед на дорогу. Все были заняты своими делами, на него никто и не смотрел. Держа правую руку в кармане пальто, он взобрался на велосипед. Оттолкнувшись, завертел педалями, держась за руль левой рукой.

Вокруг дворца было полным полно полицейских. Если Уолден успел их оповестить, они могли бы уже оцепить парк и прилежащие дороги. Феликс посмотрел вперед, в сторону Адмиралтейской арки. Никакого оцепления не было видно.

Только бы проехать через арку, тогда он уже окажется в Вест-Энде, где им его не найти.

Ему даже стало нравиться рулить одной рукой, и он прибавил скорости. Одновременно с ним к арке приближался автомобиль, и в этот же момент на дорогу вышел полицейский. Феликс уже остановил велосипед, приготовившись бежать, но полицейский лишь задержал движение, чтобы пропустить вперед автомобиль какой-то знатной особы. Когда тот проехал, полицейский отсалютовал и дал знак ехать всем остальным.

Промчавшись под аркой, Феликс влетел на Трафальгарскую площадь.

А ты не очень-то скор, Уолден, подумал Феликс удовлетворенно.

Наступила полночь, но Вест-Энд был полон огней, повсюду оживленное движение. Множество полицейских, но ни одного велосипедиста: Феликс теперь слишком бросался в глаза. Он подумал было оставить велосипед и пешком вернуться в Кэмден-Таун, но не был уверен, что одолеет этот путь: он быстро терял силы.

От Трафальгарской площади он поехал по Сент-Мартин-Лейн, а потом свернул на боковые аллеи, где располагались театрики. Одна из темных улочек вдруг осветилась – это раскрылась дверь какого-то театра, и из нее вывалилась компания громко хохочущих актеров. Чуть поодаль он услышал стоны и вздохи – какая-то парочка занялась любовью в подъезде.

Он въехал в район Блумсбери. Здесь было гораздо тише и темнее. Проехал к северу по Гоуэр-стрит мимо классического фасада опустевшего университета. С неимоверным усилием заставлял он себя крутить педали, все его тело отзывалось болью. Дотянуть бы еще одну-две мили, думал он.

Чтобы пересечь забитую транспортом Юстен-Роуд, ему пришлось слезть, с велосипеда. Свет автомобильных фар слепил его. Зрение стало расплывчатым.

За вокзалом Юстен он вновь сел на велосипед. Неожиданно почувствовал, как закружилась голова – это его ослепил уличный фонарь. Переднее колесо велосипеда дернулось и уткнулось в край тротуара. Феликс упал.

Так он и лежал на земле, почти без сознания и без сил. Открыв глаза, увидел приближавшегося к нему полицейского. С огромным трудом встал на колени.

– Здорово напились? – спросил полицейский.

– Потерял сознание, – чудом выговорил Феликс.

Взяв его за правую руку, страж порядка поднял его на ноги. Боль в раненом плече привела Феликса в чувство. Он старался не вынимать кровоточащую правую руку из кармана.

Принюхавшись, полицейский произнес:

– Гмм. – Обнаружив, что от Феликса не пахло алкоголем, он стал дружелюбнее. – Ну, как, справитесь?

– Через пару минут.

– Вы ведь иностранец? Полицейский заметил его акцент.

– Француз, – сказал Феликс. – Работаю в посольстве. Тут полицейский стал еще любезнее.

– Может вызвать кэб?

– Благодарю вас, не надо. Мне совсем недалеко. Полицейский поднял велосипед.

– На вашем месте, я бы не садился на него, а пошел пешком.

Феликс взял у него машину.

– Я так и сделаю.

– Отлично, сэр. Бон нуи.

– Bonne nuit[20], офицер, – Феликс с натугой улыбнулся.

Толкая велосипед левой рукой, он пошел прочь. На следующей улочке сверну и сяду передохнуть, подумал он про себя. Обернулся через плечо и увидел, что полицейский смотрел ему вслед. Он заставил себя шагать дальше, хотя ему неимоверно хотелось просто взять и лечь. В следующем переулке, решил он. Но дойдя до него, не остановился, думая, нет, лучше в следующем.

Вот так он и добрался до дома.

Казалось, прошло много часов прежде, чем он очутился перед высоким, с балконами, зданием в Кэмден-Таун. Из-за тумана ему пришлось долго всматриваться в номер двери, чтобы убедиться, что он не ошибся домом.

Чтобы пройти в свою комнату, ему надо было спуститься вниз по нескольким каменным ступенькам. Прислонив велосипед к металлическим прутьям ограды, он открыл маленькие воротца. А затем совершил ошибку, пытаясь скатить велосипед вниз по ступеням. Выскользнув из его рук, машина с грохотом упала на камень. Через секунду в дверях показалась его хозяйка, Бриджет, в накинутой на плечи шали.

– Какого черта здесь происходит? – крикнула она.

Ничего не отвечая, Феликс опустился на ступени. Он решил посидеть так, не двигаясь, пока не соберется немного с силами.

Бриджет вышла на улицу и помогла ему подняться.

– Вы слишком много выпили, – сказала она. Поддерживая его на ступеньках, подвела его к двери на первом этаже.

– Дайте-ка ваши ключи, – сказала она.

Феликсу пришлось доставать ключ, лежавший в кармане брюк, левой рукой. Он отдал его ей, и она открыла дверь. Они вошли внутрь. Пока она зажигала свет, Феликс так и стоял посередине крохотной комнатки.

– Давайте-ка снимем пальто, – сказала она.

Он позволил ей сделать это, и тут она увидела кровавые пятна.

– Вы дрались?

Феликс подошел к кровати и лег на матрас.

– Похоже, вас здорово отделали, – сказала Бриджет.

– Верно, – произнес Феликс и потерял сознание.

Он пришел в себя от нестерпимой боли. Открыв глаза увидел, как Бриджет промывает ему рану чем-то, вызывавшим нестерпимое жжение.

– Рану на руке надо зашить, – сказала она.

– Завтра, – с трудом выдохнул Феликс.

Она заставила его сделать несколько глотков из чашки. То была теплая вода с джином.

– Бренди у меня нет, – объяснила Бриджет.

Он безвольно лежал, позволяя ей перевязывать его.

– Я могла бы позвать доктора, только заплатить я не смогу.

– Завтра. Она поднялась.

– Утром приду взглянуть на вас.

– Спасибо.

Она вышла, и тогда Феликс позволил себе предаться воспоминаниям.

Вот он в книжной лавке, читает брошюру Кропоткина. Лавка пуста. Владелец ее, старый революционер, получал свой доход от продажи романов состоятельным дамам, а в глубине магазинчика тайно хранил подпольную, запрещенную литературу. Именно там и проводил долгие часы Феликс.

Тогда ему было девятнадцать. Его вот-вот должны были исключить из престижной Духовной Академии за пропуски занятий, недисциплинированность, длинные волосы и общение с нигилистами. Он был голоден и безденежен, а скоро станет и бездомен, но все равно, жизнь казалась прекрасной. По-настоящему его волновали лишь идеи, а тут он каждый день узнавал что-то новое из области поэзии, истории, психологии и – больше всего – политики.

Когда он впервые услышал анархистские лозунги, они ему показались смехотворными: собственность есть грабеж, правительство есть тирания, анархия есть справедливость. Но стоило лишь подумать как следует, как они удивительным образом начинали казаться не только правильными, но и потрясающе очевидными. Невозможно было оспорить взгляды Кропоткина на законность. Ведь в родной деревне Феликса не нужно было никаких законов, чтобы предотвратить кражи: там, если один крестьянин крал у другого лошадь, стул или вышитый женой тулуп, это становилось известно всей деревне, и вор вынужден был вернуть украденное. Настоящим грабежом был сбор подати помещиком, и вот этот грабеж осуществлялся с помощью полиции. То же самое происходило и с правительством. Крестьяне не нуждались ни в чьих указаниях по поводу того, как и в каком порядке обрабатывать земли своей общины: они решали это между собой. Но вот обработка помещичьих владений требовала вмешательства администрации.

Зачитавшись Кропоткиным, Феликс не заметил, как в лавку вошел кто-то и остановился рядом с ним. Вдруг вошедший выронил книгу, и Феликс потерял нить рассуждений. Оторвавшись от брошюры, он увидел книгу, лежавшую на полу около длинной юбки покупательницы, и механически нагнулся, чтобы поднять упавший томик. Протянул его, и тут только увидел ее лицо.

От изумления у него перехватило дыхание.

– Боже, да вы ангел! – произнес он с чистейшей искренностью.

Это была миниатюрная блондинка в меховой шубке бледно-серого цвета в тон ее глаз. Весь облик ее был бледным, светлым, чудесным. Он подумал, что никогда ему не увидеть женщины прекрасней. И оказался прав.

Она взглянула на него и залилась краской, но глаз он не отвел. Невероятно, но было впечатление, что и ее в нем что-то привлекло.

Он бросил взгляд на ее книгу. То была «Анна Каренина».

– Сентиментальная чушь, – сказал он. И тут же пожалел, потому что произнесенные вслух слова разрушили возникшую было магию. Она взяла книгу и отвернулась. Он увидел, что ее сопровождала служанка, так как она, отдав той книгу, вышла из лавки. За книгу расплачивалась служанка. Посмотрев в окно, Феликс увидел, как молодая дама усаживалась в коляску.

Он спросил у владельца магазина, кто она такая Узнал, что звали ее Лидия, и что она была дочерью графа Шатова.

Он узнал, где жил граф, и на следующий же день отправился к его дому, надеясь, что сможет увидеть ее. Дважды он видел, как она куда-то уезжала и возвращалась в коляске, но потом слуга прогнал его от дома. Он не особенно огорчился, так как, проезжая во второй раз, она из окна коляски посмотрела ему прямо в глаза.

На следующий день он отправился в книжную лавку. Просидел там полдня, уставясь в бакунинский «Федерализм, социализм и антитеологизм», не в состоянии понять ни слова. Каждый раз, услышав звук проезжающего экипажа, бросался к окну. А всякий раз, когда кто-то входил в лавку, у него замирало сердце.

Она появилась после полудня.

На этот раз она оставила служанку на улице. Невнятно поздоровавшись с торговцем, прошла в дальний угол магазина, где стоял Феликс.

Они молча смотрели друг на друга. Она влюбилась в меня, пронеслось в голове у Феликса, иначе зачем бы ей приходить?

Он решил было заговорить с ней, но вместо этого схватил ее в объятья и поцеловал. Она ответила на его поцелуй, жадно раскрыв рот, прижимая его к себе, впиваясь ногтями ему в спину.

И так с ними было всегда: встречаясь, они бросались друг на друга словно звери в схватке.

Еще дважды они встречались в книжной лавке и один раз, под покровом ночи, в саду дома Шатовых. Туда она вышла в ночной рубашке. Просунув руки под теплую ткань, Феликс ощупал ее всю, словно она была уличной девкой, пробуя и изучая все тайники ее тела. В ответ лишь раздавался ее стон.

Она дала ему денег, чтобы он смог снять себе комнату, а потом в те удивительные шесть недель приходила к нему почти каждый день.

Последний раз она пришла в начале весны. Он сидел за столом, завернувшись от холода в одеяло, и при свете свечи читал труд Прудона «Что такое собственность?» Услышав шаги на лестнице, стянул с себя брюки.

Она влетела в накинутом на плечи старом коричневом плаще с капюшоном. Страстно поцеловала его, куснув за подбородок и щипнув его за бедра.

Отвернувшись, сбросила плащ. Под ним было надето белое вечернее платье, наверняка, стоившее сотни рублей.

– Расстегни побыстрее, – проговорила она.

Феликс начал расцеплять крючки на спине платья.

– Я иду на прием в Британское посольство. У меня только час времени, – задыхаясь сказала она, – пожалуйста, поскорей.

В спешке он вырвал один крючок прямо с мясом.

– Черт возьми, я, кажется, порвал тебе платье.

– Неважно.

Перешагнув через свой наряд, она стянула с себя юбки, рубашку и панталоны, оставшись лишь в корсете, чулках и туфлях. А затем бросилась в его объятья. Целуя его, сдернула с него нижнее белье.

– О, Боже, обожаю твой запах, – сказала она. Такие ее слова буквально доводили его до безумия. Выпростав груди из корсета, она сказала:

– Укуси. Кусни как следует. Хочу, чтобы это ощущение оставалось у меня весь вечер.

Через секунду, отстранившись от него, она уже лежала на постели. Там, где кончался корсет, влажно поблескивали меж ее бедер тонкие светлые волосы.

Приглашая его, она раздвинула и приподняла в воздухе ноги. Секунду он смотрел на нее, а затем бросился к ней.

Каблуки ее туфель впивались ему в спину, но он не замечал этого.

– Смотри на меня, – сказала она, – смотри на меня.

Он смотрел и в глазах его было обожание.

Она сказала:

– Смотри на меня, сейчас наступит это.

А потом, глядя ему прямо в глаза, она открыла рот и закричала.

– Как ты думаешь, другие люди похожи на нас? – спросила она.

– В каком смысле?

– Такие же непристойные?

Приподняв голову, покоившуюся на ее коленях, он усмехнулся:

– Только те, кому повезло. Она стала разглядывать его тело.

– Ты такой складный и сильный, ты само совершенство, – сказала она. – Какой плоский живот, аккуратный зад, какие стройные и крепкие бедра. – Она провела пальцем по его носу. – У тебя лицо принца.

– Я простой крестьянин.

– Когда ты обнажен, о тебе этого не скажешь. – Казалось, ей хотелось поразмышлять вслух. – До того, как я встретила тебя, меня интересовало, как устроены мужчины и все такое, но даже самой себе я не признавалась в этом и притворялась, что такие вещи меня не интересуют. Потом появился ты, и больше я уже не могла притворяться.

Он лизнул ее бедро. Она вздрогнула. – А с другими девушками ты делал такое?

– Нет.

– Ты тоже притворялся?

– Нет.

– Я так и знала. В тебе есть что-то дикое и вольное, как у зверя. Ты никому никогда не подчиняешься и делаешь, что тебе хочется.

– Раньше я еще не встречал девушки, которая бы мне позволила это делать.

– Но любая из них хотела бы, на самом-то деле. Любая девушка.

– Почему, – спросил он с долей самодовольства.

– Потому что у тебя такое суровое лицо, а глаза такие добрые.

– И поэтому ты позволила мне поцеловать тебя в книжной лавке?

– Я не позволяла – просто у меня не было выбора.

– Но ты могла бы потом позвать на помощь.

– Но потом я только и думала, чтобы ты сделал это снова.

– Должно быть, я догадался, какая ты на самом деле. Теперь уже она с некоторым самодовольством спросила:

– Ну и какая же я на самом деле?

– Внешне – ледышка, а внутри – настоящий огонь.

Она хихикнула.

– Я отличная актриса. Все в Петербурге считают, что я такая добропорядочная. Меня приводят в пример другим молодым девушкам, как Анну Каренину. А теперь, когда я знаю, какая я в действительности порочная, мне надо будет изображать из себя вдвойне более целомудренную, чем раньше.

– Не бывает двойной целомудренности.

– Хотела бы я знать, притворяются ли и все остальные, – продолжила она. – Вот мой отец, например. Если бы он узнал, что я лежу здесь вот так, он бы задохнулся от ярости. Но ведь в молодости он, наверное, чувствовал то же самое – как ты думаешь?

– Думаю, об этом судить трудно, – ответил Феликс. – Ну а что бы он и в самом деле сделал, если бы узнал?

– Приказал бы выпороть тебя кнутом.

– Сначала ему надо было бы поймать меня. – Тут вдруг Феликса словно ударило: – А сколько тебе лет?

– Почти восемнадцать.

– О, Боже, да меня могут посадить за совращение несовершеннолетней.

– Тогда я заставлю отца освободить тебя.

Перекатившись на живот, он посмотрел на нее.

– Так что же мы будем делать, Лидия?

– Когда?

– В ближайшем будущем?

– Останемся любовниками, пока я не достигну совершеннолетия, а потом поженимся.

Изумленный, он уставился на нее.

– Ты говоришь серьезно?

– Конечно. – Казалось, ее удивило, что эта мысль не пришла в голову и ему. – Что же нам еще делать?

– Так ты хочешь выйти за меня замуж?

– Да! Разве ты этого не хочешь?

– О, да, – выдохнул он. – Я хочу этого.

Приподнявшись, она погладила его по голове.

– Значит, так мы и поступим.

– Ты никогда не говоришь, как тебе удается приходить сюда, – сказал Феликс.

– Это все не очень интересно, – ответила она. – Мне приходится лгать, подкупать слуг и идти на риск. Как сегодня вечером, например. Прием в посольстве начинается в половине седьмого. Я вышла из дома в шесть, а туда я попаду в четверть восьмого. Коляска осталась в парке – кучер думает, я пошла прогуляться со служанкой. А служанка сейчас сторожит около твоего дома, мечтая о том, как потратит те десять рублей, что я дам ей за то, чтобы помалкивала.

– Уже без десяти семь, – сказал Феликс.

– О, Боже. Приласкай меня еще раз перед тем, как я уйду.

В ту ночь Феликсу приснился отец Лидии, которого он никогда не видел наяву, и в этот момент они и ворвались с фонарями в его комнатушку. Мгновенно проснувшись, он соскочил с постели. Поначалу подумал, что это какой-то студенческий розыгрыш. Но когда один из них ударил его в лицо и саданул в живот, он понял, что это тайная полиция.

Он решил, что его пришли арестовывать из-за Лидии, и ужасно за нее испугался. Ожидает ли ее публичный позор? Дойдет ли ее отец до крайности, заставив ее свидетельствовать в суде против ее возлюбленного?

Он смотрел, как полицейские засовывают в мешок все его книги и связку писем. Все книги были чужие, но их владельцы догадались не оставить на них своих имен. Письма же были от отца и сестры Наташи, от Лидии он никаких писем не получал, и теперь был рад этому.

Его вывели из дома и посадили в повозку.

Они пересекли Цепной мост, а затем поехали вдоль каналов, будто избегая больших проспектов. Феликс спросил:

– Меня везут в тюрьму на Литовском? – Ответа не последовало, но когда они свернули на Дворцовый мост, он понял, что его везли в печально известную Петропавловскую крепость, и сердце его упало.

На другой стороне моста повозка свернула налево и въехала в затемненную арку. У ворот она остановилась. Феликса провели в приемное отделение, где какой-то армейский офицер, взглянув на него, что-то записал в книгу. Затем его снова усадили в повозку и повезли вглубь крепостного двора. Остановились еще у одних ворот и несколько минут ждали, пока солдат, находившийся по другую сторону ворот, не отпер их. Далее Феликс должен был идти пешком через несколько узких проходов до третьих железных ворот, ведущих в огромное сырое помещение.

Там за столом сидел начальник тюрьмы. Он сказал:

– Тебя обвиняют в том, что ты анархист. Ты признаешься в этом?

У Феликса словно выросли крылья. Значит, все это не имеет никакого отношения к Лидии!

– Признаюсь ли я? – спросил он – Да я горжусь этим.

Один из полицейских протянул начальнику тюрьмы заведенное на Феликса досье, и тот подписал его. После этого Феликса раздели догола и дали ему зеленый фланелевый халат, пару шерстяных чулок и желтые войлочные шлепанцы слишком большого размера.

Потом вооруженный солдат провел его по еще нескольким мрачным коридорам в камеру. Тяжелая дубовая дверь закрылась за ним, и он услышал звук поворачиваемого в замке ключа.

В камере помещались койка, стол, табуретка и умывальник. Пол был покрыт цветным войлоком, а стены обтянуты какой-то желтой тканью.

Феликс уселся на койку.

Вот в этом каземате Петр Первый пытал и убил своего сына. Здесь держали княжну Тараканову, камеру которой заливало так, что крысы, спасаясь от наводнения, залезали ей на плечи. Здесь заживо замуровывала своих врагов Екатерина Великая.

В этой тюрьме сидел Достоевский, с гордостью подумал Феликс, а также и Бакунин, в течение двух лет цепями прикованный к стене. Здесь умер Нечаев.

Феликс одновременно ощущал восторг, оказавшись в таком героическом обществе, и ужас при мысли, что останется здесь навечно.

В замке повернулся ключ. Вошел маленький лысый человечек в очках, неся ручку, пузырек чернил и бумагу. Сел за стол и сказал:

Напиши известные тебе имена тех, кто занимается подрывной деятельностью.

Феликс сел и написал: Карл Маркс, Фридрих Энгельс, Петр Кропоткин, Иисус Христос...

Лысый человек выхватил у него бумагу. Подошел к двери камеры и постучал. Вошли двое здоровенных охранников. Они привязали Феликса к столу, сняли с него шлепанцы и носки. Начали хлыстать его кнутом по ступням.

Пытка продолжалась всю ночь.

Когда они стали выдирать у него ногти, он начал называть выдуманные адреса и имена, но они сказали, что знают, что все это ложь.

Когда они стали свечой прижигать ему гениталии, он назвал имена всех своих друзей-студентов, но и тут они заявили ему, что он лжет.

Всякий раз, когда он терял сознание, они приводили его в чувства. Иногда мучительство на короткое время прекращалось, чтобы он подумал, что все уже позади, но потом они снова принимались за него, и он молил их прикончить его, чтобы больше не испытывать боли. Они продолжали мучить его еще долго после того, как он выдал им все, что знал.

В последний раз он потерял сознание, должно быть, незадолго до рассвета.

Придя в себя, он увидел, что лежит на постели. Руки и ноги были в бинтах. Он чувствовал невыносимую боль. Он готов был покончить с собой, но был слишком слаб для этого.

Вечером в камеру явился тот лысый человечек. Увидев его, Феликс от ужаса зарыдал. Человечек лишь улыбнулся и вышел. Больше он не приходил. Каждый день Феликса посещал врач. Феликс безуспешно пытался вызнать у него какие-нибудь сведения: знал ли кто на воле, что он здесь, в тюрьме, пытался ли кто-нибудь навестить его, оставили ли ему какие-нибудь записки? Но врач лишь менял ему повязки и уходил.

Феликс пытался рассуждать. Лидия обязательно придет к нему в комнату и увидит там разгром. Кто-то из жильцов дома обязательно расскажет ей, что его забрала тайная полиция. Что она сделает тогда? Начнет ли отчаянные поиски, не думая о репутации? Или проявит осторожность и потихоньку обратится к министру внутренних дел, выдумав историю о том, что по ошибке арестован дружок ее горничной?

Он каждый день ждал от нее весточки, но так и не дождался.

Спустя восемь недель он уже мог почти нормально ходить, и его выпустили, безо всяких объяснений.

Он отправился в свою комнатку. Думал, что там найдет записку от нее, но все впустую, а комната его уже была сдана другому. Его удивило, что Лидия перестала ее оплачивать.

Он пошел к ее дому и постучал в дверь. Ему открыл слуга. Феликс произнес:

– Феликс Давидович Кшессинский передает привет Лидии Шатовой.

Слуга захлопнул дверь перед его носом. Тогда он пошел в книжную лавку. Старый торговец сказал:

– Привет! У меня для тебя есть записка. Ее вчера принесла ее служанка.

Дрожащими пальцами Феликс разорвал конверт. Почерк был не Лидии, а ее горничной. А содержание таково: «Меня прогнали, и у меня теперь нет работы, это все твоя вина. Она вышла замуж и вчера уехала в Англию, теперь ты знаешь, какова плата за грехи». Со слезами страдания он поднял голову и крикнул торговцу:

– И это все?

И девятнадцать лет он ничего о ней не слышал.

В доме Уолденов обычный распорядок был временно нарушен, и вот Шарлотта вместе с челядью сидела на кухне.

Кухня сияла чистотой, сегодня вечером еду здесь не готовили – хозяева не ужинали дома. В огромной плите потухший огонь, высокие окна открыты настежь, в них струится прохладный вечерний воздух, В серванте аккуратно расставлена посуда, которой пользовались слуги, на крючках развешаны поварские ножи и черпаки, а бесчисленные чаны и кастрюли спрятаны с глаз подальше в массивных дубовых шкафах.

Шарлотта даже не успела испугаться. Сначала, когда экипаж так внезапно остановился в парке, она просто удивилась, а потом ее главной заботой было успокоить дико закричавшую мать. По возвращении домой ее немного трясло, но теперь, вспоминая происшествие, она нашла его довольно-таки занятным.

Слуги чувствовали то же самое. Было так приятно и спокойно сидеть за массивным, выскобленным добела деревянным столом, и обсуждать случившееся с этими людьми, составлявшими часть ее жизни: с поварихой, всегда такой заботливой, с Причардом, которого Шарлотта очень уважала, потому что его уважал отец, с опытной и умелой экономкой миссис Митчел, всегда находившей решение любой, возникшей в доме, проблемы.

Героем же дня был, конечно, кучер Уильям. Он уже успел несколько раз описать дикое выражение глаз нападавшего, когда тот угрожал ему оружием. Одна из горничных не отводила от него потрясенного взгляда, и буквально купаясь в нем, он быстро пришел в себя после явной неловкости от появления на кухне в абсолютно голом виде. – Конечно, – объяснял Причард, – я вполне естественно предположил, что грабителю просто нужна была одежда Уильяма. Я знал, что Чарльз ждал у дворца и смог бы править экипажем. И я решил не сообщать ничего в полицию, пока не переговорю с его светлостью.

Лакей же Чарльз рассказал:

– Представляете, что я чувствовал, когда обнаружил, что кареты на месте нет! Я сказал себе: я уверен, что точно оставил ее здесь. А потом подумал: наверное, Уильям ее переставил. Я стал бегать взад и вперед по Моллу, но ее нигде не было. Тогда я возвращаюсь во дворец. «Случилось что-то неладное, – говорю я привратнику, – пропала карета графа Уолдена». А он мне: Уолдена? – да так свысока.

Тут его перебила миссис Митчел:

– Эти дворцовые слуги воображают, что они знатнее аристократов.

– И тут он говорит мне: «Уолден уже уехал, приятель». Я подумал, Боже всемогущий, как же я оплошал! Бегу домой через парк и на полпути нахожу карету, госпожа в истерике, а у милорда на шпаге кровь!

Миссис Митчел сказала:

– И в итоге ничего ведь не было украдено.

– Сумасшедший, – выговорил Чарльз, – настоящий сумасшедший.

Все согласились с этим.

Приготовив чай, повариха сначала налила Шарлотте.

– Как чувствуете себя, миледи? – спросила она.

– О, сейчас с ней все в порядке, – ответила Шарлотта. – Она легла и приняла снотворное. Наверное, уже заснула.

– А джентльмены?

– Папа и князь Орлов в гостиной, пьют бренди.

Повариха глубоко вздохнула.

– В парке грабители, а во дворце суфражистки – просто не знаю, до чего мы так дойдем. – Произойдет социалистическая революция, – сказал Чарльз, – помяните мое слово.

– Тогда всех нас зарежут в постели, – мрачно проговорила кухарка.

Шарлотта спросила:

– А что имела в виду суфражистка, когда говорила, что король мучает женщин? – С этими словами она посмотрела на Причарда, который иногда объяснял ей то, что ей не полагалось знать.

– Она имела в виду принудительную кормежку, – сказал Причард. – Видимо, это весьма болезненно.

– Принудительная кормежка?

– Когда люди отказываются принимать пищу, их кормят насильно.

Шарлотта была заинтригована.

– И как же это делается?

– Разными способами, – ответил Причард, и по выражению его лица было ясно, что он не собирается в подробностях живописать их все. – Один из способов – через трубочку в носу.

Младшая горничная сказала:

– Интересно, чем же их кормят? Чарльз ответил:

– Наверное, супом.

– Просто не могу поверить, – произнесла Шарлотта, – почему же они отказываются есть?

– Это форма протеста, – объяснил Причард, – тогда у тюремных властей возникают сложности.

– Тюремных? – изумленно спросила Шарлотта. – За что же их сажают в тюрьму?

– За то, что они бьют окна, делают бомбы, нарушают порядок...

– Но чего же они хотят?

Тут воцарилась тишина, так как слуги вдруг поняли, что Шарлотта и представления не имела, кто такие суфражистки. В конце концов, Причард объяснил:

– Они добиваются права голоса для женщин.

– О! – Шарлотта задумалась, а знала ли она вообще, что у женщин нет права голоса? Она как-то не была уверена в этом. Ведь о подобных вещах она никогда не размышляла.

– Полагаю, наша дискуссия зашла слишком далеко, – твердым голосом проговорила миссис Митчел. – У вас могут быть неприятности, м-р Причард, из-за того, что вы внушаете юной миледи всякие нелепости.

Шарлотта же прекрасно знала, что у Причарда никогда не бывало неприятностей, так как он, по существу, папин друг. И она спросила:

– А почему им так уж нужно это право голоса?

Тут вдруг прозвенел звонок, и они все инстинктивно посмотрели на сигнальную доску.

– Входная дверь! – сказал Причард. – В такой час поздний! – Он вышел, натягивая пальто.

Шарлотта допивала чай. Она чувствовала себя уставшей. Про себя она решила, что вся эта история с суфражистками удивительна и даже немного страшновата, но все равно ей хотелось бы узнать о них побольше.

Вернулся Причард.

– Пожалуйста, блюдо с сэндвичами, – сказал он кухарке. – А ты, Чарльз, отнеси в гостиную сифон с содовой. – Сам же стал раскладывать на подносе тарелки и салфетки.

– Ну же, – сказала Шарлотта. – Кто там пришел?

– Джентльмен из Скотланд-Ярда, – ответил Причард.

У Бензила Томсона была круглая голова со светлыми, редеющими волосами, густые усы и пронзительный взгляд. Уолден уже слышал о нем. Отец его был архиепископом Йоркским. Томсон получил образование в Итоне и в Оксфорде и служил в британской администрации в колониях. Вернувшись домой, он занялся юридической практикой и работал в системе тюремного надзора, дослужившись до начальника Дартмурской тюрьмы и приобретя репутацию человека, умевшего справляться с бунтами заключенных. Затем перешел на работу в полицию и стал специалистом по смешанной уголовно-анархистской среде лондонского Ист-Энда. Благодаря этим своим знаниям получил высокую должность в особом, политическом, подразделении полиции.

Пригласив его сесть, Уолден начал излагать ему события вечера. Все это время он не сводил глаз с Алекса. Внешне молодой человек был спокоен, но лицо было бледно, он не спеша потягивал бренди с содовой, а рука его в такт глоткам ритмично сжимала подлокотник кресла.

В одном месте Томсон перебил Уолдена:

– А вы заметили, что, когда за вами приехала карета, лакея на месте не было?

– Да, заметил, – сказал Уолден. – Я спросил у кучера, где же он, но кучер, как будто, не расслышал. А так как перед дворцом была суета, а моя дочь торопила меня, то я решил отложить все выяснения до возвращения домой.

– Наш преступник, конечно, на это и рассчитывал. Должно быть, у него крепкие нервы. Продолжайте.

– Экипаж вдруг неожиданно остановился в парке, и какой-то человек распахнул дверь.

– Как он выглядел?

– Высокий. Лицо замотано шарфом. Темные волосы. Пристальный взгляд.

– У всех преступников пристальный взгляд, – заметил Томсон. – А еще раньше кучеру не удалось рассмотреть его получше?

– Не особенно. Тогда на нем была шляпа, да и было уже темно.

– Гмм. А потом?

Уолден глубоко вздохнул. В момент самого происшествия он не столько испугался, сколько разозлился, но теперь же, вспоминая это событие, он ощутил страх перед возможностью того, что могло случиться с Алексом, Лидией и Шарлоттой. Он сказал:

– Леди Уолден закричала, и это, видимо, спугнуло того парня. Возможно, он не ожидал, что в экипаже находятся женщины. Во всяком случае, он замешкался. – И слава Богу, что так, подумал про себя Уолден. – Я ткнул его шпагой, и он выронил револьвер.

– Вы нанесли ему серьезную рану?

– Сомневаюсь. В такой тесноте мне негде было размахнуться, да и к тому же шпага не очень-то остра. Но кровь у него пошла. Жаль, что я не отрубил его чертову голову.

Вошел дворецкий, и беседа приостановилась. Уолден понял, что разговаривает слишком громко. Он попытался взять себя в руки. Причард подал троим мужчинам сэндвичи и бренди с содовой. Уолден сказал ему:

– Причард, вам лучше пока не ложиться, но все остальные могут идти спать.

– Очень хорошо, милорд.

Когда он ушел, Уолден проговорил:

– Вполне возможно, это была лишь попытка ограбления. Я убедил в этом слуг, а также леди Уолден и леди Шарлотту. Однако, на мой взгляд, грабителю ни к чему придумывать такой сложный план. Я абсолютно уверен, что это было покушение на жизнь Алекса.

Томсон посмотрел на Алекса.

– Боюсь, что так. Как вы думаете, откуда он узнал, где вас можно найти?

Алекс положил ногу на ногу.

– Я не делал секрета из своих передвижений.

– Это следует исправить. Скажите, сэр, вашей жизни когда-нибудь угрожали? – Постоянно, – сдержанно ответил Алекс, – но покушений еще не было.

– Есть какая-либо особая причина, по которой вы стали мишенью для нигилистов или революционеров?

– Для них достаточно того, что я княжеского рода.

До Уолдена дошло, что сложности английских высших кругов со всеми этими суфражистками, либералами и профсоюзами были чепухой по сравнению с тем, с чем сталкивались русские власти, и он почувствовал прилив сострадания к Алексу.

Спокойным, ровным голосом Алекс продолжил:

– С другой стороны, меня считают кем-то вроде реформатора, по русским меркам. Они могли бы выбрать и более подходящую жертву.

– Даже в Лондоне, – согласился с ним Томсон. – В Лондоне во время светского сезона всегда найдутся один-два русских аристократа.

Уолден спросил:

– К чему вы клоните?

Томсон объяснил:

– Интересно было бы выяснить, знал ли преступник чем занимается здесь Орлов, и не явилось ли сегодняшнее нападение попыткой сорвать ваши переговоры?

Уолден засомневался.

– Откуда бы бунтарям узнать об этом?

– Я просто рассуждаю, – ответил Томсон. – А покушение действительно могло бы помешать переговорам?

– Безусловно, – сказал Уолден. От этой мысли ему стало не по себе. – Если бы царю сообщили, что его племянник убит в Лондоне, да еще каким-то революционером, да еще эмигрантом из России, он бы пришел в крайнее негодование. Вы ведь знаете, Томсон, как российские власти относятся к тому, что мы принимаем здесь их политических эмигрантов – наша политика открытых дверей долгие годы вызывала трудности в дипломатических отношениях между нами. А покушение может на целых двадцать лет расстроить всякие русско-английские связи. Ни о каком союзе тогда не может быть и речи. Томсон понимающе кивнул.

– Этого я и боялся. Что ж, сегодня вечером нам ничего больше не сделать. А завтра я поставлю на ноги все отделение. Обыщем парк, допросим ваших слуг и устроим облаву на анархистов в Ист-Энде.

Алекс спросил:

– Как вам кажется, вы сможете поймать того человека?

Уолдену ужасно хотелось, чтобы Томсон ответил утвердительно, но этого не случилось.

– Это будет нелегко, – ответил детектив. – Он, конечно, все продумал заранее, так что у него где-то есть нора, чтобы там пересидеть. А у нас даже нет его точного описания. Если только он не обратится в больницу по поводу ранения, шансы наши не очень-то велики.

– Возможно, он еще раз попытается убить меня, – сказал Алекс.

– Поэтому нам и надо принять защитные меры. Предлагаю вам завтра же покинуть этот дом. Мы снимем для вас, под фальшивым именем, разумеется, верхний этаж в одном из отелей и предоставим телохранителя. Лорду Уолдену придется встречаться с вами тайно, а вам, в свою очередь, безусловно, придется вести весьма замкнутую жизнь.

– Безусловно. Томсон встал.

– Уже поздно. Начнем действовать завтра.

Уолден звонком вызвал Причарда.

– Вас ждет экипаж, Томсон?

– Да. Завтра утром давайте созвонимся.

Причард пошел проводить Томсона, а Алекс отправился спать. Уолден велел Причарду запереть дом, а потом сам пошел наверх. Спать ему не хотелось. Раздеваясь, он позволил себе немного расслабиться и заново пережить все те сложные чувства, которые до сих пор держал в узде. Поначалу он даже ощущал гордость – как никак, думал он, а я вытащил шпагу и прогнал нападавшего: не так уж плохо для пятидесятилетнего подагрика! Но потом его охватила подавленность, когда он начал вспоминать, с каким хладнокровием все они принялись обсуждать дипломатические последствия гибели Алекса – блестящего, жизнерадостного, скромного, красивого, умного Алекса, выросшего на глазах у Уолдена.

Он лег в постель и так и лежал без сна, все вспоминая тот момент, когда распахнулась дверь экипажа и на пороге возник человек с револьвером. Теперь он чувствовал страх, не за себя или Алекса, а за Лидию и Шарлотту. Мысль о том, что и их могли убить, вызвала у него дрожь. Он вспомнил, как держал Шарлотту на руках восемнадцать лет назад, тогда светловолосую и совсем еще без зубов, вспомнил, как она училась ходить и все время шлепалась наземь, вспомнил, как подарил ей пони, и как ее радость от этого подарка оказалась и самой большой его радостью, он вспомнил, как всего несколько часов назад она, уже взрослая и красивая женщина, с высоко поднятой головой предстала перед королевской четой. Если бы она погибла, подумал он, я бы этого не перенес.

А Лидия: если бы погибла Лидия, я бы остался один. Эта мысль заставила его подняться и пройти к ней в комнату. У ее постели горел ночник. Она глубоко спала, лежа на спине, с чуть приоткрытым ртом, и ее светлые волосы беспорядочно разметались по подушке. Она выглядела такой трогательной и беззащитной. Я никогда не умел объяснить тебе, как сильно я тебя люблю, подумал он. Внезапно ему захотелось прикоснуться к ней, почувствовать, что она живая, теплая. Он лег с ней рядом и поцеловал. Губы ответили ему, но сама она не проснулась. Лидия, пронеслось у него в голове, я бы не смог жить без тебя. Лидия долго лежала без сна, думая о том человеке с револьвером. Потрясение было сильным, она даже закричала от ужаса – но дело было не только в этом. В том человеке, в его движениях, фигуре, одежде, было что-то столь сверхъестественно зловещее, что вызывало мысль о привидении. Она сожалела, что не увидела его глаз.

Спустя некоторое время, приняв снотворного, она заснула. Ей снилось, что в ее спальню вошел тот вооруженный мужчина и лег с ней в постель. То была ее теперешняя спальня, но во сне ей снова было восемнадцать лет. Человек положил револьвер на белую подушку подле ее головы. Лицо его все еще было замотано шарфом. Она поняла, что любит этого человека. И через шарф поцеловала его губы.

Любовь его была прекрасна. Ей стало казаться, что все это ей только снится. Ей хотелось видеть это лицо. Она спросила: «Кто ты?» – и голос ей ответил: «Стивен». Она знала, что это не так, но револьвер, лежавший на подушке, вдруг превратился в шпагу Стивена, и с кончика ее капала кровь. И тут ее охватили сомнения. Она прильнула к этому мужчине в страхе, что сон закончится, а утоление так и не придет. В смутном сознании ее перемешались сон и явь, но сила сна была сильнее. Ее охватило ощущение необыкновенной физической радости, и самообладание стало покидать ее. В момент наивысшего восторга человек из сновидения сдернул с лица шарф, Лидия открыла глаза и увидела над собой лицо Стивена; и в первый раз за девятнадцать лет она закричала в экстазе.

Глава 5

Со смешанными чувствами ожидала Шарлотта бала в честь первого выхода в свет Белинды. Она еще ни разу не была на балу в городском доме, хотя много раз присутствовала на загородных и особенно часто в замке Уолденов. Танцевать она любила и знала, что делает это хорошо, но ей ужасно не нравилось сидеть у стенки с невзрачными девицами и ждать, будто ты на торжище, пока какой-нибудь молодой человек не выберет тебя и не пригласит на танец. Она недоумевала, почему же среди просвещенных, светских людей нельзя это устроить как-то более цивилизованно.

В дом дяди Джорджа и тети Клариссы на Мейфер они прибыли за полчаса до полуночи, что, по словам мамочки, было самым ранним и допустимым временем прибытия на лондонский бал. Между тротуаром и воротами в сад, превращенными на время бала в древнеримскую триумфальную арку, был устроен полосатый навес и положен красный ковер.

Но даже эти ухищрения не подготовили Шарлотту к тому, что она увидела, пройдя через арку. Весь сад был превращен в античный атриум. В изумлении глядела она вокруг. На месте лужаек и клумб возникла танцевальная площадка с полом из твердой древесины, выложенной черными и белыми квадратами наподобие мраморных плит. Площадка обрамлялась белой колоннадой, увешанной гирляндами лавра. За колоннадой в некоем подобии галереи располагались скамейки для тех, кто не участвовал в танцах. В центре атриума красовался фонтан в виде мальчика с дельфином, плещущихся в мраморном бассейне, и струйки воды подсвечивались цветными прожекторами. На балконе верхней спальни оркестр вовсю играл рэгтайм. Стены декорированы гирляндами вьюнов и роз, с балкона свешиваются корзины бегоний. И все это пространство, от карниза дома до садовой стены, покрыто полотняным тентом нежно-голубого цвета.

– Настоящее чудо, – сказала Шарлотта.

А папа заметил брату:

– Ну и гостей у вас, Джордж.

– Мы пригласили восемьсот человек. А что, черт возьми, случилось с тобой в парке?

– О, не так уж все страшно, как говорят, – папочка натянуто улыбнулся. Он взял Джорджа под руку и они отошли в сторону, чтобы поговорить без помех.

Шарлотта занялась изучением гостей. Все мужчины были одеты по вечернему парадно – белый галстук, белый жилет и фрак. Это особенно идет молодым мужчинам, подумала Шарлотта, или во всяком случае – стройным; тогда во время танцев они выглядят ослепительно. Разглядывая туалеты дам, она пришла к выводу, что их собственные с матерью платья были, хоть и изысканны, но чуточку старомодны со всеми этими оборками и шлейфами, сильно приталенные. На тетушке же Клариссе было длинное, прямое, узкое платье с облегающей юбкой, в которой было бы трудно танцевать, а на Белинде восточные шальвары.

Шарлотта поняла, что никого из гостей она не знала. Кто же пригласит меня танцевать, подумала она, вслед за папой и дядей Джорджем? Однако, младший брат тети Клариссы, Джонатан, провальсировав с ней, представил ее троим молодым людям, учившимся с ним в Оксфорде, и они тоже танцевали с ней. Она нашла их беседу однообразной: сказав, что пол для танцев очень хорош и что оркестр Готлиба чудесен, они выдыхались. Шарлотта попыталась было поддержать беседу, задавая вопрос: «Не считаете ли вы, что у женщин должно быть право голоса?» – И получила ответы: «Конечно, нет», «Не имею понятия» и «Но вы ведь не одна из этих самых?» Последний из ее партнеров по имени Фредди повел ее в дом поужинать. Это был довольно холеный молодой человек с правильными чертами лица, наверное красивый, подумала Шарлотта, и светлыми волосами. Он заканчивал первый курс в Оксфорде. В Оксфорде довольно весело, сказал он, но тут же признался, что он не большой охотник до книг и что, пожалуй, в октябре он не вернется в Оксфорд.

Внутри весь дом был украшен цветами и ярко освещен электрическими лампами. На ужин подавались горячий и охлажденный супы, омары, куропатки, клубника, мороженое и персики из теплиц.

– Всегда одно и то же меню на ужин, – заметил Фредди. – Все приглашают одного и того же повара.

– Вы часто посещаете балы? – спросила Шарлотта.

– Боюсь, что да. В сезон почти постоянно.

В надежде, что это ее как-то развеселит, Шарлотта выпила шампанского, а потом оставила Фредди и пошла бродить по гостиным дома. В одной из них шла игра в бридж. В другой беседовали две пожилые графини. В третьей мужчины постарше играли в бильярд, а молодые курили. Там же Шарлотта увидела и Белинду с сигаретой в руке. Шарлотта никогда не видела никакого смысла в курении, разве что ради того, чтобы выглядеть опытной и искушенной. И Белинда действительно выглядела таковой.

– Мне ужасно нравится твое платье, – сказала Белинда.

– Не выдумывай. А вот ты и впрямь потрясающа. Как тебе удалось уговорить мачеху разрешить тебе нарядиться нот так?

– Она бы и сама хотела так одеться!

– Впечатление, что она намного моложе моей мамы. Но она и в самом деле моложе.

– Кроме того, мачеха – это несколько другое. Что там с тобой случилось после приема во дворце?

– О, совершенно невероятное! Какой-то сумасшедший наставил на нас револьвер!

– Твоя мама мне рассказала. Ты, наверное, жутко испугалась?

– Некогда было – мне пришлось успокаивать мамочку. Но потом я действительно пережила страх. А помнишь, ты во дворце сказала, что хочешь о чем-то поговорить со мной?

– Ах, да! Ну, слушай, – она отвела Шарлотту в сторонку, подальше от молодых людей. – Я узнала, каким образом они выходят наружу.

– Кто?

– Младенцы.

– О! – Шарлотта вся обратилась в слух. – Рассказывай же.

Белинда понизила голос.

– Они выходят у тебя между ног, там где писаешь.

– Там очень узко.

– Оно растягивается.

Как это ужасно, подумала Шарлотта.

– Но это еще не все, – продолжала Шарлотта. – Я узнала, как все это начинается.

– И как же?

Взяв Шарлотту за локоток, Белинда прошла с ней в дальний угол комнаты. Они остановились у зеркала, обрамленного гирляндами роз. Белинда заговорила почти шепотом.

– Ты знаешь, что, когда выходишь замуж, то должна спать в одной постели с мужем?

– Неужели?

– Да.

– У папы и мамы отдельные спальни.

– Смежные?

– Да.

– Это для того, чтобы они могли спать в одной постели. – Зачем?

– Затем, что для того, чтобы появился ребенок, муж должен засунуть свой крючок вот в это самое место, откуда выходят младенцы.

– Какой такой крючок?

– Тсс! Это то, что у мужчины между ног – разве ты никогда не видела репродукцию «Давида» Микельанджело?

– Нет.

– Ну, это то, чем они писают. Похоже на палец.

– И чтобы завести детей, нужно делать это?

– Да.

– И все женатые люди должны это делать?

– Да.

– Как отвратительно. Кто тебе это рассказал?

– Виола Понтадэрви. Она поклялась, что все так и есть.

Но Шарлотта, сама не зная почему, и не сомневалась в этом. Услышанное словно напомнило ей о чем-то давно забытом. Во всем этом, как ни странно, был смысл. Тем не менее она испытала физический шок. Он был подобен чувству тошноты, которое она иногда ощущала во сне, когда ужасное подозрение оказывалось правдой, или же когда она страшилась падения и обнаруживала, что на самом деле падала.

– Я очень рада, что ты разузнала обо всем, – сказала она. – Иначе же, если выходишь замуж, ничего не зная об этом... как неловко все может обернуться!

– Считается, что мама должна обо всем рассказать дочери накануне свадьбы, но если мамочка слишком стеснительная, то ты просто... узнаешь про это, когда оно происходит.

– Слава Богу, что нашлась Виола Понтадэрви – Тут вдруг Шарлотте пришла в голову одна мысль. – А это как-то связано с кровотечением, которое, ну... случается каждый месяц?

– Я не знаю.

– Наверное, связано. Все эти вещи связаны между собой – все, о чем люди не говорят. Что ж, теперь понятно, почему об этом не говорят – все это так отвратительно.

– То, чем занимаются в постели, называется половым сношением, но Виола сказала, что простые люди называют это просто траханьем.

– Похоже, она многое знает.

– У нее есть братья. Они рассказали ей давным-давно.

– А откуда они сами узнали?

– От старших мальчиков в школе. Мальчишки всегда интересуются подобными вещами.

– Что ж, – произнесла Шарлотта, – во всем этом есть какая-то жутковатая привлекательность.

Вдруг в зеркале она увидела отражение тети Клариссы.

– Что это вы тут запрятались в угол? – спросила она. Шарлотта покраснела, но тете Клариссе, видимо, и не нужен был ответ, потому что она тут же добавила:

– Пожалуйста, Белинда, пойди пообщайся с гостями – это ведь твой бал.

Она удалилась, и девушки стали прогуливаться по гостиным. Гостиные были устроены вкруговую, так что, пройдя их все, можно было снова оказаться в самом начале, на верхней площадке лестницы. Шарлотта сказала:

– Думаю, я никогда бы не смогла заставить себя делать это.

– Неужели? – спросила Белинда с несколько странным выражением лица.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Не знаю. Просто я думала об этом. Может быть, это приятно.

Шарлотта в изумлении уставилась на нее. – Мне надо пойти танцевать, – сказала она. – Увидимся позже.

Она стала спускаться по лестнице. Наблюдая за ней, Шарлотта задумалась, сколько же потрясающих тайн жизни откроется перед ними.

Вернувшись в столовую, она выпила еще бокал шампанского. Каким странным способом продолжается род человеческий, размышляла она. Наверное, животные делали что-то подобное же. А птицы? Нет, птицы откладывают яйца. Боже, а что за слова! Крючок и траханье. Все эти сотни элегантных, изысканных людей вокруг знали эти слова, но никогда не произносили вслух. А раз их не произносили, то они казались стыдными. А раз казались стыдными, то их и не произносили. Во всем этом было что-то глупое. Если Создатель предопределил людям трахаться, то зачем делать вид, что этого нет.

Допив бокал, она прошла к танцевальной площадке. Папа и мама танцевали там польку и делали это прекрасно. Мамочка уже оправилась после происшествия в парке, но папа все еще никак не мог о нем забыть. В белом галстуке и фраке он выглядел великолепно. Если бы у него болела нога, он не стал бы пускаться в пляс, но видимо, сегодня она его не беспокоила. Для такого крупного мужчины он очень легко двигался. По всему было видно, что мама веселилась вовсю. Во время танцев она всегда позволяла себе немного расслабиться. Ее обычная сдержанность улетучилась, она широко улыбалась, а ее лодыжки так и мелькали из-под платья.

Когда полька закончилась, папочка увидел Шарлотту и подошел к ней.

– Могу ли я пригласить вас на танец, леди Шарлотта?

– Конечно, милорд.

Заиграли вальс. Папа казался рассеянным, но тем не менее вел ее в танце очень уверенно. Интересно, а у меня такой же сияющий вид, как у мамочки, подумала она. Наверное, нет. Вдруг она подумала о том, чем занимаются ее родители в постели, и эта мысль показалась ей ужасно обескураживающей. Папа спросил:

– Ты довольна своим первым большим балом?

– Да, спасибо, – ответила она вежливо, как и должно.

– У тебя задумчивый вид.

– Я стараюсь вести себя, как можно лучше. – Свет огней и яркие краски вдруг смешались у нее в глазах, и ей пришлось напрячься, чтобы стоять прямо. Она испугалась, что упадет и будет выглядеть смешной. Почувствовав ее неустойчивость, папа поддержал ее, а через секунду танец закончился.

Отец увел ее с танцевальной площадки.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Прекрасно, просто на миг закружилась голова.

– Ты курила?

Шарлотта засмеялась:

– Конечно, нет.

– У молодых леди кружится голова на балах прежде всего из-за этого. Мой тебе совет: если решишь попробовать покурить, делай это, когда одна.

– Не думаю, что мне захочется попробовать.

Следующий танец она просидела, а потом вновь появился Фредди. Танцуя с ним, она вдруг подумала, что все эти молодые люди и девушки, и среди них и Фредди и она сама, должны были на подобных балах подыскивать себе мужей и жен. И тут она впервые взглянула на Фредди, как на возможного кандидата в мужья. Но эта идея показалась ей совершенно невероятной.

Тогда какого мужа я хотела бы, подумала она. Но на этот счет у нее не было никаких соображений. Фредди проговорил:

– Джонатан мне сказал: «Фредди, познакомься с Шарлоттой», но ведь вас зовут леди Шарлотта Уолден.

– Да. А вы кто?

– Ну, в общем-то, маркиз Шалфонт.

Значит, пронеслось в голове у Шарлотты, мы из одного круга.

Чуть позже они с Фредди присоединились к беседе с Белиндой и приятелями Фредди. Они обсуждали новую пьесу «Пигмалион», о которой говорили, что она ужасно смешна, но весьма вульгарна. Юноши заговорили о предстоящем посещении матча по боксу, и Белинда заявила, что и она хотела бы пойти, на что молодые люди сказали, что это совершенно невозможно. Потом заговорили о джазе. Один из юношей был в некотором роде знатоком, так как прожил год в Соединенных Штатах, но Фредди джаз не нравился, и он с важным видом принялся рассуждать о «негрификации общества». Все пили кофе, а Белинда закурила еще одну сигарету. Шарлотте уже начинала нравиться вся эта атмосфера.

Но их вечеринку расстроила мать Шарлотты.

– Мы с отцом уезжаем, – сказала она. – Прислать за тобой коляску?

Тут Шарлотта поняла, что устала.

– Нет, я поеду с вами, – сказала она. – Который уже час?

– Четыре.

Они пошли за накидками. Мама спросила:

– Ты хорошо повеселилась?

– Да, спасибо, мама.

– Я тоже. Кто эти молодые люди?

– Приятели Джонатана.

– Симпатичные?

– Ну, к концу беседа стала интересной.

Папа уже вызвал экипаж. Когда они отъехали от освещенного огнями сада, где шел прием, Шарлотта вдруг вспомнила, что произошло в предыдущий раз, когда они ехали в карете, и тут ей стало страшно.

Папа держал мамочку за руку. Они выглядели такими счастливыми. Шарлотта почувствовала себя посторонней. Она стала смотреть в окно. В предрассветных сумерках она увидела четверых мужчин в шелковых цилиндрах, идущих по-Парк-Лейн. Вероятно, возвращались домой из какого-нибудь ночного клуба. Когда же экипаж завернул за угол Гайд-Парка, в глаза Шарлотте бросилось что-то странное.

– Что это? – спросила она. Мама выглянула из окна.

– О чем ты, дорогая?

– Там, на тротуаре. Похоже, это люди.

– Так и есть.

– Что они там делают?

– Спят.

Шарлотта пришла в ужас. Их было восемь или десять, прислонившихся к стене, завернувшихся в одеяла, пальто и просто в газеты. Трудно было понять, женщины это или мужчины, но некоторые кучки выглядели такими маленькими, что вполне могли оказаться детьми.

Она спросила:

– Почему они спят здесь?

– Не знаю, дорогая, – ответила мама. А папа сказал:

– Потому что больше им негде спать.

– Так у них нет дома?

– Нет.

– Я и не знала, что есть такие бедняки, – проговорила Шарлотта. – Как это ужасно, – Она подумала о всех этих комнатах в доме дяди Джорджа, о богатом угощении, к которому едва притронулись восемь сотен уже пообедавших гостей, о всех этих элегантных нарядах, которые заново шились к каждому сезону в то время, как другие люди спали на улице, прикрывшись газетами. – Мы должны что-то сделать для них, – сказала она.

– Мы? – спросил папа. – И что же мы должны сделать?

– Построить для них дома. – Для всех них?

– А сколько таких, как они?

– Тысячи, – папа повел плечами.

– Тысячи! А я-то подумала, только несколько вот этих. – Известие сразило Шарлотту. – А ты не мог бы построить маленькие дома?

– Сейчас невыгодно строить дома, особенно в этой части горда.

– Вероятно, тебе все равно следует этим заняться.

– Почему?

– Потому что сильные должны заботиться о слабых. Я слышала, как ты говорил это м-ру Самсону. – Самсон был управляющим имением Уолденов, и он всегда пытался сэкономить на ремонте сдаваемых в аренду домиков.

– Мы и так заботимся о многих людях, – сказал папа. – Обо всех слугах, которым мы платим жалованье, обо всех арендаторах, живущих в наших коттеджах и обрабатывающих нашу землю, о рабочих из компаний, куда мы вкладываем деньги, обо всех чиновниках, которых мы содержим на наши налоги...

– Не думаю, что это может служить оправданием, – перебила его Шарлотта. – Эти несчастные люди спят на улице. А что они будут делать зимой?

Вдруг мама проговорила с резкостью:

– Твой отец не нуждается в оправданиях. Он родился аристократом, и он умело управляет своим имением. Он имеет право на свое богатство. А эти люди на тротуаре – бездельники, преступники, пьяницы и транжиры.

– Даже дети?

– Не дерзи. Помни, что тебе еще многому предстоит учиться.

– Да, вижу, что еще многому, – сказала Шарлотта.

Когда экипаж въехал во двор их дома, Шарлотта увидела еще одного спящего на улице, у самых ворот особняка. Она решила разглядеть этого человека получше. Экипаж остановился у главного входа. Чарльз сначала помог выйти маме, потом Шарлотте. Шарлотта побежала через двор. Уильям уже закрывал ворота.

– Подождите минутку, – крикнула Шарлотта. Услышала, как папа произнес:

– Что за чертовщина?

Она выбежала на улицу.

Спящий оказался женщиной. Она неловко лежала на тротуаре, привалившись спиной к стене, окружавшей двор. На ней были мужские ботинки, шерстяные чулки, грязное голубое пальто и огромная, когда-то модная шляпа с букетиком искусственных цветов. Голова была повернута вбок, а лицо обращено к Шарлотте.

В этом круглом лице и широких губах мелькнуло что-то знакомое. Женщина выглядела молодой...

Шарлотта вскрикнула:

– Энни!

Спящая открыла глаза.

В ужасе Шарлотта уставилась на нее. Всего два месяца назад Энни служила горничной в поместье Уолденов, носила накрахмаленную чистую униформу и маленькую белую шляпку, эдакая смазливая девушка с большим бюстом и заразительным смехом.

– Энни, что с тобой случилось?

С трудом поднявшись на ноги, Энни присела в жалком реверансе.

– О, леди Шарлотта, я надеялась увидеть вас, вы всегда были добры ко мне, мне некуда пойти...

– Но как же ты оказалась в таком положении?

– Меня выгнали, миледи, и не дали рекомендации, когда узнали, что я жду ребенка. Я знаю, что поступила дурно...

– Но ты ведь не замужем.

– Но я гуляла с Джимми, младшим садовником...

Тут Шарлотта вспомнила откровения Белинды и поняла, что если все из сказанного ею правда, то у девушек действительно могут появляться дети, даже если они не замужем. – А где ребенок?

– Я потеряла его.

– Потеряла?

– То есть, он родился слишком рано, миледи, и был мертвый.

– Какой ужас, – прошептала Шарлотта. О таком она даже не слышала. – А почему Джимми не с тобой?

– Он сбежал в моряки. Я знаю, он любил меня, но он испугался женитьбы, ведь ему всего семнадцать... – Энни разразилась плачем.

Шарлотта услышала голос отца.

– Шарлотта, иди сюда немедленно.

Она оглянулась. Он стоял в воротах в своем праздничном вечернем одеянии, держа в руке шелковый цилиндр, и вдруг ей показалось, что она видит перед собой огромного, самодовольного, жестокосердного старика.

– Вот одна из служанок, о которых вы так хорошо заботитесь, – сказала она.

Отец взглянул на девушку.

– Энни! Что все это значит? Энни заговорила.

– Милорд, Джимми убежал, и я не смогла выйти за него замуж и не смогла найти себе другое место, потому что вы так и не дали мне рекомендации, и мне было стыдно возвращаться домой, вот я и приехала в Лондон...

– Приехала в Лондон, чтобы просить милостыню, – резко сказал отец.

– Папа! – закричала Шарлотта.

– Шарлотта, ты не понимаешь...

– Я отлично все понимаю...

Тут появилась мамочка и приказала:

– Шарлотта, отойди подальше от этого существа!

– Это не существо, это Энни. – Энни! – мама даже взвизгнула. – Она же падшая женщина!

– Ну, хватит, – сказал папа. – Наша семья не устраивает споров на улице. Немедленно пройдем в дом.

Шарлотта обняла Энни.

– Она нуждается в ванне, новой одежде и горячем завтраке.

– Не говори глупостей, – сказала мама. При виде Энни она почти уже впала в истерику.

– Хорошо, – сказал папа. – Проведи ее на кухню. Служанки должны уже к этому времени встать. Вели им позаботиться о ней. А потом приходи поговорить со мной в гостиную.

Мама проговорила:

– Стивен, это же безумие.

– Войдем в дом, – произнес отец. И они пошли в дом.

Шарлотта отвела Энни вниз на кухню.

Одна из служанок чистила кухонную плиту, а другая нарезала к завтраку бекон. Было только начало шестого: Шарлотта и понятия не имела, что они начинают работать так рано. Обе прислуги изумленно уставились на нее, когда она, в своем бальном платье и в сопровождении Энни, вошла на кухню.

Шарлотта сказала:

– Это Энни. Она раньше работала в нашем поместье Уолденов. Ей не повезло, но она добрая девушка. Ей нужна ванна. Раздобудьте ей новую одежду, а старую сожгите. А потом покормите завтраком.

На какое-то время прислуга онемела, затем кухонная девушка сказала:

– Хорошо, миледи.

– Навещу тебя попозже, Энни, – сказала Шарлотта.

Энни схватила руку Шарлотты.

– О, благодарю вас, миледи.

Шарлотта вышла.

Поднимаясь наверх, она подумала про себя: ну, теперь не избежать неприятностей. Но особенного беспокойства она не испытывала. У нее было почти полное ощущение, что ее родители предали ее. Какой смысл было столько лет учиться, чтобы в один прекрасный вечер обнаружить, что самые важные вещи от нее скрывались? Несомненно, они говорили, что таким образом защищают юных девушек, но Шарлотта полагала, что самым подходящим здесь будет слово «обман». Думая о том, какой несведущей она была до сегодняшнего вечера, она чувствовала себя такой одураченной, и от этого ужасно злилась.

Она уверенным шагом вошла в гостиную.

Папа с бокалом в руке стоял у камина. Мама, сидя за фортепьяно, со страдальческим выражением на лице, играла что-то очень грустное. Шторы на окнах были раздвинуты. Комната в холодном утреннем свете выглядела необычно, в пепельницах еще лежали окурки вчерашних сигарет. Гостиная предназначалась для вечерней жизни, сейчас в ней не хватало света и тепла, лакеев, разносящих напитки, толпы принаряженных гостей.

Сегодня все здесь выглядело по-иному.

– Итак, Шарлотта, – начал папа, – ты не понимаешь, что за женщина эта Энни. Знаешь, мы ведь уволили ее не без причины. Она совершила нечто очень дурное, чего я не могу тебе объяснить...

– Я знаю, что она такое совершила, – сказала Шарлотта, усаживаясь. – И знаю, с кем. С младшим садовником по имени Джимми.

Мама изумленно вскрикнула. А папа сказал:

– Не думаю, что ты понимаешь, о чем говоришь.

– А если и не понимаю, то чья тут вина? – взорвалась Шарлотта. – Как же я умудрилась дожить до восемнадцати лет, не зная, что есть такие бедняки, которым приходится спать на улице, что служанок, если они ждут ребенка, просто увольняют, и что – что – мужчины устроены не так, как женщины? Только не пытайся убедить меня, что я не в состоянии понять эти вещи, и что мне предстоит многому учиться. Всю свою жизнь я только и делаю, что учусь, и вот вдруг обнаруживаю, что большая часть из выученного мной – просто ложь! Как вы смели! Как вы смели! – Она разрыдалась и возненавидела себя за то, что не смогла сдержаться.

Она услышала слова мамочки:

– О, как это глупо.

А папа сел рядом и взял ее за руку.

– Мне очень жаль, что ты так реагируешь, – сказал он. – Всех молодых девушек стараются держать в неведении по поводу некоторых вещей. Это делается для их же блага. Мы никогда тебе не лгали. А если не рассказывали тебе, как груб и жесток мир, то только потому, что хотели, чтобы ты как можно больше наслаждалась беззаботностью детства. Возможно, мы допустили ошибку.

– Мы не хотели, чтобы ты попала в беду подобно Энни, – резко бросила мать.

– Я бы не стал так говорить, – мягко произнес отец.

Ярость Шарлотты улетучилась. Она вновь почувствовала себя ребенком. Ей захотелось положить голову на папочкино плечо, но гордость не позволила ей сделать это.

– Так может, мы простим друг друга и снова станем друзьями? – сказал папа.

К этому моменту в голове у Шарлотты ясно сформулировалась мысль, которая до сих пор лишь тихо созревала, и она, не раздумывая, заговорила:

– А вы разрешите мне сделать Энни своей личной горничной?

– Ну... – произнес папа.

– Даже и не думай! – истерично воскликнула маман. – Об этом не может быть и речи! Чтобы восемнадцатилетняя дочь графа взяла бы себе в горничные падшую женщину! Нет, нет, решение окончательное и бесповоротное!

– Что же ей тогда делать? – спокойно спросила Шарлотта.

– Ей следовало бы думать об этом, когда... Ей следовало подумать об этом раньше.

Тут снова заговорил папа.

– Шарлотта, безусловно, мы не можем допустить, чтобы женщина дурного поведения жила в нашем доме. Даже если бы я согласился на это, слуги были бы просто шокированы. Половина из них тут же бы уволилась. Мы еще услышим недовольное ворчание только из-за того, что девушку пустили на кухню. Вот видишь, дело ведь не только в нас с мамой – все общество держит таких людей на расстоянии.

– Тогда я куплю ей дом, – сказала Шарлотта, – буду платить ей пособие и стану ей другом.

– Но у тебя нет денег, – заметила мама.

– Мой русский дедушка оставил мне что-то.

Папа сказал:

– Но пока ты не достигнешь совершеннолетия, этими деньгами распоряжаюсь я, а я не допущу, чтобы их тратили подобным образом.

– Тогда что же с ней делать? – в отчаянии спросила Шарлотта.

– Я заключу с тобой сделку, – произнес папа. – Я дам ей денег, чтобы снять приличное жилье, и позабочусь, чтобы она получила работу на фабрике.

– А с моей стороны что требуется?

– Ты должна обещать мне никогда не пытаться общаться с ней.

Шарлотта почувствовала ужасную усталость. У папочки на все был ответ. У нее больше не было сил спорить с ним и не было воли настаивать на своем. Она вздохнула с горечью.

– Хорошо, – сказала она.

– Молодец. А теперь пойди к ней и сообщи наши условия, а потом попрощайся.

– Боюсь, что не смогу посмотреть ей в глаза.

Папа похлопал ее по руке.

– Вот увидишь, она будет тебе очень благодарна. Когда поговоришь с ней, отправляйся спать. Я позабочусь о деталях.

Шарлотта никак не могла понять, победила она или проиграла, был ли папа жесток или же великодушен, спасли ли она Энни или пренебрегли ею.

– Очень хорошо, – устало проговорила она. Ей захотелось сказать папочке, как сильно она его любила, но слова словно застряли у нее в горле. Спустя мгновение она встала и вышла из гостиной.

* * *
В середине следующего дня после своего фиаско Феликс был разбужен Бриджет. Он ощущал жуткую слабость. Бриджет стояла у его постели с большой чашкой в руке. Феликс приподнялся и взял чашку. Содержимое ее было чудесным. Горячее молоко с сахаром, растопленным маслом и кусочками хлеба. Пока он пил, Бриджет расхаживала по комнате, прибирая и напевая сентиментальную песенку о парнях, отдавших жизнь за Ирландию.

Она вышла и вернулась с еще одной ирландкой такого же возраста, как и она сама. Эта женщина оказалась медицинской сестрой. Она зашила ему рану на руке и наложила повязку на рану в плече. Из разговора Феликс понял, что она в этой округе занималась абортами. Бриджет объяснила ей, что Феликс подрался с кем-то в баре. Взяв шиллинг за визит, сестра сказала:

– Умереть вы не умрете. Но если бы обратились к врачу сразу, то не потеряли бы столько крови. А так еще долго будете чувствовать слабость.

Когда она ушла, Бриджет завела с Феликсом разговор. Бриджет была полной, добродушной женщиной лет под шестьдесят. По ее словам, у мужа ее в Ирландии случились неприятности, и они решили скрыться в Лондоне, где он и умер от пьянства. У нее было два сына, служивших полицейскими в Нью-Йорке, и дочь, работавшая прислугой в Белфасте. В ней чувствовалась какая-то горечь, иногда проявлявшаяся в саркастических замечаниях, обычно по поводу англичан и их поведения.

Пока она объясняла, почему Ирландия должна стать независимой, Феликс заснул. Вечером она снова разбудила его и накормила супом.

На следующий день его телесные раны явно начали заживать, но тут он стал страдать от ран душевных. Вновь к нему вернулось все то отчаяние и недовольство собой, которое он пережил, убегая из парка. Он убегал! Как вообще такое могло случиться?

ЛИДИЯ!

Она стала леди Уолден.

Он почувствовал приступ тошноты.

Огромным усилием воли он заставил себя размышлять холодно и здраво. Он ведь знал, что она вышла замуж и уехала в Англию. Вполне очевидно, что англичанин, за которого она вышла, скорее всего принадлежал к аристократическому кругу и имел значительные интересы в России. Также очевидно, что человек, ведущий переговоры с Орловым, был из высших слоев общества и являлся знатоком в российских делах. Догадаться, что это окажется один и тот же человек, я не мог, думал про себя Феликс, но я должен был предвидеть такую возможность.

Совпадение не было столь уж удивительным, как казалось поначалу, но все равно не менее потрясающим. Дважды в своей жизни Феликс пережил безоглядное, слепое, безумное счастье. Первый раз в возрасте четырех дет, когда, еще до смерти матери, ему подарили красный мяч. Второй раз – когда в него влюбилась Лидия. Но красный мяч у него никто не отбирал. Он не мог себе представить большего счастья, чем то, что он испытал с Лидией, но и более страшного отчаяния, чем после расставания с ней. С тех пор в эмоциональной жизни Феликса не случалось подобных взлетов и падений. После того, как она уехала, он, облачившись в монашеское одеяние, стал бродить по российским селам и проповедовать анархические идеи. Он был прекрасным проповедником, и у него появилось много друзей, но влюбляться он больше не влюблялся и надеялся, что этого с ним никогда не случится.

Его проповедническая деятельность оборвалась в 1899 году, когда во время всеобщей студенческой забастовки он был арестован как агитатор и сослан в Сибирь. Годы хождений по селам уже приучили его к холоду, голоду и боли, но теперь, на каторге, скованный цепью, допотопными орудиями добывающий золото на прииске, работающий рядом с упавшим замертво и прикованным к нему таким же каторжанином, видя сцены избиения кнутом детей и женщин, он познал мрак, горечь, отчаяние и, наконец, ненависть. В Сибири он научился суровой правде жизни: красть, чтобы не умереть с голоду, прятаться, чтобы не быть избитым, драться, чтобы не погибнуть. Там научился он изворотливости и безжалостности. Там он узнал, в чем главная суть тирании: в том, что она натравливает свои жертвы друг на друга, чтобы они не обратились против своих тиранов.

Он сбежал с каторги и после этого началась его длинная путь-дорога в безумие, закончившаяся убийством полицейского под Омском, вслед за чем он понял, что больше не испытывает страха.

В цивилизованную жизнь он вернулся законченным революционером. Теперь ему даже не верилось, что когда-то он колебался, бросать ли бомбы в хозяев тех сибирских каторжных рудников. Еврейские погромы, инсценированные властями на западных и южных окраинах России, приводили его в бешенство. Распри большевиков и меньшевиков на втором съезде социал-демократов вызывали у него отвращение. А анархистский журнал «Хлеб и свобода», издаваемый в Женеве, воодушевлял его. В конце концов, полный ненависти к властям, разочаровавшись в социалистах и уверовав в анархизм, он поехал в Белосток и создал там группу единомышленников под названием «Борьба».

То были славные годы. Затем он перенес свою деятельность в Санкт-Петербург и организовал там еще одну боевую группу анархистов, осуществивших убийство великого князя Сергея. В том, 1905 году казалось, что революция неминуема. Затем наступила реакция, жестокая и кровавая.

Однажды ночью в дома, где жили члены анархистской группы, ворвалась тайная полиция и арестовала всех, кроме Феликса, который, убив одного жандарма и ранив другого, убежал и скрылся в Швейцарии. К тому времени никто уже не мог бы остановить его – столько в нем было решимости, воли, гнева и беспощадности.

И все те годы, и в последующие, проведенные в тихой Швейцарии, он никогда никого не любил. Встречались люди, к которым он относился с симпатией – грузинский свинопас, старый еврей из Белостока, делавший бомбы, Ульрих в Женеве – но, появляясь, они затем уходили из его жизни. Встречались ему и женщины. Многие из них чувствовали неистовость его натуры и отшатывались, но те, кому он был по душе, находили его чрезвычайно привлекательным. Временами он поддавался соблазну, за которым почти всегда следовало разочарование. Родители его умерли, а свою сестру он не видел уже лет двадцать. Ему стало казаться, что вся его жизнь после встречи с Лидией напоминала забытье. Ему удалось выжить, пережить тюрьму, пытки, каторгу и долгий, страшный побег из Сибири только потому, что он почти потерял всякую чувствительность. Даже к самому себе он стал совершенно безразличен, и этим, по его мнению, и объяснялось отсутствие у него чувства страха; если тебе все безразлично, то и страху неоткуда взяться.

Его устраивал такой оборот дела.

Он любил не отдельных людей, а человечество в целом. Сочувствовал голодающим крестьянам вообще, больным детям, запуганным солдатам и искалеченным шахтерам вообще. Ненавидел не кого-либо конкретно, а всех князей вообще, всех помещиков, всех капиталистов и всех генералов.

Таким выковала Феликса жизнь, и из неопределенности юности он вышел зрелым, с устоявшимися взглядами мужчиной. А тот крик Лидии, подумалось ему, был ужасен тем, что напомнил о возможности существования другого Феликса, теплого, чувственного и любящего, способного ощущать ревность, алчность, тщеславие и страх. Предпочел бы я быть тем человеком, спрашивал он сам себя. Тот человек жаждал бы вглядываться в ее огромные серые глаза, гладить ее прекрасные светлые волосы, слушать ее беспомощный смех при попытках научиться свистеть, мечтал бы вести с ней споры о Толстом, поедать черный хлеб с селедкой, видеть, как морщится ее хорошенькое личико после первого глотка водки. Тот человек был веселым.

А еще он не был бы равнодушным. Его бы интересовало, счастлива ли Лидия. Он бы побоялся нажать на курок из страха, что и ее может ранить рикошетом. Он мог бы не захотеть убивать ее племянника, знай он, что она привязана к этому юноше. Из того человека получился бы очень плохой революционер.

Нет, думал он, засыпая, я бы не хотел быть тем человеком. Он даже и не опасен.

Ночью ему приснилось, что он застрелил Лидию, а когда проснулся, то не мог вспомнить, испытывал ли он при этом сожаление.

На третий день он вышел на улицу. Бриджет отдала ему рубашку и пальто, принадлежавшие ее мужу. Они оказались мешковаты, так как ее муж был пониже и пошире Феликса. Его же собственные брюки и сапоги еще вполне можно было носить, а кровь с них Бриджет смыла.

Велосипед, сломавшийся от падения на ступеньки, он починил. Выпрямил согнувшийся руль, залатал шину, склеил треснувшее кожаное сиденье. Забравшись на него, проехал немного, но быстро понял, что слишком слаб для длинных поездок. Вместо этого пошел пешком.

Стоял великолепный солнечный день. В лавке на Морнингтон-Креснт он отдал старьевщику полпенни и старый пиджак мужа Бриджет, получив взамен более легкий и по размеру. Идя по лондонским улицам, залитым летним теплом, он ощущал себя необычно счастливым. Но мне нечему радоваться, думал он; мой хитроумный, прекрасно продуманный, дерзкий план провалился, и все из-за того, что закричала женщина, а пожилой мужчина вытащил шпагу. Какое фиаско!

Это Бриджет ободрила меня, решил он. Она сразу поняла, что он попал в беду и не раздумывая, помогла. Это напомнило ему о широте души тех, ради которых он стрелял из револьвера, бросал бомбы и был порезан шпагой. Мысль об этом придала ему силы.

Добравшись до парка Сент-Джеймс, он занял свое обычное место напротив дома Уолденов. Всматриваясь в белокаменное здание с высокими, элегантными окнами, он думал про себя: меня можно сбить с ног, но меня невозможно уничтожить; знай вы, что я снова здесь, вы бы так и затряслись от страха.

Он приготовился к длительному наблюдению. Беда состояла в том, что после неудачного покушения жертва, безусловно, насторожилась. Теперь будет гораздо труднее убить Орлова, потому что он предпримет меры предосторожности. Но Феликс обязательно узнает, что это за меры, и постарается обойти их.

В одиннадцать часов утра со двора выехал экипаж, и Феликсу показалось, что в нем мелькнула борода лопаткой и цилиндр; значит, Уолден. К часу экипаж вернулся. И снова отъехал в три, на этот раз в нем промелькнула женская шляпка, вероятно то была Лидия, или же ее дочь; в любом случае, она вернулась в пять. К вечеру прибыло несколько гостей, и семейство, по всей видимости, ужинало дома. Орлова видно не было. Скорее всего, он выехал из этого дома.

Все равно я разыщу его, решил он.

Возвращаясь в Кэмден-Таун, он купил газету. Дома Бриджет предложила ему чая, так что он просматривал газету в ее гостиной. Но ни в придворных, ни в светских новостях об Орлове ничего не писали.

Бриджет заметила, какие колонки он читает.

– Интересные сведения для такого парня, как ты, – с насмешкой сказала она. – Теперь, конечно, ты станешь выбирать, на какой бал сегодня отправиться.

Феликс улыбнулся и ничего не ответил. Бриджет продолжала:

– А знаешь, мне известно, кто ты. Ты анархист. Феликс так и замер.

– И кого же ты собираешься убить? – спросила она. – Надеюсь, что этого чертового короля. – Она шумно отхлебнула чай. – Ну, нечего на меня так смотреть. Можно подумать, ты вот-вот перережешь мне горло. Не беспокойся. Я не выдам тебя. Мой муженек в свое время тоже посчитался кое с кем из англичан.

Феликс был потрясен. Она догадалась – и одобрила! Он просто не знал, что сказать. Встал и сложил газету.

– Вы добрая женщина, – только и проговорил он.

– Будь я лет на двадцать помоложе, я бы расцеловала тебя. А теперь уходи, пока я не потеряла голову. – Спасибо вам за чай, – сказал Феликс и вышел.

Остальную часть вечера он провел, сидя в унылой подвальной комнате, уставясь на стену и размышляя. Безусловно, Орлов где-то прячется, но где?.. Если его не было в особняке Уолденов, он мог оказаться в русском посольстве, либо в доме одного из сотрудников посольства, либо в отеле, либо у одного из друзей Уолдена. Он вполне мог покинуть Лондон и расположиться в каком-нибудь загородном доме. Невозможно было проверить все варианты.

Задача предстояла не из легких. Он уже начинал волноваться.

Сначала он подумал о том, чтобы следить за Уолденом. Но это не дало бы нужного результата. Хотя велосипедист вполне мог угнаться на лондонских улицах за экипажем, это было бы крайне утомительно, и Феликс понимал, что еще несколько дней он не сможет этого осилить. Ну, а положим, что потом, в течение трех дней Уолден посетит несколько частных домов, две-три конторы, пару отелей и еще заедет в посольство, как тогда Феликсу узнать, в каком из этих зданий жил Орлов?

Разузнать, конечно; можно, но на это ушло бы много времени.

А пока переговоры бы продолжались, и война бы приближалась.

А если допустить, что несмотря ни на что, Орлов продолжал жить в доме Уолденов, и просто решил не выходить?

Ложась вечером спать, Феликс мучительно думал над этой задачей, и наутро проснулся с готовым решением.

Он спросит Лидию.

Он начистил ботинки, вымыл голову и побрился. Одолжил у Бриджет белый хлопчатобумажный шарф и обмотал им шею, чтобы скрыть отсутствие воротничка и галстука. У старьевщика на Морнингтон-Креснт купил котелок на голову как раз по размеру. У него же в лавке посмотрел на себя в разбитое, тусклое зеркало. Теперь он выглядел угрожающе респектабельным. Он вышел на улицу.

Он не имел никакого представления, как Лидия воспримет его появление. В том, что она не узнала его в ночь неудачного покушения, он не сомневался: ведь лицо его было прикрыто, а ее крик был ничем иным, как реакцией при виде незнакомца с оружием. Предположим, ему удастся проникнуть в дом и увидеть ее. Как она поступит? Вышвырнет его вон? Начнет ли тотчас сдергивать с себя одежду, как она это делала когда-то? Или же проявит безразличие, отнесясь к нему, как к человеку, которого знала в дни молодости и до которого ей сейчас нет никакого дела?

А ему хотелось, чтобы его появление потрясло и ошеломило ее, чтобы она по-прежнему любила его, тогда он сможет заставить ее выдать тайну.

Вдруг он понял, что не помнит, как она выглядит. Это было очень странно. Он помнил, что она была определенного роста – ни полная, ни худая, со светлыми волосами и серыми глазами; но всю ее представить себе не мог. Сосредоточившись, он мог увидеть перед собой какую-то ее отдельную черту, например, нос; а вся она воспринималась как смутная, бесформенная тень в серых сумерках петербургского вечера, и стоило ему захотеть разглядеть ее поближе, как она тут же исчезала.

Добравшись до парка, он замешкался у их дома. Было десять часов утра. Встали они или еще нет? Во всяком случае, он решил подождать, пока Уолден не уедет. Ему пришло в голову, что в коридоре он может даже наткнуться на Орлова, а ведь теперь у него не было оружия.

Если так случится, свирепо подумал он, я задушу его руками.

Он стал гадать, что сейчас делала Лидия. Возможно, одевалась. О, да, пронеслось у него в голове, я будто вижу ее в корсете перед зеркалом, расчесывающую волосы. А может быть, она сейчас завтракает. Подадут яйца, мясо и рыбу, но она всего лишь отломит кусочек мягкой булки и съест ломтик яблока.

У входа появился экипаж. Пару минут спустя в него кто-то сел, и экипаж поехал к воротам. Когда он выехал на улицу, Феликс как раз стоял на противоположной стороне ее. Вдруг он понял, что смотрит на Уолдена, а Уолден через окошко коляски глядит прямо на него. Феликс едва сдержался, чтобы не закричать:

– Эй, Уолден, я был у нее первым! – но вместо этого он усмехнулся и приподнял шляпу. Уолден в знак приветствия слегка кивнул головой, и экипаж проехал.

Феликс подивился, отчего это он вдруг ощутил такой подъем.

Пройдя в ворота, он пересек двор. Увидев во всех окнах дома цветы, он подумал: о, да, она ведь всегда любила цветы. Поднявшись по ступенькам к входной двери, позвонил.

Не исключено, что она вызовет полицию, подумалось ему.

Через секунду дверь открыл слуга. Феликс вошел.

– Доброе утро, – сказал он.

– Доброе утро, сэр, – ответил слуга.

Значит, я действительно выгляжу респектабельно.

– Я хотел бы повидать графиню Уолден. Это очень срочно. Меня зовут Константин Дмитриевич Левин. Она, конечно, помнит меня по Санкт-Петербургу.

– Да, сэр. Константин...

– Константин Дмитриевич Левин. Вот моя визитка. – Феликс стал рыться в кармане пиджака. – О! Я не захватил их с собой.

– Все в порядке, сэр. Константин Дмитриевич Левин.

– Да.

– Будьте так добры подождать здесь, я сейчас узнаю, принимает ли графиня.

Феликс кивнул, и слуга удалился.

Глава 6

Книжный шкаф – бюро эпохи королевы Анны был одним из самых любимых Лидией предметов обстановки их лондонского дома. Сделанный две сотни лет назад, из черного с позолотой лака, он был украшен изображением пагод, склоненных ив, цветов и островков в стиле, несколько напоминавшем китайский. Передняя его крышка откидывалась и получался письменный столик с отделениями из красного бархата для корреспонденции и крохотными выдвижными ящичками для карандашей и бумаги. В нижней части находились большие ящики, а наверху, выше уровня ее глаз, за зеркальной дверцей располагались книжные полки. В старинном зеркале искаженно и туманно отражалась за спиной Лидии утренняя комната.

На письменном столе лежало неоконченное письмо к ее сестре, матери Алекса, в Санкт-Петербург. Почерк Лидии был мелок и неразборчив. Написав по-русски фразу: «Я не знаю, что и думать о Шарлотте», – она остановилась, да так и сидела, задумавшись, глядя в затуманенное зеркало.

Похоже, этот сезон оказался богат самыми неприятными неожиданностями. Но после выступления той суфражистки при дворе и появления какого-то сумасшедшего в парке, она уже решила, что новых катастроф не случится. И, действительно, несколько дней жизнь текла спокойно. Шарлотта удачно вышла в свет. Алекс уже не жил в их доме, нарушая мир души Лидии, он перебрался в отель «Савой» и на людях не появлялся. Бал Белинды удался на славу. В ту ночь Лидия по-настоящему веселилась, забыв о своих тревогах. Она танцевала вальс, польку, тустеп, танго и даже терки-трот. Перетанцевала с половиной членов Палаты лордов, с несколькими блестящими молодыми людьми, но чаще сего – со своим мужем. В общем-то было не очень принято, чтобы партнером на балу так часто оказывался твой собственный муж. Но Стивен так элегантно выглядел в своем фраке и танцевал так превосходно, что она не могла устоять перед удовольствием. Ее брак безусловно вступил в одну из своих самых счастливых стадий. Вспоминая прошедшие годы, она подумала, что в сезон ее часто охватывало подобное чувство. Но тут приключилась вся эта история с Энни и все испортила.

Лидия лишь смутно припоминала Энни, как одну из служанок в поместье Уолденов. Невозможно было знать всю челядь в таком огромном хозяйстве: только в самом доме служило около пятидесяти человек, а ведь были еще садовники и кучеры. Точно так же и не вся прислуга знала в лицо своих хозяев, так был знаменитый случай, когда Лидия, остановив в холле служанку, спросила, у себя ли лорд Уолден, и получила ответ: «Пойду узнаю, мадам, – и как о вас доложить?»

Однако, Лидия вспомнила тот день, когда к ней пришла экономка, миссис Брейтуэйт, с известием о том, что Энни придется уйти, так как она беременна. Слова «беременна» миссис Брейтуэйт не произнесла, сказав, что Энни «допустила моральную неустойчивость». И Лидия, и экономка были несколько смущены, но нисколько не шокированы: такое и раньше случалось со служанками, и будет случаться впредь. Их следовало увольнять – только так велись дела в порядочном доме – и, разумеется, без какой-либо рекомендации в подобных обстоятельствах. А без «рекомендации» служанка, конечно же, не могла найти себе работу в другом доме. Но, как правило, ей и не нужна была работа, так как она либо выходила замуж за отца ребенка, либо возвращалась к своей матери. Впрочем, потом, уже вырастив детей, такая девушка могла и снова попасть в дом к прежним хозяевам, как прачка или кухонная прислуга, или в каком-то ином качестве, но так, чтобы не сталкиваться с господами непосредственно. Лидия предположила, что жизнь Энни пойдет именно по этому пути. Она помнила, что их юный помощник садовника неожиданно уволился и сбежал в моряки – эта новость привлекла ее внимание только потому, что в эти дни так трудно было найти молодых людей для работы в саду за разумную плату – но, разумеется, ей никто не сообщал о связи между Энни и этим парнем.

Мы вовсе не строги, подумала Лидия, как наниматели, и весьма щедры. Тем не менее, Шарлотта все восприняла так, будто я виновата в несчастье Энни. Что там она такое сказала? «Я знаю, что сделала Энни, и знаю, с кем». Боже милостивый, где ребенок научился подобному тону? Я всю свою жизнь посвятила тому, чтобы воспитать ее чистой и добродетельной, не такой, как я сама. «Даже не думаю», писала она дальше.

Она обмакнула ручку в чернильницу. Ей хотелось поделиться своими тревогами с сестрой, но в письме это было так трудно сделать. Но и в личном разговоре не легче, подумала она. По-настоящему ей хотелось поделиться своими мыслями именно с Шарлоттой. Но почему, когда я пытаюсь это сделать, я становлюсь резкой и деспотичной, размышляла она.

Вошел Причард.

– Вас хочет видеть м-р Константин Дмитриевич Левин, миледи.

Лидия наморщила лоб.

– По-моему, я такого не знаю.

– Джентльмен говорит, что у него очень срочное дело, миледи, и он, видимо, думает, что вы помните его по Санкт-Петербургу. – На лице Причарда выразилось сомнение.

Лидия заколебалась. В имени было что-то знакомое. Время от времени русские, которых она едва знала, наносили ей визиты в Лондоне. Сначала они предлагали себя в качестве посыльных, а заканчивали просьбой одолжить денег на проезд. Лидия охотно помогала им. – Хорошо, – проговорила она. – Впустите его. Причард вышел. Лидия снова обмакнула перо в чернила и продолжила: «Что же можно поделать, если ребенку уже восемнадцать, и у нее есть собственная воля? Стивен говорит, что я слишком много волнуюсь. Я бы хотела...»

Я даже не могу как следует поговорить со Стивеном, подумалось ей. Он только и делает, что утешает. Открылась дверь, и Причард произнес:

– Мистер Константин Дмитриевич Левин.

Лидия через плечо проговорила по-английски:

– Сейчас я освобожусь, м-р Левин. – Она услышала, как дворецкий закрыл за собой дверь, пока она дописывала фразу: «... ему верить». – Положила ручку и обернулась.

– Как поживаешь, Лидия? – спросил он ее по-русски.

– О, Боже, – прошептала Лидия.

Будто что-то холодное и тяжелое сдавило ей сердце так, что она не могла больше дышать. Перед ней стоял Феликс: высокий, худой, как прежде, в потрепанном пиджаке и шарфе, с этой дурацкой английской шляпой в левой руке. В нем ничего не изменилось, словно она видела его только вчера. Те же длинные, черные волосы, без намека на седину. Та же белая кожа, орлиный нос, подвижный рот и эти грустные, добрые глаза.

– Прости, что я напугал тебя.

Лидия не могла вымолвить ни слова. Внутри нее бушевала буря чувств: потрясение, испуг, восторг, любовь и ужас. Она всматривалась в него. Нет, он постарел. Морщины избороздили его лицо: две глубокие складки на щеках и маленькие в углах его красивого рта. То были следы боли и страданий. В выражении его глаз появилось что-то, чего там раньше не было – может быть, безжалостность или жестокость, а, может, просто твердость. Вид у него был усталый.

Он тоже внимательно разглядывал ее.

– Ты выглядишь, как девушка, – сказал он с восхищением.

Она отвела от него глаза. Ее сердце бешено колотилось. Из всех чувств остался один ужас. А что, если Стивен вернется домой рано, пронеслось у нее в голове, и зайдет сюда, и в его взгляде прочитается вопрос: А кто этот человек? А я покраснею и начну что-то бормотать и...

– Скажи же что-нибудь, – промолвил Феликс.

Она вновь взглянула на него. С огромным усилием произнесла:

– Уходи.

– Нет.

Вдруг она поняла, что у нее не было силы воли заставить его уйти. Посмотрела на колокольчик, которым можно было вызвать Причарда. Увидев это, Феликс улыбнулся, будто прочитал ее мысли.

– Прошло девятнадцать лет, – сказал Феликс.

– Ты постарел, – резко бросила она.

– А ты изменилась.

– А чего ты ожидал?

– Ожидал именно этого, – сказал он. – Того, что ты побоишься самой себе признаться в том, что рада видеть меня.

Он всегда проникал в ее душу насквозь своими нежными глазами. Какой же смысл было притворяться? Он прекрасно различал притворство, вспомнила она. С первой же их встречи он понял ее всю.

– Что ж, – произнес он. – Разве ты не рада?

– Я еще и напугана, – проговорила она и тут поняла, что призналась в том, что рада. – А ты? – быстро спросила она. – А что чувствуешь ты?

– Я мало что вообще чувствую теперь, – сказал он. И странная, страдальческая улыбка вдруг озарила его лицо. Раньше она никогда его таким не видела. Интуитивно она поняла, что сейчас он говорил ей правду. Взяв стул, он сел рядом с ней. Она резко отодвинулась.

– Я не причиню тебе вреда, – проговорил он.

– Вреда? – Лидия нервно рассмеялась. – Ты погубишь всю мою жизнь.

– Мою ты погубила, – ответил ом, и затем поморщился, будто удивившись самому себе.

– О, Феликс, я не хотела.

Он весь так и напрягся. Повисло тяжкое молчание. Снова улыбнувшись той страдальческой улыбкой, он спросил:

– Так что же случилось?

Она колебалась. Тут ей пришло в голову, что все эти долгие годы она только и мечтала рассказать ему все.

– В тот вечер, когда ты порвал мое платье... – начала она.

– Что же ты будешь делать с этой дыркой в платье? – спросил Феликс.

– Горничная зашьет ее перед тем, как я появлюсь в посольстве, – ответила Лидия.

– Так твоя горничная носит с собой иголки с нитками?

– Для чего же еще брать горничную, отправляясь на званый ужин?

– Действительно, для чего? – Лежа на постели, он смотрел, как она одевалась. Она знала, что ему нравится наблюдать за этим. Однажды он изобразил, как она натягивает панталоны, и она хохотала до упаду.

Взяв у него платье, она надела его.

– Любой женщине нужен целый час, чтобы одеться к вечеру, – сказала она. – До того, как я встретила тебя, мне и в голову не приходило, что это можно проделать за пять минут. Застегни-ка.

Пока он застегивал ей крючки на спине, она, посмотревшись в зеркало, привела в порядок волосы. Он поцеловал ее в плечо. Она слегка отстранилась. – Не начинай снова, – сказала она. Взяв старый коричневый плащ, протянула ему.

Он помог ей надеть плащ.

– Когда ты уходишь, будто гаснет свет, – проговорил он.

Эти слова тронули ее. Он редко проявлял сентиментальность. Она сказала:

– Я знаю, что ты чувствуешь.

– Ты придешь завтра?

– Да.

В дверях она поцеловала его и промолвила:

– Спасибо.

– Я очень люблю тебя, – сказал он.

Она ушла. Спускаясь по лестнице, услышала за спиной шум и обернулась. Из двери соседней квартиры за ней наблюдал живший рядом с Феликсом мужчина. Поймав ее взгляд, он смутился. Она вежливо кивнула ему, и он скрылся за дверью. Ей вдруг пришло в голову, что он мог слышать через стену, как они с Феликсом занимались любовью. Но ей было все равно. Она сознавала, что то, что она делала, было стыдным и порочным, но ей не хотелось задумываться над этим.

Она вышла на улицу. На углу ее ждала горничная. Вдвоем они прошли в парк, где их дожидался экипаж. Стоял холодный вечер, но Лидии казалось, что она согревалась каким-то внутренним теплом. Она часто спрашивала себя, могли ли люди, глядя на нее, догадаться, что у нее только что было любовное свидание.

Избегая ее взгляда, кучер спустил для нее лесенку коляски. Он знает, изумленно подумала Лидия, но потом решила, что это ей просто почудилось.

В коляске горничная спешно зашила порванное платье Лидии. Вместо коричневого плаща, Лидия накинула меховое манто. Горничная поправила ей прическу. За молчание Лидия дала ей десять рублей. И вот они уже у британского посольства. Лидия взяла себя в руки и вошла туда.

Она поняла, что ей не так уж сложно играть свое второе "я" и вновь стала той добродетельной и скромной Лидией, которую знал свет. Как только она вступила в реальный мир, она ужаснулась той грубой силе страсти, испытываемой ею к Феликсу, и действительно стала похожа на дрожащую тростинку. И это не было притворством. Ведь большую часть дня она чувствовала, что вот эта благовоспитанная барышня и есть ее настоящее "я", а когда она видится с Феликсом, то на нее, должно быть, находит какое-то наваждение. Но когда Феликс был рядом, или когда среди ночи она просыпалась одна в постели, ей думалось, что порочной и дурной была та, ее светская, церемонная половина, из-за которой она могла лишиться своей величайшей в жизни радости.

Итак, она вошла в зал, одетая, как и подобает, в белое, юная и слегка взволнованная.

Там она встретила своего кузена Кирилла, номинально считавшегося ее спутником. Это был вдовец тридцати с лишним лет, человек довольно несносный, служивший в министерстве иностранных дел. Они с Лидией не чувствовали друг к другу особой симпатии, но так как его жена умерла, а родители Лидии редко выезжали в свет, Кирилл и Лидия дали понять, чтобы их всюду приглашали вместе. Лидия всегда просила его не беспокоиться и не заезжать за ней. Таким образом ей удавалось тайком встречаться с Феликсом.

– Ты опоздала, – сказал Кирилл.

– Прости, – не очень искренне ответила Лидия.

Кирилл повел ее в салон. Там их приветствовал посол с супругой, а затем их представили лорду Хайкомбу, старшему сыну графа Уолдена. Это был высокий красивый мужчина в ладно скроенном, но скучноватом костюме. Он выглядел типичным англичанином со своими коротко стриженными светло каштановыми волосами и голубыми глазами Его открытое улыбающееся лицо показалось Лидии довольно приятным. Он говорил на хорошем французском Они обменялись несколькими светскими репликами, а потом его представили кому-то другому.

– Он производит приятное впечатление, – сказала Лидия Кириллу.

– Не заблуждайся, – проронил Кирилл. – Говорят, он настоящий сорвиголова.

– Ты меня удивляешь.

– Он играет в карты со знакомыми мне офицерами, и они рассказывали, что в застолье он легко их может перепить.

– Ты столько всего знаешь о людях и всегда только дурное.

Рот Кирилла скривился в усмешке.

– Так это их или моя вина?

– А почему он здесь? – спросила Лидия.

– В Петербурге? Ну, болтают, что у него чрезвычайно богатый и деспотичный отец, с которым у него плохие отношения, поэтому он ездит по всему белому свету, пьянствует и играет, дожидаясь, пока старик отправится на тот свет.

Лидия не ожидала, что ей снова доведется поговорить с лордом Хайкомбом, но супруга посла, полагая их подходящей парой, посадила их за ужином вместе. Когда подали второе блюдо, он попытался завязать с ней беседу.

– Вы знакомы с министром финансов? – спросил он.

– Боюсь, что нет, – холодно ответила Лидия. Конечно, она все знала об этом человеке, и царь его очень любил; но он женился на женщине, не только разведенной, но еще и еврейке, и потому людям было неловко принимать его у себя. Вдруг она подумала, как подобный предрассудок возмутил бы Феликса, а англичанин тем временем заговорил вновь.

– Мне бы очень хотелось встретиться с ним. Я нахожу его чрезвычайно энергичным и прогрессивным человеком. Его проект строительства Транссибирской железной дороги просто замечателен. Но говорят, он не очень изыскан.

– Я уверена, что Сергей Юльевич Витте глубоко предан нашему обожаемому монарху, – вежливо проговорила Лидия.

– Несомненно, – сказал Хейкомб и повернулся к другой своей соседке.

Он находит меня скучной, подумала Лидия. Немного погодя она спросила его:

– А вы много путешествуете?

– Очень много, – ответил он – Почти каждый год езжу охотиться в Африку.

– Как интересно! И на кого вы охотитесь?

– На львов, слонов однажды на носорога.

– В джунглях?

– Обычно охотятся в восточных долинах, но как-то раз я добрался даже до южного тропического леса в период ливней, чтобы только посмотреть на это.

– И все так и выглядит, как на картинках в книгах?

– Да, вплоть до голых темнокожих пигмеев. Почувствовав, что заливается краской, Лидия отвернулась. Зачем ему понадобилось говорить такое, подумала Лидия. Больше она с ним не заговаривала. Их беседа была вполне достаточной, чтобы соблюсти приличия, и, судя по всему, углублять ее никому из них не хотелось.

После ужина она села немного поиграть на великолепном фортепьяно посла, а потом Кирилл отвез ее домой. Она сразу же отправилась спать, чтобы во сне мечтать о Феликсе.

Наутро, после завтрака, слуга сообщил ей, что ее хочет видеть отец, и что он ждет ее в своем кабинете.

Граф был маленький, сухощавый, желчный человек, пятидесяти пяти лет. Лидия была самой младшей из его четверых детей, кроме нее были еще дочь и два сына. Все они уже обзавелись своими семьями. Их мать была жива, но постоянно недомогала. Со своей семьей граф общался очень редко, проводя большую часть времени за чтением. Иногда к нему заходил его старинный друг поиграть в шахматы. Лидия смутно припоминала, что когда-то все было по-другому, и их дружная семья вся собиралась за одним столом. Но те времена давно прошли. Теперь же вызов в кабинет означал лишь одно: неприятности.

Когда Лидия вошла к нему, он, заложив руки за спину, с искаженным от ярости лицом, стоял около письменного стола. В дверях кабинета тряслась заплаканная горничная Лидии. Лидия сразу поняла, в чем дело, и задрожала от страха.

Без каких-либо предисловий отец страшно закричал:

– Ты тайком бегала к юнцу!

Стараясь не дрожать, Лидия сложила руки.

– Откуда ты узнал? – спросила она, с укоризной глядя на служанку.

– Не смотри на нее, – возмущенно проговорил отец. – Мне кучер рассказал о твоих чрезвычайно долгих прогулках по парку. А вчера я приказал, чтобы за тобой проследили. – Он снова в гневе повысил голос. – Как же ты могла вести себя так – словно ты простая крестьянская девка?

«Что же ему известно? Но не все, конечно», – успокаивала себя Лидия.

– Я влюблена, – сказала она.

– Влюблена? – заорал он. – Да это просто похоть!

Лидии показалось, что он сейчас ударит ее. Шагнув назад, она приготовилась к бегству. Он знает все. Это было полной катастрофой. Как же он теперь поступит? Он сказал:

– Самое худшее в том, что ты не сможешь выйти за него замуж.

Лидия пришла в ужас. Она уже была готова к тому, что ее выгонят из дома, униженную и без копейки денег, но, видимо, он придумал ей наказание пострашнее.

– Почему я не могу выйти за него? – воскликнула она.

– Потому что он простолюдин и закоренелый анархист. Разве ты не понимаешь – ты погибла!

– Тогда разреши мне выйти за него, и пусть я погибну!

– Нет! – завопил он.

Воцарилась тяжелая тишина. Лишь монотонно всхлипывала горничная. Да звенело в ушах у Лидии.

– Это убьет твою мать, – проговорил граф.

– Что же теперь будет? – прошептала Лидия.

– Пока будешь сидеть у себя в комнате и никуда не выходить. А потом отправишься в монастырь, как только я устрою это.

Лидия в ужасе уставилась на него. Она словно услышала свой смертный приговор.

Опрометью бросилась она вон из кабинета.

Никогда больше не видеть Феликса – сама мысль об этом казалась совершенно невыносимой. Слезы заливали ее лицо, Она побежала в спальню. Ей не перенести этого наказания. «Я умру, – думала она, – я умру».

Но она лучше навечно откажется от своей семьи, чем навсегда потеряет Феликса. Как только эта мысль пришла ей в голову, она поняла, что ничего другого ей не оставалось, и что делать это надо было именно сейчас, пока отец не послал кого-нибудь запереть ее в комнате.

Она заглянула в кошелек: там лежало лишь несколько рублей. Открыла шкатулку с драгоценностями. Вынула бриллиантовый браслет, золотую цепь, несколько колец и сунула все это в сумочку. Надев свой плащ, сбежала вниз по черной лестнице и вышла из дома через дверь для слуг.

По улице она бежала бегом. Люди с изумлением смотрели на нее, куда-то спешащую, в дорогой одежде, с заплаканным лицом.

Но ей было все равно. Она навсегда оставляла свет. Они с Феликсом скроются от глаз людских.

Вскоре она почувствовала усталость и пошла шагом. Случившееся вдруг перестало казаться катастрофой Они с Феликсом могли бы уехать в Москву, в провинцию или даже за границу, в Германию, например. Феликсу придется подыскать себе работу. Он был образован, так что всегда мог получить место клерка, а может быть, и что-нибудь получше Она могла бы заняться шитьем. Они снимут маленький домик, обставят его недорого. У них появятся дети, крепкие мальчики и красивые девочки. То, чего она теперь лишится, казалось ей совершенно ничтожным; все эти шелковые туалеты, светские сплетни, вездесущая челядь, огромные дома, изысканная пища.

На что будет похожа их совместная жизнь? Они действительно разделят ложе и будут спать вместе – как это романтично! Будут гулять, держась за руки, не обращая внимания на взгляды окружающих. По вечерам же, сидя у камина, играть в карты, читать или просто беседовать. И всегда, когда ей захочется, она сможет прикоснуться к нему, поцеловать его или раздеться перед ним.

Добравшись до его дома, она стала подниматься по лестнице. Какова будет его реакция? Сначала потрясение, затем восторг, а потом деловитая собранность. Он скажет, что им следует бежать тотчас, иначе ее отец пошлет людей, чтобы вернуть ее. Он проявит решительность. «Мы поедем к такому-то человеку», – скажет он и заговорит о билетах, чемодане и маскировке.

Она вынула ключ, но дверь в его квартиру была настежь открыта и болталась на петлях. Войдя, она крикнула.

– Феликс, это я – где ты?

Тут она встала как вкопанная. Все вокруг было перевернуто вверх дном, будто здесь побывали грабители или же велась отчаянная драка. Феликса нигде не было. Внезапно ее охватил жуткий страх.

Ошеломленная, она обошла всю маленькую квартирку, попусту заглядывая за занавески и под кровать. Исчезли все его книги. Матрас был вспорот, а зеркало разбито. То самое зеркало, в которое они смотрелись, занимаясь любовью однажды вечером, когда на улице шел снег.

Совсем потерянная. Лидия вышла в вестибюль. В дверях своей квартиры возник сосед. Лидия взглянула на него.

– Что произошло? – спросила она.

– Вчера вечером его арестовали, – ответил он. И небеса обрушились на нее.

Она почувствовала, что теряет сознание. Чтобы не упасть, прислонилась к стене. Арестовали? Почему? Где сейчас? Кто арестовал его? Как же теперь ей бежать с ним, если он в тюрьме?

– Похоже, он был анархистом. – Ухмыльнувшись со значением, сосед добавил, – А, может быть, и еще кем-то.

Было совершенно невыносимо, что все это случилось как раз в тот день, когда ее отец...

– Отец, – прошептала Лидия – Это сделал отец.

– У вас больной вид, – проговорил сосед. – Почему бы вам не зайти и не отдохнуть немного?

Выражение его лица не понравилось Лидии. Видеть его ухмылку было уже слишком. Взяв себя в руки и ничего не ответив ему, она медленно спустилась вниз и вышла на улицу.

Неторопливо и бесцельно побрела она, раздумывая, что же теперь делать. Ей как-то нужно было вызволить Феликса из тюрьмы. Но как приступить к этому, она и понятия не имела. Следует ли ей обратиться к министру внутренних дел? Или к царю? Но как добиться у них приема? Им можно бы и написать, но Феликс ей нужен был сегодня. Можно ли посетить его в тюрьме? По крайней мере, тогда она узнает, что с ним, а он поймет, что она борется за него. А если ей нарядиться в дорогие одежды и подъехать к тюрьме в карете, произведет ли она этим впечатление на тюремщиков? Но где находится тюрьма, она не знала: возможно, их несколько, да и экипажа при ней не было. Если же она отправится домой, отец запрет ее, и она никогда больше не увидит Феликса.

Она с трудом сдерживала слезы. Тюремный, полицейский мир был ей так мало известен. К кому же обратиться? Друзья Феликса, анархисты, безусловно, все знали о таких вещах, но Лидия никогда с ними не встречалась и понятия не имела, где их искать.

Она подумала о своих братьях. Макс управлял семейным поместьем в деревне, и он посмотрит на случившееся с Феликсом глазами отца и все одобрит. Дмитрий – пустоватый, женственный Дмитрий – посочувствует ей, но помочь не сможет.

Оставалось только одно. Пойти к отцу и умолять его освободить Феликса.

Устало повернулась она назад и двинулась к дому.

Гнев против отца усиливался у нее с каждым шагом. Он ведь должен был любить ее, заботиться о ней, и хотеть ей счастья. А вместо этого? Пытался лишь погубить ее. Она-то знала, что ей нужно, что составит ее счастье. О чьей жизни шла тут речь? Какое право он имел решать за нее?

Она вернулась домой вне себя от ярости.

Поднялась к нему в кабинет и без стука вошла.

– Это ты приказал арестовать его, – бросила она ему в лицо обвинение.

– Да, – ответил отец. Его настроение явно переменилось. Притворное бешенство покинуло его, теперь его взгляд стал изучающ и расчетлив.

– Ты должен немедленно освободить его, – потребовала Лидия.

– Как раз сейчас его пытают.

– О, нет, – прошептала Лидия. – Нет.

– Они хлещут его по ступням...

Лидия закричала. Отец заговорил громче:

– Тонкими, гибкими тростями...

На столе лежал нож для резания бумаги.

– ...легко сдирающими мягкую кожу...

«Я убью его», – пронеслось в мозгу Лидии.

– ...и кровь так и льется...

Тут Лидия пришла в неистовство.

Схватив нож, она бросилась на своего отца. Размахнувшись, она что было сил опустила нож, целясь в его тощую шею и продолжая кричать:

– Ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу...

Отстранившись, он схватил ее за запястье, заставил бросить нож и толкнул в кресло.

Она разразилась истерическими рыданиями.

Спустя пару минут ее отец заговорил вновь, да так спокойно, будто ничего и не случилось.

– Я мог бы немедленно прекратить пытки, – сказал он. – Мог в любой момент освободить юнца.

– О, прошу тебя, – прорыдала Лидия. – Я сделаю все, что ты скажешь.

– В самом деле? – спросил он.

Она взглянула на него сквозь слезы. Впереди забрезжил лучик надежды. Действительно ли он говорил всерьез? Захочет ли он освободить Феликса?

– Все, что угодно, – проговорила она, – все.

– Пока тебя не было, ко мне приходил визитер, – начал он, как ни в чем ни бывало. – Граф Уолден. Он просил разрешения навестить тебя.

– Кто?

– Граф Уолден. Когда вчера вечером ты познакомилась с ним, он был еще лордом Хайкомбом, но прошлой ночью скончался его отец, и теперь он стал графом.

Лидия непонимающе смотрела на отца. Она помнила о встрече с англичанином, но никак не могла взять в толк, почему это ее отец столь подробно говорит о нем. – Перестань меня мучить. Скажи, что я должна сделать, чтобы ты освободил Феликса.

– Выйти замуж за графа Уолдена, – резко бросил отец.

Рыдания тут же прекратились. В изумлении Лидия уставилась на него. Неужели он действительно произнес эти слова? Это какое-то безумие.

Отец продолжал:

– Уолден не хочет откладывать свадьбы. Ты покинешь Россию и уедешь с ним в Англию. Забудем об этой безобразной истории, и никто о ней не узнает. Это идеальное решение.

– А Феликс? – спросила Лидия, задыхаясь.

– Пытки немедленно прекратятся. Как только ты отправишься в Англию, его освободят. И ты никогда его больше не увидишь.

– Нет, – прошептала Лидия. – Бог свидетель, нет.

Восемь недель спустя они поженились.

* * *
– Ты и в самом деле пыталась заколоть отца? – спросил Феликс одновременно восхищенно и насмешливо.

Лидия кивнула. Она подумала: «Слава Богу, что он не догадался об остальном»

– Я горжусь тобой, – проговорил Феликс.

– Но это был ужасный поступок.

– Он был ужасным человеком.

– Сейчас я так не думаю.

Возникла пауза. Феликс мягко произнес:

– Так, значит, ты меня не предавала.

Желание заключить его в объятья было почти непреодолимым. Она все же заставила себя сидеть неподвижно. Прошло мгновенье.

– Твой отец сдержал слово, – продолжил он задумчиво. – Пытки в тот же день прекратились. А на следующий день после твоего отъезда в Англию меня выпустили.

– Как ты узнал, что я уехала?

– Получил записку от служанки. Она оставила ее в книжной лавке. Конечно, она не знала об условии, поставленном тебе отцом.

Им столько всего важного нужно было сказать друг другу, что они погрузились в молчание. Лидия все еще боялась шевельнуться. Она заметила, что он все время держал правую руку в кармане пиджака. Раньше такой привычки она за ним не замечала.

– Так ты научилась свистеть? – вдруг спросил он. – Она не смогла сдержать смеха.

– Я оказалась неспособной.

Они снова умолкли. Лидии хотелось, чтобы он ушел, и одновременно она отчаянно желала, чтобы он остался. Наконец она спросила:

– А чем ты занимался с тех пор?

Феликс пожал плечами.

– Довольно много путешествовал. А ты?

– Воспитывала дочь.

Никому из них не хотелось, видимо, углубляться в тему о прошедших со дня их последней встречи годах.

– Что привело тебя сюда? – спросила Лидия.

– О... – На какой-то миг Феликс словно смутился – мне нужно повидать Орлова.

– Алекса? Зачем?

– Арестовали одного матроса-анархиста. Мне необходимо убедить Орлова содействовать его освобождению. Ты ведь знаешь, как обстоят дела в России – никакой законности, только право сильных мира сего.

– Алекс больше не живет здесь. Какой-то грабитель напал на наш экипаж, и он испугался.

– Где же мне найти его? – спросил Феликс.

Он весь вдруг напрягся.

– В отеле «Савой». Но я не уверена, примет ли он тебя.

– Может, и примет. Надо попытаться.

– Для тебя это так важно?

– Да.

– Ты по-прежнему... занимаешься политикой?

– В этом моя жизнь.

– Большинство молодых людей с возрастом теряют к этому интерес.

Он горько улыбнулся.

– Большинство молодых людей женятся и заводят детей.

Лидию охватило сострадание.

– Феликс, мне так жаль.

Он протянул руку и взял ее ладонь. Отдернув ее, она поднялась.

– Не прикасайся ко мне, – проговорила она.

Он с удивлением взглянул на нее.

– Не знаю, как тебе, но мне это послужило уроком, – сказала она. – Меня воспитали в убеждении, что страсть есть зло и приносит лишь погибель. Какое-то время, когда мы были... вместе... я перестала в это верить или, по крайней мере, делала вид, что перестала. И вот результат – я погубила себя и тебя. Мой отец был прав – страсть губительна. Я этого не забыла и никогда не забуду.

Он с грустью посмотрел на нее.

– Ты пытаешься себя убедить в этом?

– В этом правда.

– Толстовская мораль. Праведность не всегда приносит счастье, но неправедное поведение непременно сделает человека несчастным.

Она глубоко вздохнула.

– Я хочу, чтобы ты немедленно ушел и никогда бы не возвращался.

Он смотрел на нее долго и молча, а затем встал.

– Хорошо, – сказал он.

Лидии показалось, что ее сердце сейчас разорвется. Он шагнул к ней. Она стояла неподвижно, понимая, что ей необходимо бежать от него, и не в состоянии сделать этого. Он положил ей руки на плечи и заглянул в глаза, и было уже поздно бежать. Она вспомнила, что ощущала раньше, когда они вот так смотрели в глаза друг другу, и воля покинула ее. Притянув к себе, он обнял ее и стал целовать. Все было, как всегда: его рот, жадный, страстный, нежный, искал ее губы, мягкие и тающие. Она сильнее прижалась к нему. Внутри у нее все горело. По телу пробежала дрожь наслаждения. Нащупав его ладони, она взяла их в свои и крепко сжала, ей надо было ощутить его присутствие, его тело...

Вдруг у него вырвался крик боли.

Объятия разомкнулись. В недоумении она смотрела на него.

Он поднес правую руку ко рту. Она увидела его рану и поняла, что от ее пожатия та стала кровоточить. Она шагнула было к нему, хотела взять его за руку, сказать, как ей жаль, что так вышло, но он отступил назад. Какая-то перемена произошла с ним, чары разрушились. Повернувшись, он пошел к двери. В ужасе смотрела она, как он уходил. Дверь с шумом захлопнулась. Лидия закричала, как потерянная.

Еще секунду она стояла, глядя на то место, где он только что был. Она чувствовала себя опустошенной. Упала в кресло, и тут ее начало трясти.

Ее чувства были в полном смятении, мозг затемнен. Наконец, пришло успокоение и с ним одно, самое главное ощущение: радость от того, что она не поддалась соблазну и не досказала ему последней главы своей истории. Эта тайна хранилась у нее глубоко, подобно осколку шрапнели в затянувшейся ране; и там она останется до самого последнего ее земного дня, и с ней же и уйдет в могилу.

* * *
В прихожей Феликс задержался, чтобы надеть шляпу. Взглянул на себя в зеркало, лицо его скривилось в злорадной победной улыбке. Приняв невозмутимый вид, он вышел на улицу, залитую дневным солнцем.

Как же она легковерна. Поверила в его малоправдоподобную басню о матросе-анархисте и, не задумавшись, сказала, где можно найти Орлова. Его переполнял восторг от мысли, что она по-прежнему настолько в его власти. «Ради меня она вышла замуж за Уолдена, – думал он – а теперь я вынудил ее предать собственного мужа».

Тем не менее, их встреча и для него самого таила некоторую опасность. Пока она рассказывала ему свою историю, он не отрывал глаз от ее лица, и внутри него поднималось чувство жуткой тоски, такой необычайной грусти, что захотелось плакать. Но он давным-давно уже не проливал слез и даже забыл, как это делается – так что опасность миновала. «Я не поддаюсь сантиментам, – уговаривал он сам себя – Я солгал ей, заставил ее поверить мне, целовал, а потом сбежал. Я использовал ее».

«Удача сегодня на моей стороне, – думал он. – Подходящий день для опасного мероприятия».

Револьвер свой он выронил в парке, так что ему понадобится другое оружие. Для покушения в гостиничном номере лучше всего подойдет бомба. Тут нет нужды целиться точно, разорвавшись, она убьет всех, кто находится в комнате. «Если рядом с Орловым окажется и Уолден, то тем лучше», – решил Феликс. Тут ему пришло в голову, что при таком обороте дел получилось бы, что Лидия помогла ему убить своего же собственного мужа.

Ну и что?

Он выбросил ее из головы и стал думать о химических проблемах.

В аптеке в Кэмден-Таун он купил четыре пинты обыкновенной кислоты в виде концентрата. Кислота продавалась в двух полупинтовыв бутылях и стоила четыре шиллинга пять пенсов, включая и бутылки, которые можно было возвратить. Принеся бутылки домой, он поставил их на пол в своей комнате на первом этаже.

Затем снова вышел и купил четыре пинты такой же кислоты, но уже в другой аптеке. Аптекарь спросил, для чего ему кислота «Для чистки», – ответил Феликс, и тот вполне удовлетворился таким ответом.

В третьей аптеке он купил еще другой кислоты. А в довершение пинту чистого глицерина и стеклянную палочку длиной в фут.

Потратил он шестнадцать шиллингов и восемь пенсов, но он сможет получить обратно четыре шиллинга и три пенса, вернув пустые бутылки. Таким образом у него останется около трех фунтов.

Так как он покупал ингредиенты в разных аптеках, никто из их владельцев не мог и заподозрить, что он собирается изготовить взрывчатку.

Он прошел на кухню к Бриджет и взял у нее самую большую миску.

– Собираешься что-то печь? – спросила она его.

– Да, – ответил он.

– Только не взорви нас всех.

– Не взорву.

На всякий случай она отправилась провести вечер у соседки.

Вернувшись к себе, Феликс снял тужурку, засучил рукава рубашки и вымыл руки.

Поставил миску на раковину.

Он осмотрел ряд больших коричневых бутылей с их притертыми стеклянными пробками, стоявших прямо на полу.

Начальная часть работы была не очень опасной.

В миске, взятой у Бриджет, он смешал две разные кислоты, подождал, пока все остынет, а потом разлил смесь в бутыли.

Вымыл и высушил миску, снова положил ее в раковину и налил туда глицерина. В раковине имелась резиновая затычка на цепочке. Он вставил ее в сливное отверстие таким образом, чтобы оно закрывалось не полностью. Затем открыл кран. Когда уровень воды в раковине достиг края миски, он слегка повернул кран, но не до конца, и теперь вода из раковины вытекала с такой же скоростью, с какой и наливалась туда, а уровень воды оставался постоянным, не заливая миску.

При выполнении следующего этапа погибло больше анархистов, чем от рук охранки.

Очень осторожно он начал добавлять кислотную смесь в глицерин, все время аккуратно помешивая стеклянной палочкой.

В его комнате было очень тепло.

Время от времени над миской поднимался завиток красновато-коричневого дыма, знак того, что химическая реакция выходила из-под контроля. Тогда Феликс прекращал добавлять кислоту, но продолжал помешивать до тех пор, пока струя воды в раковине не охлаждала миску и не выправляла реакцию. Когда пары улетучивались, он ждал минуты две, а потом вновь принимался за дело.

«Вот так погиб Илья, – вдруг вспомнилось ему, – над раковиной в подвале, смешивая кислоту и глицерин». Может быть, он слишком торопился. Когда они потом там все убрали, от Ильи уже ничего не осталось.

День клонился к вечеру. Воздух стал прохладнее, но Феликс по-прежнему обливался потом. Рука его ни разу не дрогнула. Он слышал, как на улице кричали дети, распевая считалку: «Соль, горчица, уксус, перец, соль, горчица, уксус, перец». Он жалел, что у него не было льда. Жалел, что не было электричества. Комната заполнилась кислотными парами. В горле у него запершило. Смесь в тазу оставалась чистой.

Ему стал сниться сон наяву. Будто в его убогое жилище вошла Лидия, улыбающаяся, обнаженная, но он велел ей уйти, сказав, что слишком занят. «Соль, горчица, уксус, перец».

Он вылил последнюю бутыль с кислотой так же медленно и осторожно, как и первую.

Продолжая помешивать, он пустил струю воды посильнее, чтобы она теперь заливалась в таз, а затем тщательно смыл лишнюю кислоту.

И после всех этих процедур у него получился целый таз настоящего нитроглицерина.

Эта жидкая взрывчатая смесь была в двадцать раз мощнее пороха. Она даже не нуждалась в специальном детонаторе, так, ее можно было взорвать с помощью спички или тепла от ближайшего огня. Феликсу был известен случай с одним головотяпом, носившим бутылку с нитроглицерином в нагрудном кармане пиджака, пока та не сдетонировала от тепла его же собственного тела, убив его самого, еще троих людей и лошадь на одной из улиц Петербурга. Бутыль с нитроглицерином обязательно взорвется, если ее разбить, уронить на пол, потрясти или просто сильно дернуть.

С необычайной осторожностью Феликс опустил в таз пустую, чистую бутылку и ждал, когда взрывчатая жидкость медленно заполнит ее. Когда бутыль наполнилась, он закрыл ее, проверив, не осталось ли нитроглицерина между горлышком бутылки и стеклянной пробкой.

В миске же осталось немного смеси. Разумеется, ее нельзя было просто вылить в раковину.

Феликс подошел к кровати и взял подушку. По всей видимости, она была набита чем-то хлопчатобумажным. Проделав в ней маленькую дырку, он вытащил клочок содержимого. Там были обрезки тряпья и немного пера. Он вывалил часть набивки в таз с оставшимся нитроглицерином. Хлопчатая смесь хорошо его впитала. Тогда Феликс вывалил еще набивки, пока вся жидкость не поглотилась ею, затем скатал все в шар и завернул в газету. Получилось нечто более основательное, вроде динамита – собственно, это и был динамит. Он взорвется не так резко, как жидкая смесь. Чтобы взорвать такую бомбу, надо было поджечь газету, хотя это и не гарантировало успеха: что на самом деле было нужно, так это бумажная соломинка, наполненная порохом. Однако, Феликс не собирался применять динамит, ему необходимо было действовать наверняка и быстро.

Он снова вымыл и высушил таз. Заткнув раковину пробкой, наполнил ее водой и осторожно опустил туда бутыль с глицерином, чтобы остудилась.

Поднялся наверх и отдал Бриджет ее миску.

Вернулся к себе вниз и посмотрел на приготовленную бомбу в раковине. Подумал про себя: «Я не боюсь. Весь этот день я не испытывал страха перед смертью. Страх мне по-прежнему неведом».

Это обрадовало его.

Он вышел из дома и направился в отель «Савой» на разведку.

Глава 7

Уолден заметил, что за чаем и Лидия, и Шарлотта сидели притихшие. Он тоже был задумчив. Беседа текла вяло.

Переодевшись к ужину. Уолден сидел в гостиной, потягивая шерри, и ждал, когда к нему спустятся жена и дочь. Они были приглашены на званый ужин к семейству Понтедерви. Вечер был такой же теплый, как и накануне. Пока что хоть погода этим летом удалась на славу.

Заточение Алекса в отеле «Савой» нисколько не ускорило неспешный ход переговоров с русскими. Алекс был ласков как котенок, но и как котенок же обладал удивительно острыми губами. Уолден изложил ему контрпредложение – международный контроль над выходом из Черного моря в Средиземное. Алекс коротко ответил, что этого недостаточно, так как в случае войны, а именно тогда проливы приобретут особую важность, ни Британия, ни Россия при всем их желании не смогут помешать Турции закрыть их. России необходимо было не только право прохода через проливы, но и сила для осуществления этого права.

Пока Уолден и Алекс спорили о том, как сделать так, чтобы Россия обладала этой силой, немцы закончили расширение Кильского канала, стратегически очень весомого проекта, дающего возможность их дредноутам после боев уходить из Северного моря в тихую Балтику. Кроме того, золотые запасы Германии достигли рекордного уровня благодаря финансовым операциям, что заставило Черчилля поспешить в мае с визитом к Уолдену. Германия, как никогда, была подготовлена к войне, и с каждым прошедшим днем англо-российский союз становился все более необходим. Но Алекса отличала необычайная выдержка – он не хотел спешить с уступками.

По мере того, как Уолден больше узнавал о Германии, ее промышленности, администрации, армии и природных ресурсах, он все яснее понимал, что у той есть все шансы стать вместо Британии самой сильной страной в мире. Лично его мало волновало, была ли Британия первой, второй или даже девятой, лишь бы она была свободной. Он любил Англию. Гордился своей страной. Ее промышленность давала работу миллионам, а ее демократия служила примером остальному миру. Граждане ее становились все образованнее, и как следствие, все больше людей получало право голоса. Даже женщины, рано или поздно, получат его, в особенности, если перестанут бить окна. Он любил ее поля и холмы, оперу и мюзик-холл, яркое неистовство столицы и медленный, спокойный ход сельской жизни. Гордился ее изобретателями, драматургами, предпринимателями и ремесленниками. Англия была чертовски превосходная страна, и никаким тупоголовым пруссакам не удастся погубить ее: он, Уолден, этого не допустит.

Но его все время беспокоила мысль, а в состоянии ли он не допустить этого. Он задумался, достаточно ли хорошо он понимал современную Англию с ее анархистами и суфражистками, с ее правительством, возглавляемым такими смутьянами, как Черчилль и Ллойд-Джордж, подрываемую усилившейся лейбористской партией и все крепнущими профсоюзами. Во главе страны по-прежнему стояли люди из круга Уолдена: жены составляли высший свет, а мужья – касту сильных мира сего, но страной уже нельзя было управлять по-старому. Иногда Уолдена охватывало ужасно гнетущее чувство, будто буквально все выходит из-под контроля.

Вошла Шарлотта, напомнив ему, что в настоящее время, видимо, не только политика начала ускользать от его хватки. На дочери все еще было платье для чая. Уолден сказал:

– Нам скоро уходить.

– Я бы хотела остаться дома, – проговорила она. – У меня немного разболелась голова. – Если сейчас же не предупредить повариху, то у тебя не будет горячего ужина.

– Мне он и не понадобится. Я лишь перекушу у себя в комнате.

– Ты слишком бледна. Выпей стаканчик шерри, это прибавит тебе аппетита.

– Хорошо.

Она села, и он налил ей шерри. Передавая стаканчик, он сказал ей:

– У Энни теперь есть работа и дом.

– Я рада, – холодно ответила она.

Он набрал в легкие побольше воздуха.

– Должен сказать, что в том деле я был не прав.

– О! – изумленно протянула Шарлотта.

«Разве это такая редкость, что я признаюсь в своих ошибках?» – удивился он про себя. И продолжил:

– Конечно, я не знал, что ее... молодой человек сбежал в моряки, а ей было стыдно возвращаться к матери. Но мне следовало бы все выяснить. Как ты совершенно справедливо заметила, я в ответе за эту девушку.

Ничего не говоря, Шарлотта села рядом с ним на диван и взяла его руку. Это растрогало его. Он сказал:

– У тебя доброе сердце, и надеюсь, оно всегда останется таким. Позволено ли мне будет надеяться, что в дальнейшем ты научишься выражать свои благородные чувства немного более... сдержанно?

Она посмотрела ему в глаза:

– Я постараюсь, папа.

– Я часто задумывался, а не слишком ли мы тебя оберегаем? О, разумеется, в вопросах воспитания главной была твоя мама, но должен сказать, что я почти всегда с ней соглашался. Некоторые люди считают, что детей не следует оберегать от того, что называется правдой жизни, но таких людей немного, и они весьма грубые натуры.

Некоторое время они молчали. Как это обычно водилось. Лидия ужасно долго одевалась к ужину. Уолдену еще многое хотелось сказать Шарлотте, но он боялся, что ему не хватит решимости. В уме он перебрал множество вступлений, но все они лишь усугубляли неловкость Тихая и спокойная, дочь сидела рядом с ним, а он в это время думал, догадывалась ли она, какие мысли его сейчас обуревали.

В любую минуту могла войти Лидия «Теперь или никогда», – решил он. Откашлявшись, он начал.

– Ты выйдешь замуж за порядочного человека и вместе с ним узнаешь о всяких таких вещах, которые сейчас тебе не совсем понятны и, вероятно, вызывают беспокойство.

«Возможно, этого достаточно, – подумал он, – на этом и следует закончить и далее не распространяться». Смелее же.

– Но есть одна вещь, о которой тебе надо знать заранее. Вообще-то, об этом тебе должна бы рассказать твоя мать, но мне почему-то думается, что она этого не сделает, так что придется мне.

Чтобы чем-то занять свои руки, он зажег сигару. Отступать уже было поздно. Он лишь надеялся, что вдруг войдет Лидия и положит конец этому разговору, но ее все не было.

– Ты сказала, что знаешь, чем занималась Энни и тот садовник. Но, видишь ли, раз они не были женаты, то это грех. А когда это делают люди состоящие в браке, то это чудесно. – Лицо его залилось краской, и он надеялся, что дочь сейчас не смотрит на него. – Знаешь, чисто физически, это замечательное чувство, – продолжил он, словно бросаясь в омут. – Описать это невозможно, немного похоже на ощущение жара от горящего камина... Но самое главное, чего я думаю, ты не понимаешь, это насколько все это прекрасно в духовном смысле. Здесь выражается вся привязанность, нежность, уважение и... да, и любовь, которая существует между мужем и женой. В молодости обычно этого не понимают. Особенно юные девушки склонны видеть в этом лишь грубую сторону жизни: и бывают такие несчастливцы, которым так и не доводится узнать приятную сторону всего этого. Но если ты просвещена и выберешь себе в мужья порядочного, доброго, разумного человека, то я уверен, ты узнаешь счастье. Вот поэтому тебе все и рассказываю. Я тебя очень смутил?

К его огромному удивлению, она повернула голову и поцеловала его в щеку.

– Да, но гораздо меньше, чем самого себя, – сказала она.

Услышав это, он засмеялся. Вошел Причард.

– Экипаж готов, милорд, и миледи ожидает вас в холле.

Уолден поднялся.

– Пока ни слова маме, – прошептал он на ухо Шарлотте.

– Я начинаю понимать, почему все говорят, что ты такой прекрасный человек, – проговорила Шарлотта. – Желаю хорошо провести вечер.

– Всего хорошего, – сказал он. И выходя в холл, где ждала его жена, подумал: «А иногда мне что-то удается».

После этого разговора Шарлотта почти было передумала идти на собрание суфражисток.

Случай с Энни привел ее в мятежное состояние духа, и вот тут она и увидела плакат, прилепленный к витрине ювелирного магазина на Бонд-стрит. Прежде всего ее внимание привлек крупный заголовок: «Женщинам – право голоса», а затем она заметила, что собрание должно было происходить в помещении неподалеку от ее дома. Объявление не сообщало имена ораторов, но в газетах Шарлотта читала, что на подобных митингах частенько без предупреждения появлялась печально знаменитая миссис Пэнкхерст. Так как рядом была Марья, ее дуэнья, она отвела глаза от плаката, сделав вид, что рассматривает в витрине браслеты. В этот момент из магазина вышел мальчик и стал отдирать плакат. Тут Шарлотта и решила непременно пойти на это собрание.

Но разговор с папочкой поколебал ее решимость. Для нее было потрясением видеть, что он мог быть неуверенным, ранимым, даже робким. Еще большим откровением было слышать из его уст о том, что половые сношения есть нечто прекрасное. Она поняла, что внутри у нее больше не было злости к нему за то, что он позволил ей расти в невежестве. Его позиция вдруг стала ей ясна.

Тем не менее, это не меняло того обстоятельства, что она по-прежнему была ужасно несведуща и не могла положиться на объяснения мамы и папы во многих вопросах, в особенности в том, что касалось суфражисток. «Я пойду непременно», – решила она.

Вызвав Причарда, она попросила, чтобы ей в комнату подали салат, а затем пошла наверх. Одним из женских преимуществ было то, что твоя головная боль ни у кого не вызывала удивления: считалось", что у женщин время от времени должны быть головные боли.

Когда принесли поднос с едой, она немного поковыряла салат, пока сами слуги не ушли ужинать, и тогда, надев пальто и шляпку, она выскользнула из дома.

Стоял теплый вечер. Быстрым шагом она направилась к Найтсбриджу. Необычайное чувство свободы охватило ее, и она вдруг поняла, что до этого раза никогда еще не ходила по городу одна. «Теперь я могу делать, все, что захочу», – подумала она. – «Никто меня нигде не ждет, никто не сопровождает. Никто не знает, где я. Я могу пойти поужинать в ресторан. Могу уехать поездом в Шотландию. Могу снять комнату в отеле. Могу сесть в омнибус. Съесть яблоко на улице и выбросить в канаву кожуру». Ей казалось, что она всем бросается в глаза, но никто на нее даже не смотрел. Ранее ей смутно представлялось, что, выйди она одна на улицу, незнакомые мужчины непременно каким-то образом обидят ее. В действительности же, они ее словно не замечали. Вокруг было полным-полно мужчин, но все они куда-то спешили: кто в вечерней парадной одежде, кто в шерстяном костюме, кто в сюртуке. «Где же здесь опасность?» – подумала она, но вспомнив о том сумасшедшем в парке, ускорила шаг.

Приближаясь к месту собрания, она заметила, что туда же направлялись многие и многие женщины. Некоторые шли парами или группками, но много было и одиночек вроде Шарлотты. Ей сразу стало как-то спокойней.

У входа в зал толпилось несколько сот женщин. В одежде многих из них выделялись цвета суфражистского движения, лиловый, зеленый, белый. Некоторые раздавали листовки или продавали газету под названием «Право голоса для женщин». Неподалеку стояло несколько полицейских, на лицах которых отражалась некоторая смесь насмешливости и презрения. Шарлотта встала в очередь, чтобы пройти в зал.

Когда она дошла до двери, женщина с повязкой распорядительницы потребовала у нее шесть пенсов. Шарлотта совершенно механически обернулась, и тут только поняла, что рядом нет ни Марьи, ли лакея, ни служанки, чтобы заплатить за нее. Она не ожидала, что за вход придется платить. Но даже если бы она предвидела это, она не была уверена, что легко смогла бы раздобыть эти шесть пенсов.

– Простите, – пробормотала она – У меня нет с собой денег... Я не знала... – Она повернулась, чтобы уйти.

Распорядительница удержала ее.

– Все в порядке, – сказала она. – Если у вас нет денег, входите так. – У нее был выговор женщины из среднего класса, и хотя говорила она любезно, Шарлотта представила, как та подумала про себя: «В такой дорогой одежде и без денег!» – Спасибо... Я пришлю вам чек... – сказала Шарлотта и, жутко покраснев, вошла. «Слава Богу, что я не попыталась поужинать в ресторане или сесть в поезд», – пронеслось у нее в голове. Ей никогда не приходилось беспокоиться о том, чтобы носить с собой деньги. Мелкие суммы всегда брала с собой ее горничная-дуэнья, счета за покупки в магазинах на Бонд-стрит оплачивались отцом, а если ей хотелось пообедать у «Клариджа» или выпить утренний кофе в кафе «Ройаль», то она просто оставляла там свою визитку, и счет посылался папочке. Но как раз вот этот счет он никогда бы не оплатил.

Она села поближе к сцене, чтобы ничего не упустить после стольких затраченных усилий. «Если я решу поступать таким образом часто, то мне надо придумать, как раздобывать деньги, все эти затертые пенсы, золотые соверены и смятые банкноты», – размышляла она.

Она огляделась вокруг. Зал был заполнен почти одними женщинами, за исключением горстки мужчин. Женщины были преимущественно из среднего класса, в одежде из саржи и бумазеи, а не из кашемира и шелка. У нескольких из них манеры были явно лучше, чем у большинства остальных – они тише разговаривали, и украшений на них было немного – и эти женщины, судя по всему, подобно Шарлотте, надели свои прошлогодние пальто и скромные шляпки, чтобы казаться незаметнее. Насколько Шарлотта могла заметить, женщин рабочего сословия среди пришедших не было.

На сцене стоял стол, покрытый лилово-зелено-белым полотнищем с надписью «Женщинам – право голоса». Позади стола ряд из шести стульев.

«И все эти женщины восстали против мужчин!» – подумала про себя Шарлотта. Она не знала, стыдиться ли этого или же приходить в восторг.

Когда на сцену вышли пять женщин, аудитория зааплодировала. Все они были одеты безукоризненно, но весьма старомодные туалеты, ни узких юбок, ни шляпок-колпаков. Неужели это те самые люди, кто разбивал витрины, резал картины и бросал бомбы? Для этого они выглядели слишком уж респектабельно.

Начались речи. Шарлотта в них мало что понимала. Там говорилось о принципах организации, финансах, петиция, поправках к законам и дополнительных выборах Она почувствовала разочарование: ей было трудно разобраться во всем этом. Может быть, следует сначала почитать книги на эти темы, прежде чем идти на собрание; тогда она что-нибудь да поймет. Через час она уже была готова уйти. Но тут очередного оратора прервали.

На краю сцены появились две женщины. Одна из них была спортивного вида в шоферской куртке. Рядом с ней и опираясь на ее руку, шла невысокая, худенькая женщина в светло-зеленом весеннем плаще и большой шляпе. Аудитория разразилась аплодисментами. Женщины, сидевшие на сцене, встали Рукоплескания усилились, послышались приветственные возгласы. Кто-то поднялся рядом с Шарлоттой, и через секунду уже стояла вся тысяча женщин.

Миссис Пэнкхерст медленно подошла к столу.

Шарлотта видела ее совершенно отчетливо. Она была из тех, кого называют интересной женщиной Темные, глубоко посаженные глаза, широкий прямой рот, волевой подбородок. Она была по-настоящему красива, если бы не слишком плоский нос. Последствия длительного пребывания в тюрьме и голодовок видны были в худобе ее лица и рук и желтизне кожи. Она казалась слабой, бесплотной и хрупкой.

Она подняла руки; аплодисменты и возгласы почти одновременно стихли.

Она начала говорить. Голос ее был сильным и ясным, хотя она вовсе не кричала. Шарлотту удивил ее ланкаширский выговор.

Она говорила.

– В 1894 году меня избрали в Совет попечителей работного дома в Манчестере. В первый раз, когда я пришла в это заведение, я ужаснулась при виде маленьких девочек семи-восьми лет, которые, ползая на коленях, драили холодные, каменные плиты длинных коридоров. Эти малышки зимой и летом были одеты лишь в тонкие бумажные платьица с короткими рукавами. А ночных рубашек им не полагалось вовсе, считалось, что это слишком большая роскошь для бедняков. То обстоятельство, что почти все дети страдали бронхитом, никак не подвигло Опекунский совет на введение изменений в из гардеробе. Думаю, не стоит и пояснять, что до моего появления в Опекунском совете были сплошь одни мужчины.

Я увидела в этом работном доме беременных женщин, моющих полы, выполняющих всякую другую самую тяжелую работу чуть ли не до самого последнего дня перед родами. Все это были в основном незамужние женщины и очень, очень юные, почти дети. Этим несчастным матерям позволялось оставаться в больнице после родов лишь короткие две недели. После этого они должны были решать: либо оставаться в работном доме и зарабатывать себе на жизнь тяжким трудом – в этом случае их разлучали с младенцами, либо уйти с двухнедельным малюткой на руках, без надежды, без пристанища, без денег. Что потом происходило с этими девушками и с их беспомощными крошками?

Шарлотту поразило публичное обсуждение этих деликатных тем. Незамужние матери... совсем юные... без дома, без денег... И почему в работном доме их разлучали с детьми? Возможно ли все это?

Но худшее было впереди.

Миссис Пэнкхерст слегка возвысила голос.

– По закону, если мужчина, погубивший девушку, платит кругленькую сумму в двадцать фунтов, то дом, куда ребенок отдается на воспитание, не может быть подвергнут инспекции. Пока вносятся эти двадцать фунтов, и платная приемная мать берет не больше одного ребенка за раз, инспекторы не имеют права проконтролировать, что делается у нее в доме.

Платные приемные матери... мужчина, погубивший девушку... все эти выражения были незнакомы Шарлотте, но смысл их был до ужасного ясен.

– Конечно, младенцы там мрут один за другим, и тогда приемная мать имеет право требовать себе следующую жертву. Годами женщины пытались добиться изменений в Законах о неимущих, с тем чтобы защитить всех внебрачных детей и сделать так, чтобы никакой богатый подлец не смог бы избежать ответственности за содержание своего ребенка. Но все попытки оказались напрасными..., – тут голос ее перешел на страстный крик, – потому что все это касалось одних лишь женщин!

Зал зааплодировал, а сидящая рядом с Шарлоттой женщина закричала:

– Слушайте, слушайте!

Шарлотта повернулась и схватила ее за руку.

– Неужели это правда? – спросила она. – Неужели правда?

А миссис Пэнкхерст продолжала:

– В 1899 году я получила должность в бюро регистрации рождений и смертей в Манчестере. Даже несмотря на весь свой опыт работы в попечительском Совете я испытала потрясение, когда мне снова напоминали, как мало в этом мире уважают женщин и детей.

В те дни я постоянно спрашивала себя, что же делать. Я вступила в лейбористскую партию, думая, что через нее можно будет добиться чего-то важного, что политики не смогут проигнорировать ее требования об улучшении положения женщин. Но из всего этого не вышло ничего.

Тем временем мои дочери подрастали. И однажды Кристабел удивила меня, заявив: «Сколько же лет вы, женщины, добиваетесь права голоса? Что до меня, я обязательно получу его». С тех пор моя жизнь проходит под двумя девизами. Первый. «Женщинам – право голоса». И второй «Что до меня, я обязательно получу его».

Кто-то закричал: «И я тоже!» – зал тут же взорвался рукоплесканиями и одобрительными возгласами. Шарлотта чувствовала себя словно в тумане. Будто она, подобно Алисе из сказки, прошла сквозь зеркало и очутилась в мире, где все было не тем, чем казалось. Когда она читала в газетах о суфражистках, там ни слова не говорилось ни о Законе о неимущих, ни о тринадцатилетних матерях (а, вообще, возможно ли это?), ни о маленьких девочках, страдающих в работных домах от бронхита. Да Шарлотта никогда бы и не поверила в подобное, если бы своими глазами не видела Энни, обыкновенную, порядочную горничную из Норфолка, спящей на лондонском тротуаре после того, как ее «погубил» мужчина. Что значило несколько разбитых окон, если продолжали происходить столь ужасные вещи?

Пэнкхерст говорила:

– Не сразу зажгли мы наш факел борьбы и неповиновения. Мы испробовали все другие возможные способы, но годы труда, страданий и жертв убедили нас в том, что на правительство не действуют призывы к справедливости, но зато оно может подчиниться требованиям несообразности. Исходя из этого мы должны были сделать все стороны английской жизни нестабильными и беспокойными. Нам пришлось превратить английский суп в фарс, пришлось дискредитировать британское правительство в глазах всего мира, нарушать порядок на спортивных соревнованиях, мешать бизнесу, уничтожать материальные ценности, деморализовать высший свет, унизить церкви, разрушить весь размеренный порядок жизни! И довести этот хаос до крайности, до той точки, когда граждане Британии не захотят больше терпеть его. И вот когда они обратятся к правительству со словами «Остановите все это, остановите единственно возможным способом – путем предоставления женщинам Англии права голоса», – вот тогда мы и погасим наш факел.

Великий американский политик Патрик Генри так объяснял причины, приведшие к Американской революции «Мы слали петиции, мы протестовали, увещевали и простирались ниц у подножья трона, и все было понапрасну. Мы должны перейти к борьбе, я повторяю, мы должны сражаться». Патрик Генри призывал к убийству людей ради получения политической свободы для мужчин. Суфражистки никогда ничего подобного не делали и не делают. Движущей силой нашей борьбы является глубочайшее и неизменное уважение к человеческой жизни.

Вот в таком духе наши женщины и начали свою войну в прошлом году. Тридцать первого января было сожжено кислотой несколько площадок для гольфа. Седьмого и восьмого февраля в нескольких местах перерезаны телефонные и телеграфные провода, что на многие часы прервало всякое сообщение между Лондоном и Глазго. Пару дней спустя были разбиты окна в самых модных лондонских клубах и разломаны теплицы с орхидеями в Кью, из-за чего погибло множество ценнейших цветов, не переносящих холода. Была разбита витрина с драгоценностями в лондонском Тауэре. Восемнадцатого февраля частично разрушен строящийся для мистера Ллойд-Джорджа загородный дом. Рано утром, еще до прихода рабочих, туда была подброшена бомба.

В результате подобной деятельности более тысячи женщин были отправлены в тюрьму, откуда они впоследствии вышли с подорванным здоровьем, но не сломленные духом. Будь женщины свободны, ни одна из тех пострадавших не нарушила бы закон. Но эти женщины сознательно пошли на такую жертву, искренне веря, что она послужит во благо человечества. Они верят, что ужасные несправедливости, царящие в нашем обществе, никогда не исчезнут, пока женщины не получат права голоса. Есть только один путь остановить наше движение, только один единственный способ покончить с ним. Но не с помощью высылки нас.

– Нет! – раздался чей-то крик.

– И не отправлять нас в тюрьмы!

– Нет! – подхватила вся толпа.

– А предоставив нам наши законные права!

– Да!

Тут Шарлотта вдруг осознала, что и она кричит вместе со всеми. Маленькая женщина на сцене словно излучала праведный гнев. С горящими глазами и сжатыми кулаками, она вздернула подбородок, и голос ее завибрировал от волнения.

– Огонь страданий, сжигающий наших сестер в узилище, сжигает и нас, – продолжала она. – Сейчас мы делим с ними муки, а потом разделим и победу. Отблеск этого огня озарит жизни тех, кто нищ и унижен, и наполнит их новой надеждой. Он разбудит тех, кто до сих пор был глух и нем, и одарит их красноречием, чтобы проповедовать наши идеи. Дух нашего движения сильнее любой тирании и любого насилия. Сейчас он сильнее самой смерти!

Днем Лидию настигло ужасное прозрение.

После ленча она пошла немного полежать в свою комнату. Она была не в состоянии думать ни о чем и ни о ком, кроме Феликса. Его магнетизм все еще действовал на нее; глупо было бы отрицать это. Но она уже не была той беспомощной юной девушкой. Она обладала силой характера. И потому твердо решила, что не потеряет самообладания и не позволит Феликсу разрушить то спокойное течение жизни, что она создала для себя.

Она перебрала в уме все те вопросы, которые так и не задала ему. Что он делал в Лондоне? На что жил? Откуда он узнал, где найти ее?

Выходит, он назвался Причарду фальшивым именем. Очевидно, он боялся, что она не примет его. Она поняла, почему в имени «Константин Дмитриевич Левин» прозвучало что-то знакомое: так звали одного из героев «Анны Карениной», романа, который она купила в книжной лавке в день, когда впервые встретилась с Феликсом. Это имя вызывало целый поток смутных воспоминаний, оно словно навеяло ей вкус чего-то, забытого в далеком детстве. Она припомнила, как они спорили об этой книге. Удивительно правдиво, заметила тогда Лидия, она ведь знала, что бывает, когда страсть захватывает все существо порядочной женщины из общества; Анна и была Лидией. "Но книга вовсе не об Анне, – сказал Феликс, – а о Левине и его поисках ответа на вопрос: «Как следует жить?». Ответ самого Толстого был – «В душе человек знает, что есть добро». Феликс же утверждал, что подобная отвлеченная мораль, абсолютно не принимающая во внимание ни историю, ни экономику, ни политику, и привела правящие слои России к вырождению и полной неспособности что-либо делать. В тот вечер они ели маринованные огурцы, и она впервые попробовала водки. На ней было платье бирюзового цвета, отчего ее серые глаза становились почти синими. Феликс тогда целовал ее ступни, а потом...

«Да, – подумала она, – с его стороны было верхом коварства напомнить мне обо всем этом».

«Интересно, давно ли он в Лондоне, или же просто пришел, чтобы увидеть Алекса? Вероятно, должен быть уж очень серьезный повод обратиться к адмиралу во время визита в Лондон и просить об освобождении какого-то матроса». Тут впервые Лидии пришло в голову, что Феликс мог сказать ей неправду. В конце концов, он ведь по-прежнему был анархистом. В 1895 году он сознательно отрицал всякое насилие, но с тех пор мог измениться.

Если бы Стивен узнал, что я сообщила анархисту, где находится Алекс... За чаем эта мысль продолжала беспокоить ее. Беспокойство не отпускало ее и тогда, когда горничная укладывала ей волосы, в результате чего прическа не удалась, и Лидия выглядела ужасно. Она сильно переживала за ужином, отчего не могла поддерживать должным образом оживленной беседы с маркизой Куорт, мистером Чемберленом и молодым человеком по имени Фредди, вслух выражавшим надежду, что у Шарлотты нет никаких серьезных недостатков.

Она вспомнила порез на руке Феликса и то, как он вскрикнул от боли, когда она взяла его ладонь. Она лишь мельком видела рану, но ей показалось, что она достаточно глубокая и ее пришлось зашивать.

Тем не менее, только уже поздним вечером, сидя у себя в спальне и расчесывая волосы, она вдруг связала Феликса и того сумасшедшего из парка.

Мысль была столь пугающей, что она выронила позолоченную щетку на туалетный столик, разбив при этом стеклянный флакон духов.

А что, если Феликс специально приехал в Лондон, чтобы убить Алекса?

Предположим, это Феликс напал на их экипаж в парке, но не с целью грабежа, а чтобы расправиться с Алексом? Был ли тот человек с пистолетом такого же телосложения, что и Феликс? Да, вполне похож... А Стивен ранил того своей шпагой...

После этого Алекс покинул их дом, потому что был напуган (или же, скорее всего, как поняла она теперь, потому что знал, что «ограбление» на самом деле было покушением на его жизнь), и вот Феликс, не зная, где найти его, обращается к Лидии...

Она взглянула на свое отражение в зеркале. У женщины, которую она там увидела, были серые глаза, светлые брови, белокурые волосы, хорошенькое личико и куриные мозги. Могло все быть именно так? Мог ли Феликс столь жестоко обмануть ее? Да – потому что девятнадцать долгих лет он воображал себе, что она предала его.

Собрав осколки разбитого флакона, она завернула их в платок и вытерла пролитые духи. Она теперь не знала, что ей делать. Следовало предупредить Стивена, но каким образом? «Да, кстати, сегодня утром заходил один анархист и спросил меня, куда переехал Алекс. А так как он раньше был моим любовником, то я и рассказала все ему...» Нет, так не годилось. Ей придется выдумать какую-нибудь историю. Она задумалась. Когда-то она могла лгать, не краснея, но ей давно не приходилось делать этого. В конце концов она решила обойтись теми баснями, что Феликс наговорил ей и Причарду.

Накинув кашемировый халат поверх шелковой ночной рубашки, она направилась в спальню Стивена.

В пижаме и халате он сидел у окна, держа в одной руке рюмку коньяка, а в другой сигару, и посматривал в залитый лунным светом парк. При ее виде он удивился, так как обычно это он ночью шел к ней в спальню. Он встал и, улыбаясь, обнял ее. Она поняла, что он решил, что она пришла на любовное свидание с ним.

– Я хочу поговорить с тобой, – промолвила она.

Он отпустил ее. На его лице читалось разочарование.

– В столь поздний час? – спросил он.

– Мне кажется, я совершила ужасную глупость.

– Расскажи мне, в чем дело.

Они сели по разные стороны погасшего камина. Внезапно Лидия пожалела, что не любовь привела ее сюда.

– Сегодня утром к нам в дом приходил один человек, – начала она. – Сказал, что знал меня еще по Петербургу. Его имя показалось знакомым, ну, знаешь, как это бывает иногда...

– И как же его звали?

– Левин.

– Продолжай.

– Он заявил, что хочет видеть князя Орлова.

Стивен вдруг весь насторожился.

– Зачем?

– По поводу какого-то матроса, несправедливо осужденного. Этот... Левин... хотел обратиться с просьбой об освобождении того человека.

– И что ты сказала?

– Я назвала ему отель «Савой».

– Черт побери, – выругался Стивен, но тут же извинился: – Прости, пожалуйста.

– Потом мне пришло в голову, что этот Левин, возможно, замыслил что-то недоброе. У него был порез на руке, и тут я вспомнила, как ты ранил того сумасшедшего в парке... так что, понимаешь, все это доходило до меня постепенно... Видишь, что я натворила?

– Твоей вины тут нет. Собственно говоря, вина лежит на мне. Я должен был рассказать тебе всю правду о том человеке из парка, но решил, что лучше не пугать тебя. Я ошибся.

– Бедный Алекс, – сказала Лидия. – Подумать только, что кто-то решил убить его. Он такая прелесть.

– А как выглядел этот Левин?

Вопрос смутил Лидию. Какое-то короткое время она думала о «Левине» как о неизвестном террористе, теперь же ей предстояло описать Феликса.

– Он, высокий, худой, темноволосый, примерно моего возраста, явно русского происхождения. Привлекательное лицо, изборожденное морщинами... – Тут она запнулась.

«И меня тянет к нему», – пронеслось у нее в голове. Стивен поднялся.

– Пойду разбужу Причарда. Он отвезет меня в отель.

Лидии ужасно захотелось сказать:

– Не надо, лучше останься со мной. Мне нужны твое тепло и нежность.

Вместо этого она произнесла:

– Мне так жаль.

– Возможно, все к лучшему, – сказал Стивен.

Она с удивлением посмотрела на него.

– Почему?

– Потому что, когда он придет в отель «Савой», чтобы убить Алекса, я схвачу его.

И тогда Лидия поняла, что прежде, чем все это закончится, один из двух любимых ею мужчин непременно убьет другого.

* * *
Осторожным движением Феликс вынул бутыль с нитроглицерином из раковины. Стараясь не дышать, пересек комнату. Приготовленная подушка лежала на матрасе. Он расширил в ней прорезь до шести дюймов длиной и просунул в нее бутылку. А вокруг разложил набивку таким образом, что бомба лежала словно в коконе из мягкого, предохраняющего от ударов, материала. Подняв подушку, он нежно, будто ребенка, поместил ее в открытый чемодан. Закрыл его и только после этого задышал нормально.

Надел пальто, шарф и ту шляпу, придававшую ему респектабельный вид. Осторожно повернул картонный чемодан и поднял его.

Вместе с чемоданом вышел на улицу.

Дорога в Ист-Энд оказалась кошмаром.

Безусловно, он не мог воспользоваться велосипедом, но даже и пешее путешествие было сильнейшим переживанием. Каждую секунду у него перед глазами вставала та коричневая бутыль, запрятанная под подушку; ему казалось, что каждый его шаг сильной встряской отдавался в руку и далее к чемодану; ему чудилось, будто от каждого движения его руки молекулы нитроглицерина ускоряли свой бег.

По пути ему попалась женщина, моющая мостовую перед своим домом. Он обогнул ее, перейдя на проезжую часть, боясь, что вдруг возьмет и поскользнется на мокрой мостовой. Женщина усмехнулась.

– Боишься промочить ноги, парень?

В Юстоне из ворот какой-то фабрички высыпала толпа подмастерьев и бросилась вдогонку за футбольным мячом. Феликс так и застыл на месте, пока они носились вокруг него, пихаясь и гоняясь за мячом. Потом кто-то закинул его далеко-далеко, и игроки вдруг исчезли так же быстро, как и появились.

Переход через Юстон-Роуд был подобен танцу смерти. Он целых пять минут стоял на кромке тротуара, дожидаясь просвета в потоке машин, а потом ему пришлось почти бегом бежать на другую сторону улицы.

На Тоттенхэм-Корт-Роуд он зашел в дорогой магазин канцелярских принадлежностей. Внутри было тихо и спокойно. Он осторожно поставил чемодан на прилавок. Подошел продавец и спросил:

– Чем могу служить, сэр?

– Пожалуйста, один конверт.

Продавец удивленно переспросил:

– Только один, сэр?

– Да.

– Какого сорта, сэр?

– Самый обычный, но хорошего качества.

– У нас есть голубые, слоновой кости, кремовые, бежевые...

– Белый.

– Хорошо, сэр.

– И лист бумаги.

– Один лист, сэр?

Это стоило ему три пенса. Из принципа он бы предпочел убежать, не заплатив, но он не мог бежать с бомбой в чемодане.

На Чаринг-Кросс-Роуд было полным-полно людей, опешивших на работу в магазины и офисы. Здесь невозможно было идти так, чтобы тебя ненароком не толкнули. Какое-то время Феликс пережидал в подъезде, размышляя, как же ему быть, Затем решил нести чемодан в руках, чтобы избежать столкновений с торопливыми пешеходами.

На Лестер-Сквер он нашел прибежище в банке. Там уселся за один из столов, за которыми клиенты выписывали чеки. На столе лежали ручки и стояла чернильница. Он поставил чемодан на пол между ног. Банковские клерки, одетые в сюртуки, бесшумно сновали взад и вперед с бумагами в руках. Взяв ручку, Феликс написал на конверте:

Князю А. А. Орлову

Отель «Савой»

Стрэнд, Лондон.

Сложил лист бумаги и вложил его в конверт ради того, чтобы конверт казался потяжелее: ему не хотелось, чтобы он выглядел пустым. Облизал край конверта и заклеил его. Затем заставил себя поднять чемодан и вышел из банка.

На Трафальгарской площади смочил носовой платок водой из фонтана и охладил лицо.

Прошел мимо вокзала Чаринг-Кросс и двинулся по набережной в восточную часть города. У моста Ватерлоо кучка уличных мальчишек, облокотившись о парапет, швыряла камешки в чаек, взлетавших над водой. Феликс обратился к самому из них сообразительному на вид.

– Хочешь заработать пенни?

– Да, начальник.

– У тебя руки чистые?

– Да, начальник.

Мальчишка показал пару замызганных ладоней. Ладно, подойдет, подумал Феликс.

– Ты знаешь, где находится отель «Савой»?

– Точно!

Феликс решил, что ответ означал то же, что и «да, начальник». Он протянул сорванцу конверт и один пенни.

– Медленно досчитай до ста, а затем отнеси письмо в отель. Понял?

– Да, начальник.

Феликс поднялся по ступенькам моста. Мост был сплошь заполнен мужчинами в котелках, переходивших через реку со стороны Ватерлоо. Феликс влился в общий поток.

Зайдя в газетный киоск, он купил «Таймс». Когда он уже собирался выходить, какой-то молодой человек влетел в дверь. Вытянув руку, Феликс остановил юношу, закричав:

– Смотрите, куда идете!

Влетевший в удивлении уставился на него. Выходя, Феликс услышал, как молодой человек сказал хозяину лавки:

– Нервный тип, верно?

– Иностранец, – ответил хозяин, но Феликс уже был на улице.

Свернув со Стрэнда, он вошел в отель. В вестибюле сел в кресло, поместив чемодан на полу между ног. Далеко отставлять не стоит, подумалось ему.

Со своего места ему хорошо были видны обе входные двери и конторка портье. Сунув руку за борт пиджака, он сделал вид, что проверяет время по своим карманным часам, а затем, раскрыв газету, уселся ждать, изображая человека, слишком рано пришедшего на назначенную встречу.

Притянув чемодан поближе к креслу, вытянул ноги так, чтобы никто случайно не задел ценный груз. В вестибюле было полным-полно людей – часы показывали без нескольких минут десять. Это было время, когда сильные мира сего завтракали, подумал Феликс. Сам же он ничего еще не ел: сегодня у него просто не было аппетита.

Прикрываясь газетой, он рассматривал людей, толпившихся в вестибюле. Двое из них вполне походили на детективов отеля. Интересно, смогут ли они помешать моему бегству, пронеслось в голове у Феликса. Но даже, если они услышат взрыв, рассуждал он далее, откуда им знать, кто из десятков людей, сновавших по вестибюлю, ответствен за это? Никто на знает, как я выгляжу. Это может стать известным только, если за мной погонятся. Но мне надо во что бы то ни стало сделать так, чтобы погони не было.

Он задумался, а придет ли вообще тот мальчишка. Ведь он уже получил свой пенни. Может, он к этому времени выбросил конверт в реку, а сам отправился в кондитерскую лавку. Если так, то Феликсу придется вновь затевать весь этот вздор и так до тех пор, пока не встретит честного парнишку.

То и дело поднимая глаза от газеты, он пробежал одну из статей в ней. Там говорилось, что правительство намеревалось сделать ответственным за вред, причиняемый суфражистками тех, кто вносил деньги в Общественно-политический Союз женщин. Власти собирались ввести для этого специальный закон. Как глупы и упрямы эти правители, подумал Феликс, ведь в таком случае деньги будут вноситься анонимно.

Так где же запропастился этот мальчишка?

Интересно, а что сейчас делает Орлов? Вероятнее всего, он находится в одной из комнат отеля, где-то на высоте нескольких ярдов над Феликсом, поедает свой завтрак, бреется, пишет письмо или обсуждает что-то с Уолденом. Мне бы хотелось убить и Уолдена, пронеслось в голове у Феликса.

Не исключено, что оба этих человека в любую минуту могут появиться в вестибюле. Однако, нельзя было рассчитывать на это. А если это случится, то как я поступлю, задал себе вопрос Феликс.

Метну бомбу и погибну, испытывая восторг.

Через стеклянную дверь он увидел того сорванца.

Мальчишка шел по узкой дорожке, ведущей к главному входу в отель. Феликс видел, как тот держал конверт – за уголок и с выражением брезгливости, будто нес что-то грязное, будучи сам необыкновенным чистюлей. На самом-то деле все, конечно, было наоборот. Он подошел к двери, но тут его остановил швейцар. Завязался спор, разобрать который не было никакой возможности, находясь по другую сторону двери. Мальчишка удалился. С конвертом в руке швейцар вошел в вестибюль.

Феликс весь напрягся. Сработает ли его план?

Портье взглянул на конверт, взял ручку, нацарапал что-то в верхнем правом углу, возможно номер комнаты, и подозвал рассыльного.

План срабатывал!

Феликс встал, осторожно поднял чемодан и двинулся к лестнице.

Пройдя мимо него на первом этаже, посыльный пошел наверх.

Феликс последовал за ним.

Все шло слишком уж легко.

Он специально отстал от посыльного на один лестничный пролет, а затем ускорил шаг, чтобы не упускать того из виду.

Посыльный пошел по коридору пятого этажа.

Феликс остановился и стал наблюдать.

Посыльный постучался в дверь. Ее открыли. Оттуда протянулась рука и взяла конверт.

Попался, Орлов, мгновенно подумалось Феликсу.

Мальчик в ливрее сделал вид, что удаляется, но тут его окликнули. Слов Феликс не слышал. Посыльный получил свои чаевые. Он произнес:

– Большое спасибо, сэр. Вы очень добры.

Феликс двинулся вдоль коридора.

Мальчик посыльный, увидев чемодан, протянул руку, чтобы подхватить его, спрашивая при этом:

– Помочь вам, сэр?

– Нет! – резко ответил Феликс.

– Хорошо, сэр, – промолвил посыльный и удалился.

Феликс подошел к двери номера Орлова. С какими же еще мерами предосторожности он может тут столкнуться? Возможно, Уолден и думал, что убийца никак не смог бы просто так проникнуть в люкс лондонского отеля, но Орлов-то в таких делах разбирался лучше. Какую-то секунду Феликс колебался, думая, не уйти ли ему сейчас и не продумать ли все снова более тщательно, но сейчас он был слишком уж близок к цели.

Он поставил чемодан на коврик у двери.

Открыл чемодан, вытащил подушку и осторожно вынул из нее коричневую бутыль.

Медленно выпрямился.

После этого постучал в дверь.

Глава 8

Уолден взглянул на конверт. Почерк был неброский, аккуратный. Адрес писал бы явно иностранец, так как англичанин вывел «Князю Орлову» или «Князю Алексею», но никак не «Князю А. А. Орлову». Уолдену очень хотелось узнать, что там внутри, но Алекс ночью покинул отель, а вскрывать конверт в его отсутствие Уолден не мог – письмо, все же, предназначалось другому джентльмену.

Он протянул конверт Безилу Томсону, не имевшему в таких делах предрассудков.

Разорвав конверт, Томсон вынул из него листок бумаги.

– Пустой! – воскликнул он.

Раздался стук в дверь.

Теперь все действовали быстро. Уолден подошел к окну, подальше от двери и от возможной линии огня, и встал за софой, готовый в любой момент метнуться вбок. По обе стороны комнаты встали два детектива с пистолетами наготове. В середине комнаты, за огромным пухлым креслом, расположился Томсон.

Вновь в дверь постучали.

Томсон проговорил:

– Входите, открыто.

Дверь распахнулась, и он оказался в проеме.

Уолден так и схватился за спинку софы. Вошедший, действительно, выглядел пугающе.

Это был высокий мужчина в котелке и черном, доверху застегнутом пальто. Лицо удлиненное, бледное, изможденное. В левой руке он держал большую коричневую бутыль. Глаза его мгновенно обежали комнату, и он понял, что попал в ловушку.

Он поднял бутыль и произнес:

– Взрывчатка!

– Не стрелять! – рявкнул Томсон детективам.

Уолдена охватил ужас. Он знал, что такое нитроглицерин: если бутылка упадет, все они погибнут. А он хотел жить. Он не хотел умирать, сгорая заживо.

Повисло долгое молчание. Никто не шевельнулся. Уолден смотрел прямо в лицо террориста. В его проницательное, жестокое, полное решимости, лицо. В это короткое страшное мгновение в мозгу Уолдена запечатлелись все детали: изогнутый нос, широкий рот, печальные глаза, густые темные волосы, вылезавшие из под шляпы. Может, он сумасшедший, подумал Уолден. Или озлобленный? Бессердечный до предела? Или, возможно, садист? Но лицо его отражало лишь отсутствие страха.

Тишину нарушил Томсон.

– Сдавайтесь, – сказал он. – Поставьте бутыль на пол. Не будьте глупцом.

Уолден напряженно думал: "Если детективы выстрелят, и этот человек упадет, успею ли я схватить бутыль до того, как она грохнется об пол...

Нет.

Убийца застыл с бутылкой в руках. Он смотрит на меня, а не на Томсона, сообразил Уолден, будто именно я интересую его. Он примечает все детали, желая знать, что я предприму. Это личный взгляд. Я вызываю у него такое же любопытство, как и он у меня.

Преступник понял, что Алекса здесь нет – что же он выкинет теперь?

Террорист заговорил с Уолденом по-русски:

– Вы не так безмозглы, как кажетесь.

Уолден подумал: «Может, он собирается покончить с собой? Убить себя и всех нас заодно? Лучше дать ему возможность выговориться».

Но человек вдруг сорвался с места и исчез.

Уолден услышал топот его ног в коридоре.

Уолден бросился к двери. Остальные трое уже намного опередили его. В коридоре детективы, присев на колено, прицелились из револьверов, Уолден видел, как террорист уносился прочь, и бег его был странным, плавным. Опущенная вниз левая рука крепко прижимала бутылку, насколько это было возможно при беге.

Если бутыль сейчас взорвется, пронеслось в голове у Уолдена, взлетим ли мы в воздух, учитывая расстояние? Возможно, что и нет, решил он.

Томсон, видимо, подумал о том же. Он скомандовал:

– Огонь!

Оба револьвера выстрелили.

Убийца остановил свой бег и обернулся.

Удалось ли попасть в него?

Отведя руку назад, он швырнул бутылку.

Томсон и оба детектива бросились плашмя на пол. Уолден же мгновенно понял, что разорвись бутыль рядом с ним, ничто уже не помогло бы, и, значит, незачем было распластываться на полу.

Брошенная бутылка на лету несколько раз перевернулась. Она должна была упасть всего в пяти шагах от Уолдена. Если ударится об пол, непременно взорвется.

Уолден бросился к летящему сосуду.

Описав невысокую дугу, он начал медленно опускаться. Уолден вытянул к нему обе руки. Поймал. Но пальцы предательски скользили по стеклу. В панике он засуетился, чуть было не выронил бутыль из рук, затем ухватил ее вновь.

«Ради всего святого, – молил он про себя, – не дай ей выскользнуть».

Как вратарь, поймавший футбольный мяч, он прижал ее к груди и развернулся по ходу движения бутыли; затем потерял равновесие и упал на колени, но выпрямился, по-прежнему прижимая к себе опасный сосуд и думая про себя: «Сейчас мне конец».

Но ничего не последовало. Все остальные непрерывно смотрели на него, коленопреклоненного, державшего бутыль словно новорожденного младенца.

Тут один из детективов упал в обморок.

Еще какую-то долю секунды Феликс в изумлении разглядывал Уолдена, а затем опрометью бросился прочь, вниз по лестнице.

Уолден был просто потрясающ. Ну и отвага – поймать такую бутыль!

Он услышал крик за спиной:

– Держите его!

Все повторяется, подумал он; мне снова приходится спасаться бегством. Что же происходит со мной?

Лестница казалась бесконечной. Он слышал топот ног за собой. Раздался хлопок выстрела.

На следующей площадке он налетел на официанта, несущего поднос. Официант упал, и повсюду разлетелись осколки посуды и куски пищи.

Преследователи были в одном-двух пролетах от него. А он уже оказался у подножья лестницы. Взяв себя в руки и собравшись, он вошел в фойе.

Там по-прежнему было полно народу.

У него было такое чувство, будто он идет по канату.

Уголком глаза он заприметил двух мужчин, вполне походивших на гостиничных детективов. С обеспокоенным лицом они о чем-то переговаривались; должно быть до них донесся звук выстрела.

Он заставил себя медленно пересечь вестибюль, хотя ему ужасно хотелось броситься бегом. Ему казалось, что глазах всех присутствующих устремлены на него. Смотря прямо перед собой, он подошел к двери и вышел из отеля.

– Вам кэб, сэр? – спросил швейцар.

Феликс вскочил в стоявший у входа кэб, и тот тронулся с места. Когда они заворачивали на Стрэнд, Феликс обернулся и бросил взгляд на отель. Из дверей вылетел один из подстерегавших его в номере наверху сыщиков, за ним те двое из фойе. Они о чем-то спросили швейцара. Тот показал на кэб, увозивший Феликса. Выхватив револьвер, сыщики бросились вдогонку за кэбом.

Движение по Стрэнду было очень оживленным. Кэб тут же и застрял.

Феликс выскочил из него.

Извозчик завопил:

– Эй! В чем дело, приятель?

Увиливая от проезжавших экипажей и автомобилей, Феликс перебежал улицу и помчался к северу от Стрэнда.

На бегу через плечо оглянулся. Они гнались за ним.

Ему необходимо было намного обогнать их, чтобы суметь скрыться где-то в боковых улочках или на железнодорожном вокзале.

С противоположной стороны улицы его заметил полицейский в форме и проводил его, бегущего стремглав, подозрительным взглядом. Через минуту полицейского увидели те детективы и криком объяснили происходящее. Он тоже включился в погоню.

Феликс помчался быстрее. Сердце его бешено колотилось, дыхание было неровным и прерывистым.

Завернув за угол, он оказался на овощном базаре в Ковент-Гарден. Повсюду сновали рыночные носильщики с деревянными подносами на голове, либо толкавшие перед собой ручные тележки. Мускулистые парни в майках выгружали бочки с яблоками из фургонов. Мужчины в котелках закупали ящики салата и помидоров, а мужчины в кепках доставляли их, куда требуется. Шум вокруг стоял невообразимый.

Феликс нырнул в самую гущу рынка.

Спрятавшись за груду пустых корзин, он всматривался в щелочку сквозь прутья. Вскоре он увидел своих преследователей. Они остановились и оглядывались вокруг. Немного поговорив, разбились и продолжили поиск поодиночке.

Значит, Лидия все-таки предала меня, думал Феликс, пытаясь отдышаться. Знала ли она заранее, что я собирался убить Орлова? Нет, это невозможно. В то утро она не притворялась, и тот поцелуй не был наигранным. Но если бы она на самом деле поверила в басню о матросе, которого надо было освободить из тюрьмы, она бы ни за что не рассказала ничего Уолдену. Но, возможно, она только потом поняла, что я лгал ей, и потому предупредила своего мужа – ей вовсе не хотелось содействовать убийству Орлова. Так что, если уж говорить точно, она меня не предавала.

Но в следующий раз она меня уже не поцелует.

Следующего раза больше не случится.

К нему приближался тот полицейский в форме.

Обогнув груду корзин, Феликс очутился в маленьком глухом отсеке, окруженном со всех сторон множеством ящиков. Во всяком случае, подумал он, я выскользнул из их ловушки. Слава Богу, что при мне была бомба.

Но это они должны бояться меня.

Я – охотник, я ставлю капканы.

Все дело в Уолдене, от него исходит главная опасность. Он уже дважды встал на моем пути. Кто бы мог предположить, что у седовласого аристократа найдется столько смелости?

Желая узнать, где сейчас тот полицейский, он выглянул из укрытия.

И оказался лицом к лицу со стражем порядка.

Физиономия полицейского только еще начала приобретать изумленное выражение, когда Феликс, схватив его за пальто, уже втащил в маленький тупичок.

Полицейский споткнулся.

Феликс толкнул его. Тот упал на землю. Навалившись на него, Феликс схватил его за горло. Начал сжимать. Феликс ненавидел полицейских.

Он вспомнил Белосток, где штрейкбрехеры – громилы с металлическими прутьями – избивали около фабрики рабочих, а полиция, не вмешиваясь, спокойно взирала на это. Он вспомнил жандармов, отвозивших его в Петропавловскую крепость на пытки, и тех, кто конвоировал его в Сибирь и украл его пальто, и многих-многих других.

Полицейский – это рабочий, продавший душу дьяволу.

Феликс нажал сильнее.

Глаза полицейского закрылись, и он перестал сопротивляться.

Феликс давил изо всех сил.

Тут он услышал какой-то звук.

Резко повернул голову.

Неподалеку стоял крошечный ребенок двух-трех лет, который, поедая яблоко, смотрел, как Феликс душит полицейского.

«Чего же я жду?» – подумал Феликс.

Он отпустил полицейского.

Ребенок подошел и взглянул на лежащего без сознания мужчину.

Феликс выглянул из убежища. Детективов нигде не было видно.

Ребенок спросил:

– А он спит?

Феликс пошел прочь.

Выходя с рынка, он не заметил никого из своих преследователей.

Он двинулся в сторону Стрэнда.

Теперь он чувствовал себя почти в безопасности.

На Трафальгарской площади сел в омнибус.

* * *
«Я чуть не погиб, – неотвязно думал Уолден, – Я чуть не умер». Он сидел в люксе отеля, а рядом Томсон инструктировал своих подчиненных Кто-то подал Уолдену стакан бренди с содовой, и только тут он понял, что руки у него дрожат Он отчетливо помнил то ощущение, когда эти руки держали бутыль со взрывчаткой.

Он попытался переключить внимание на Томсона. Полицейский явно преобразился: руки из карманов были вынуты, сидел он лишь на самом краешке стула, а интонация из неспешно ленивой стала резкой, рыкающей.

Слушая распоряжения Томсона, Уолден немного успокоился.

– Этот человек буквально проскочил у нас сквозь пальцы, – говорил Томсон.

– Второй раз этого не случится. Мы уже располагаем кое-какими сведениями о нем, и узнаем еще больше Нам известно, что он в 1985 году или даже раньше жил в Санкт-Петербурге, потому что леди Уолден помнит его. Знаем, что он был в Швейцарии, потому что чемодан, в котором он принес бомбу, швейцарского производства. И мы знаем, как он выглядит.

«Его лица мне не забыть», – пронеслось в голове Уолдена, и он крепко стиснул кулаки. Томсон тем временем продолжал.

– Уоттс, я хочу, чтобы ты со своими парнями прошвырнулся в Ист-Энд и немного потряс мошной. Этот человек, наверняка, из России, и, скорее всего, к тому же анархист и еврей, но полностью на это рассчитывать нельзя. Посмотрим, сможем ли мы разузнать его имя Если это удастся, телеграфируй в Цюрих и Санкт-Петербург и запроси о нем данные.

– Ричардс, начни работать над конвертом. Наверняка, продавец запомнил человека, который, видимо, купил только один такой конверт.

– Вуд, а ты займись бутылкой. Это винчестерская бутыль с притертой стеклянной пробкой. На днище марка производителя. Узнай, кому в Лондоне они поставляют такие бутыли. Пошли людей во все аптеки, пусть узнают, не помнит ли кто из аптекарей мужчину, соответствующего данному описанию. Безусловно, он покупал составные для взрывчатки в разных аптеках. Стоит нам обнаружить эти лавки, как мы будем знать, где именно в Лондоне искать этого человека.

На Уолдена все это произвело большое впечатление. Он и представления не имел, что убийца мог оставить столько следов. Он почувствовал себя немного лучше.

Томсон обратился к молодому человеку в фетровой шляпе и рубашке с мягким воротничком:

– Тейлор, а тебе предстоит самое важное занятие. Мы с лордом Уолденом видели убийцу лишь мельком, но леди Уолден рассмотрела его хорошо. Ты пойдешь с нами к ее светлости, и с ее и нашей помощью ты нарисуешь портрет этого парня. Сегодня же вечером надо его отпечатать, а завтра в полдень он должен быть во всех полицейских участках Лондона.

«Ну теперь уж, – подумал Уолден, – ему от нас не ускользнуть». Но тут он вспомнил, что точно так же думал и когда они устраивали засаду в номере отеля. Его вновь охватила дрожь.

* * *
Феликс взглянул на себя в зеркало. Постригся он очень коротко, на прусский манер, и тщательно выщипал брови, так, что они превратились в тонкие стрелы. Бриться он перестанет, и назавтра уже будет выглядеть заросшим, а через неделю отросшая борода и усы скроют его характерные рот и подбородок. К сожалению, с носом он ничего не мог поделать. Он купил пару старых очков в проволочной оправе. Стекла были крохотные, и он мог смотреть поверх очков. Шляпу-котелок и черное пальто заменил на синий морской китель и твидовую кепку с козырьком.

Внимательный взор сразу бы признал в нем того же самого человека, но небрежно брошенному взгляду он показался бы совершенно другой личностью. Он понимал, что ему придется покинуть дом Бриджет. Он ведь купил химикаты всего в одной-двух милях отсюда, и когда полиции станет известно, она начнет обыскивать каждый дом в округе. Рано или поздно доберутся и до этой улочки, и тогда кто-нибудь из соседей скажет:

– Я знаю его. Он занимает первый этаж у Бриджет.

Итак, он оказался в бегах. Это было унизительно и невыносимо. Он и раньше бывал в бегах, но всегда после того, как совершал убийство, а не перед этим.

Он сложил в кучку бритву, пару нижнего белья, приготовленный динамит и томик повестей Пушкина и все это завернул в узел, воспользовавшись чистой рубашкой. После этого он пошел в комнату Бриджет.

– Боже милостивый, Пресвятая дева Мария, что это ты сделал с бровями? – спросила она. – Ты ведь был довольно красивым мужчиной.

– Я должен уехать, – сказал он.

Она взглянула на его узел.

– Вижу, что у тебя за багаж.

– Если сюда нагрянет полиция, вам вовсе не нужно им лгать.

– Скажу, что выставила тебя вон, потому что заподозрила, что ты анархист.

– Прощайте, Бриджет.

– Сними-ка эти дурацкие очки и поцелуй меня.

Феликс поцеловал ее в щеку и вышел.

– Желаю удачи, парень! – крикнула она вдогонку. Он сел на велосипед и вот уже в третий раз после приезда в Лондон отправился на поиски жилища.

Ехал он медленно. Слабости от раны он уже не чувствовал, но подавленность от сознания провала не покидала его. Проехав северную часть Лондона и Сити, он пересек реку по Лондонскому мосту. Далее направился в северную часть города, миновав паб под названием «Слон и Замок». В районе Старого Кентского моста он присмотрел жалкого вида трущобы, где можно было задешево снять жилье и где при этом не задавалось никаких вопросов. Он взял комнату на пятом этаже многоквартирного дома, принадлежавшего, как скорбно объяснил смотритель, англиканской церкви. Здесь он не смог бы готовить взрывчатку: ни в комнате, ни в остальном здании воды не было – просто колонка, да отхожее место во дворе.

Комната была мрачной. В углу располагалась мышеловка с лампочкой, а единственное окошко прикрывалось листом газеты. Со стен отваливалась штукатурка, матрас вонял. Сторож, сутулый, полный человек, пришаркал в своих войлочных шлепанцах и, кашляя, проговорил:

– Если захотите починить окно, я могу достать стекло подешевле.

Феликс спросил:

– Где мне держать велосипед?

– На вашем бы месте я держал его здесь, наверху, иначе его обязательно стибрят.

Если втащить велосипед в комнату, то в ней останется лишь малюсенький проход от кровати к двери.

– Я беру эту комнату, – сказал Феликс.

– Значит, двенадцать шиллингов.

– Вы говорили, три шиллинга в неделю.

– Плата вперед за четыре недели.

Феликс заплатил. После покупки очков и обмена одежды у него оставались один фунт и девятнадцать шиллингов.

Смотритель сказал:

– Если захотите заново покрасить стены, достану вам краску за полцены.

– Я дам вам знать, – промолвил Феликс. Комнатушка была грязной, но это заботило его меньше всего.

Завтра ему предстояли новые поиски Орлова.

* * *
– Стивен! Слава Богу, с тобой все в порядке! – воскликнула Лидия, Он обнял ее.

– Конечно, со мной все в порядке.

– Что произошло?

– Боюсь, мы упустили этого человека.

От облегчения Лидия чуть не потеряла сознание. После того, как Стивен проговорил: «Я поймаю этого человека», две страшные мысли мучили Лидию: мысль о том, что Феликс убьет Стивена, и вторая, что если этого не случится, она во второй раз окажется виноватой в том, что Феликса засадят в тюрьму. Она знала, что пережил он в тот, первый раз, и от мысли об этом ей становилось дурно.

Стивен сказал:

– Думаю, ты знакома с Безилем Томсоном. А это мистер Тейлор, рисовальщик из полиции. Все вместе мы поможем ему нарисовать портрет преступника.

У Лидии упало сердце. Теперь ей придется часами описывать внешность своего любовника своему же мужу. Когда же все это кончится, взмолилась она про себя.

Стивен спросил:

– Кстати, а где Шарлотта?

– Пошла пройтись по магазинам, – ответила Лидия.

– Отлично. Не хочу, чтобы она была в курсе случившегося. Особенно не хочу, чтобы она знала, где Алекс.

– И мне не говори, – промолвила Лидия. – Я не хочу этого знать. Так я не наделаю глупостей.

Все уселись, и художник вынул свой альбом.

Снова и снова он делал наброски этого лица. Лидия и сама могла бы за пять минут нарисовать его. Поначалу она пыталась сбить художника, произнося слова: «Не совсем то», когда схожесть была удивительной или, наоборот, «Именно так», когда ничего похожего на оригинал не было. Но ведь Стивен и Томсон ясно видели Феликса, хотя и короткое мгновенье, и они оба направляли ее. В конце концов, боясь, что заподозрят неладное, она стала честно содействовать их усилиям, все это время осознавая, что, возможно, помогает им снова отправить Феликса в тюрьму. Завершилось все тем, что было нарисовано лицо, очень похожее на то, что так любила Лидия.

После этого ее нервы так расшатались, что ей пришлось принять снотворное и лечь спать. Ей снилось, что она едет в Петербург на встречу с Феликсом. По разрушительной логике сновидений, ей привиделось, что в порт она въехала в экипаже с двумя графинями, которые, знай они о ее прошлом, непременно изгнали бы ее из приличного общества. По ошибке вместо Саутгемптона они отправились в Борнмут. Там они остановились передохнуть, хотя было пять часов, а судно отходило в семь. Графини объяснили Лидии, что они спят вместе и ласкают друг друга. Странным образом, это ее нисколько не удивило, хотя обе женщины были уже очень стары. Лидия все время повторяла: «Пора ехать», но те не обращали никакого внимания. Вошел посыльный с письмом для Лидии. Под ним стояла подпись: «Твой любовник-анархист». Лидия сказала посыльному:

– Передайте моему любовнику-анархисту, что я стараюсь попасть на судно, отходящее в семь часов.

Графини понимающе подмигнули друг другу. Без двадцати минут семь и все еще в Борнмуте Лидия вдруг сообразила, что так и не уложила багаж. Она стала носиться по комнате, впопыхах кидая вещи в саквояжи, но не в состоянии ничего найти толком, а секунды тем временем тикали, и она уже почти опаздывала, а ее дорожный чемодан никак не мог наполниться. Тут она в панике бросилась прочь безо всякого багажа, взобралась в экипаж и правила сама, сбилась с дороги на побережье Борнмута, никак не могла выбраться из городка и, наконец, проснулась, так и не попав в Саутгемптон.

Потом она лежала в постели с широко открытыми глазами, уставившись в потолок, а сердце ее бешено колотилось, и она думала про себя: «Это всего лишь сон. Слава Богу. Слава Богу!»

* * *
Феликс лег спать в подавленном настроении, а проснулся обозленным.

Он был зол на самого себя. Убийство Орлова не было уже такой невыполнимой задачей. Можно охранять человека, но нельзя его поместить в подземный сейф, как вклад в банке, да к тому же, ведь и сейфы грабят. Феликс обладал умом и решительностью. При должном терпении и упорстве он непременно найдет способ обойти все препятствия, возникающие у него на пути.

За ним охотились. Что ж, он сделает так, чтобы его не поймали. Будет передвигаться по боковым улочкам, избегать соседей, постоянно остерегаться полицейских в синей форме. В течение всей его террористической деятельности за ним охотились не раз, но он никогда не попадался.

Итак, он встал, вымылся у колонки во дворе, не бреясь при этом, нахлобучил твидовую кепку, надел морской китель, нацепил очки, позавтракал в чайной и покатил в Сент-Джеймс парк, избегая людных улиц.

Первое, что он увидел, был полицейский, вышагивающий взад и вперед перед домом Уолдена.

Это означало, что он не мог теперь занять свою обычную позицию для наблюдения за домом. Ему пришлось углубиться подальше в парк и следить издали. Но и задерживаться долго на одном месте было опасно, ведь на это мог бы обратить внимание бдительный полицейский.

Примерно в полдень из дома выехал автомобиль. Феликс помчался к своему велосипеду.

Он не видел, чтобы автомобиль ранее въезжал во двор, значит, вероятно, это была машина Уолдена. До этого семейство обычно пользовалось экипажем, но почему бы им не иметь еще и автотранспорта. Феликс находился слишком далеко от дома, чтобы разглядеть пассажиров. Но он надеялся, что там был Уолден.

Автомобиль поехал к Трафальгарской площади. Феликс на велосипеде помчался прямо по траве, чтобы нагнать его.

Когда он добрался до проезжей дороги, авто было всего в нескольких ярдах от него. В районе Трафальгарской площади ему легко удалось сравняться с ним, но на Чаринг-Кросс Руд он опять отстал.

Крутил педалями он быстро, но не чересчур. Во-первых, ему не хотелось привлекать к себе внимания, а во-вторых, ему необходимо было беречь силы. Но он слишком уж поосторожничал, так как на Оксфорд-стрит совсем потерял машину из виду. «Какой же я болван», – клял он самого себя. Куда же направился автомобиль? Оставалось четыре варианта: налево, прямо, направо и резкое вправо.

Подумав, он двинулся по прямой.

В пробке на северном конце Тоттенхэм-Корт-Роуд он снова увидел машину и с облегчением вздохнул. Когда та заворачивала к востоку, он догнал ее. Он даже рискнул подъехать ближе и заглянуть внутрь. Впереди сидел мужчина в шоферском кепи. На заднем сиденье кто-то седовласый, с бородой: Уолден!

«Его я тоже убью, – подумал Феликс. – Клянусь, я его убью».

В пробке около вокзала Юстон он проехал мимо автомобиля и обогнал его, идя даже на риск, что Уолден взглянет на него, когда авто снова нагонит Феликса. На протяжении всей Юстон-Роуд он держался впереди, время от времени поглядывая назад удостовериться, что машина следует за ним. На перекрестке у Кинге Кросс он остановился, тяжело дыша, и подождал, пока машина не проехала мимо, повернув на север. Он в тот момент отвернул лицо, а затем двинулся за автомобилем.

Движение было достаточно сильным, так что ему удалось не отставать, хотя он уже почувствовал усталость. Он начал надеяться, что Уолден ехал встречаться с Орловым. Дом в северном пригороде Лондона, вдали от посторонних глаз, мог быть отличным убежищем. Возбуждение его росло. Возможно, ему удастся покончить с ними обоими.

Примерно через милю движение стало затихать. Автомобиль Уолдена был большим и мощным. Феликсу приходилось изо всех сил крутить педали. Пот заливал ему лиц. Он неотступно думал: «Сколько же еще ехать?»

На-Холловей-Роуд, где движение снова усилилось, он смог немного отдохнуть, а затем автомобиль опять набрал скорость. Он напрягал последние силы. Теперь машина может в любую минуту свернуть с основной улицы, возможно, осталось всего чуть-чуть. «Только бы немного везения!» – думал он. Он собрал остатки своих сил. Ноги ужасно болели, дыхание стало прерывистым. Но автомобиль безжалостно уносился прочь. Когда же он, все набирая скорость, умчался от Феликса на сотню ярдов, тот сдался.

Резко остановившись, он так и остался сидеть на велосипеде у обочины, склонившись на руль, пытаясь прийти в себя. Он чувствовал, что вот-вот потеряет сознание.

«Вот всегда так, – горько подумал он. – Имущие и борьбу ведут с комфортом. Вот Уолден, сидит себе с удобствами в огромном быстром автомобиле, покуривает сигару, и ему даже не приходится самому управлять авто».

Уолден явно собирался выехать за пределы города. До Орлова могло быть еще целых полдня езды на быстром автомобиле. Феликс потерпел сокрушительное поражение – в который уже раз.

Он не смог придумать ничего другого, как повернуть назад и покатиться в сторону Сент-Джеймс парка.

* * *
Шарлотта все еще находилась под впечатлением речи миссис Пэнкхерст. Безусловно, в мире не исчезнут горе и страдания, пока власть в нем принадлежит лишь одной половине человечества, и эта половина не понимает проблем другой половины человеческого рода. Мужчины принимали этот грубый и несправедливый мир, потому что он был груб и несправедлив не по отношению к ним самим, а к женщинам. А если бы власть принадлежала и женщинам, то некого было бы угнетать.

На следующий день после собрания суфражисток у нее голова шла кругом от подобных мыслей. Теперь она смотрела на всех окружающих ее женщин-служанок, продавщиц, нянек в парке, даже на маман – совершенно другими глазами. Ей казалось, она начинала понимать, как устроен этот мир. Она больше не сердилась на родителей за то, что они лгали ей. Это и не было ложью, просто они кое о чем умолчали. Кроме того, если уж на то пошло, они сами обманывались не меньше, чем обманывали ее. А папочка потом говорил с ней вполне откровенно, хотя и шел наперекор своей природе. Все же ей хотелось самой обо всем разузнать, чтобы уж не сомневаться ни в чем.

Утром она раздобыла немного денег, воспользовавшись тем, что отправилась в магазин в сопровождении лакея и там просто сказала ему:

– Дайте мне шиллинг.

Позднее, когда лакей с экипажем ждали ее у главного выхода из шикарного магазина на Риджент-стрит, она, проскользнув через боковой выход, отправил