КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 590992 томов
Объем библиотеки - 896 Гб.
Всего авторов - 235261
Пользователей - 108095

Впечатления

pva2408 про Лазар: Ложь Тимоти Снайдера (История: прочее)

Stribog73
Про ст. «За Украиной - будущее» Тимоти Снайдера

Думаю Вы не правы. Идет война, а такие статейки, тем более от американского автора, автора из страны, которая организовала и проплатила два переворота на Украине и спровоцировала войну в стране, есть элементы этой войны. Информационнной войны. Поэтому их не только можно, но и нужно удалять, как вражескую агитацию и пропаганду в военное время. В «демократических цивилизованных»

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Сухинин: Бои без правил (Героическая фантастика)

вот еще одна книга заблокирована. 12 книг читали свободно. видно 13 несчастливое число

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Лазар: Ложь Тимоти Снайдера (История: прочее)

2 pva2408
Я стал ярым антинационалистом после того, как прочел "Майн кампф" и несколько книжонок расистов и русских националистов. Не думаю, что остальные люди тупее меня и Вас. Умные люди потому и умные, что во всем стараются разобраться сами.

Я против удаления книг, пусть даже лживых. Люди сами должны разбираться - что ложь, а что правда!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
eug2019@yandex.ru про Берг: Танкистка (Попаданцы)

На мои замечания по книге автор ответил, что он не танкист и в танк даже ни разу не залезал (и не стрелял ес-но), поэтому его герои-малолетки (впервые влезшие в танк!) в одном бою легко подбивают 50 немецких танков (это в самом начале - сразу весь экипаж - трижды Герои СССР!) и он (автор) мне задает вопрос: -А разве такого не могло быть? Я ему ответил: -Могло! только на войне орков с эльфами на другой планете за миллиард лет до рождения нашей Земли.

подробнее ...

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Arabella-AmazonKa про Ника Энкин: Записки эмигрантки 2 (Современные любовные романы)

на флибусте огрызок. у нас полная. так что не исключена возможность бана. скачиваем а то могут заблокировать

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
napanya про Лазар: Ложь Тимоти Снайдера (История: прочее)

Я заливал Снайдера. Баньте. Взрослые люди должны сами разбираться, что ложь, что правда, без вертухаев.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Шопперт: Вовка-центровой - 4 (Альтернативная история)

очень лаже хорошо, жаль, что автор продолжение не скоро обещает

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Интересно почитать: Как использовать VPN для TikTok?

Антология приключений-2. Компиляция. Книги 1-14 [Джек Лондон] (fb2) читать онлайн

- Антология приключений-2. Компиляция. Книги 1-14 (пер. Владислав Ковалив, ...) (а.с. Антология приключений -2021) 23.08 Мб  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Джек Лондон - Хэммонд Иннес - Фернандо Гамбоа - Луи Анри Буссенар - Габриэль Ферри

Настройки текста:



Луи Анри Буссенар Капитан Сорвиголова





Трансвааль в огне

«Трансвааль, Трансвааль, страна моя, ты вся горишь в огне!» – эта песня на рубеже XIX и XX веков звучала повсюду в Российской империи. Речь в ней шла о далекой войне, вспыхнувшей за тридевять земель – в крохотных республиках на южной оконечности Африканского континента, созданных голландскими поселенцами. Сегодня и песня, и сама эта война полузабыты, трагедии мировых войн прошлого столетия заслонили события, происходившие в Африке в 1899–1902 годах, но в памяти потомков остались поразительные примеры мужества и стойкости, стремления к независимости и свободе, героической цельности характеров и веры в правоту своего дела. Именно эти качества привлекли сочувствие всего мира к борьбе буров – голландских фермеров-колонистов, против многократно превосходящих их силы войск Британской империи, стремившейся к господству в этой части света.

Немного истории.

Первыми европейскими поселенцами в Южной Африке стали выходцы из Нидерландов, прибывшие сюда еще в XVII веке. Около 1652 года была основана Капская колония (сегодня на этой территории расположен город Кейптаун). Вслед за голландцами сюда устремились датчане, немцы и французы. Большинство из них были земледельцами и скотоводами, искавшими лучшей жизни в дальних краях. Они постепенно покорили местные африканские племена, а на свободных землях основали свои фермы. Недаром со временем колонистов Южной Африки стали называть бурами – слово «бур» на голландском означает «крестьянин».

Вскоре на долю буров выпали нелегкие испытания. В те времена единственный путь в Индию, недавно ставшую британским владением, проходил вокруг Африки, и Англия нуждалась в опорном пункте на континенте, чтобы обеспечить безопасность судов, совершавших плавания в Южную Азию. С этой целью в 1795 году англичане захватили Капскую колонию и объявили ее своей собственностью.

Приток новых поселенцев из Англии, передача им лучших земель и пастбищ, повсеместное введение английского языка и рост налогов, которые теперь собирались в пользу британской короны, вызвали недовольство буров. В результате в 1834–1838 годах началось массовое переселение буров в глубь Африки – за реку Вааль. Там, на изолированном от остального мира плоскогорье, буры создали два независимых государства – Республику Трансвааль и Оранжевую республику.

Но на этом их злоключения не закончились: в 1867 году на границе Оранжевой республики и Капской колонии было обнаружено крупнейшее в мире месторождение алмазов, и вскоре здесь возникла английская колония Южная Родезия – алмазная империя промышленника Сесила Родса, который всячески подталкивал Англию к войне с бурами. А в 1886 году, теперь уже в Трансваале, были открыты богатейшие золотоносные месторождения. В страну хлынул поток искателей удачи, главным образом англичан, которые вскоре сосредоточили в своих руках золотодобычу, промышленность и торговлю Трансвааля, тогда как буры по-прежнему жили на фермах, занимаясь земледелием и скотоводством.

В 1895 году при поддержке правительства Великобритании вооруженный отряд, принадлежавший частной английской горнорудной компании, пересек границу Трансвааля со стороны Родезии и попытался захватить Йоханнесбург[1]. Спустя два дня отряд был окружен и взят в плен бурскими войсками, и это окончательно убедило Англию, что завладеть золотоносными районами Южной Африки удастся только путем «большой» войны.

Английское командование начало переброску огромного количества войск в Южную Африку, использовав для этого быстроходные крейсера[2], и вскоре добилось почти десятикратного перевеса над небольшой, но хорошо оснащенной армией буров. В 1899 году начались боевые действия, а в феврале 1900 года англичане окружили и вынудили капитулировать армию Оранжевой республики. Вскоре были захвачены обе столицы бурских государств – Блумфонтейн и Претория.

Однако военные неудачи не заставили буров сложить оружие и прекратить сопротивление: на всей территории Южной Африки развернулась массовая партизанская война, в которой принимали участие не только буры, но и часть коренных африканских народов, в том числе зулусы и бушмены. Малочисленные отряды буров, отлично знавших местность, впервые в мире использовали снайперскую тактику. Они мгновенно появлялись, уничтожали врага и так же стремительно исчезали в непроходимых зарослях. Британские войска несли огромные потери, партизаны-буры, к которым присоединились добровольцы из многих стран мира – голландцы, немцы, французы, ирландцы, русские, канадцы, – разрушали коммуникации захватчиков и лишали их войска боеприпасов и продовольствия. Буры до последней капли крови отстаивали свою независимость, на их стороне сражались даже граждане США, несмотря на их языковую и культурную близость с британцами.

Чтобы окончательно сломить сопротивление буров, британцы создали по всей Южной Африке систему блокгаузов – укрепленных пунктов, прикрывающих основные пути сообщения. А затем начались свирепые репрессии против населения, заподозренного в содействии партизанам, и против семей сражающихся буров. Их фермы сжигали, уничтожали скот и посевы, а женщин и детей сгоняли в концентрационные лагеря. За весь период англо-бурской войны это изобретение «просвещенных британцев» унесло жизни 30 тысяч невинных жертв.

Такая жестокость вызвала возмущение во всем мире, но помочь бурам уже никто не мог – в 1902 году Трансвааль и Оранжевая Республика окончательно пали и превратились в колонии Великобритании.


Этим бурным и кровавым событиям, обозначившим рубеж между двумя столетиями, и посвящен роман французского писателя Луи Анри Буссенара (1847–1910) «Капитан Сорвиголова». Написанный буквально по горячим следам событий, он увидел свет в 1901 году, когда англо-бурская война еще была далека до завершения, а ее исход не был известен автору. Однако книга, в которой автор описывал динамичные и яркие события, выражал сочувствие к сражающемуся за свои права и землю народу, мгновенно стала одной из самых популярных в Европе, а позднее вошла в золотой фонд мировой приключенческой литературы.

Луи Буссенар родился 4 октября 1847 года в городке Эскренн в департаменте Луара на востоке Франции. Будущий писатель окончил медицинский факультет в Париже, но едва успел получить диплом, как был мобилизован – летом 1870 года разразилась франко-прусская война. В сражении под Шампиньи Буссенар был серьезно ранен, а позднее вместе со всей французской армией пережил военную катастрофу под Седаном и позор поражения. С тех пор он возненавидел войну и признавал право народов браться за оружие лишь для защиты свободы и независимости. Эта мысль – одна из главных в его многочисленных романах, рассказах и очерках.

После войны Буссенар оставил медицину и вернулся в Париж, приняв решение всецело посвятить себя литературе. И не ошибся: уже первые повести начинающего автора, опубликованные в еженедельнике «Путешествия и приключения на суше и море» в 1879 году, сделали имя Буссенара широко известным среди юных читателей – ведь именно для них создавалось большинство его произведений.

В 1880 году французское правительство командировало Буссенара в одну из колоний – Французскую Гвиану[3]. За этой поездкой последовал целый ряд экспедиций в Америку, Африку и Австралию – писателя охватила подлинная страсть к путешествиям, которые дарили ему богатейший исторический и географический материал, а заодно – экзотические сюжеты, о каких не приходилось даже мечтать в Европе. Одна за другой рождались новые книги – романы «Гвианские робинзоны», «Приключения в стране бизонов», «Приключения в стране тигров», «Похитители бриллиантов», «Из Парижа в Бразилию», «Приключения в стране львов» и многие другие. Героями их становились отважные молодые европейцы, наделенные незаурядным умом, бесстрашием и редкостной находчивостью. Эти качества помогали им с честью выходить из самых опасных и затруднительных ситуаций во время скитаний в малоизученных и труднодоступных уголках мира.

Как бы продолжая «жюльверновскую» традицию в литературе, Луи Буссенар в конце XIX столетия создал ряд научно-фантастических романов, лучшим из которых стал «Десять тысяч лет среди льдов», а в начале нового века обратился к историко-приключенческому жанру, которому принадлежат его «Капитан Сорвиголова», «Герои Малахова кургана» и «Пылающий остров».

Более ста лет минуло со дня смерти замечательного писателя, но его герои по-прежнему пользуются любовью читателей на всех континентах. И не только благодаря их отваге и обаянию, но и потому, что в каждом из героев Луи Буссенара живет драгоценнейшее качество юности – готовность идти до конца в борьбе за победу добра и справедливости.



Часть первая Молокососы

Глава 1

Старший сержант, назначенный секретарем военно-полевого суда[4], поднялся и зачитал то, что было нацарапано на клочке бумаги. Голос его звучал отрывисто и сухо:

– Суд в составе старших офицеров полка, рассматривая дело об отравлении двадцати пяти лошадей четвертой артиллерийской батареи, единогласно признал виновным и приговорил к смертной казни обвиняемого Давида Поттера. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит и будет приведен в исполнение немедленно…

Пятеро членов суда восседали на складных стульях с надменным видом джентльменов, вынужденных отбывать скучную повинность.

Когда оглашение приговора завершилось, один из судей, молодой капитан, процедил сквозь зубы:

– Бог ты мой!.. Столько возни, чтобы отправить на тот свет какого-то мужлана – мятежника и убийцу!

Тем временем председатель суда, рослый мужчина в форме полковника шотландских горных стрелков – хайлендеров Гордона[5], жестом остановил офицера и обратился к осужденному:

– Что скажете в свое оправдание?

Бур, который был на целую голову выше конвоиров, стоявших рядом с палашами[6] наголо, презрительно пожал плечами. Затем он отвернулся от членов суда и устремил взгляд туда, где стояли его близкие.

Его жена, еще совсем молодая женщина, едва сдерживала рыдания, дети плакали навзрыд, а старики родители грозили захватчикам-чужеземцам, воздевая немощные руки к небу.

Яркое солнце, словно для того, чтобы подчеркнуть трагизм происходящего, озаряло крепкие постройки фермы, принадлежавшей семейству Поттеров. Здесь Давид Поттер жил, любил, страдал и боролся до последнего дня. На мгновение взор бура затуманила слеза, но гнев тотчас высушил ее. Он выпрямился и, сжимая кулаки, хрипло проговорил:

– Вы осудили меня за то, что я защищал свободу и независимость… Сегодня вы оказались сильнее – ну так убейте меня!

– Мы судьи, а не мясники! – резко прервал его председатель суда. – Вы, буры, ведете войну, недостойную цивилизованных людей. У войны есть свои законы, и по этим законам мы вас судим. Мы сражаемся в открытую, полагаясь только на силу оружия, а использовать яд – подло. Сегодня вы травите лошадей, а завтра возьметесь за людей. Вот почему ваши действия заслуживают самой суровой кары.

Бур, не разбиравшийся в таких тонкостях, горячо возразил:

– Я защищал свою страну, а значит, был вправе уничтожать все, что служит захватчикам: людей, скот, оружие, амуницию. И вы никогда не докажете мне, что убивать людей из ружья почетно, а травить лошадей ядом – подло!

– От этой скотины толку не добьешься, – пробормотал капитан, на которого, однако, произвела впечатление наивная логика фермера.

– Слушание дела закончено! – объявил председатель. – Давид Поттер, приготовьтесь умереть.

– А я и не просил пощады. Клянусь – если бы вы оставили меня в живых, я снова взялся бы за прежнее. Ну что же, пролейте мою кровь, но помните: кровь мучеников за независимость – это роса, питающая ростки свободы!

От этих слов, произнесенных громовым голосом, даже секретаря суда пробрала дрожь. Однако он тут же продолжил чтение приговора:

– Осужденный обязан сам вырыть для себя могилу. Приговор будет приведен в исполнение отрядом из двенадцати человек. Ружья раздаст сержант, причем шесть из них будут заряжены боевыми патронами, остальные – холостыми…

Услыхав это, осужденный оглушительно расхохотался:

– Ну и ну! Вы, значит, боитесь, чтобы ваши солдаты не пали жертвами мести за расстрелянных ими? Глупцы! Солдатам нечего бояться: наша месть не коснется этих невольных соучастников ваших преступлений. Она постигнет только тех, кто вынес этот приговор. Вас пятеро, но за вами вся английская армия – двести тысяч человек, и все равно вы погибнете самой жестокой смертью. И это я приговариваю вас – окончательно и бесповоротно!

Председатель суда поднялся:

– Мы судим, руководствуясь правом, и ваши угрозы – пустое сотрясение воздуха. А сейчас, хоть закон этого и не позволяет, я разрешаю вам проститься со своим семейством.

По его знаку цепь солдат разомкнулась. В образовавшийся проход ринулись родные осужденного, а впереди всех – жена Давида Поттера. Обезумевшая от горя женщина бросилась на грудь своего верного спутника жизни и отчаянно сжала его в объятиях, не в силах вымолвить ни слова.

Все это время рядом с ней, поддерживая и оберегая, находился красивый юноша в охотничьем костюме отменного покроя, резко отличавшемся от незатейливой одежды буров. Его появление заинтересовало англичан – уж слишком он не походил на поселенца-крестьянина.

При виде юноши печальная улыбка появилась на суровом лице осужденного.

– Мой добрый Давид!.. Вот как нам довелось свидеться! – с горечью воскликнул молодой человек.

– Неужели это вы, мой дорогой мальчик?.. Какая неудача: они все-таки схватили меня – и это конец…

– Погодите отчаиваться, Давид!.. Я попробую потолковать с ними, – произнес юноша.

В следующую минуту он шагнул к членам военно-полевого суда и, не теряя достоинства, обратился к председателю:

– Умоляю вас, сэр, прикажите отсрочить казнь… Сжальтесь над этим человеком, действиями которого руководило лишь чувство патриотизма. Вы сыновья великой нации, так будьте же великодушны!..

– Мне очень жаль, – ответил полковник, отдавая честь затянутой в перчатку рукой, – но здесь я бессилен.

– Всего несколько дней жизни!.. Только неделю – и я берусь выхлопотать для Давида Поттера помилование.

– Это невозможно. Законный приговор вступил в силу, а все мы – от Ее Величества королевы до последнего рядового – рабы закона.

– Я готов внести залог: десять тысяч франков за каждый день жизни…

– Нет.

– Тогда сто тысяч… Это миллион за десять дней!

– Миллион? Да кто вы, собственно, такой?

– Человек, отвечающий за свои слова, – с вызовом ответил юноша. – Давид Поттер спас мне жизнь, и я готов отдать за него все до последней капли крови!

– Это делает вам честь, – прервал его полковник, – но на войне не следует руководствоваться чувствами. У меня есть сын примерно вашего возраста, он служит офицером в моем полку. Предположим, что он попал в плен к бурам и должен быть расстрелян, как сейчас будет расстрелян этот человек. Представьте, что мне предлагают его жизнь в обмен на жизнь Давида Поттера…

– И вы?.. – юноша едва сдерживал волнение.

– Я не принял бы этого предложения!

Юноша опустил голову. Стало окончательно ясно: спасти осужденного невозможно. Впервые перед ним открылся во всей его отвратительной простоте ужас войны – этого позора человечества, страшного бедствия, которое превращает убийство в закон и нагромождает горы трупов невинных.

Вернувшись к буру, окруженному родными, он с невыразимой горечью воскликнул:

– Мой добрый Давид!.. Я пытался убедить их, но ничего не вышло… Надеяться больше не на что.

– И все же я благодарен вам, мой маленький храбрый француз, – проговорил Поттер. – На душе становится легче, когда знаешь, что за наше дело сражаются такие люди, как вы! Попрошу об одном: побудьте рядом с моей женой и детьми до моего последнего вздоха… А если сможете – отомстите!

– Обещаю вам, Давид!

Офицеры уже расходились, с любопытством поглядывая на этого почти мальчишку, который с легкостью распоряжался миллионами и рассуждал, как зрелый мужчина. На площадке остались только секретарь суда, конвойные и пехотинцы, окружавшие осужденного и его семью.

Наконец секретарь приказал одному из солдат дать осужденному свою саперную лопатку. Солдат подал инструмент буру, и сержант, ткнув пальцем в землю, скомандовал:

– Начинай копать!..

Бур убрал руки за спину и пожал плечами:

– Я не стану марать руки этим британским изделием. Прикажите принести мои кирку и лопату, которыми я столько лет возделывал эту землю.

Когда кирку и лопату принесли, бур двумя длинными шагами отмерил на красноватой почве свой гигантский рост, взялся за рукоятку кирки, за долгие годы отполированную до блеска его мозолистыми руками, и сделал две глубокие зарубки в красноватой почве трансваальской степи, которую буры называют велдом.

Поттер целиком погрузился в работу. Он мощными ударами вгрызался в почву, и вскоре могила углубилась настолько, что из нее виднелся лишь его торс. Иногда он украдкой бросал взгляд на жену и детей и тогда принимался работать быстрее, спеша поскорее покончить с мучительной для них процедурой.

Один из солдат, охваченный состраданием, протянул буру флягу с виски.

– Выпейте, это от чистого сердца, – сказал он.

– Виски?.. Нет, благодарю. Еще подумают, что я выпил для храбрости. Но я бы не отказался от глотка воды!

Солдат сбегал в дом и принес деревянный ковш, полный свежей воды. Давид жадно напился, а солдат вернулся в строй, ворча:

– Вода!.. Да если б я был так же близок, как он, от встречи с костлявой, я бы не постеснялся осушить фляги всего взвода. Это так же верно, как то, что меня звать Томми Аткинс!..

Солнце клонилось к западу, а удары кирки в зияющей яме звучали все глуше. Жена Поттера, с ужасом сознавая приближение роковой минуты, не сводила глаз с двух бугров свежей земли, высившихся по обе стороны могилы.

Наконец послышался лязг затворов. Это старший сержант, достав из патронташа двенадцать патронов и вырвав из шести из них пули, заряжал ружья. Затем он подошел к буру, который все еще продолжал работу, и проговорил:

– Давид Поттер, приготовьтесь к смерти!

Из ямы донесся спокойный голос:

– Я готов.

Уложив лопату поперек ямы, бур-великан подтянулся, одним прыжком перемахнул через могильный скат и встал на краю ямы. Жена и дети бросились было к нему, но караул оттеснил их. Вперед выступили двенадцать солдат, которым предстояло исполнить приговор. Разобрав составленные в пирамиду ружья, они выстроились в шеренгу в пятнадцати шагах. К осужденному приблизился старший сержант, чтобы завязать ему глаза и поставить на колени, но Поттер запротестовал:

– Единственная моя просьба: позвольте мне умереть стоя, глядя на солнце, и самому скомандовать: «Огонь!»

Сержант только козырнул – при виде такого мужества и спокойствия ему больше ничего не оставалось.

Мертвая тишина повисла над лагерем. Короткая команда, слитное звяканье металла, и двенадцать стволов, вытянувшись в сверкающую линию, взяли бура на прицел.



Стоя с обнаженной головой и открытой грудью, осужденный глубоко вздохнул и воскликнул:

– Прощайте, жена, дети, свобода! Прощай все, что я любил! Да здравствует независимость!.. А вы, солдаты: огонь!..

Грянул залп, подхваченный эхом. Бур пошатнулся и рухнул навзничь на один из могильных скатов. Из уст его жены вырвался крик отчаяния. Солдаты взяли на караул и зашагали в лагерь. Оцепление разомкнулось, открыв доступ к могиле.

Давид Поттер умер мгновенно. Из груди великана бура, изрешеченной шестью пулями, продолжала хлестать кровь, но он уже не дышал. Опустившись на колени, несчастная жена закрыла его глаза, даже и в смерти сохранившие твердость взгляда. А затем, омочив пальцы в крови мужа, осенила себя знаком креста и проговорила, обращаясь к детям:

– Сделайте, как я… И всегда помните: ваш отец – мученик, кровь которого не должна остаться неотомщенной!

Дети последовали ее примеру. Старший сын Поттера, рослый четырнадцатилетний мальчик, решительно направился к молодому французу и, взяв его за руку, твердо сказал:

– Ты ведь возьмешь меня с собой?

– Да, – ответил француз, – у меня найдутся для тебя и пони, и кавалерийский карабин[7].

– Ступай, мой мальчик! – воскликнула, услышав слова сына, мать. – Сражайся, как подобает настоящему мужчине, и отомсти за отца!

Из дома принесли простыню, чтобы завернуть в нее тело Давида, и веревку – чтобы опустить его в могилу. Но тут примчался взволнованный подросток, коренастый и юркий, как белка, и бросился к молодому французу.

– Нас предали!.. – вполголоса проговорил он. – Беги!.. Англичане пронюхали, что ты на их передовых позициях… Лошади уже готовы.

– Благодарю, Фанфан… – Обращаясь к юному буру, француз сказал: – Обними мать, Поль, да не мешкай – нам пора.

Подросток, которого назвали Фанфаном, уже скрылся. Сын казненного и молодой незнакомец вскоре последовали за ним.

Фанфан тем временем направлялся к зарослям колючих мимоз, где стояла пара крепких пони с карабинами у седел и туго набитыми походными сумками.

Прыгнув в седло, француз крикнул Полю:

– Садись на круп позади Фанфана – и вперед!.. Сейчас здесь станет жарко.

С английских передовых постов уже прозвучало несколько выстрелов, когда их пони взяли с места бешеным галопом. У фермы Давида Поттера поднялась суматоха.

– Окружить дом! Никого не выпускать! – командовал примчавшийся на взмыленном коне полковой адъютант. – Старший сержант, вы видели здесь юношу в охотничьем костюме?

– Так точно, господин лейтенант!

– Немедленно схватить и доставить в штаб. Живым или мертвым.

– Да ведь это же безобидный мальчишка!

– Идиот!.. Это сущий дьявол – капитан Сорвиголова, командир разведчиков буров… Всех людей, которыми вы располагаете, – в седло!

В одно мгновение были взнузданы и оседланы три десятка лошадей, и началась бешеная погоня…

Глава 2

Все знают, что англичане – страстные спортсмены и поводом для конных состязаний у них может стать все что угодно. Нет лисицы для травли с собаками – они довольствуются комочками бумаги, которые егерь разбрасывает по полю, а если предстоит погоня за человеком, которого можно безнаказанно настичь и убить, – тут уж цивилизованные варвары приходят в полный восторг.

Когда речь зашла о погоне, офицеры приказали солдатам спешиться и забрали их коней. Отряд преследователей сформировался в одно мгновение. Он состоял из драгун, улан, гусар[8] и нескольких добровольцев-кавалеристов – еще более одержимых, чем их товарищи.

Вперед!.. Вперед!.. Идет охота на человека!

Отряд всадников то смыкался, то растягивался в зависимости от рельефа местности, темперамента седоков и резвости лошадей. Впереди всех мчался молодой уланский лейтенант на отличном породистом скакуне, и с каждой минутой он все дальше отрывался от остальных преследователей и приближался к беглецам, которые опережали погоню не больше чем на полкилометра.

Молодые люди мчались во весь опор на своих пони – неказистых с виду, но проворных, смелых и умных животных, и вскоре оба отряда вступили в полосу высокорослых африканских трав. Здесь пони сразу же получили преимущество: они перешли на своеобразный аллюр, при котором передние ноги идут рысью, а задние галопом. Это давало им возможность, почти не снижая скорости, пробираться среди трав и сохранять дистанцию, отделявшую беглецов от преследователей. И только лейтенант-улан да еще трое всадников продолжали нагонять беглецов.

Пони молодого француза, которого англичане прозвали капитаном Сорвиголова, пока не обнаруживал ни малейших признаков усталости. Но удила пони, на котором мчались Фанфан и юный Поль, уже были покрыты обильной пеной – он явно начинал выдыхаться.

Встревоженный приближением англичан, Сорвиголова обернулся и отстегнул крепление карабина. Затем он издал короткий свист, при звуке которого оба пони мгновенно замерли на месте.

Проворно спрыгнув с пони, Сорвиголова пристроил на седле ствол карабина и, взяв на прицел уланского офицера, плавно спустил курок. Несколько мгновений Сорвиголова не двигался, словно пытаясь проследить за полетом пули. Тем временем офицер выпустил поводья и, взмахнув руками, опрокинулся на круп своего рослого коня, а затем, когда лошадь от неожиданности рванулась в сторону, сполз на землю. Обезумевший от испуга конь понесся куда глаза глядят.

– Благодарю вас, Сорвиголова! Может, это один из тех, кто убил моего отца! – воскликнул Поль Поттер.

Рядом послышался второй выстрел – Фанфан решил последовать примеру своего командира, правда, без всякого успеха.

Трое кавалеристов, скакавших за лейтенантом, остановились, сбившись группкой, чтобы подобрать товарища.

Сорвиголова снова выстрелил. Одна из лошадей англичан поднялась на дыбы и рухнула на спину, подмяв под себя всадника.

– Второй готов! – с ликованием завопил юный бур.

«Б-бах!..» – это опять выстрелил Фанфан и снова промахнулся.

– Ты стреляешь, как парижский лавочник! – крикнул Сорвиголова. – Ну-ка, передай ружье Полю!

– Вот это дело! – обрадовался сын казненного. – Сейчас увидишь, чему меня учил отец.

С аккуратностью опытного солдата мальчик оттянул затвор, вложил патрон в казенную часть, поймал на мушку одного из двух оставшихся в живых англичан и выстрелил в тот самый миг, когда уланы возобновили преследование.

– Здорово! – заплясал Фанфан, радуясь успеху маленького бура, одним выстрелом снявшего всадника с коня.

– Ну, Поль, четвертого – на двоих! – крикнул Сорвиголова. – Тебе – офицер, мне – конь.

Два выстрела слились в один. Всадник и лошадь рухнули на полном скаку и исчезли в высокой траве.

– О, я отомщу, и хорошо отомщу, бедный мой отец! – воскликнул, бледнея от гнева, мальчик.

Расправа с авангардом погони заняла всего полминуты. А теперь пора было удирать, потому что весь отряд уже подтянулся к месту гибели своих товарищей и перестраивался для стрельбы.

Садясь на пони, Сорвиголова заметил, что англичане целятся в них, пронзительно свистнул и скомандовал: «Ложись!» Выдрессированные животные, услышав знакомый сигнал, распластались на земле вместе со своими хозяевами – и в воздухе засвистел град пуль.

Внезапно Фанфан болезненно вскрикнул:

– Черт побери, меня, кажется, угостили!

– Бедный Фанфан! – тревожно отозвался Сорвиголова. – Ну-ка, покажи, что с тобой?

– В левую ходулю метили, – пытался шутить Фанфан. – Уф-ф, кость, вроде, цела, только икру продырявили…

– Дай я перевяжу.

– Чепуха! Обмотаю платком, остальное как-нибудь потом… Сейчас есть дела поважнее.

Англичане, не ожидавшие встретить столь серьезных противников, рассчитывали взять мальчишек буквально голыми руками. Теперь они сменили тактику и начали маневрировать. Отряд разделился: семеро поскакали направо, семеро – налево, чтобы отрезать беглецам отступление. Оставшиеся на месте кавалеристы рассредоточились и стали вести огонь в том направлении, где скрывались в траве юные партизаны.

Сорвиголова приподнял голову и быстро оглядел местность.

– Смотри-ка, – заметил он, – они пытаются взять нас в клещи. Придется отступать. Ты как, Фанфан?

– Будь спокоен, хозяин! Уж я-то не стану путаться в ногах. Да я и не дрожу за свою шкуру, а если б дрожал, то сидел бы сейчас дома, на улице Грене в Париже.

Не вслушиваясь в рассуждения Фанфана, Сорвиголова действовал. Он определил по компасу, что справа, всего в двух километрах от них, находится хорошо знакомый ему лес, затем связал узлом стремена обоих пони, закинув их на седла. Англичане продолжали лениво постреливать, видимо, не собираясь ничего предпринимать, пока их товарищи не завершат окружение. Тем временем Сорвиголова забросил за спину свой карабин и, дав знак друзьям следовать за ним, со змеиной быстротой пополз среди высокой травы. Поль и Фанфан последовали его примеру, и вскоре все трое исчезли среди буйной растительности. Пони остались на месте.

Англичане теперь двигались намного осторожнее, их кони трусили шагом. Не обращая на них внимания, Сорвиголова продолжал ползти направо, где уже виднелась опушка леса.

Обернувшись к товарищам, он проговорил вполголоса:

– Только б они не покалечили наших лошадок… Эх, будь со мной хотя бы дюжина моих Молокососов, ни один из этих хаки[9] не вернулся бы в лагерь… Как твои дела, старина Фанфан?

– Потеем, трудимся… – проворчал Фанфан. – Не думаю, что мог бы прыгнуть с трамплина, но для ходьбы на четвереньках лапой больше, лапой меньше – разницы никакой.

К счастью, трава в этой части велда достигала метра и больше в высоту; только это и спасало бесстрашных сорванцов. В другой обстановке англичане их давно уже перестреляли бы, как куропаток.

Между тем правый и левый отряды англичан достигли противоположных концов равнины и теперь готовились сомкнуть кольцо вокруг того места, где, по их мнению, сейчас находились беглецы. Те за это время успели преодолеть около полукилометра среди зарослей трав и к тому же изменили направление движения – прежде они мчались на север, а теперь ползли на восток. Но до спасительного леса оставалось еще не менее полутора километров, а силы раненого Фанфана были на исходе. Ослабевший от потери крови, он стал упрашивать друзей бросить его.

– Помалкивай! – резко оборвал его Сорвиголова. – Или ты вернешься в лагерь вместе с нами, или мы все погибнем здесь!

– Но ты сам посуди! – возмущался Фанфан. – Командующий ждет результатов разведки. От этого зависит судьба сотен людей!

Вместо ответа Сорвиголова только пожал плечами. Слегка приподняв голову над травой, он беглым взглядом окинул равнину. Сейчас от врагов их отделяло около шестисот метров. Если бы они могли и дальше продвигаться в том же темпе, но бедняга Фанфан!..

Выхода не оставалось: Сорвиголова трижды пронзительно свистнул. Бурские лошадки, до сих пор не обнаруженные англичанами, мгновенно вскочили и понеслись бешеным галопом, прыгая над травой, как антилопы. Их тонкий слух верно уловил направление, откуда был подан сигнал.

Растерявшиеся англичане несколько раз выстрелили вдогонку пони, но, увидев, что они без седоков, перестали обращать на животных внимание. Слышали преследователи и свист, но, поскольку их отряды находились далеко друг от друга, им не удалось определить место, откуда он раздался. Больше того – они приняли свист за сигнал к атаке и поторопились сойтись в той точке, где давным-давно никого не было.

Маневр удался блестяще, однако опасность еще не миновала. Сорвиголова подозвал пони легким прищелкиванием языка и в считанные секунды развязал стремена.

– В седло, Поль! – скомандовал он. – Скачи прямо в лес и не оглядывайся.

Пока маленький бур усаживался на лошадь, он поднял Фанфана, взвалил его на холку пони и, вскочив позади раненого в седло, устремился за буром.

Англичане, поняв, что их одурачили, открыли вдогонку бешеную стрельбу. Пока одни кавалеристы вели безостановочный огонь, другие снова бросились в погоню. Каких-нибудь пять-шесть минут – и беглецы достигнут спасительного леса.

Внезапно лошадка Поля зашаталась и едва удержала равновесие. На ее левом боку появилась кровавая полоса.

– Держись крепко, Поль, твой пони ранен! – крикнул Сорвиголова.

Бур и сам уже почувствовал, что пони слабеет. Напрасно он подбадривал его голосом и вонзал шпоры в бока – преданное животное пробежало еще метров триста, а потом тяжело повалилось на землю. Поль успел соскочить с него и стоял целый и невредимый.

– Бедный Коко! – всхлипнул Фанфан, обожавший своего конька.

Остановив своего пони, Сорвиголова крикнул:

– Садись позади меня, Поль, и держись покрепче!

Однако уставший пони уже не мог бежать так, как до сих пор, тем более с тремя седоками. И хотя до леса оставалось не больше трехсот метров, расстояние между беглецами и англичанами сокращалось с каждой секундой.

Прогремел новый залп, и Поль с глухим стоном скатился в траву, но тут же вскочил и прокричал, догоняя товарищей:

– Все в порядке, я всего лишь обезоружен!

Пуля угодила ему между лопаток, но, ударившись о патронник, смяла его и раздробила в щепки приклад.

Еще полтораста метров!

Англичане приближались, неистово улюлюкая. Что за чудесная охота! Маленький бур бежал вдогонку за пони, но трава здесь была не такая густая и не могла служить укрытием. Вдобавок пони, угодив копытом в муравейник, упал на колени, и Сорвиголова с Фанфаном, перелетев через луку[10] седла, шлепнулись на землю в нескольких шагах впереди. Слегка оглушенный Сорвиголова мгновенно вскочил, но его товарищ лежал без сознания.

– Эй, щенки, сдавайтесь! – азартно орали англичане.

Сорвиголова хладнокровно выбрал цели – и три выстрела слились в один. Трое мчавшихся впереди англичан один за другим рухнули в траву. Затем он передал ружье Полю:

– В магазине еще четыре патрона. Задержи их, а я унесу Фанфана.



Фанфан все еще не пришел в себя. Сорвиголова вскинул его на плечо и бросился к лесу. Но едва он вступил на опушку, как в нескольких шагах громоподобно прозвучало: «Огонь!» – и юноша очутился среди дыма, пламени и грохота выстрелов.

Сорвиголове на мгновение почудилось, что он угодил прямиком в ад.

Глава 3

Как-то в парижском еженедельнике «Путешествия и приключения на суше и море» был опубликован рассказ «Ледяной ад» о приключениях французов на Клондайке[11]. Здесь стоит сказать несколько слов об этой захватывающей драме.

Несколько молодых французов, случайно оказавшихся жертвами бандитского сообщества «Коричневая звезда», покинули родину и отправились искать счастья у Полярного круга – там только что были открыты богатейшие золотые россыпи. Ценой неимоверных усилий они действительно стали обладателями баснословного состояния. Однако бандиты, не упускавшие их из виду, также последовали на Клондайк и вскоре пронюхали, что молодые люди открыли месторождение золота, которое, по самым скромным подсчетам, могло принести владельцам фантастическую сумму в сто миллионов франков.

Героями этой драмы были молодой ученый Леон Фортэн и его невеста Марта Грандье, газетный репортер Поль Редон, присоединившиеся к ним канадец Лестанг Дюшато и его отважная дочь Жанна, а также брат Марты – Жан Грандье.

Жану Грандье, воспитаннику прославленного парижского коллежа Сент-Барб, было в ту пору всего пятнадцать. Природа одарила его редким умом, физической силой и необыкновенной выносливостью. Он с легкостью переносил пятидесятиградусные морозы, проявил необыкновенную ловкость в борьбе с полярными волками и в довершение всего, будучи тяжело раненым, собственноручно уничтожил пятерых главарей шайки «Коричневая звезда» и освободил свою сестру и Жанну Дюшато, угодивших в плен к злодеям.

Во Францию Жан Грандье вернулся сказочно богатым и одержимым жаждой новых приключений. Через несколько месяцев спокойной жизни он жестоко заскучал. Его живая натура требовала впечатлений и действия. Жан уже решил было организовать исследовательскую экспедицию и проникнуть в какой-нибудь неизведанный уголок Земли, но тут вспыхнула англо-бурская война.

Пылкая и благородная душа юноши мгновенно прониклась сочувствием к маленьким южноафриканским республикам, отчаянно сражавшимся за независимость. Его восхищали достоинство и величие «дядюшки Пауля» – президента Трансвааля Крюгера, который казался воплощением добродетелей бурского народа. Он влюбился в буров – этих солдат, ненавидевших войну и бравшихся за оружие только ради святого дела свободы. И само собой, Жан возненавидел англичан-завоевателей, развязавших жестокую войну.

С одной стороны – богатейшая и могущественнейшая империя с населением в четыреста миллионов человек, с другой – четыреста тысяч мирных фермеров, мечтающих лишь о том, чтобы весь мир оставил их в покое.

Жан Грандье размышлял: если большие государства так алчны и подлы, а политики только потворствуют их жадности, то любой честный человек должен действовать ради восстановления справедливости, не щадя своей жизни. Он молод, смел, богат и свободен, его влекут приключения, а душа полна ненависти к угнетению. Других причин и не требовалось, чтобы юноша стал добровольцем трансваальской армии.

Простившись с друзьями, Жан Грандье отправился в намеченное путешествие. Но едва его роскошный экипаж подкатил к парижскому вокзалу, как какой-то подросток лет пятнадцати бросился открывать дверцу, рассчитывая получить чаевые. Однако лакей грубо отшвырнул мальчишку прочь, и тот растянулся во весь рост, ударившись лицом о мостовую. Жан поспешно выпрыгнул из кареты, подхватил парня и поставил его на ноги.

– Прости, друг! – воскликнул он. – У тебя все цело?.. Прошу тебя – прими небольшое вознаграждение за эти неприятности…

Подросток, у которого струилась из носу кровь, пробормотал:

– Вы очень добры, сударь, но, право, ничего особенного…

– Бери, не стесняйся, – настаивал Жан, – и не поминай лихом нашу встречу.

Несколько золотых монет скользнули в ладонь подростка, и он разинул рот от изумления:

– Это все мне? Ну и ну!.. Благодарю вас, ваше сиятельство! Теперь-то я поглазею на белый свет!

– Любишь путешествовать? – спросил Жан.

– С пеленок мечтал… А теперь, благодаря вашей милости, смогу купить билет до Марселя.

– Постой, причем тут Марсель? – удивился Жан.

– Потому что там я уж как-нибудь изловчусь и непременно попаду в страну буров.

– Как?! Ты собираешься в волонтеры?[12] – вырвалось у Жана.

– Да уж больно охота поколотить этих надменных англичанишек!

– Как тебя зовут? – спросил Жан.

– Фанфан.

– Где живешь?

– Раньше жил на улице Грене, а теперь… ну, в общем, где попало.

– А родители?

– Отец пьянствует, а мать… уже пять лет, как она умерла, – ответил парнишка, и на глазах у него блеснули слезы.

– Значит, ты твердо решил записаться в трансваальскую армию?

– Тверже не бывает!

– В таком случае, Фанфан, я беру тебя с собой.

– Не может быть!.. Благодарю от всего сердца! С этой минуты я ваш на всю жизнь!

Так капитан Сорвиголова завербовал первого добровольца в свою роту разведчиков. В Марселе к ним присоединился еще один доброволец – раньше он работал поваренком на судне, а теперь потерял работу. Его звали Мариусом, но парень охотнее отзывался на прозвище Моко.

Вербовка разноязычного интернационального отряда продолжалась всю дорогу.

В Александрии[13] Жан завербовал сразу двоих – итальянца и немца. Оба служили юнгами, оба только что вышли из больницы и ожидали отправки на родину. Немца звали Фриц, а итальянца – Пьетро. В Адене[14] он наткнулся на двух алжирских арабов. Их вывез из Алжира[15] местный губернатор, но они сбежали от него и теперь пытались где-нибудь устроиться. Они говорили на ломаном французском и охотно согласились следовать за молодым человеком, который к тому же предложил им неплохое жалованье.

Наконец, уже на пароходе Жан Грандье встретился с большой семьей французских эмигрантов, отправлявшихся искать счастья на Мадагаскар[16]. Их было пятнадцать человек, считая племянников и прочих родственников, и все они были бедны, как церковные крысы. Энтузиазм Жана произвел сильное впечатление на младших членов этого маленького клана, и ему удалось убедить троих юношей последовать за ним в Трансвааль. Чтобы возместить потерю рабочих рук, Жан вручил главе семьи десять тысяч франков и обещал выплатить столько же после окончания военных действий.

Ему хотелось пополнить свой отряд до дюжины, но по прибытии в мозамбикский[17] порт Лоренсу-Маркиш результат превзошел все ожидания Жана Грандье.

Как человек, привыкший полагаться лишь на себя, он вез с собой на сто тысяч франков оружия, боеприпасов, одежды, обуви, снаряжения и упряжи. Он знал, что всему этому на войне нет цены, но его тревожил вопрос о том, как отнесутся власти этой португальской колонии к выгрузке столь подозрительного багажа. Однако на этот счет у него уже имелся некоторый опыт. Поэтому, едва корабль пришвартовался, Жан преспокойно отправился прямиком домой к начальнику местной таможни.

Португальское правительство скверно оплачивало труд своих служащих. Жалованье поступало редко, а зачастую вовсе не поступало. Чиновникам приходилось выкручиваться самим, и они делали это так ловко, что довольно быстро наживали целые состояния.

Жан Грандье, который все это знал, побеседовал с таможенником всего несколько минут и моментально получил разрешение на выгрузку своей поклажи, в которой, по его словам, не было ничего, кроме «сельскохозяйственных орудий». Правда, обошлось это ему в целых тридцать пять тысяч франков, из которых лишь пять тысяч достались португальскому правительству. «Орудия» были немедленно отправлены по железной дороге в Преторию – столицу Трансвааля.

Неистощимое великодушие и живость характера Жана производили сильное впечатление на всех, кто сталкивался с ним. Его уверенность в себе, сдержанность, чувство собственного достоинства – все выдавало в нем лидера.

И в конце концов в отряд вошли пятнадцать парней, мечтавших о подвигах. Они были представителями разных национальностей, но прекрасно уживались друг с другом, словно члены одной семьи.

На следующий день поезд мчал их в Преторию, а по прибытии Жан Грандье отправился к президенту Крюгеру и был немедленно принят вместе со всеми своими товарищами.

В Трансваале не существовало ни приемных, ни адъютантов, ни секретарей – каждый мог свободно попасть к этому выдающемуся человеку, чья энергия воплощала волю народа, сражавшегося за независимость.

Волонтеров ввели в просторный зал, где у заваленного бумагами стола сидел президент, чье лицо с недавних пор стало известно всему миру. Выразительное, с крупными чертами и массивным подбородком, оно было обрамлено густой бородой, а слегка прищуренные глаза, казалось, пронизывали собеседника насквозь. Вся внушительная фигура Пауля Крюгера была полна скрытой силы, а в его неторопливых движениях сквозила непреклонная воля.

Да, этот человек производил величественное впечатление, и этому не мешали нескладно скроенная одежда, старая трубка в углу рта и вышедший из моды шелковый цилиндр, без которого он нигде не появлялся.

Президент неторопливо обернулся к Жану Грандье, легким кивком ответил на его приветствие и спросил через переводчика:

– Кто вы и что вам угодно?

– Француз, желающий драться с врагами вашей страны, – последовал краткий ответ.

– А эти молодые люди?

– Завербованные мною добровольцы. Их обмундирование, вооружение и содержание я беру на свой счет.

– Вы настолько богаты?

– Да. Больше того – я рассчитываю собрать до сотни волонтеров, сформировать из них роту разведчиков и предоставить ее в ваше распоряжение.

– Кто же будет командовать ими?

– Я. Под началом одного из ваших генералов.

– Но ведь все они – сущие молокососы.

– Молокососы? Неплохое название: отряд Молокососов. Уверяю вас – вы еще не раз его услышите!

– Сколько же вам лет?

– Шестнадцать.

– Гм… не так уж много.

– В шестнадцать, если не ошибаюсь, вы подстрелили вашего первого льва?

– Верно! – усмехнулся Крюгер.

– И разве не в юности человек полон беззаветной преданности, жажды самопожертвования и презрения к смерти!

– Неплохо сказано, мой мальчик! Ну что ж – превратите ваших Молокососов в настоящих солдат. Бог свидетель – я верю вам.

– Благодарю, господин президент!

Старик поднялся во весь рост и пожал капитану Молокососов руку:

– Уверен, что этот маленький француз способен на большие дела.

Дядюшка Пауль оказался неплохим пророком.

Уже на следующий день пятнадцать Молокососов шагали по улицам Претории в полном боевом снаряжении, с винтовками Маузера[18] за плечами, патронташами на поясных ремнях и в широкополых фетровых шляпах. А еще через пятнадцать часов у них были пони, на которых Молокососы гарцевали живописной кавалькадой[19].

Юный капитан не собирался играть в игрушки: он отлично знал, что нет лучшей рекламы для привлечения волонтеров, чем появление на улицах маленького, но отлично вооруженного отряда.

И действительно – добровольцы стекались к нему со всех сторон. Не прошло и недели, как Жан Грандье завербовал сотню Молокососов, причем самому младшему из них было четырнадцать, а старшему – семнадцать лет. А поскольку все это пестрое воинство изъяснялось на невообразимой смеси языков, пришлось искать переводчика, который знал бы одновременно английский, французский, голландский и португальский.

И он нашелся – это был тридцатилетний бородатый бур, которого мальчишки прозвали Папашей. А на седьмой день эскадрон Молокососов парадным маршем прошел перед резиденцией президента. Дядюшка Пауль приветствовал юных храбрецов с растроганной улыбкой.

Глава 4

Как раз в ту пору боевые действия разворачивались под осажденным бурами Ледисмитом – в городе держал оборону сильный британский гарнизон. Кольцо окружения почти сомкнулось. Сюда-то, в распоряжение генерала Вильжуэна, и был доставлен по железной дороге интернациональный эскадрон Жана Грандье.

Первые же боевые действия, в которых довелось принять участие молодым людям, развеяли немало романтических иллюзий. Ведь всякий доброволец мечтает о подвигах, а в армию идет для того, чтобы сражаться. И тут выясняется: сражения на войне – редкость. Война – это нескончаемые марши и маневры, караульная служба в любую погоду, бессонные ночи, переутомление, недоедание и прочие лишения, приказы, противоречащие один другому, неразбериха и бессмысленные потери – словом, множество вещей, ничего общего не имеющих с героизмом.

А в этой войне была и другая малоприятная сторона. Известно, что в мирное время буры – гостеприимный и радушный народ. Но странное дело: во время войны с англичанами эти же самые буры холодно, почти с недоверием встречали иностранных добровольцев, стекавшихся в Южную Африку со всех концов света. Они, видите ли, никого не звали на помощь, и замешательство, с каким они принимали самопожертвование добровольцев, граничило с неблагодарностью.

С этим явлением столкнулись и Молокососы. Бурский генерал принял их отряд равнодушно и не нашел ничего лучшего, как использовать юнцов для конвоирования обозов. Черт побери, неужели они проехали тысячи километров для того, чтобы тащиться за скрипучими повозками с провиантом?

Дни шли за днями, не принося никаких изменений, если не считать земляные работы, на которые их иногда посылали. А уж хуже этого вообще нельзя было ничего придумать. Но была в этом и положительная сторона – бойцы эскадрона все теснее сходились друг с другом, они начали, хоть еще и очень смутно, понимать друг друга. Благодаря массе свободного времени, молодые буры – а их было большинство среди Молокососов – занялись дрессировкой пони и вскоре превратили их чуть ли не в цирковых животных.

Но в тот самый момент, когда сорванцы уже совсем было пали духом, внезапно была замечена кавалерийская разведка англичан.

– Враг! Враг! Нас обходят справа!..

– Они отрежут нас!..

Все кричали одновременно, причем на разных языках. Молокососы ждали приказа, но приказа не было, и тогда Фанфан, парижский зевака по натуре, не в силах совладать с любопытством, вскочил на пони и помчался вперед.

За ним последовал второй Молокосос, затем еще четверо, и в конце концов весь эскадрон сорвался с места. Юные безумцы пустили своих лошадок в карьер, думая только об одном – наконец-то они столкнутся с англичанами лицом к лицу.

Сорвиголова даже не пытался остановить своих парней. Он бешено пришпорил коня, вырвался вперед и голосом, покрывшим гиканье и свист, скомандовал:

– Вперед!

Эта безумная, но исполненная отчаянной решимости и неистового мужества атака была поистине великолепна.

Английские кавалеристы не из тех, кого легко захватить врасплох. Обнажив сабли, они ринулись на скачущий врассыпную эскадрон. Еще миг – и произойдет кровавое столкновение, а сорванцы, вопреки законам кавалерийского боя, даже не перестроились!

Но тут Жан, сохранивший остатки хладнокровия, использовал последнее средство. Он бросил поводья, мгновенно прицелился, выстрелил и закричал во всю глотку:

– Огонь!.. Целься ниже!..

Папаша, скакавший рядом, повторил этот приказ по-голландски. Началась ожесточенная пальба. Магазины маузеров были полны, и каждый Молокосос успел выстрелить как минимум трижды.

Лошади англичан начали валиться одна на другую, давя всадников. Невообразимый хаос охватил разведывательный отряд, и контратака захлебнулась. Больше того: пони Молокососов, не чувствуя поводьев, на всем скаку врезались в английский эскадрон, пронеслись сквозь его ряды и рванулись дальше. Позади осталось жуткое месиво из убитых и раненых людей и лошадей, а воздух огласился проклятиями, стонами и предсмертным хрипом.

Англичане – их было около шестидесяти человек – потеряли треть своего состава. Решив, что за Молокососами следует другой, более многочисленный отряд, уцелевшие повернули коней и бросились к своим аванпостам. Однако на полпути они снова наткнулись на Молокососов, чьи пони пронеслись сквозь их строй. Сорванцы успели перестроиться и снова атаковали англичан в лоб.

В конце концов они окружили остатки противника и под угрозой расстрела в упор потребовали, чтобы они сдались.

Англичане потеряли тридцать человек убитыми и ранеными, почти столько же угодили в плен, их доставили в штаб генерала Вильжуэна. В отряде Жана Грандье шестеро были ранены, десять лошадей получили увечья…

Вот это война! Именно так мог бы сказать каждый из них, когда генерал горячо поздравил отважных сорванцов. До сих пор он словно не замечал их и теперь не мог прийти в себя от изумления. Действительно: рядом с рослыми и широкогрудыми английскими кавалеристами юнцы на своих пони выглядели как цирковые мартышки, взгромоздившиеся верхом на собак.

– Сущие дети! – качая головой, заметил Вильжуэн и добавил, обращаясь к Жану: – Должен признать, сманеврировали вы как настоящий temmer van wilde paarden. Но прошу помнить: в другой раз это может закончиться далеко не так удачно.

Переводчик Папаша, добравшись до слов «temmer van wilde paarden», буквально означающих «укротитель диких лошадей», нашел для них более точный и меткий французский перевод: «сорвиголова».

– Сорвиголова? – воскликнул Жан. – Годится! Как раз по мне. На Клондайке меня прозвали примерно так же.

– Да здравствует капитан Сорвиголова! – заорал во все горло Фанфан.

В этой горячей и совершенно необдуманной стычке Молокососы доказали главное: они пригодны для серьезных дел. Отныне они были зачислены в коммандо – так в армии буров называли полки – генерала Вильжуэна, и на этой нелегкой службе проявили поразительную ловкость, энергию и отвагу.

Однажды Сорвиголова, словно задавшийся целью оправдать свое прозвище, в одиночку отправился на левый берег реки Тугела. Здесь было настоящее скопление британских войск, и смертельная опасность подстерегала на каждом шагу. Английские кавалеристы, скрывавшиеся за одним из холмов, заметили его и, бросившись в погоню, прижали юношу к берегу.

Сорвиголова заставил своего пони броситься в воду. Англичане открыли бешеную пальбу с берега. Град пуль буквально барабанил по воде, и только чудом можно было объяснить, что ни одна из них не задела его. Внезапно с пони что-то случилось: он стал судорожно метаться и вскоре пошел ко дну, увлекая за собой всадника.

Избавившись от стремян, Сорвиголова некоторое время оставался под водой, но стоило ему появиться на поверхности, чтобы глотнуть воздуха, как его голова превращалась в мишень для англичан. Он нырял снова и снова и в конце концов окончательно выбился из сил. Еще несколько секунд – и отважный юноша пошел бы ко дну.

Эту отчаянную борьбу за жизнь видел человек, стоявший на другом берегу. Не обращая внимания на выстрелы англичан, которые тут же перенесли огонь на него, этот человек бросился в воду, подплыл к Жану и подхватил его в тот миг, когда юноша уже терял сознание. При этом одна из пуль настигла спасителя, разорвав ему плечо.

Храбрец плыл, оставляя кровавый след на воде, и, уже сам почти лишившись чувств, вынес на берег юного командира разведчиков.

Неизвестный, спасший Жана, был не кто иной, как фермер Давид Поттер. Он отнес юношу на свою ферму, находившуюся в двух километрах от реки, и вы`ходил с отеческой заботливостью. Выздоровев, юноша всякий раз, когда выдавалось свободное от службы время, приезжал на ферму Давида, чтобы провести несколько часов в кругу его семьи.

Читатель уже знает, при каких трагических обстоятельствах оборвалась эта дружба, и может представить себе, в какое неистовство привела Сорвиголову расправа с его другом и спасителем. Он поклялся жестоко отомстить, а клятва, произнесенная таким человеком, как Жан Грандье, стоит многого…

И вот теперь, после головокружительного бегства по травянистому велду, позволившему им ускользнуть от погони, юный Поль Поттер и Сорвиголова с Фанфаном на плечах очутились перед непроходимыми зарослями колючей мимозы.

Они надеялись обрести здесь спасение, и вдруг навстречу им и практически в упор раздались выстрелы. Но что за чудо – ни одна из пуль даже не зацепила никого из Молокососов! И это было тем удивительнее, что загадочные стрелки, укрытые за ветками и стволами деревьев, имели возможность спокойно целиться.

Зато с полдюжины англичан, подстреленных с расстояния тридцати метров, закувыркались в воздухе, как кролики.

– Спокойно, хозяин! – воскликнул ослабевший, но не унывающий Фанфан. – Это свои!

– Верно, там друзья! – подхватил Сорвиголова. – Тогда – вперед!

Поль бесстрашно полез в колючую чащу, за ним последовал Фанфан, Жан замыкал шествие, поддерживая Фанфана. А в следующую минуту они очутились перед строем гремевших маузеров: около двадцати юнцов, притаившихся за завесой листвы, встретили их радостными криками:

– Спасены!.. Спасены!..

Сорвиголова узнал самых отважных из Молокососов, но их появление здесь граничило с чудом. Здесь были и Мариус по прозвищу Моко, и Фриц, и Пьетро, и юные алжирцы Макаш и Сабир, и юнга Финьоле, и три эмигранта-француза – Жан-Луи, Жан-Пьер и просто Жан, и оба португальца – Фернандо и Гаэтано, и шестеро молодых буров – Карл, Элиас, Йорис, Манус, Гуго и Иоахим, и другие, чьи лица он не разглядел за облачками порохового дыма.

В общей сложности их было не меньше двадцати, и натворить они успели немало. Кони английских кавалеристов представляли отличную мишень. Под защитой зарослей Молокососы стреляли безостановочно и укладывали врагов одного за другим. Почти все кони англичан уже валялись в траве, когда шестерым уцелевшим всадникам пришла в голову спасительная мысль повернуть их назад и во весь опор помчаться к своим позициям.

Их бегство сопровождалось оглушительным «ура!» сорванцов, которые покинули засаду и чуть не задушили в объятиях своего капитана. Впрочем, сейчас было не до восторгов: на земле лежали раненые и контуженные[20], пора было подумать и о них.

Сорвиголова направился к тем, кто совсем недавно преследовал его. Кроме простой человечности, еще одно соображение заставило капитана Молокососов поспешить на помощь врагам.

Его взгляд случайно упал на красивого парня, нога которого была придавлена убитым конем, и в нем Сорвиголова мгновенно узнал сержанта, не так давно исполнявшего обязанности секретаря суда. Англичанина извлекли из-под туши коня, и Сорвиголова с удовлетворением отметил, что тот не ранен, а лишь ушиблен и слегка контужен.

– Хотите получить свободу? – без проволочек спросил капитан Молокососов.

– Естественно, – стараясь сохранить достоинство, ответил солдат, – если только для этого мне не придется нарушить присягу.

– Я слишком уважаю дело, за которое сражаюсь, чтобы бесчестить побежденного врага. Вот что от вас потребуется в обмен на свободу: вы должны лично вручить письма, которые я напишу, каждому из членов военного суда, приговорившего Давида Поттера.

– Нет ничего проще, – ответил англичанин, не ожидавший, что так легко отделается.

– Раз так, попрошу вас сообщить мне их имена.

– Извольте. Председатель суда – полковник хайлендеров Гордона лорд Леннокс, герцог Ричмонд. Судьи – майор третьего уланского полка Колвилл, капитан четвертой артиллерийской батареи Адамс, капитан второй роты седьмого драгунского полка Рассел и капитан первой роты шотландских стрелков Харден.

Жан Грандье не принадлежал к тем людям, которые теряют время попусту. Достав из кармана бумажник, он извлек оттуда пять визитных карточек и стремительным бисерным почерком написал на каждой:

«Убитый вами ни в чем не повинный Давид Поттер приговорил вас к смертной казни. Я – исполнитель его приговора. Где бы вы ни были, моя рука повсюду настигнет вас. Вы были безжалостны, и я буду безжалостен. Вы обречены. Капитан Сорвиголова».

Надписав на обороте карточек имена и звания членов военного суда, он вручил их сержанту со словами:

– Дайте слово доставить их адресатам.

– Клянусь честью – ваши послания будут переданы.

– Прекрасно. Вы свободны!

Глава 5

Со временем Молокососы превратились в закаленный в боях отряд, в достоинствах которого регулярно убеждалось командование. С ними считались, как со взрослыми, и поручали самые рискованные дела. Их капитан умел найти выход из любого положения, и, хотя молодые люди порой несли потери, это не лишало их задора и мужества.

Разведка, едва не закончившаяся трагически для Сорвиголовы, имела целью выяснить, каковы намерения британского генерала Джорджа Уайта, командовавшего гарнизоном окруженного Ледисмита. Все данные свидетельствовали, что англичане готовятся к наступлению, и вскоре оно действительно началось – примерно в двадцати километрах от города. Удар англичан был направлен в сторону местечка Эландслаагте.

Генерал Вильжуэн, основываясь на докладе Жана Грандье, заранее принял все меры для оказания достойного отпора врагу. Буры заняли удобные позиции вдоль цепи пологих холмов, их траншеи располагались под прикрытием скал. В густой траве была скрыта система заграждений из колючей проволоки, в разбросанных там и сям передовых окопчиках засели самые меткие стрелки. Под скалами, позади линии окопов, притаились бурские пушки, а при них – готовая к бою орудийная прислуга.

Мертвая тишина повисла над трансваальской линией обороны. Люди и кони без шума и суеты заняли заранее подготовленные позиции и внезапно исчезли, будто растаяли. Лишь изредка кое-где поблескивал ствол винтовки Маузера или показывался на секунду круп лошади, прижавшейся к скале.

Англичане же, наоборот, двигались по открытому велду в согласии с самой современной наступательной тактикой: сначала артиллерия, затем кавалерия и пехота.

Это были отборные войска, укомплектованные опытным штатом унтер-офицеров[21]. Любая держава могла бы гордиться такими солдатами, и не их вина, что им приходилось проливать свою кровь, чтобы отнять у ни в чем не повинных людей самое драгоценное – свободу.

Генерал Уайт спешил. Разомкнув кольцо осады, его войска обрели бы свободу для маневра, но главное заключалось в том, что лично ему во что бы то ни стало требовалась победа. И он был готов заплатить за нее любую цену.

Дело в том, что в Кейптауне уже высадился новый главнокомандующий – сэр Редверс Буллер, и генералу Уайту необходимо было доказать правительству в Лондоне, что намного лучше было бы доверить командование всеми английскими войсками не Буллеру, а ему, Уайту. Такова была истинная причина этого наступления, столь поспешного, что бурские генералы долго не соглашались в это поверить.

И вот из глубины долины донеслись глухие раскаты: английские пушки открыли огонь. Под грохот четырех непрерывно гремевших батарей столько же колонн английской пехоты, перестраиваясь на ходу, медленно приближались к холмам.

Пушки буров отвечали с ленцой – весь этот фейерверк не представлял для их позиций опасности. Буры-артиллеристы заранее разметили ориентиры и точки прицеливания и теперь терпеливо выжидали, когда можно будет открыть шквальный огонь, чтобы разить вражескую пехоту наверняка.

Два пехотных полка, поддерживаемые двумя батальонами хайлендеров Гордона, приблизились к позиции буров и с ходу бросились в атаку. Стрелки, залегшие в передовых окопчиках, тут же открыли ответный огонь. Несколько англичан упали.

Пушки неистовствовали; непрерывно рвались снаряды, зеленой пеленой стлался дым, а в английских боевых порядках волынки[22] гнусавили самые боевые мотивы…

Первая линия бурских траншей была взята англичанами без особых усилий. Шагавшие в авангарде хайлендеры Гордона, опьяненные легким успехом, с громовым «ура!» бросились вперед, но, запутавшись в проволочных заграждениях, начали падать, кувыркаться и застревать в таких позах, которые при других обстоятельствах могли бы вызвать только смех.

Тогда генерал Вильжуэн невозмутимо скомандовал:

– Огонь!

Вокруг поднялась дьявольская пальба, но Сорвиголова, приподнявшись, крикнул своим Молокососам:

– Внимание!.. Беречь патроны! Целиться тщательно!

В то же мгновение вдоль всей линии обороны загрохотали пушки буров. С расстояния в каких-то девятьсот метров на английскую пехоту, завязшую в проволочных заграждениях, обрушился ураган огня.

– Сомкнуть строй!.. – командовали английские офицеры, которым даже среди этой бойни не изменило хладнокровие.

Тем временем саперы специальными ножницами резали колючую проволоку, расчищая проходы. С новой силой загнусавили волынки, и волна окровавленных людей с еще большим ожесточением ринулась на штурм.

Буры встретили этот натиск с невозмутимым мужеством, а затем покинули один за другим три холма, связанные между собой системой траншей. Маневр был выполнен в считанные минуты, на поле боя не осталось ни одного убитого или раненого. Позиции для отступления были подготовлены загодя, а все поле перед ними было заранее тщательно размечено по карте на квадраты, и каждый находился на прицеле у бурских орудий.

Англичане не поняли, что отступление было умышленным, и продолжали наступление, предвкушая скорую победу.

Молокососы также сменили позицию: теперь она находилась над широким проходом, куда неизбежно должны были ринуться хайлендеры Гордона. Рядом с Сорвиголовой залег Поль Поттер. Оба пристально следили за неистовым натиском горных стрелков, и у обоих в голове пульсировала одна и та же мысль: «Полковник горцев – герцог Ричмонд!»

Взгляды молодых людей были прикованы к самой гуще битвы, где они надеялись отыскать герцога. Но разве в такой суматохе можно было кого-либо распознать! В конце концов они принялись стрелять во всех офицеров без разбора.

– Перебьем всех офицеров-гордонцев! – воскликнул капитан Молокососов. – Тогда уж герцог непременно окажется в числе убитых…

– И мой отец будет отомщен! – в неистовом восторге подхватил сын расстрелянного бура.

Вскоре сражение превратилось во всеобщую свалку, а офицеры потеряли руководство подразделениями. Солдаты, опьяненные кровью, действовали каждый на свой страх и риск, стреляя друг в друга в упор и бешено схватываясь врукопашную.

В течение четверти часа буры потеряли двух генералов. Прославленный начальник бурской артиллерии Жан Кок был поражен двумя пулями, а генерал Вильжуэн, раненый в грудь, упал со словами: «Бейтесь до последней капли крови, ребята!»

Потеря этих военачальников сопровождалась громом проклятий в адрес англичан. Но и те поплатились дорого: почти весь их офицерский состав был истреблен. Из четырнадцати командиров второго батальона хайлендеров уцелели только двое. Один из них казался неуязвимым, несмотря на то что выделялся ростом и ярким мундиром: он руководил атакой и вел солдат на приступ, подбадривая собственным примером.

Этим офицером был командир горцев герцог Ричмонд. Под ним пало уже три коня, он служил мишенью для пятисот стрелков, и все же оставался невредимым под свинцовым дождем. Теперь он бился пешим, а рядом с ним сражался юноша аристократической внешности со знаками различия младшего лейтенанта. Сходство между двумя офицерами бросалось в глаза – очевидно, это были отец и сын.

Время от времени герцог бросал на сына беглый взгляд, в котором можно было прочесть и страх за его жизнь, и восхищение его мужеством, а тот уже не в первый раз бросался вперед, чтобы прикрыть грудью своего отца и командира. Тем не менее, младший лейтенант оставался невредимым, хотя пули словно ножом раскроили в нескольких местах его мундир.

В пылу боя младшему из офицеров довелось столкнуться лицом к лицу с капитаном Молокососов. К этому моменту единственным оружием француза осталась винтовка без штыка. Он прицелился и с расстояния четырех шагов спустил курок. Но вместо выстрела раздался сухой щелчок – все патроны были израсходованы в схватке. Англичанин тоже выстрелил; это был его последний заряд. Стреляя почти в упор, он промахнулся.



Сорвиголова схватил свой маузер за ствол и взмахнул им, как боевой дубиной. Удар наверняка размозжил бы голову молодому англичанину, если бы тот не успел парировать его стальным эфесом тяжелой шотландской сабли. Клинок при этом разлетелся на куски. Скользнув по плечу младшего лейтенанта, приклад маузера ударился о землю и переломился у самой казенной части.

Оба молодых человека, отшвырнув обломки оружия, схватились врукопашную. Но их силы и ожесточение оказались равными. И когда оба уже катались по земле, Сорвиголова заметил на земле обломок клинка англичанина. Рискуя искалечить руку, Жан схватил его и, замахнувшись, как кинжалом, крикнул:

– Сдавайся!

– Нет! – зарычал офицер, бешено отбиваясь. Жан ударил его острием клинка, но шотландец, уже истекая кровью, снова крикнул: – Ни за что!

На помощь сыну спешил полковник, крича: «Держись, Патрик!» Казалось, его сабля сейчас рассечет голову капитана Молокососов, который продолжал наносить противнику ожесточенные удары, но юный Поль Поттер спас друга.

Хладнокровный подросток в ходе всего боя предусмотрительно пополнял патронами магазин своего маузера. Узнав полковника, он взвыл от радости, прицелился и выстрелил.

Пуля угодила полковнику прямо в грудь. Он остановился, пошатываясь и словно ловя равновесие, а затем рухнул навзничь.

– Прощай, Патрик!.. Сын мой!.. – в последнем усилии вымолвил он.

Молодой офицер, едва различавший происходящее сквозь красный туман в глазах, увидел, как упал его отец. Нечеловеческим усилием он вырвался из рук Жана Грандье, приподнялся, опираясь на руки, и тут заметил юного Поля, чья винтовка еще дымилась.

Голосом, прерывающимся от рыданий и боли, он воскликнул:

– Будь ты проклят, убийца моего отца!

– Он убил моего! – с ожесточением возразил юный бур.

Но Патрик его уже не слышал; он упал без чувств у ног капитана Молокососов. Ярость Жана Грандье мгновенно исчезла. Он окликнул санитаров, и те, оказав первую помощь раненому, уложили его на носилки.

Битва на этом участке обороны закончилась поражением шотландцев. Остатки хайлендеров начали поспешное отступление.

Склонившись над носилками, Сорвиголова влил в рот Патрику несколько капель рома. Шотландец вздрогнул, открыл глаза, узнал своего противника и, заметив у него в глазах сострадание, схватил его за руку и едва шевеля губами произнес:

– Что с моим отцом?

– Сейчас узнаю…

Сорвиголова помчался на поле битвы и, найдя полковника среди груды тел, заметил, что тот еще дышит. Он поручил его санитарам, а сам вернулся, чтобы сообщить молодому офицеру, что отец его жив и надежда еще не потеряна.

Не только хайлендеры, но и весь британский корпус, брошенный на прорыв окружения, был разбит наголову. Англичане потеряли свыше двух тысяч солдат и офицеров и две артиллерийские батареи. Бессовестные политиканы, рыцари наживы, развязавшие эту войну, могли быть вполне довольны!..

Грохот сражения сменился тишиной. Англичане в беспорядке отступили в Ледисмит. Буры укрылись в своих укреплениях, возведенных вокруг города и охраняемых днем и ночью конными патрулями.

В бурском лагере вновь началась мирная жизнь. Бойцы чистили орудия, ремонтировали поврежденные повозки, чинили одежду, залечивали мелкие раны. С невозмутимым спокойствием эти люди готовились к новым битвам.

Под защитой холма расположились четыре просторные палатки, над которыми развевался белый флаг с изображением красного креста, – полевой госпиталь. В каждой палатке находилось до сотни раненых – буров и англичан, причем последних было вдвое больше.

Все раненые были перемешаны здесь по-братски: рядом с бородатыми бурами – атлетического сложения британские королевские стрелки и шотландские горцы, даже в бою не сменившие свой национальный костюм на форму цвета хаки. Бледные, потерявшие много крови, все они старались держаться мужественно, чтобы и в плену не уронить свое национальное достоинство.

Глава 6

Среди этих страдальцев бесшумно сновали скромные и ловкие женщины. Они меняли повязки, разносили чашки с бульоном, ставили компрессы. Это были жены, матери и сестры буров-бойцов, покинувшие фермы и отправившиеся на войну вместе с близкими. С полной самоотверженностью они ухаживали не только за своими, но и за теми, кто сегодня угрожал их жизни и свободе.

Ждали доктора. В одну из палаток вихрем влетел Жан Грандье в сопровождении своего приятеля Фанфана. Юный парижанин еще прихрамывал, но был счастлив, что уже не числится «лежачим». В ожидании того дня, когда он снова сможет сесть верхом на пони, Фанфан взялся за работу санитара.

Взгляд капитана Молокососов устремился к двум койкам, стоявшим в центре палатки. На одной из них лежал герцог Ричмонд, на другой – его сын. Тяжелое дыхание со свистом вырывалось из груди герцога; бледный как полотно, он сжимал руку сына, следившего за ним с отчаянием в глазах. Подойдя поближе, Сорвиголова обратился к молодому человеку:

– Простите, я запоздал. Как вы себя чувствуете?

– Относительно неплохо… Но мой отец… Вы только взгляните!

– Доктор сейчас придет. Он обещал заняться вашим отцом в первую очередь.

– Благодарю вас за участие! Вы достойный противник! – проговорил молодой шотландец.

– На моем месте вы наверняка поступили бы так же.

– Судя по вашему акценту, вы – француз?

– Совершенно верно.

– В таком случае, мне особенно дорого ваше дружеское расположение. Однажды наша семья: отец, сестра и я, очутились прямо-таки в отчаянном положении. И французы буквально вырвали нас из объятий смерти.

– А вот и доктор Тромп! – воскликнул Сорвиголова, тронутый искренностью своего вчерашнего противника.

Оба одновременно взглянули на вошедшего. Доктор был человеком лет сорока, рослым, сильным и ловким в движениях, с едва обозначившимися залысинами на висках и спокойным взглядом; его плотно сжатые губы обрамляли пшеничные усы. За спиной у него висел карабин, а на поясном ремне – патронташ. Всем своим обликом он походил скорее на партизанского вожака, чем на медика.

Голландец из Дортрехта, известный ученый и замечательный хирург, доктор Тромп после первых же стычек в Южной Африке прибыл в Оранжевую республику и вступил добровольцем в армию буров. Он сражался в ее рядах, а по мере необходимости снова превращался во врача. Добрый и самоотверженный, он имел единственный недостаток – был неисправимым болтуном. Однако высказываемые им мысли часто были настолько интересны, что его охотно слушали.

Доктор извлек из подвешенного под патронташем брезентового мешка хирургические инструменты, разложил их на походном столике и сразу же утратил всякую воинственность. Он одновременно улыбался направо и налево раненым, благодарил санитарок, отвечал на приветствия, мыл руки и приговаривал:

– Раствор сулемы! Отменное антисептическое средство!.. Я к вашим услугам, Сорвиголова… Так, отлично… Теперь пустим в ход губку…

Прокалив на спиртовке свои инструменты, он направился к полковнику.

Раненые, лежавшие рядом, заворчали.

– Терпение, друзья! – воскликнул доктор. – Позвольте мне прежде прооперировать этого джентльмена. Он, похоже, в шаге от смерти…

У доктора Тромпа была своеобразная манера преподносить больным горькие истины.

С помощью Жана Грандье и Фанфана он усадил раненого на кровати, поднял его рубашку и восхищено воскликнул:

– Великолепная рана, сэр! Нет, вы только взгляните! Третье ребро справа будто резцом проточено. Ни перелома, ни осколка! Небольшое отверстие диаметром с пулю. Затем пуля прошла по прямой через легкое и… и где же она? Странная история… Ба! Да она застряла в центре лопатки. Сейчас мы ее извлечем… Потерпите, сэр. Это не больнее, чем удалить зуб. Раз… два… Готово!

Глухой хрип вырвался из горла раненого; конвульсивным движением он сжал руку сына. Из раны брызнула струя крови, и одновременно раздался тихий свистящий звук.

– Чудесно, – продолжал хирург, – легкое освободилось… Дышите, полковник, не стесняйтесь!

Офицер глубоко вздохнул, в его глазах появился блеск, щеки слегка порозовели.

– Ну как, легче, а?

– О да! Намного.

– Я так и знал!.. Ну, что скажете, Сорвиголова?.. Еще немного терпения, ребята…

Он говорил без умолку – то по-английски, то по-голландски, то по-французски, но делал при этом гораздо больше, чем говорил. Обратившись к шотландцу, он произнес:

– Через три недели будете на ногах, сэр. Видите ли, маузеровская пуля – прелестная штучка. Благодаря своей скорости – шестьсот сорок метров в секунду, не шутка! – она, как иголка, проходит через живую ткань. Ничего общего с дурацкими осколочными снарядами, которые все сокрушают на своем пути. Не-ет, маузеровская пуля – это для деликатных джентльменов…

Ни на секунду не замолкая, доктор Тромп вставил в пулевое отверстие тампоны гигроскопической ваты, пропитанные раствором сулемы, затем наложил повязку и закончил операцию словами:

– Вот и все! Диета? Супы, молоко, сырые яйца, немного виски… Через восемь дней – ростбиф, сколько душа пожелает. Организм крепкий, думаю, даже жа́ра не будет.

Не слушая благодарностей, доктор перешел к другому раненому.

– А вы, Сорвиголова и Фанфан, за мной!

Молодой лейтенант, ошеломленный этим потоком слов и восхищенный благополучным исходом дела, бережно обнял отца.

Доктор и его случайные помощники продолжали обход, причем на каждом шагу им приходилось сталкиваться с невероятными ранениями. Четыре дня назад один ирландский солдат во время стычки на аванпостах был ранен пулей, попавшей ему в темя. Пуля пронзила мозг, небо, язык и вышла через щеку. Положение раненого считалось безнадежным. В той же стычке другой ирландец был ранен в левую сторону головы. Пуля также прошла через мозг и вышла с противоположной стороны.

– Ну-с, и что вы на это скажете, молодые люди? – горделиво воскликнул доктор. – В былые времена черепа этих молодцов разлетелись бы, как гнилые тыквы. А нынешняя деликатная пулька сумела причинить моим пациентам только одну неприятность: временно лишили их способности нести службу.

– Сногсшибательно! – воскликнул Фанфан, не веря своим ушам, и Сорвиголова не мог с ним не согласиться.

– Через две недели оба будут здоровы, как мы с вами! – торжествовал доктор. – Правда, боюсь, что один из них будет пожизненно страдать косоглазием.

– Но какой же смысл воевать, если мертвые воскресают и снова становятся в строй? – изумился Жан.

– Ну, раз уж наша идиотская цивилизация неспособна избавиться от такого зверства, как война, следует, по крайней мере, сделать ее как можно менее убийственной. В чем, в конце концов, цель войны? Вывести из строя как можно больше воюющих, а не уничтожить их. Значит, достаточно просто уменьшить количество солдат противника… А вот еще более удивительный случай! – воскликнул хирург, склоняясь к постели солдата-шотландца.

– Да разве он ранен, доктор? – удивился Сорвиголова.

Солдат покуривал трубку и, казалось, чувствовал себя вполне сносно. Но на его шее зияла открытая рана, нанесенная «гуманной» пулей. Она вошла чуть повыше левой ключицы в тот момент, когда стрелок лежал, прижавшись к земле, в ожидании атаки.

Доктор принялся искать выходное отверстие и обнаружил его чуть повыше правого бедра.

– Смотрите-ка! – восхитился он. – Пуля проложила дорогу через легкие, брюшину, кишки, таз и, наконец, подвздошную кость. Таким образом, этот бравый горец прошит сверху донизу, и сзади, и спереди. Тут уж нам вовсе нечего делать…

– Значит, он обречен? – спросил Сорвиголова.

– Ничего подобного! Встанет на ноги без всякого хирургического вмешательства. Постельный режим. Виски и трубка не запрещаются. Поправляйтесь, молодой человек! Следующий!

Так продолжалось до тех пор, пока доктор не направился к группе буров, лежавших на матрасах прямо на земле, все еще продолжая бормотать: «Отлично-отлично, все идет как по маслу…»

Здесь он остановился и насупился:

– Черт побери, а вот это мне уже не нравится!

Буров было пятеро. Это были жертвы английского крупнокалиберного снаряда, который угодил в группу солдат и уложил наповал десятерых бойцов. Уцелевшие же были в чудовищном состоянии: растерзанные мышцы, раздробленные кости, разорванные сосуды – сплошное месиво из мяса, обломков костей, тряпья и сгустков запекшейся крови.

Доктор Тромп на время утратил свое красноречие: несмотря на то что ему доводилось видеть всякое, тут он не сумел скрыть волнение.

Заручившись помощью Фанфана и Жана Грандье, близких к обмороку от жалости и ужаса, доктор взялся за дело. Он ампутировал конечности, рылся в телах в поисках осколков и разорванных сосудов, накладывал бесчисленные швы. Теперь ему приходилось иметь дело с повреждениями, каждое из которых угрожало жизни и к тому же было чревато осложнениями. Вдобавок двойной шок, причиненный ранением и вызванный самой операцией, и огромная потеря крови, истощающая раненого.

Как долго тянулись и как нестерпимо мучительны были эти операции, производившиеся без всякого наркоза!

Когда наконец самые тяжелые раненые получили помощь, доктор Тромп направился к младшему лейтенанту, терпеливо ожидавшему своей очереди. Его левая ключица треснула от удара, который Сорвиголова нанес ему прикладом маузера; рука не действовала, а грудь была исполосована обломком сабли, превратившимся в руках капитана Молокососов в опасное оружие.

Доктор тщательно промыл раны обеззараживающим раствором и наложил тугую повязку, чтобы воспрепятствовать инфекции. Затем, покончив с обязанностями врача, он вскинул на плечо карабин, нацепил патронташ и снова был готов с помощью «гуманной» пули наносить те самые аккуратные раны, которыми так восхищался.

Сорвиголова и младший лейтенант хайлендеров, хотя во время первого знакомства и обошлись друг с другом неучтиво, сразу же почувствовали взаимную симпатию. В высшей степени храбрые и прямодушные, они были противниками во время битвы. Но благородным натурам чужды ненависть и низкая злоба межнациональной вражды. Отвага одного возбуждала в другом лишь уважение. И теперь уже не было ни англичанина, ни француза, ни победителя, ни побежденного, а только двое отважных юношей, чувствовавших, что могут стать друзьями.

Прошла неделя. Ежедневно в свободное от службы время Сорвиголова подолгу просиживал у изголовья раненого, который встречал его дружеским рукопожатием. Патрику становилось все лучше, а вот выздоровление его отца шло гораздо медленнее, чем предсказывал доктор-оптимист.

Сорвиголова всячески старался облегчить участь пленников, а в дружеских беседах время пролетало незаметно. Патрик рассказывал о своих приключениях в Индии, Жан – о том, что ему довелось пережить на Клондайке.

Простая натура Поля Поттера не могла примириться с приязнью, возникшей между вчерашними смертельными врагами, поэтому неудивительно, что в его отношениях с командиром отряда появился заметный холодок. А тем временем в душе Поля зрел план отмщения командиру шотландских стрелков.

Оба офицера-шотландца, в свою очередь, не могли понять – как Жан Грандье, образованный и богатый молодой человек, мог увлечься борьбой каких-то южноафриканских мужиков за независимость. Однажды Патрик с обычной прямотой спросил:

– Вы, Жан, ненавидите Англию?

– Англия – великая страна, и я восхищаюсь ею. Но сейчас она ведет бесчестную войну, и я сражаюсь против нее.

– Но ведь это наше внутреннее дело: мы подавляем мятеж на своей территории.

– Ничего подобного. Буры не подданные Англии, а следовательно, и не мятежники.

– Не лукавьте, – возразил Патрик. – Бурские республики находятся в центре английских интересов в Африке, и правительство считает их частью владений британской короны.

– Не могу с вами согласиться!

При этих словах Сорвиголова уже был готов взорваться, однако сдержал себя и насмешливо заметил:

– Вы считаете буров дикарями, но эти дикари пользуются электричеством, строят железные дороги, у них есть типографии, они производят современное оружие… Странные дикари, не правда ли? Думаю, что они неплохо выглядели бы и в Европе, а?.. Что касается главы этих «дикарей» – президента Крюгера…

– Крюгер! Эта бесхвостая макака!.. Шут, да и только.

– А буры находят, что он самый выдающийся человек в обеих республиках, как и вы, вероятно, видите в королеве Виктории самую мудрую женщину Соединенного королевства. Что ж, старый бур и пожилая английская леди прекрасны, но каждый в своем роде.

Этот меткий удар попал в цель – ни отец, ни сын не нашлись что возразить. Наконец полковник обрел дар речи.

– Все это только слова, – задумчиво произнес он. – Война – страшная вещь, и тот, кто ее начинает, должен быть беспощаден. Мы сражаемся здесь за существование Британской империи, и последнее слово в этой войне останется за нами, несмотря ни на какие жертвы.

Сорвиголова ясно увидел пропасть, которая отделяла его от британского аристократа, и внезапно испытал такой приступ возмущения, что голос его дрогнул:

– Не говорите так, милорд! Посмотрите, как добры к пленным эти люди, которых вы стремитесь уничтожить. Даже к вам, несмотря на то что вы так жестоко поступили с фермером Давидом Поттером.

– Это был мой долг председателя военного суда.

– И вы снова приказали бы убить патриота, лишить семью супруга и отца только потому, что он защищал свою жизнь и свободу?

– Без колебаний! Такова воля Ее Величества королевы, желающей присоединить к своим владениям бурские республики.

Сорвиголова вскочил, готовый дать решительный отпор, но внезапно за брезентовой стеной палатки раздался яростный крик:

– Ты никого больше не убьешь, британский пес!..

Голос этот показался знакомым капитану разведчиков. Очевидно, все это время кто-то подслушивал их разговор, оставаясь невидимым. Сорвиголова поспешно вышел – не столько для того, чтобы выяснить, кто кричал, сколько с целью прервать разговор.

– Не сердитесь, Жан! – крикнул ему вслед Патрик. – Все это не относится к вам. А угроз мы не боимся – каждый бур в этом лагере знает, как жестоко поплатятся за убийство герцога Ричмонда те, кто находятся у нас в плену.

Но Сорвиголова пропустил смысл этой фразы мимо ушей. Лицо его горело от негодования. Чтобы немного успокоиться, он обошел вокруг палатки, в которой помещался госпиталь, но никого не обнаружил за ней. Незнакомец, подслушивавший разговор, исчез, но на брезенте резко выделялось черное пятно, словно нарисованное углем. Возможно, Жан не обратил бы на это внимания, если бы пятно не находилось напротив того места в палатке, где располагались кровати полковника и его сына. Впрочем, он не придал никакого значения этому наблюдению.

Вечером того же дня Сорвиголова отправился на ночное дежурство с десятью Молокососами. С ними должен был ехать и Поль Поттер, но юный бур по неизвестной причине не явился на поверку. Это случилось впервые.

Было около десяти вечера. Внезапно из ложбины, за которой располагался госпиталь, выскользнула безмолвная тень и решительно направилась к госпитальной палатке. Человек шел босиком, но с ружьем на перевязи. Подойдя к палатке, он убедился, что за ним никто не следит, и остановился у пятна, несколько часов назад замеченного капитаном Сорвиголовой.

Вынув нож, он начал не спеша, нитку за ниткой, разрезать брезент. Когда образовалось небольшое отверстие, человек заглянул внутрь палатки, освещенной тусклым светом ночников. Прямо перед ним стояла кровать, покрытая шотландским пледом. Полковник крепко спал, а его голова находилась в полуметре от стены палатки. Без колебаний незнакомец просунул в отверстие ствол ружья, приставил к виску полковника и спустил курок. Грянул выстрел, удушливый пороховой дым заполнил палатку.

Когда на крики раненых прибежали сестры милосердия, то увидели младшего лейтенанта хайлендеров, сотрясавшегося от конвульсивных рыданий над телом отца. Герцог Ричмонд лежал на кровати с размозженной головой.

Глава 7

В это время Сорвиголова находился в боевом охранении у переднего края. Буры – храбрые, но беспечные воины, и дисциплина не была на первом месте в этой армии, скроенной по-семейному. Приказы командиров выполнялись кое-как, часовые нередко пренебрегали своими обязанностями, поэтому именно Молокососы лучше всех справлялись с задачей ночной охраны лагеря.

Около полуночи Сорвиголова заметил на нейтральной полосе, разделяющей воюющие стороны, какие-то серые тени. Луна скрылась за облаками, стало совсем темно.

Чтобы разобраться, в чем дело, надо было отправиться на ничейную полосу и взглянуть на происходящее своими глазами, но уж слишком был велик риск угодить под перекрестный огонь буров и англичан.

И все же Сорвиголова решился. Он прихватил с собой юнгу Финьоле, бура Йориса, итальянца Пьетро, португальца Гаэтано и креола[23] с острова Реюньон[24]. Все шестеро оставили при себе только револьверы, так как предстояло передвигаться по-пластунски.

Продвинувшись ползком на триста с лишним метров, Сорвиголова различил шагах в двадцати от себя какую-то темную массу. Вглядевшись, Жан убедился, что навстречу ползет человек. Негромкий шорох сопровождал каждое его движение. Разведчик должен по возможности избегать боя, и благоразумие требовало от Жана Грандье немедленно отступить и поднять тревогу. Но не тут-то было! «Английский разведчик! – мелькнуло у него в голове. – Я в два счета скручу его и возьму в плен».

Вскочив, Сорвиголова в два прыжка очутился возле английского разведчика и плашмя бросился на него. Но странное дело: под руками у него оказалась пустота, вернее – грубошерстная ткань, скорее всего, одеяло. И это одеяло чьи-то невидимые руки тянули к себе – очевидно, за привязанные к нему бечевки.

– Черт побери! – пробормотал Сорвиголова, поняв, что попался на уловку.

И не он один – его товарищи точно так же вместо вражеских разведчиков взяли в плен старое тряпье.

Но в чем тут смысл?

Долго ломать голову не пришлось: в следующие несколько секунд два взвода англичан окружили капитана Молокососов и его товарищей, повалили их на землю и заткнули рты прежде, чем они успели поднять тревогу.

Насмешливый голос произнес по-английски: «Юные болваны попались-таки на удочку!» – и полузадушенный Сорвиголова зарычал от бешенства.

– Молчать! – приказал тот же голос. – Вперед, и без шума, иначе смерть!

Сорвиголова мог оценить грозившую бурам опасность и ни минуты не колебался. Отчаянным усилием он вывернулся из рук солдата, сжимавшего его горло, и пронзительно закричал:

– Тревога!.. Тревога!.. Англичане!..

Солдат взмахнул саблей и непременно раскроил бы ему череп, если бы Сорвиголова не уклонился. В то же мгновение он выхватил револьвер и выстрелом в упор уложил пехотинца. А затем, понимая, что все равно погиб, насмешливо прокричал:

– Испорчен сюрприз, господа англичане!.. Вы хорошо запомните последнюю шутку, которую сыграл с вами Сорвиголова!

Он выстрелил еще раз, но в то же мгновение множество рук схватило его. Жана, вероятно, прикончили бы на месте, если бы кто-то, услышав прозвище Сорвиголова, не завопил истошным голосом:

– Стойте, не убивайте его! Это же тот самый Сорвиголова! Тому, кто притащит его в штаб живым, обещано двести фунтов!

Жану повезло: он остался в живых и знал, что буры услыхали его крики и выстрелы. И в самом деле – из бурского лагеря загремели ружейные выстрелы, а вслед за ними по английской передовой ударила артиллерия…

Ночная атака была отбита, но командир Молокососов и его товарищи угодили в плен. Креол из Реюньона и молодой итальянец Пьетро умолкли навеки, а остальных, избитых до полусмерти прикладами, пришлось нести на носилках. Самостоятельно передвигался только Сорвиголова.

Через полчаса они оказались в английском лагере. Судя по тому, как часто повторяли его имя солдаты, капитан Молокососов понял, что пользуется здесь немалой, хоть и опасной популярностью.

Пленников швырнули в капонир[25], стены которого были выложены железнодорожными рельсами, и заперли, не дав даже глотка воды. Сорванцы провели тяжелую ночь: их мучила жажда, они истекали кровью и задыхались. Сорвиголова подбадривал товарищей, но в кромешной тьме так и не удалось перевязать их раны.

Наконец наступил день. Первым из капонира вытащили Жана, и вскоре он уже стоял перед драгунским офицером в чине капитана. Тот с нескрываемой иронией принялся разглядывать капитана Молокососов, которого охраняли четыре дюжих пехотинца. Вдоволь наглядевшись, драгунский капитан приступил к допросу:

– Так, значит, вы и есть тот самый француз, командир отряда волонтеров Сорвиголова?

– Да, это я! – ответил Жан, глядя прямо в лицо офицеру.

Офицер зловеще улыбнулся. Рука его скользнула в карман мундира и вернулась с бумажником, откуда он извлек сложенную вдвое визитную карточку. С нарочитой медлительностью он расправил ее и поднес к глазам Жана Грандье:

– Значит, вы автор этого шутовского послания?

Сорвиголова узнал одно из писем, отправленных им членам военно-полевого суда вскоре после смерти Давида Поттера.

Несмотря на то что слова «шутовское послание» прозвучали, как пощечина, Сорвиголова спокойно произнес:

– Тем не менее оно закончится для вас смертью.

– Я капитан Рассел, – с усмешкой продолжал офицер, – командир второй роты седьмого драгунского полка. Заметьте: приговоренный вами к смерти чувствует себя совсем неплохо.

– Поживем – увидим, – заметил Жан.

– Да вы, оказывается, хвастунишка, как и все прочие французы! Советую вам прекратить эти шутки, иначе дело кончится кнутом, даю вам честное слово!

– Человека, чью голову оценили в двести фунтов, не наказывают кнутом… К тому же я солдат и требую, чтобы со мной обращались как с пленным. Я отправил на тот свет столько англичан, что вполне заслуживаю этого.

Офицер слегка побледнел и отрывисто пролаял:

– Нам нужна информация! Не вздумайте упираться – все равно заставим. Сколько буров против наших линий?

– Восемь дней назад их оказалось достаточно, чтобы поколотить вас, хотя англичан было впятеро больше.

Офицер побледнел еще сильнее.

– Сколько у вас ружей? – продолжал он.

– Сколько маузеров, понятия не имею. А вот ли-метфордов[26], которые стоят у вас на вооружении, – около тысячи: мы отобрали их у пленных.

– Последний вопрос: что с герцогом Ричмондом и его сыном?

– Они вне опасности, в бурском госпитале.

– Довольно. Вы отказались ответить на два первых вопроса, и я вынужден передать вас в распоряжение майора Колвилла.

Это имя заставило молодого француза вздрогнуть. Еще один из убийц Давида Поттера! Сорвиголова, не скрывая ненависти, в упор взглянул на вошедшего майора. Это был длинный, как жердь, сухопарый и желчный англичанин с высокомерным и жестоким лицом.

– Дорогой майор, позвольте представить вам мистера Сорвиголову, нашего будущего палача.

– Ах, вот как? – презрительно поморщился майор. – Тот мальчишка, который осмелился послать офицерам Ее Величества идиотские письма? Ну что ж, теперь наша очередь позабавиться.

Майор поднес к губам хлыст, рукоятка которого оканчивалась свистком. На пронзительный звук свистка тотчас примчался уланский сержант.

– Максвелл, – процедил Колвилл, – бери-ка этого парня, и можешь сыграть со своими ребятами в «подколем свинью».

«Подколем свинью» – свирепая забава английских улан, где в роли «свиньи» до сих пор выступали чернокожие пленники. Никогда еще белый человек не становился объектом этого варварского развлечения. Жану предстояло стать первой жертвой зверства, которое вскоре коснулось многих плененных буров.

Услыхав передававшийся из уст в уста призыв «Подколем свинью!», десятка два улан схватили оружие и вскочили на коней. Жана поставили лицом к полю, на котором выстроился взвод сержанта Максвелла.

Майор Колвилл, желая продлить удовольствие, приказал одному из пехотинцев:

– Дать ему ранец!

Передавая Жану военный ранец, солдат шепнул:

– Пользуйся им как щитом. Главное, не бойся и смотри в оба!

В ожидании зрелища вокруг столпились офицеры. Прозвище Сорвиголова не сходило с их уст, но звучало оно без ненависти, скорее с некоторой долей уважения.

– Хотите пари, Рассел? – предложил майор. – Ставлю десять фунтов, что этот молодчик пустится наутек, как лисица от гончих, и его мигом подколют пониже спины.

– Идет! – смеясь, ответил драгунский офицер.

Взвод располагался в двухстах метрах от Жана.

– Колоть! – проревел сержант. – Вперед!

В следующее мгновение на юношу ринулся ощетинившийся пиками и сверкающий сталью вихрь людей и коней. Сорвиголова заслонил ранцем грудь и, крепко упершись обеими ногами в землю, ждал удара. И тот не заставил себя ждать!

Сорвиголова почувствовал, как его подбросило в воздух. Он дважды перевернулся через голову и тяжело рухнул на землю. Его левое плечо было разодрано, правая рука сильно кровоточила. Однако ранец значительно ослабил удары пик, направленные в грудь.

Под крики «ура!» уланские кони пронеслись мимо, даже не задев Жана.

– Вы проиграли, Колвилл! – воскликнул Рассел. – Молодчик ведет себя неплохо.

– Подождем, – с холодной ненавистью отвечал майор.

Оглушенный падением Сорвиголова с трудом встал и поднял изорванный ранец. Уланы, однако, не теряли даром времени: сделав поворот кругом, взвод перестроился, и снова прозвучала команда сержанта:

– Колоть! Вперед!..

Сорвиголова выпрямился и крикнул:

– Трусы! Подлые трусы!.. – и снова упал под сокрушительным ударом.

Поразительно – но ранец и на этот раз защитил его. Одежда Жана была изодрана в клочья, тело изранено и избито. Ноги дрожали и подгибались, а шум в ушах заглушал «ура!» англичан. Ослабевшие руки были не в силах поднять и удержать спасительный ранец.

Все кончено. Сорвиголова выпрямился, скрестил руки на груди и с гордо поднятой головой повернулся лицом навстречу уланскому взводу. Мысленно он уже простился с жизнью и, когда в третий раз прозвучала команда сержанта «Вперед!», ответил на нее возгласом:

– Да здравствует Франция!.. Да здравствует свобода!..



Уланы уже преодолели половину расстояния, отделявшего их от Жана. Еще несколько секунд – и конец. Внезапно какой-то всадник на всем скаку врезался между уланами и их жертвой. Вскинув хлыст, он повелительно выкрикнул те слова, которые порой заставляют атакующих солдат остановиться, а обезумевшую толпу – успокоиться:

– Стоять!.. Ни с места!..

Увидев перед собой генерала – а всадник был английским генералом, – уланы так осадили коней, что те взвились на дыбы.

Остановив скакуна в четырех шагах от пленника, генерал приподнялся на стременах и оказался на целую голову выше кавалеристов. Багровый от гнева, он прокричал, отчеканивая слова:

– Мерзавцы, позорящие английский мундир! Кто разрешил это гнусное дело?.. Отвечайте, сержант!

– Майор Колвилл, – отрапортовал Максвелл, превозмогая страх.

– Ко мне его! Немедленно!

Сорвиголова окровавленной рукой отдал честь генералу. Тот, в свою очередь, поднес к козырьку каски кисть, затянутую в перчатку, но, обнаружив перед собой почти мальчишку, спросил:

– Кто вы такой?

– Француз на службе бурской армии, – с достоинством ответил пленник.

– Ваше имя?

– Жан Грандье по прозвищу Сорвиголова, капитан разведчиков.

– Так вы и есть знаменитый Сорвиголова?.. А вы, однако, храбрец! И так молоды… Любого пленника вашего возраста я бы немедленно освободил. Любого, но не вас – вы слишком опасны. Считайте себя военнопленным со всеми привилегиями, которых заслуживает храбрый и мужественный враг…

Окончательно обессилевший Сорвиголова с трудом пробормотал несколько слов и тут же потерял сознание.

– В госпиталь! – распорядился генерал. – И проследите, чтобы о нем позаботились… А-а, вот и вы, майор Колвилл! За беззаконную расправу с военнопленным – пятнадцать суток строгого ареста. Сержанта, командовавшего забавой, разжаловать в рядовые уланы. Всему составу взвода – пятнадцать внеочередных полевых караулов.

Глава 8

Ни одна из ран, которые получил Сорвиголова, не оказалась тяжелой. Спустя две недели все они практически зажили. Теперь ему предстояло разделить участь трехсот буров, взятых в плен еще в самом начале осады Ледисмита. Их содержание в осажденном городе доставляло множество хлопот коменданту города, так как они то и дело пытались бежать, несмотря на охрану. Для большинства беглецов дело кончалось гибелью, но те, кому повезло, доставляли соотечественникам важную информацию.

В конце концов главнокомандующий распорядился эвакуировать всех здоровых военнопленных сначала в Наталь[27], а затем в Дурбан – тем более, что отдельным британским эшелонам все еще удавалось прорваться по железной дороге через кольцо окружения.

По стальной колее от Ледисмита до Дурбана было около двухсот километров. Пленных разместили в товарных вагонах, приставив к ним солдат-конвоиров, – и в путь! Предполагалось, что переброска буров продлится один день, однако из-за отвратительного состояния железной дороги она заняла вдвое больше. Двое суток без хлеба и воды, в вагонах, набитых, как бочки с сельдью, не имея возможности выйти даже на минуту!

Несчастные пленные к концу пути находились в ужасном состоянии. А по прибытии в Дурбан местные английские власти с ходу приступили к мытью пленников и очистке вагонов. Делалось это просто: в вагоны направили мощные струи воды, подаваемой насосами, которые использовались для мытья судов в доках. Ослепленные сбивающими с ног потоками, буры каждую минуту рисковали просто захлебнуться.

Обсохнуть им не дали – появились полевые кухни с огромными котлами протухшего и полусырого риса. Ложек и мисок не полагалось, и пленным пришлось черпать омерзительное месиво прямо руками, но они глотали его с жадностью, потому что двое суток не получали ни крошки.

– Паршивое начало, – пробормотал под нос Сорвиголова. – Положение пленника меня не устраивает.

Затем пленных связали попарно и теми же веревками прикрепили одну пару к другой, исключив всякую возможность побега во время движения колонны. Было объявлено, что все они будут размещены на военном корабле, стоящем на рейде.

Все английское население Дурбана высыпало на улицы, чтобы взглянуть на пленных. Насмешки и оскорбления сыпались на бедняг со всех сторон, а их горькая участь ни в ком не вызывала сострадания.

Под палящими лучами солнца, от которых курилась паром их промокшая насквозь одежда, буров разместили по вельботам[28], и мрачный караван направился к крейсеру «Каледония».

Кое-кто уже предвкушал отдых и сносную пищу, но не тут-то было: снова была проведена перекличка, занявшая несколько часов, после которой пленных загнали в бронированную орудийную башню, раскаленную, как духовка, и снова заперли.

Взвыла корабельная сирена, заскрипела якорная цепь, раздалось монотонное бормотание судовой машины, а вскоре началась килевая и боковая качка – это означало, что крейсер вышел в открытое море.

«Каледония» неслась по волнам Индийского океана, пожирая милю[29] за милей, а простодушные буры, заточенные в бронированной башне, рыдали, как дети. Им казалось, что они расстаются с родиной навеки. Однако крейсер держал курс всего лишь на Саймонстаун – морской форт, расположенный в тридцати километрах к югу от Кейптауна.

Немедленно по прибытии пленных разместили на четырех старых судах, стоявших на якоре в трех милях от берега, а «Каледония» снова взяла курс на Дурбан.

Сорвиголова и шестьдесят других пленных буров оказались на старой калоше с грозным именем «Террор». Судно это с полным правом могло считаться филиалом преисподней – грязный железный ящик, до отказа набитый людьми, по ранам которых ползают насекомые. Невыносимая, сводящая с ума жара, полусъедобная пища, которой хватало лишь для того, чтобы сразу не умереть с голоду, смрад и свирепая жестокость охраны…

Ослабевшие от голода и болезней люди умирали один за другим. Похороны были недолгими: открывался орудийный люк, и тело бросали в залив, воды которого кишели акулами.

Уже через сутки Сорвиголова почувствовал, что больше не в состоянии выносить голод, побои, грязь и полчища вшей. Жана окружали люди, похожие на изможденных призраков, и та же судьба ожидала его самого. Уж лучше утонуть, быть застреленным при побеге или съеденным акулами.

В конце концов у него созрел план, и Жан поделился им с несколькими товарищами по несчастью. Те, однако, сочли его слишком рискованным. «Террор» стоял на якоре посреди залива шириной в шесть миль. Хороший пловец мог бы проплыть три мили даже несмотря на акул, часовых и сторожевые суда. Но как проникнуть в Саймонстаун? Город представлял в одном лице военный порт, арсенал и судостроительную верфь, и со стороны моря охранялась каждая щель.

Но Сорвиголова больше не колебался. Будь что будет!

Наступила ночь. В надстройке, едва освещенной двумя керосиновыми фонарями, было полутемно. Сорвиголова разделся донага и привязал ремнем за спину свою одежду: штаны, куртку, шляпу и вязаную фуфайку. Башмаки оставил под нарами.

Стальной трос, привязанный к одному из передних пушечных портов[30], свешивался до самой поверхности воды. Вокруг стояла непроглядная тьма, часовые, полагавшиеся на акул, дремали.

Сорвиголова простился с товарищами и направился к порту, чтобы спуститься в воду по тросу.

– Кто там шляется? – раздался над самой его головой хриплый окрик часового, стоявшего на баке[31]. В ту же секунду Жан бесшумно соскользнул вниз по стальному тросу. Часовой услышал всплеск, но, подумав, что это резвятся морские твари, угомонился.

Теплая соленая вода обожгла ободранные до мяса ладони, как серная кислота. «Придется потерпеть, зато соль обеззараживает раны», – подумал Жан, не теряя присутствия духа, и сразу же погрузился в глубину.

Он проплыл под водой около сорока метров, затем вынырнул, набрал воздуха и снова ушел под воду. Только теперь он заметил, что в темной глубине тянутся во всех направлениях, пересекаясь, длинные полосы фосфоресцирующей воды.



Акулы! Не слишком крупные и не очень проворные, но, так или иначе, вокруг вертелись десятки этих прожорливых бестий!

Жан вспомнил совет одного моряка: как можно больше барахтаться, а в тот момент, когда акула перевернется, чтобы вцепиться в свою жертву, нырнуть поглубже. Ничего не оставалось, как последовать этому совету, но вокруг стояла такая темень, что разглядеть этих морских гиен не было никакой возможности.

Были минуты, когда он леденел от страха, почувствовав прикосновение плавника или шершавой кожи хищницы. Однако смерть и на сей раз промахнулась.

Проплыть три мили – нешуточное испытание для юноши неполных семнадцати лет, к тому же едва оправившегося от ран и изнуренного пребыванием в самых жестоких условиях. В последние дни он почти ничего не ел, сейчас его преследовала целая свора акул, а руки горели от нестерпимой боли. И все же Сорвиголова продолжал плыть. Еще четверть часа – и он спасен, вдали уже мерцают городские огни!

К несчастью, чтобы избавиться от акул, он совершал слишком много беспорядочных движений, и они вконец истощили его силы. Руки внезапно онемели, и Жан ушел под воду, хлебнув изрядную порцию морской воды. Он тут же перестал барахтаться, скоординировал движения и начал снова продвигаться вперед.

Опять волна… Теперь тяжелеют ноги… «Неужели все-таки конец? – промелькнуло в его мозгу. – Скверная штука!.. А все равно лучше заточения на “Терроре”!»

Внезапно прогремел и раскатился эхом по воде пушечный выстрел. Вспышка озарила береговую линию. В то же мгновение вспыхнули прожектора на судах и в форте. По воде поползли, словно ощупывая ее, длинные голубоватые лучи, и стало светло, как днем.

Но в ту самую минуту, когда Сорвиголова уже считал себя окончательно погибшим, его ноги нащупали дно, а затуманенные изнеможением глаза различили за сполохами прожекторов какую-то темную массу: то была цепь скал, едва выступавших из воды.

Уф-ф! Он вылез из воды, растянулся на камне, зарывшись в кучу водорослей, и тут же уснул мертвым сном.

Когда Сорвиголова проснулся, было уже светло, но водоросли отлично маскировали его присутствие на рифе. Он чувствовал себя немного отдохнувшим, но умирал от голода.

Вокруг царила тишина. Раздвинув стебли водорослей, он огляделся и обнаружил, что находится у самого основания стен форта Саймонстаун, причем так близко, что его невозможно увидеть ни через бойницы, ни даже с наблюдательной башни.

Но как утолить этот голод, от которого буквально разрываются кишки? К счастью, на рифе оказалось множество устриц и мидий. Жан принялся под шум прибоя разбивать одну за другой раковины и глотать моллюсков.

Насытившись, он снова уснул в своем укрытии и проспал больше трех часов. Затем, немного осмелев, Сорвиголова натянул свою сырую одежду и занялся изучением местности. Пройдя вдоль основания стены десяток-другой метров, он внезапно ощутил, что почва уходит из-под ног, и провалился по плечи в какую-то яму у самого фундамента стены. К своему величайшему удивлению, Жан почувствовал под ногами ступени какой-то лесенки, которая поднималась круто вверх к навесной галерее.

Подняться туда? Сначала эта мысль показалась Сорвиголове безумной. Но с наступлением сумерек он решился. Медленно и осторожно он поднялся до галереи и обнаружил, что может проникнуть в нее через узкое окно-бойницу. Из-за окна доносился звон посуды. Очевидно, это была кухня, столовая или кладовая.

Заглянув через бойницу, Сорвиголова увидел совершенно пустое помещение, но полуоткрытая дверь вела оттуда в следующую комнату, откуда и доносился перезвон тарелок и бокалов.

На каменном подоконнике стояли наполненные едой судки. Рядом висели серое домашнее платье, чепец и белый передник – одежда, оставленная, скорее всего, прислугой.

И тут Жана озарило. Он влез в комнату, схватил платье, натянул его на себя поверх собственной одежды, увенчал себя чепцом, прихватил судки, толкнул дверь – и очутился в узкой открытой галерее. Затем он миновал небольшую площадку, по которой прохаживался часовой, и, низко опустив голову, шмыгнул мимо него.

– Вы что-то сегодня торопитесь, мисс Мод, – заметил часовой вдогонку.

Если бы не сумерки, едва ли Жану удалось сделать хотя бы еще пару шагов. Сейчас же он двинулся вперед, огибая какие-то постройки, пересек широкий двор, миновал ворота, ведущие на подъемный мост, а заодно еще одного часового, который крикнул ему вдогонку:

– Доброй ночи, мисс Мод!

Сорвиголова сам не верил в свою удачу и, тем не менее, уже шагал по улице. Если бы не адская боль в ободранных ладонях, все было бы прекрасно. Платье мисс Мод, которую знал весь гарнизон, защищало его лучше всякой брони. Кроме того, в его распоряжении оказался запас съестного, которого хватило бы на целый взвод.

Теперь – поскорее покинуть военную зону.

Вскоре он вышел на широкую улицу, застроенную небольшими домами. Очевидно, это было предместье Саймонстауна – неподалеку слышались свистки паровозов и лязг вагонов. Значит, где-то поблизости расположен вокзал. Он продолжал шагать, преследуемый запахами, поднимавшимися из судков.

«А не отобедать ли мне?» – подумал Жан. Сейчас он находился неподалеку от коттеджа, окруженного легкой проволочной оградой, под которой пышно разрослась трава.

Ночь была теплая, всходила луна. Неплохо жить на свете, особенно тому, кто сумел вырваться из ада на ржавой калоше!

Расположившись на траве, Сорвиголова извлек из судков свежий хлеб, сочный ростбиф, полцыпленка, сыр и две бутылки эля. Он с жадностью набросился на съестное, оросив его доброй порцией эля, а насытившись, уснул сном праведника.

Уже на рассвете его разбудил басовитый собачий лай. Чувствуя себя совершенно бодрым, Жан потянулся и тут же увидел по ту сторону изгороди громадного датского дога, свирепо скалившего клыки. На нижнем этаже коттеджа распахнулась дверь, и в сад вышла пожилая леди – высокая, сухопарая, седая, с длинным носом, оседланным очками, и зубами, похожими на костяшки домино, – словом, истая англичанка.

Увидев приближавшуюся к нему леди, Сорвиголова мысленно сказал себе: «Теперь не плошай, старина!»

Старая леди, успокоив собаку, обратилась к нему:

– Кто вы и что с вами случилось, дитя мое?

Сорвиголова сделал реверанс, потупил глазки и, приняв скромный вид, тоненьким фальцетом ответил:

– Я несчастная прислуга, миледи… мои господа прогнали меня.

– За что же?

– Я наполняла лампу и нечаянно пролила керосин, он вспыхнул. Весь дом сгорел бы, если бы не эти бедные руки… Я обожгла их, гася огонь… Вы только взгляните на них, миледи!

– О, это просто чудовищно! – сочувственно проговорила пожилая леди.

– И тем не менее меня выгнали, не заплатив ни фартинга[32] и почти без одежды!

– Какая жестокость!.. Но что у вас за акцент? – в ее голосе прозвучала подозрительность.

– Я родом из Канады, а родители мои французы по происхождению. И мы никогда не говорим дома по-английски… Мое имя – Жанна Дюшато. Я родилась в городе Сент-Бонифейс близ Виннипега.

– Что же с вами делать, дитя мое? Хотите поступить ко мне в услужение?

– Боже! Как мне благодарить вас, миледи?!

Вот таким образом отважный капитан Сорвиголова превратился в прислугу миссис Адамс, пожилой дамы из предместья Саймонстауна.

Жизнь – не только прекрасная, но и весьма сложная штука!

Глава 9

Через несколько минут пожилая дама уже вела Жана в дом.

– Я буду платить вам фунт в месяц. Согласны?

– На старом месте мне платили полтора, – не моргнув, прощебетала мнимая Жанна Дюшато. – Но я так благодарна леди, что готова и на один фунт.

– Ну что ж… Платье у вас еще довольно чистое, я дам вам белье и башмаки. И продолжайте носить чепец – он вам к лицу. А почему вы так коротко острижены?

– У меня недавно был солнечный удар, и косы пришлось обрезать – они мешали прикладывать лед. О, если бы вы только видели, миледи, какие они были длинные! Я так горевала!..

– Уж не кокетка ли вы? Терпеть этого не могу!

– Господь с вами, миледи! Я даже корсета не ношу.

– И правильно! Девушка вашего положения должна быть скромна, трудолюбива и предана своим хозяевам.

– Надеюсь, миледи скоро убедится, что я обладаю всеми этими качествами.

– Отлично!.. А теперь приготовьте чай.

В бытность на Клондайке Сорвиголова приобрел немалые кулинарные познания. Чай был заварен отменно, тосты в меру прожарены, ветчина нарезана кружевными ломтиками, а сливки подогреты.

Оставшись в одиночестве, Жан принялся репетировать перед зеркалом хорошо известные ему повадки женской прислуги: придавал смиренное выражение лицу, опускал глаза, старался не сбивать привычным мужским движением набекрень свой новый головной убор. И вскоре в этой рослой и сильной девушке, немного нескладной и молчаливой, которая охотно бралась за любую работу, невозможно было узнать молодого капитана Молокососов.

Дни шли за днями, не принося никаких изменений, а его существование при малейшей оплошности могло превратиться в настоящую катастрофу. Для человека более наблюдательного, чем старая леди, достаточно было бы одного неловкого движения или оговорки, чтобы разгадать его тайну.

К счастью, пожилая дама жила в полном одиночестве. Провизию ей доставляли на дом, а единственное занятие затворницы состояло в чтении сводок с полей сражений в местных газетах.

Терпение Жана истощалось. Но как бежать из Саймонстауна без денег, без одежды? Как пересечь всю обширную территорию Капской колонии, обмануть подозрительность местных жителей и ускользнуть от цепких лап полиции?

На шестнадцатый день службы у миссис Адамс Жан Грандье уже был готов пуститься в бега, как вдруг явилось неожиданное спасение в образе почтальона, который принес телеграмму для пожилой леди.

Миссис Адамс лихорадочно распечатала бланк, прочла и в полуобморочном состоянии опустилась на кушетку.

– Мой сын… Боже, помоги нам! – только и успела пробормотать она.

– Миледи, что с вами? – бросилась к ней прислуга.

– Мой единственный сын, капитан артиллерии, тяжело ранен под Кимберли, который осаждают эти проклятые буры.

«Капитан Адамс? Артиллерист? Уж не тот ли это Адамс, что был среди палачей Давида Поттера?» – мгновенно мелькнуло в голове Жана. Но пожилая англичанка уже взяла себя в руки:

– Немедленно туда! Ухаживать, утешать, окружить материнской заботой… Жанна, готовы ли вы сопровождать меня?

Сорвиголова едва не подпрыгнул от восторга. Какой шанс без всякого риска, без затрат и с максимальной скоростью оказаться в зоне военных действий!

– Иначе и быть не может, миледи! – скромно ответил он.

– Благодарю вас, вы славная девушка! Возьмите самое необходимое – и в путь. Не теряя ни минуты!

Наскоро были уложены вещи. Набив карманы золотыми соверенами, миссис Адамс заперла дом, поручила соседям присмотреть за псом и помчалась на вокзал в Кейптауне.

От Кейптауна до Кимберли примерно тысяча сто километров по железной дороге. В мирное время поездам требовалось около тридцати часов, чтобы преодолеть это расстояние, но во время войны не существовало расписаний и графиков движения. Человек, не имевший отношения к боевым действиям, мог считать себя редким счастливцем, если ему вообще удавалось сесть в поезд. Поэтому миссис Адамс со своей прислугой Жанной оказались в затруднительном положении.

Несчастная леди напрасно металась, бегала от одного железнодорожного чина к другому, расспрашивала, умоляла, раздавала золото. Все было до отказа забито военными грузами, и нигде не нашлось бы места даже для крысы. Миссис Адамс уже совсем было отчаялась от мысли, что ей ни за что не попасть туда, где страдает ее сын, как вдруг перед ней с почтительным поклоном остановился человек в форме капитана медицинской службы.

Узнав приятеля сына, военного хирурга, пожилая леди воскликнула:

– Доктор Дуглас! Вы и представить не можете!..

– Миссис Адамс! Боже, вы покинули Англию?

– Чтобы быть рядом со своим сыном и вашим другом! Он ранен под Кимберли, а у меня нет возможности добраться туда. Какая жестокая штука – эта война!

– А почему бы вам не поехать со мной, миссис Адамс? Через десять минут в Магерсфонтейн отправляется санитарный поезд. Я его начальник. И уж местечко для матери моего лучшего друга в нем найдется.

– Да благословит вас Господь, доктор!

Хирург подхватил миссис Адамс под руку и зашагал к своему составу, а навьюченная двумя саквояжами[33] лже-Жанна замыкала шествие.

Санитарный поезд уже пыхтел на запасном пути, готовый к отправлению. Он состоял из кухни, аптеки и двенадцати спальных вагонов, на дверях которых виднелось изображение красного креста. Два хирурга, четыре сестры и двадцать четыре санитара ожидали своего начальника, а раненые должны были появиться лишь по прибытии на место.

Не успели доктор Дуглас, миссис Адамс и лже-Жанна разместиться в одном из вагонов, как раздался гудок паровоза, состав тронулся и покатил по единственному свободному пути. Если ничего не произойдет, он будет останавливаться лишь для того, чтобы набрать воды, топлива или сменить паровоз. Кроме того, санитарные поезда имеют право обгонять все прочие составы.

Но не успели они проехать и сотни километров, как в Сорвиголове проснулся разведчик. То, что творилось на стальных путях, его поразило: он оказался не в силах даже сосчитать бесчисленные составы, двигавшиеся в зону военных действий. Эскадроны, батареи, артиллерийские парки, пехотные части, скот, фураж, продовольственные склады – громадная армия на всех парах надвигалась на маленькие южноафриканские республики!

Это было грандиозное и в то же время жуткое зрелище! Канадцы, африканцы, австралийцы, бирманцы, индусы вперемешку с бесчисленными британцами – империя вместе со всеми своими колониями шла стереть с лица земли буров и их свободу.

Чтобы обеспечить безопасность движения армии, тыловые воинские части охраняли железнодорожные пути, и повсюду виднелись сторожевые посты, окопы и редуты[34] для защиты виадуков[35], мостов, туннелей и станций.

– Их слишком много… – забывшись, прошептал Сорвиголова, но тут голос миссис Адамс прервал его размышления:

– Жанна, пора подавать чай!..

Ему с трудом удалось вспомнить, что он все еще остается прислугой женского пола. Впрочем, не такое уж это было тяжкое бремя. Миссис Адамс не была капризной, к тому же все необходимое находилось под рукой.

А между тем скорость поезда сорок пять километров в час – сущее чудо в условиях войны. До железнодорожного узла Де-Ар он прошел более восьмисот километров, не потеряв ни часа на стоянках, но отныне с графиком было покончено – состав приближался к театру военных действий.

До английских линий оставалось еще около двухсот пятидесяти километров, но на путях уже образовалась плотная пробка. Санитарный поезд то продвигался вперед на десяток километров, то отползал назад, потом снова полз вперед и наконец достиг реки Оранжевой. Ему удалось проскочить мост, и он продолжал свой путь, то и дело останавливаясь, а в целом продвигаясь со скоростью тачки, которую толкает инвалид.

Вдоль железной дороги стали все чаще попадаться обугленные и изрешеченные снарядами станционные постройки, все сильнее раскачивались вагоны на кое-как отремонтированных рельсах…

Вот и Моддер – река, прославившаяся теперь на весь мир. Здесь несколько тысяч буров выдержали натиск пятидесятитысячной британской армии, и речная вода, насыщенная глиной велда, стала похожей на человеческую кровь. Разрушенный бурами мост на скорую руку был восстановлен саперами, и поезд с огромными предосторожностями переполз на другой берег.

Теперь состав находился всего в восемнадцати километрах к северо-западу от укрепленного лагеря Магерсфонтейн, и для Сорвиголовы пришла пора подумать о побеге.

Между тем доктор Дуглас на всех остановках продолжал бесплодные попытки выяснить, где находится его друг, а миссис Адамс, окончательно обессиленная тревогой за сына, была уже не в состоянии произнести ни слова. Единственное, что удалось узнать – это то, что батарея капитана Адамса понесла большие потери.

Наконец поезд прибыл в Магерсфонтейн, где заканчивалась главная железнодорожная магистраль.

– Где Адамс?.. Кто знает, где капитан Адамс из четвертой батареи? – то и дело выкрикивал доктор Дуглас, пока некий сержант не откликнулся:

– Капитан Адамс ранен в грудь пулей навылет. Находится в дивизионном госпитале – том, что в Олифантсфонтейне.

– А как его состояние?

– Какое там состояние! Скорее всего, уже отдал Богу душу.

– Тише! Здесь его мать!

Но несчастная женщина все слышала. Отчаянный вопль вырвался из ее груди:

– Нет, это неправда! Не может быть, чтобы его отняли у меня!.. Скорее, доктор, умоляю вас! Помогите ему!

– Я в вашем распоряжении, миледи, – скорбно ответил доктор. – Подыщем экипаж и немедленно отправимся.

Экипаж нашелся – это была санитарная повозка из развернутого здесь же госпиталя, и спустя два часа доктор и миссис Адамс со своей прислугой без помех добрались в Олифантсфонтейн.

– Он здесь… – почти беззвучно прошептала миссис Адамс, переступая порог дивизионного госпиталя. Доктор поддержал ее под руку, а Сорвиголова с двумя саквояжами остался у входа.

Аванпосты буров располагались в каких-то двух километрах к северо-востоку отсюда, а возможно, и ближе. Непреодолимое искушение. У коновязи рыл копытом землю великолепный офицерский конь, а на всей этой территории, отведенной для раненых и медиков, практически не было вооруженных людей.

Из госпиталя донесся хриплый крик. Это миссис Адамс остановилась рядом с санитаром, прикрывающим простыней лицо только что скончавшегося раненого. Мать узнала сына, убитого войной, которую развязали британские биржевые воротилы, и в ту же минуту рухнула как подкошенная.

– Какое несчастье… – пробормотал доктор Дуглас. И пока санитар поднимал и укладывал на койку пожилую леди, обратился к вошедшему врачу: – Капитан Адамс был моим другом. Какова причина смерти?

– Пуля необычайного крупного калибра. Таких ружей нет на вооружении бурской армии. Стреляли, вероятно, из старинного голландского ружья – здесь их называют «роер». С самого начала он был безнадежен.

Слова врача прервали крики снаружи и бешеный конский топот. Это Сорвиголова, воспользовавшись отсутствием часовых, отвязал коня и, несмотря на то что юбка стесняла его движения, одним прыжком вскочил в седло. Чистокровный конь рванулся с места в карьер.

Никто из встречных солдат и офицеров не мог понять, в чем дело, тем более что Сорвиголова все время вопил фальцетом:

– Остановите лошадь!.. Я прислуга миссис Адамс!.. Остановите ради Бога!..

Никто, однако, не рискнул сунуться под копыта взбесившегося, судя по всему, скакуна. Ухватив коня за холку, подскакивая и ежесекундно рискуя слететь с седла, лже-прислуга голосила изо всех сил и в то же время незаметно управляла конем. Зеваки ждали неизбежного падения потешной наездницы, а конь набирал все большую скорость. Он мчался вихрем, еще немного – и английские позиции останутся позади.

А Сорвиголова уже охрип от крика:

– Остановите!.. Спасите несчастную девушку!..

Он промчался мимо группки кавалеристов, и вдруг один из них, присмотревшись, воскликнул:

– Гляди-ка! Да эта девица держится в седле, как циркач! Это шпион!.. Вперед за ней! В погоню!..

Кавалеристы пришпорили коней, захлопали револьверные выстрелы.

Пули, выпущенные на полном скаку, редко достигают цели, и все же они свистали у самых ушей беглеца, припавшего к холке коня.

Наконец показался передовой окоп, к брустверу[36] которого прильнули шотландские стрелки. Двое из них попытались преградить ему путь штыками, но Сорвиголова с непостижимой ловкостью заставил скакуна одним броском перемахнуть окоп.

– Огонь! – скомандовал командир шотландцев.

Загремели десятки выстрелов. Однако стрелки слишком спешили, а буры, со своей стороны, тоже подняли пальбу, и Сорвиголова оказался между двух огней.

Друзья сейчас были для Жана куда страшнее, чем враги-англичане.

Как дать им знать, что он свой? У него нет белого платка, но зато есть чепец! Сорвав его с головы, Жан принялся отчаянно размахивать им в знак своих мирных намерений.

Траншеи буров умолкли – и вовремя: до трансваальских линий оставалось метров триста. Конь Сорвиголовы, пораженный в грудь, захрипел и стал припадать на передние ноги. Беглец соскочил с седла, сорвал с себя платье прислуги и остался в шерстяной фуфайке и засученных до колен штанах. Он сохранил только чепчик и продолжал им размахивать до тех пор, пока не добежал до бурской траншеи, где его встретили не слишком учтиво.

– Ты кто такой? – основательно встряхнув юношу, осведомился обросший бородой до самых глаз гигант.

– Капитан Сорвиголова, командир разведчиков.

– Врешь!.. Какой сегодня пароль?

– Вот болван! Ты думаешь, англичане мне его сообщили? Мне неизвестен пароль, зато я знаю марш разведчиков.

И звонким голосом он затянул песенку, которая далеко разнеслась по окопам, вызывая улыбки:

Хоть мужа моей мамы
И должен звать я папой,
Скажу – ко мне любви он не питал.
Однажды, добрый дав пинок,
Меня он вывел за порог
И, сунув мелкую монету, заорал…
А где-то за дальней грядой насмешливый звонкий голос подхватил припев:

«Проваливай ко всем чертям!
Иди, живи, как знаешь сам!»
Вперед, Фанфан!
Вперед, Фанфан,
По прозвищу Тюльпан!
И в тот же миг человек пять-шесть побросали свои укрытия и опрометью кинулись к Жану. Тот, кто бежал впереди, возопил, не веря своим глазам:



– Сорвиголова! Воскрес!.. – И, упав в объятия беглеца, зарыдал в голос.

– Фанфан! – воскликнул командир Молокососов. – Неужели ты?

– Да-да, я… мы… тут… Не обращай внимания, хозяин! Реву, как теленок… Ты жив, жив!..

– Да как же ты оказался под Кимберли, старина? Ведь я оставил тебя под Ледисмитом!

– Потом, потом, некогда теперь… Смотри: все наши сбегаются… Жан Пьер, Жан Луи и просто Жан, и буры – Карел, Элиас, Йорис, Манус, Гуго, Иоахим…

– А я? Обо мне забыли! – крикнул какой-то паренек, бросаясь, как и Фанфан, на шею своему капитану.

– Да это же Поль Поттер!.. – растроганный Сорвиголова крепко обнял подростка.

– А мы тут неплохо поработали, пока тебя не было, – с гордостью заявил Поль, пристукнув о землю прикладом своего ружья.

Это было внушительное оружие редкой силы боя и меткости стрельбы – старинный и страшный роер, с которым до сих пор не расстаются некоторые старые охотники-буры.

– Отличная вещь! – усмехнулся Сорвиголова. – А что, для меня у вас не найдется хотя бы самого захудалого ружьишка? Наши счеты с англичанами пока что не окончены…

Часть вторая Битва исполинов

Глава 1

Столкновение двух армий, стоявших под Кимберли, стало неизбежным. Город, близ которого находились захваченные англичанами рудники, где добывались каждые девять из десяти алмазов в мире, был осажден бурами. Однако его защитники-англичане сумели возвести мощные укрепления и остановить натиск войск под командованием бурского генерала Кронье. Теперь британский главнокомандующий лорд Метуэн готовился освободить город, разрубив кольцо блокады.

И буры, и англичане спешно заканчивали последние приготовления к генеральному сражению. Над обоими военными лагерями нависла зловещая тишина – словно перед ураганом.

Буры свои надежды возлагали на крепкую оборону – укрывшись между скалами и холмами, зарывшись в землю, они спокойно поджидали англичан. Однако кое-что сбивало их с толку. Горделивых англосаксов словно подменили. Исчезли белые каски и яркие мундиры, словно сквозь землю провалились блестящие воинские побрякушки. Тусклый, сливающийся с почвой строй английской пехоты выглядел теперь какой-то расплывчатой громадой.

Фанфан, лежавший в окопе рядом с Сорвиголовой, тотчас отпустил едкое словечко:

– Похоже, англичанишки с утра выкупались в патоке. Причем все до единого!

Сорвиголова рассмеялся:

– Просто их переодели в обмундирование хаки.

– Это что еще такое – хаки?

– Англичане пытаются стать как можно незаметнее для наших стрелков. Недавно в войска поступила новая униформа – цвета не то ржавчины, не то испанского табака, не то конского навоза. Этот цвет почти сливается с землей, и войска, находящиеся на большом расстоянии, становятся почти невидимыми. Теперь у них даже фляги цвета хаки.

– Недурно! Но раз уж господа англичане занялись этим, почему бы им не разукрасить руки и лица? Вот был бы маскарад!

– Не знаю, дошли ли они до того, чтобы красить лица и руки, но в санитарном поезде мне рассказывали, что теперь белых и серых коней перекрашивают в хаки.

– Тогда хаки скоро станет национальным цветом Британии.

Фанфан не ошибся: в какие-то несколько дней в Англии хаки стал символом патриотизма, а на самом деле – беспокойного и алчного империализма[37]. Женщины нарядились в платья цвета хаки, в лавках появились ленты, занавески, белье, кошельки, носовые платки – все того же цвета. На бумаге цвета хаки выходили газеты, а вслед за ними появилась литература хаки, прославляющая якобы непобедимую английскую армию и нынешнее правительство.

Но скажем прямо – дебют новой британской униформы под Кимберли оказался не слишком славным.

Генеральное сражение еще не началось, но ему предшествовала грозная увертюра: откуда-то издалека, из-за линии горизонта, английские пушки ударили несколькими слитными залпами. И вдруг над окопами буров зазвучали низкие мужские голоса, которые постепенно слились в могучий хор, – и поплыла плавная, торжественная мелодия. Это был старинный протестантский псалом[38], взывающий к мощи Бога-воителя. Буры пели, стоя во весь рост, обнажив головы и не обращая внимания на осколки снарядов и пули.

Тогда с английской стороны в ответ раздалась столь же торжественная мелодия – гимн Соединенного Королевства «Боже, храни королеву», и его подхватили не меньше пятнадцати тысяч глоток солдат лорда Метуэна. Но как бы угрожающе ни звучал этот гимн, буры, нахлобучив на головы шляпы, уже скрылись в своих земляных укреплениях. До прямого столкновения двух армий оставались считанные минуты.

Лорд Метуэн, аристократ и опытный полководец в одном лице, еще накануне принял решение атаковать буров в лоб, полагая, что его отлично вымуштрованные и закаленные в боях войска в два счета вышибут с позиций недисциплинированный и плохо обученный мужицкий сброд, не имеющий опытных командиров.

Приказ о выступлении был отдан, горнисты протрубили атаку, а волынщики, прижав к губам волынки, гнусаво грянули шотландский марш – на первую линию огня, судя по всему, были брошены шотланские пехотинцы-стрелки.

Но неужели это те самые хайлендеры, которые еще недавно так гордились своей живописной формой? Ни ярко-красных мундиров, ни юбочек-килтов, ни белых гетр и башмаков с медными пряжками. Гордые сыны гор превратились в невзрачных пехотинцев в мундирах, брюках и касках цвета конского помета, сохранив, однако, свойственную горцам отвагу и стойкость. Прикрывшись цепью стрелков, бригада шотландцев парадным маршем надвигалась на позиции буров, в то время как английская артиллерия с флангов осыпала буров градом снарядов и шрапнели.

Буры не замедлили с ответом, и их артиллеристы внесли жестокие опустошения в ряды англичан. Время от времени подавал свой громоподобный голос даже «Длинный Том» – самой крупное орудие в армии буров. Первым же снарядом он опрокинул вражескую пушку – не в последнюю очередь благодаря своему канониру месье Леону, французу, прибывшему вместе с другими добровольцами отстаивать священное дело свободы.

Месье Леон, известный инженер, у буров превратился в артиллериста. Под его руководством устраивались позиции для батарей и размечались точки прицеливания. Англичане, несшие от бурской артиллерии огромные потери, произносили имя месье Леона с ненавистью.

Тем временем шотландская стрелковая бригада продолжала приближаться. Завязалась перестрелка.

Молокососы, занимавшие заранее отведенную им позицию, оживленно болтали, а Поль Поттер неспешно заряжал свое древнее ружье. Дело это было небыстрое: засыпать порох в ствол, забить туда с помощью шомпола[39] пулю, обернутую в пропитанный смазкой пыж[40], надеть на затравочный стержень медный пистон[41]… Вся процедура занимала добрых полминуты, тогда как маузеры успевали за то же время сделать десяток выстрелов. Но юный бур дорожил не количеством, а качеством выстрелов.

– Ну, вот и все, – наконец произнес Поль. – Мой роер к вашим услугам, господа «белые шарфы»!

С введением формы хаки все английские офицеры носили в качестве знаков различия белые шелковые шарфы.

– А разве хороший маузер услужил бы им хуже? – ехидно поинтересовался Сорвиголова.

– Ох, не говори ты мне о современном оружии! – возразил Поль с едва скрываемой насмешкой. – Оно, понимаешь ли, никого не убивает. Вспомни-ка госпиталь под Ледисмитом. Гуманная пуля!.. Ну уж нет! Тот, в кого попадет пуля моего роера, обречен на все сто. Хочешь убедиться? Видишь того офицера слева, который только что взмахнул саблей?

Офицер, о котором говорил Поль, находился на расстоянии около пятисот метров. Поль приподнял ствол старинного ружья, секунды три целился и спустил курок. Грянул выстрел, и когда густой дым черного пороха рассеялся, Сорвиголова, не отрывавший глаз от бинокля, увидел, как офицер судорожно схватился за грудь, замер и растянулся ничком.

– Черт знает что! – невольно вырвалось у командира Молокососов.

А Поль, вынув нож, сделал очередную зарубку на прикладе ружья, затем прочистил ствол и снова начал методично заряжать свой роер.

– Двенадцатый с тех пор, как мать принесла мне ружье покойного отца, – негромко пробормотал Поль.

– Что значит – двенадцатый? – удивился Сорвиголова.

– Офицер. Одиннадцатым был артиллерийский капитан…

– Адамс! – воскликнул Сорвиголова. – Командир четвертой батареи! Так это ты его прикончил?

– Да. Самые меткие стрелки не могли его достать. А я с первого выстрела снял его с седла.

– Да ведь он… Это же был один из палачей твоего отца!

Поль издал странный звук – нечто среднее между смехом и рычанием.

– А-а, так это тот самый бандит?.. Благодарю, Жан!.. Ты даже не представляешь, какую радость мне доставил!.. Слышишь, отец? Еще один!..

Между тем шотландцы, угодившие под свинцовый ливень, заколебались. Их шеренги, сильно поредевшие от огня буров, дрогнули.

– Сомкнуть ряды! – то и дело выкрикивали офицеры.

Строй сомкнулся, но не мог сделать ни шагу вперед. Человеческая воля разбилась о шквал огня и металла. Еще несколько мгновений – и начнется беспорядочное отступление.

Генерал Уоршоп, руководивший атакой, мгновенно понял, что сейчас произойдет. Это был старый рубака, отважный и добрый к солдатам. Шотландские пехотинцы обожали его, а он знал чуть ли не каждого из них по имени. Уоршоп единственный из всех офицеров категорически отказался от новой униформы и остался в старом обмундировании, которое делало генерала приметным издалека.

Когда накануне лорд Метуэн приказал ему предпринять лобовую атаку позиций буров, Уоршоп заметил, что подобная задача выше человеческих сил. Но Метуэн заупрямился – он недооценивал буров и их гранитное упорство. Командующий верил в свою удачу и требовал победы во что бы то ни стало. Уоршопу оставалось либо подчиниться, либо отдать свою шпагу.

Со спокойствием древнего римлянина генерал отдал последние распоряжения, написал жене прощальное письмо и повел свою бригаду на приступ, сознавая, что большинству из тех, кто находится под его командованием, сегодня предстоит умереть.

И вот наступил момент, когда начали сбываться его печальные предсказания. Генерал приподнялся на стременах и, потрясая саблей, громогласно прокричал:

– Вперед, солдаты!.. За королеву, храбрецы!

Шотландцы, несмотря на потери, ринулись на приступ. Их встретил шквальный огонь буров, но Уоршоп продолжал отдавать распоряжения, разъезжая вдоль строя горцев, как на параде. Несмотря на то что старый мундир делал генерала приметной мишенью, он казался неуязвимым. Его каска была продырявлена, мундир изодран, люди вокруг падали один за другим, но даже лучшие стрелки ничего не могли поделать.

В конце концов Уоршоп оказался в зоне огня Молокососов. Те стреляли без передышки, опустошая магазин за магазином, но и здесь ни один выстрел даже не задел генерала. И лишь когда Поль Поттер с полным хладнокровием спустил курок своего страшного роера, генерал судорожно схватился за грудь и сполз по крупу коня на землю, убитый наповал.

– Тринадцатый! – воскликнул молодой бур и тут же нанес новую зарубку на ложе своего ружья.

Увидев, что генерал убит, шотландцы вновь заколебались. Они еще не отступали, но и не продвигались ни на дюйм[42]. Тем временем огонь из бурских окопов продолжал косить их ряды. Уже до трети стрелков были убиты или ранены.

– Все назад! Отступление! – раздался голос британского офицера, принявшего на себя командование.

Атака захлебнулась! Англичане отступали с поспешностью, которая больше походила на панику. Казалось бы, проще простого в эту минуту превратить их неудачу в полный разгром и захватить в плен до десяти тысяч обезумевших от страха солдат. Но для этого пришлось бы самим перейти в атаку, а буры ни за что не желали расстаться со своими укреплениями. Офицеры из числа иностранных добровольцев умоляли командовавшего корпусом буров Пита Кронье атаковать, но тот наотрез отказался.

– Да поймите же, – не выдержал один австрийский офицер, взбешенный таким нелепым упрямством, – если мы сейчас возьмем в плен корпус Метуэна, то войдем в Кимберли без единого выстрела!

Кронье, даже не потрудившись объяснить причину отказа, повернулся к офицерам-иностранцам спиной и обратился к окружавшим его бурам:

– Восславим Господа и возблагодарим за дарованную нам победу, – и первым затянул псалом.

– Ничего не поделаешь, – с горечью проговорил вполголоса полковник-француз Вилльбуа де Марей. – Он не знает даже азбуки современной войны. Не хочу оказаться пророком, но, похоже, благодаря своей дутой славе и слепой доверчивости буров Кронье станет злым гением для своей родины.

Увы, французский офицер-доброволец оказался прав – спустя всего два месяца его предсказание сбылось.

Глава 2

Буры, о которых до начала войны в Южной Африке Европа почти ничего не знала, оказались людьми рассудительными, благородными, мужественными и бескорыстными. Их отвага и патриотизм вызывали восхищение и заставляли даже врагов относиться к ним с уважением. Но было одно «но»: подозрительность буров и их вождей к чужакам. Поэтому добровольцы, прибывшие в бурские республики со всех концов света, несмотря на свой бесценный военный опыт, постоянно сталкивались с недоверием.

Среди этих людей было немало блестящих офицеров – французов, австрийцев, немцев, русских, чьи способности высоко ценились на их родине. Несмотря на это, иностранных волонтеров долго не допускали к серьезным делам и держали на самых незначительных постах. И до самого конца войны командование бурской армии так и не сумело по-настоящему использовать их способности и таланты.

К советам иностранцев редко прислушивались, и отношение к ним было пренебрежительным, а порой и унизительным. Вот почему рассказы добровольцев, вернувшихся из Трансвааля, нередко были полны горького разочарования.

Более того: буры использовали иностранцев в самых сложных и опасных операциях, сознательно жертвуя «чужаками», а случалось и так, что посылали на верную смерть – и только для того, чтобы сберечь жизни буров. Одним словом, добровольцы оказались в Трансваале на положении иностранного легиона, который при нужде бросают в самое пекло.

Впрочем, такое положение вещей было по душе многим волонтерам. Эти отчаянные парни наконец-то получили полную возможность драться, как одержимые, и совершать подвиги, превосходящие человеческие силы.

В ночь после кровавого поражения, нанесенного англичанам под Кимберли, утомленные до крайности буры крепко уснули в тех самых траншеях между холмами, которые они так храбро защищали. Часовые также дремали, и даже стрелки боевого охранения в своих вынесенных далеко вперед одиночных окопчиках полеживали, полузакрыв глаза и не выпуская из зубов неизменных трубок.

Внезапно яркие вспышки прорезали тьму на юге – это заговорили английские пушки. Взметнулись фонтаны разрывов, в воздухе завизжали разлетающиеся во все стороны осколки. В бурских траншеях началась бестолковая суета, послышались крики командиров, с трудом восстанавливавших боевой порядок. Наконец по всей линии обороны загремели в ответ артиллерийские батареи буров. Правда, их пушкам приходилось бить туда, где удавалось засечь вспышки, и шуму от этого было больше, чем толку. Англичане же, казалось, заранее установили прицелы, и снаряды их орудий ложились с поразительной точностью.

Очень скоро две пушки буров были выведены из строя, а затем крупнокалиберный снаряд изувечил «Длинного Тома» – лучшее орудие в армии буров, изготовленное во Франции на заводах Ле-Крезо. «Длинный Том» по калибру и дальнобойности превосходил все английские орудия, и это несчастье привело буров в отчаяние. Отовсюду послышались полные ужаса возгласы.

Неизвестно откуда выпущенный английский снаряд с дьявольской точностью ударил в дульный срез ствола «Длинного Тома», сплющив его, словно паровым молотом. Могучее орудие опрокинулось вместе с лафетом и, похоже, навсегда было выведено из строя. Буры столпились на артиллерийской позиции, словно вокруг смертельно раненного главнокомандующего. Артиллерист-француз Леон, словно врач, дюйм за дюймом обследовал повреждения орудия, а англичане тем временем продолжали посылать снаряд за снарядом с берега реки Моддер.

Командующий бурским корпусом в это время сидел в одиночестве в своей палатке, склонившись над картой. При свете свечи он изучал рельеф поля предстоящего боя, когда примчался запыхавшийся адъютант с вестью о несчастье с «Длинным Томом».

– Вы установили, из чего ведется огонь? – с невозмутимым спокойствием, которое никогда не покидало его, спросил Кронье.

– Нет, генерал. Снаряды летят с левого фланга, но англичане не могли так быстро перебросить туда свои батареи.

– Значит, смогли.

– Но ведь это невозможно!..

– Бронепоезд, – коротко произнес Кронье.

– Черт побери! – вскричал адъютант.

– В таких случаях бронепоезд подгоняют к линии фронта и останавливают на таком участке пути, с которого заранее точно определено положение всех будущих целей. Морские орудия на платформах, которые сейчас перемалывают наши траншеи, наведены математически точно – и вот результат! Единственное, что можно сделать, – немедленно захватить эту крепость на колесах. А для начала разрушить рельсы позади нее или, что еще лучше, взорвать железнодорожный мост через Моддер.

– Немедленно? – растерянно повторил адъютант.

– Да. Но у нас едва хватает людей для защиты позиций, а англичане, судя по всему, готовят наступление. Бронепоезд потребовался им, чтобы отвлечь наше внимание. Эх, если б у меня было хотя бы вдвое больше солдат!..

– Но ведь для такого дела вполне достаточно нескольких решительных людей, – возразил адъютант.

– Согласен, но где их найти?

– А Молокососы? – оживился адъютант.

– Эти мальчишки? – усомнился генерал. – В храбрости им не откажешь, но…

Кронье задумался и спустя минуту произнес:

– Что ж, попробуем… Вызовите ко мне их капитана.

Спустя несколько минут адъютант вернулся в сопровождении Жана Грандье. Кронье без всяких предисловий спросил:

– Сколько людей в вашем распоряжении?

– Сорок, генерал.

– Умеете обращаться с динамитом?

Жан вспомнил о своих странствиях по Клондайку, где ему чуть ли не ежедневно приходилось прибегать к динамиту.

– Да, генерал, и довольно основательно.

– В таком случае, у меня есть для вас трудное, почти невыполнимое поручение. Я не могу обещать вам за это ни званий, ни даже какой-либо награды.

– Мы не продаем свою кровь, генерал! – с достоинством возразил Сорвиголова. – Мы сражаемся за независимость Трансвааля, поэтому распоряжайтесь нами, как солдатами, исполняющими свой долг.

– Тогда приказываю вам отрезать отступление бронепоезду, который ведет артиллерийский огонь по нашим траншеям, и взорвать мост через реку. Приступайте немедленно! Надеюсь, мой мальчик, вы оправдаете свое славное прозвище…

Отдав честь, Сорвиголова выскочил из палатки. Он вихрем пронесся по лагерю, собрал Молокососов, приказал оседлать пони и раздал каждому по пять динамитных шашек и бикфордовы шнуры с запалами. На все это ушло не больше десяти минут.

Маленький экспедиционный отряд в составе сорока одного человека покинул лагерь буров и уже вскоре бешено мчался под покровом темноты. Спустя четверть часа позади осталось более четырех километров. Теперь Молокососы находились неподалеку от линии железной дороги, а в пятистах метрах южнее мерцали воды Моддера. Местность была хорошо знакомой – во время разведывательных рейдов они изъездили ее вдоль и поперек.

Не проронив ни слова, сорванцы спешились. Десять человек остались охранять лошадей, остальные, прихватив динамитные шашки, двинулись следом за своим командиром.

Казалось, что англичане буквально кишат вокруг, поэтому передвигались с бесконечными предосторожностями, скрываясь за скалами и зарослями кустарника. Пушки бронепоезда, стоявшего в полутора километрах впереди, продолжали грохотать, по железнодорожному полотну сновали смутные тени, там и сям на фоне неба вырисовывались силуэты часовых, расставленных по двое на расстоянии около ста метров друг от друга.

Углубления под рельсами копали руками – даже нож, звякнув о камень, мог привлечь внимание часовых. Лежа ничком и плотно прижимаясь к шпалам, Сорвиголова насыпал в запалы порох, вставлял в них шнуры и вместе с Фанфаном укладывал в ямки, прикрывая сверху землей.

Наконец-то уложены все шашки – их целая сотня, и каждая весом в сто граммов. Десять килограммов динамита! Чертям в аду станет тошно!

– Назад!.. – одними губами прошелестел Сорвиголова.

Молокососы переместились на несколько шагов в сторону от рельсов и припали к земле.

– Ты, Фанфан, остаешься здесь, – продолжал Сорвиголова, – а я иду на мост. Когда там рванет, поджигай шнуры и беги со всех ног. Ясно?

– Ясно, хозяин.

– Если через четверть часа взрыва не будет, значит, меня уже нет в живых. Тогда все равно поджигай. Скажешь Кронье – я сделал все, что мог.

– Понял, хозяин!.. Но ты вот что: взрывать-то взрывай, да себя побереги. А то у меня сердце от горя лопнет…

– Молчи и делай свое дело! Сбор после взрыва – там, где лошади.

Затем Сорвиголова принялся укладывать динамитные шашки в две провиантские сумки – по пятьдесят штук в каждую. Действовал он уверенно, будто имел дело не со взрывчаткой, а с плитками шоколада. Перекинув ремни сумок через плечо, Жан направился к мосту, и через шесть минут уже был на месте.

Мост, разумеется, охраняли часовые. Сорвиголова бесшумно обогнул наспех возведенные предмостные укрепления и добрался до земляных осыпей, образовавшихся от предыдущего взрыва. Он сам был в числе тех, кто в тот раз взрывал мост, и отлично помнил все особенности местности.

Спустившись к воде, Жан бесшумно взобрался по опоре к самому настилу моста. Настил, восстановленный англичанами после того, как буры подорвали мост, состоял из продольных брусьев, на которые были уложены шпалы с рельсами. Слева от рельсов была проложена деревянная пешеходная дорожка – такая узкая, что два человека с трудом могли бы на ней разминуться.

Сорвиголова, положившись на удачу, с обезьяньей ловкостью вскарабкался на настил и ступил на дорожку. Но не успел сделать и нескольких шагов, как раздался резкий гортанный окрик:

– Стой, кто идет?!

Уловив ирландский акцент в речи часового, Сорвиголова рискнул.

– Это ты, Пэдди? Без глупостей, дружище! – со смехом ответил он.

Пэдди – прозвище, приклеившееся ко всем ирландцам, точно так же, как Томми – кличка всех солдат-англичан.

– Томми! Ты, что ли? – недоверчиво откликнулся часовой. – Ну-ка подойди поближе… Руки вверх!

– Да не ори ты!.. Смотри, что я стащил… У меня сумки набиты жратвой и бутылками виски… На-ка вот, отведай!

При слове «виски» ирландец-часовой опустил штык и, поставив ружье к парапету, чуть ли не вплотную приблизился к Сорвиголове, который уже отвинтил крышку своей фляги, и до ноздрей ценителя виски, каким является всякий ирландец, донесся божественный аромат.

Фляга мгновенно перешла из рук в руки, и часовой жадно припал к ней. Пока он лакомился дармовым угощением, Сорвиголова, протиснувшись между парапетом и ирландцем, коротким ударом подсек его колени и с силой толкнул в проем между двумя шпалами. Несчастный не успел даже вскрикнуть – не выпуская фляги из рук, он канул в темноту под мостом, затем снизу донесся глухой шлепок по воде.



Теперь нельзя было терять ни секунды – прямо под ногами Жана находилась та опора моста, которую следовало подорвать. Рискуя разделить участь ирландца, он протиснулся между шпалами, обвил одну из них ногами и левой рукой и оказался над рекой. Правой рукой он сумел дотянуться до сумок с динамитом и уложить их под настил. Оставалось только снарядить шашки и поджечь шнур. Сделать это одной рукой было невозможно, и, чтобы высвободить другую руку, Жан покрепче обхватил ногами шпалу и повис вниз головой.

Внезапно доски пешеходной дорожки задрожали под чьими-то торопливыми шагами, защелкали ружейные затворы, отрывисто прозвучала команда. А внизу вопил как резаный вынырнувший на поверхность ирландец.

Снаряжать несколько шашек уже некогда. Вполне достаточно одной, чтобы подорвать все остальные. Вытащив из сумки шашку, он вставил в нее шнур с заранее заряженным пороховым детонатором[43]. Теперь – поджечь шнур, после чего у него останется две минуты, пока огонь доберется до детонатора.

Сорвиголова по-прежнему висел вниз головой. От прилива крови голова раскалывалась, и у него едва хватило сил чиркнуть спичкой.

Мечущиеся на мосту часовые мгновенно заметили затеплившийся во мраке огонек и силуэт человека под настилом. Последовала команда: «Огонь!» Один за другим грянули шесть выстрелов.

Не обращая внимания на пальбу, Сорвиголова поднес спичку к бикфордову шнуру и подул на него, чтобы тот побыстрей разгорелся. Пули визжали совсем рядом, откалывая щепки от шпал и рикошетом отскакивая от рельсов. У его ног десять килограммов динамита, сверху по нему стреляют часовые, внизу – река. Ни секунды не медля, Сорвиголова вниз головой рухнул в Моддер.

Спустя несколько секунд громыхнул сокрушительный взрыв.

Глава 3

Честно говоря, толку от бронепоездов в современной войне мало. Оно и понятно: все передвижения бронированной махины совершаются по одним и тем же хорошо известным противнику путям, а радиус поражения ограничен дальнобойностью орудий. Казалось бы, давно пора от них отказаться, но в войне с бурами англичане вновь использовали эти сухопутные броненосцы – несмотря на то что порой достаточно сущей чепухи, чтобы превратить крепость на колесах в бесполезную груду железного лома.

Для того чтобы бронепоезд оказался полезным, необходима постоянная охрана путей. Кроме того, вдоль всей железной дороги должны размещаться на равных расстояниях подвижные воинские соединения, готовые прийти на помощь команде бронепоезда в случае неожиданного нападения.

В начале осады Кимберли англичане не пренебрегали этими мерами предосторожности. Но так как буры ни разу не пытались атаковать действовавший здесь бронепоезд, английское командование решило, что он не нуждается в защите. По мере того как росла самонадеянность англичан, их действия становились все более дерзкими.

Бронепоезд, стоявший на рельсах в трехстах метрах от моста через Моддер, состоял из трех платформ, защищенных сплошной броней из клепаной листовой стали, усиленной стальными же балками. Ни пули, ни шрапнель[44] не представляли для его команды, насчитывавшей шестьдесят человек, никакой опасности. В броне в два ряда располагались амбразуры для стрелков, а в задней части корпуса на вращающейся платформе было установлено мощное морское орудие. Паровоз, приводивший в движение все это сооружение, также был закован в броню до самой трубы.

Но вернемся немного назад и попробуем объяснить, чем было вызвано появление бронепоезда на этом участке. Дело в том, что паника среди английских пехотинцев оказалась так велика, что лорд Метуэн, опасаясь того самого преследования, о котором офицеры-волонтеры буквально умоляли генерала Кронье, был вынужден выдвинуть бронепоезд вперед и приказать вести отвлекающий огонь по позициям буров. Британский командующий рассчитывал таким образом ослабить контратаку буров, которая и ему казалась совершенно неизбежной.

Если бы лорд Метуэн мог знать, что буры, допев до конца свой псалом, попросту завалились спать!..

Тем временем Фанфан, терзаемый тревогой, лежал на шпалах в ожидании взрыва моста. Сорвиголова сказал ему: «Через четверть часа», но при таких обстоятельствах минуты тянутся, как часы. Сердце юного парижанина колотилось: ему чудилось, что орудие бронепоезда стреляет все реже. А что, если эта железная черепаха прекратит огонь и уберется отсюда целой и невредимой?..

И в самом деле – прильнув ухом к рельсам, он уловил глухой гул медленно вращающихся колес. Самое время поджечь бикфордов шнур!

Вспыхнула спичка, бикфордов шнур зашипел. Фанфан одним прыжком отскочил от железнодорожного полотна и помчался к товарищам. Обнаружив Молокососов на прежнем месте, он отдал команду, весьма далекую от военной терминологии:

– Валим отсюда!

Бронепоезд неторопливо приближался, и за это время сорванцы отбежали метров на двести от рельсов. Однако тревога в душе Фанфана только росла: не слишком ли поздно он поджег шнур?

И тут же со стороны реки громыхнул чудовищной силы взрыв, сопровождаемый ослепительной вспышкой. «Браво, Сорвиголова!» – успел подумать Фанфан, когда на железнодорожном полотне словно разверзся кратер вулкана: земля затряслась, во все стороны полетели обломки рельсов и шпал, полыхнуло мрачное багровое пламя.

Бронепоезд резко затормозил на расстоянии двухсот метров от места взрыва – путь к отступлению был отрезан. Несколько солдат спрыгнули с поезда и бросились к месту взрыва, сбежались часовые, прискакал офицер-кавалерист. Послышались крики, ругань, проклятия, в толпе англичан вспыхнул огонек – кто-то зажег фонарь.

Фанфан шепотом приказал:

– Огонь!.. Бей в кучу!

Приказы его все меньше походили на военные, но Молокососы исполняли их по-военному точно. Сухо щелкнули маузеры. Ружейный огонь мгновенно разметал толпу. Воздух огласился стонами и воплями раненых, а уцелевшие солдаты бросились врассыпную.

– Здорово! – бормотал себе под нос Фанфан. – Бей их, ребята! Задай им жару!.. Эх, видел бы нас сейчас Сорвиголова!.. Дьявол, а ведь и в самом деле, куда он провалился?..

Основания для тревоги у Фанфана действительно имелись. Положение капитана Молокососов становилось все более сложным. Оторвавшись от железнодорожной шпалы, он полетел вниз головой в реку Моддер, а, как сказал один свалившийся с крыши трубочист, «лететь не так уж скверно; упасть – вот в чем проблема». В то мгновенье, когда Жан на полной скорости ушел под воду, раздался оглушительный взрыв, сопровождавшийся дождем осколков. Произойди он мгновением раньше – Сорвиголова взлетел бы на воздух вместе с мостом, мгновением позже – он был бы убит обломками. Невероятная удача: в момент взрыва юноша находился на четырехметровой глубине и еще не начал всплывать, так как был почти оглушен ударом об воду.

Он немного проплыл, стараясь подольше остаться под водой; но воздух в легких закончился, и пришлось подняться на поверхность. И тут удача отвернулась от Жана. Он подплыл к торчащему из воды после взрыва бревну, чтобы схватиться за него и перевести дух, и тут же сильная рука схватила самого Сорвиголову. У самого уха загремела кельтская брань:

– Поймал! Вот он, проклятый убийца! Поджигатель! Исчадие ада!..

Жан мгновенно узнал ирландца, которого сам же и отправил в реку.

– Караул!.. – продолжал хрипло орать ирландец. – Ко мне! Да помогите же взять в плен этого…

Фраза оборвалась, потому что Сорвиголова обеими руками стиснул шею незадачливого болтуна. Оба камнем пошли ко дну, и течение подхватило их. Прошло немало времени, и на поверхности появилась только одна голова. Ирландец навсегда исчез в мутных волнах.

Жан попытался оценить обстановку. Опора моста была почти полностью разрушена, настил и рельсовый путь серьезно повреждены. На мосту суетились люди с фонарями. До ушей Жана то и дело долетала крепкая солдатская ругань, а потом ясно донеслась фраза: «Проклятье! Тут работы на полторы недели, не меньше!..»

Теперь необходимо как можно скорее отыскать Фанфана и присоединиться к Молокососам. Но сначала следовало выбраться из реки. Жан неторопливо поплыл вдоль обрывистого берега и вскоре заметил нечто вроде расщелины в нагромождении скал. Подтянувшись на руках, он вскарабкался на один из прибрежных камней и замер, напряженно вслушиваясь и вглядываясь в темноту.

Со стороны железнодорожного полотна доносились звуки выстрелов, и он тут же узнал щелчки маузеров. «Фанфан! – подумал Сорвиголова. – Должно быть его мина взорвалась в то время, когда я возился под водой с этим болваном-ирландцем».

С кошачьей гибкостью Жан начал карабкаться на скалу. Но прежде чем ступить на ее вершину, он распластался на камне, еще хранившем дневное тепло, и осмотрелся. В пяти шагах от Жана стоял, опираясь на винтовку, английский солдат. Его силуэт четко вырисовывался на фоне звездного неба. Сорвиголова различил даже головной убор – фетровую шляпу из тех, что носили волонтеры английской пехоты. Возвращаться было не менее опасно, чем оставаться на месте. Во что бы то ни стало он должен миновать волонтера, невзирая на его винтовку с примкнутым штыком.

С рассудительностью, которая прекрасно уживалась в нем с безумной отвагой, Жан обдумывал, как взяться за дело. В Кейптауне, еще будучи «прислугой», он не раз видел этих только что прибывших из Англии добровольцев. Они были скверно обучены, хотя и корчили из себя героев-вояк.

Сорвиголова весь подобрался, нащупал ногами надежную опору и изготовился к прыжку…

Волонтер, заметив в темноте очертания человека, выскочившего словно из-под земли, отступил на шаг. Вытянув перед собой ружье со штыком, он выкрикнул по-английски срывающимся голосом:

– Стоять! Ни с места!

Сорвиголова пригляделся: так и есть, этот горе-герой орудует штыком так, что любой сержант-инструктор с ходу влепил бы ему три наряда вне очереди. Правая рука поднята слишком высоко, левая нога выдвинута вперед, а правая недостаточно согнута. Поза неустойчивого равновесия. Поэтому, обращая на штык не больше внимания, чем на ржавый гвоздь в заборе, Сорвиголова слегка уклонился, резко подался вперед и, схватив винтовку волонтера за ствол, резко толкнул его от себя. Англичанин опрокинулся навзничь, а его винтовка осталось в руках Жана.

Парень принялся орать, словно его ошпарили кипятком. Еще пара минут – и явится подмога с соседнего поста. Черт побери! Из двух зол приходилось выбирать наименьшее. Пригвоздив волонтера к земле коротким штыковым ударом, Жан сорвал с него шляпу, нахлобучил на себя и со всех ног бросился прочь.

И вовремя! Вопли волонтера достигли цели. С ближнего поста прибежали солдаты патруля. Обнаружив мертвое тело, они первым делом начали ругаться и только после этого взялись осматривать окрестности.

Поздно: Сорвиголова уже мчался туда, откуда доносился грохот маузеров и английских ружей. Защитники бронепоезда и Молокососы продолжали перестрелку. Вскоре открыли огонь наугад и солдаты патруля. Пальба шла повсюду, впрочем, никому не принося особого вреда.

Но тут возникла новая опасность. Сапоги для верховой езды, в которые был обут Жан, гулко стучали по каменистой почве. Услыхав его топот, некоторые из Молокососов решили, что приближается неприятель, и перенесли огонь в сторону бегущего в темноте человека.

– Не хватало только, чтобы и Полю вздумалось пальнуть в меня из своего роера… – проворчал Сорвиголова, прислушиваясь к посвисту «гуманных» пуль.

Ничего не оставалось, как припасть к земле за бугорком и начать насвистывать марш Молокососов. Фанфан первым уловил задорный мотив песенки и радостно завопил:

– Да это же хозяин!.. Эй, остолопы, хватит палить!

Жан услышал эти слова, но все еще не трогался с места.

– Ты, что ли, хозяин?.. Признали, давай, дуй сюда…

Сорвиголова поднялся во весь рост и спокойно двинулся к позиции Молокососов. Фанфан встретил его на полпути:

– Ну что, хозяин? Все в порядке?

– Да, дружище! Фейерверк на мосту ты видел, вдобавок утопил одного, насадил на штык другого, потерял свою шляпу, зато нашел другую.

– Ты даешь! Мы тут тоже не ударили в грязь лицом: порядком исковеркали пути и помяли бронепоезд.

– Это еще не все. Теперь надо прикончить эту железную черепаху, – сказал Сорвиголова.

– Так-то оно так, да нас для этого слишком мало. Не обойтись без подкрепления, – почесал в затылке Фанфан.

– На позициях буров, конечно, услышали взрывы и, я надеюсь, уже послали подмогу, – сказал Сорвиголова. – И все-таки лучше съездить туда, доложить обстановку Кронье и попросить у него пару сотен стрелков.

– Это мы мигом! – ответил Фанфан.

Он уже сорвался было с места, когда издали донеслась мерная поступь приближавшегося отряда. Вскоре послышался знакомый говор. Буры!.. Всего их оказалось около трехсот, вдобавок они принесли с собой на руках легкую полевую пушку. И теперь, пока Молокососы продолжали перестрелку, чтобы отвлечь внимание неприятеля, буры принялись рыть укрытия.

Ловко орудуя кирками[45] и короткими лопатами, они выкопали первую траншею для укрытия стрелков, затем вторую, с редутом, – для пушки. Остаток ночи ушел на эту работу, и лишь на рассвете и буры, и англичане смогли увидеть и оценить сложившуюся ситуацию.

Результаты осмотра оказались крайне неутешительными для англичан – они с изумлением обнаружили в двухстах метрах от бронепоезда укрепленный бастионами[46] и ощетинившийся штыками вражеский фронт. А тем временем буры навели свою пушку, замаскированную ветками кустарника, на большое орудие бронепоезда и отправили им в виде утреннего приветствия небольшой снаряд, снаряженный мелинитом[47]. Листы брони были вскрыты, словно консервным ножом, а сам снаряд разорвался внутри, вдребезги разбив стальной лафет, механизм наводки и изувечив пятерых солдат из орудийной прислуги. «Длинный Том» был отомщен.

Англичане, едва не воя от бешенства, ответили несколькими ружейными залпами, не причинившими бурам никакого вреда.

Бурская пушка ударила снова. Снаряд пробил броню корпуса второй платформы и разметал стрелков, обратив в бегство одних и уложив на месте других. Однако англичане продолжали отстреливаться, пока пушка буров не прогремела снова.

– Они устанут раньше нас, – лаконично заметил командир бурских артиллеристов.

И он был прав – сквозь дым, окутывавший вторую бронированную платформу, показался белый платок, которым размахивали, нацепив на кончик штыка. Огонь прекратился, и начальник бурского отряда, фермер по фамилии Вутерс, в свою очередь выбросил над траншеей белый платок. Тогда молодой английский офицер спрыгнул на рельсы, прошел половину расстояния, отделявшего бронепоезд от траншеи, и остановился. Вутерс не спеша приблизился к неприятельскому офицеру.

– Мы готовы капитулировать, – проговорил англичанин. – Каковы ваши условия?

– Вы покинете бронепоезд, оставив там все оружие, – спокойно ответил бур, – и выстроитесь на расстоянии двадцати шагов от нашей траншеи. Оттуда вас отведут в лагерь.

– Наши люди смогут сохранить свои вещи?

– Пожалуй, но только после досмотра.

– У нас трое офицеров, и нам не хотелось бы расставаться со своими шпагами.

– Об этом поговорите с нашим командующим. Мое дело – доставить вас к нему. У вас есть пять минут, после чего мы возобновим огонь.

Англичане покинули крепость на колесах и под руководством офицеров выстроились перед траншеей. Вооруженные буры вышли из окопов, с любопытством рассматривая англичан, большинство из которых не скрывали радости по поводу того, что война для них закончилась.

Затем Вутерс в сопровождении Сорвиголовы и трех десятков буров приблизился к англичанам, чтобы проверить, нет ли в их рюкзаках оружия. Но когда он проходил мимо английского капитана, тот выхватил из рюкзака револьвер и выстрелил в упор.

– Будь ты проклят, негодяй! – яростно выкрикнул он.

Вутерс рухнул навзничь с раздробленным черепом. Сорвиголова с молниеносной быстротой вскинул свой маузер к плечу – и труп капитана рухнул на тело его жертвы…

Но расправа с преступником на месте не успокоила буров, чье негодование не знало пределов. По их мнению, все англичане должны были жестоко поплатиться за отвратительное преступление одного из них. Еще минута – и пленники были бы просто перебиты.

Жана бросило в дрожь от мысли, что сейчас произойдет одно из тех массовых убийств, которые ложатся позорным пятном не только на тех, кто его совершил, но и на тех, кто не помешал кровопролитию. Рискуя пасть первой жертвой обезумевших от гнева буров, Сорвиголова бросился между англичанами и ощетинившимся ружейными стволами строем буров и крикнул:

– Опустите ружья! Друзья, умоляю вас – опустите ружья!

Поднялся крик, буры заспорили, но ни один из них не выстрелил. Это была половина победы. Звонким голосом Сорвиголова продолжал:

– Во имя справедливости и свободы, которые вы непременно добудете, не карайте этих людей за преступление, в котором они неповинны.

– Верно! Он прав! – раздалось несколько голосов. Даже самые непримиримые умолкли, с сожалением опустив ружья.

Военнопленные были спасены.

Английский лейтенант шагнул к Жану Грандье и, отдав ему честь, сказал:

– Капитан! Вы поступили как благородный джентльмен. Благодарю вас от имени своих солдат, ибо все мы порицаем поступок капитана Хардена.

– Капитан Харден? Командир первой роты шотландских стрелков?

– Вы его знали?

– О да! В таком случае и я благодарю вас, лейтенант…

Во время этого короткого разговора, вызвавшего у английского офицера недоумение, буры осмотрели рюкзаки пленных и окончательно убедились, что в них нет оружия.

Препроводить команду бронепоезда в лагерь буров выпало Молокососам. И когда англичане под конвоем юнцов, младшему из которых еще не исполнилось пятнадцати, а старшему – восемнадцати, понурой колонной потащились в сторону лагеря, Сорвиголова, склонившись к уху Поля Поттера, шепнул:

– А знаешь, кем был тот английский офицер, которому я прострелил голову?.. Это капитан Харден, один из пяти членов военно-полевого суда, убийца твоего отца.

Глава 4

Возвращение Молокососов в лагерь Кронье было триумфальным. Невозмутимости буров как не бывало – отважным сорванцам устроили восторженную встречу.

Кронье, воодушевленный успехом операции, превратившей грозный бронепоезд в груду железа, пожелал увидеть того, кому был обязан этой победой. И когда Сорвиголова явился в палатку главнокомандующего, Кронье поднялся навстречу и, пожав ему руку, сказал:

– От имени всей бурской армии благодарю вас, мой юный друг.

От этих слов сердце юноши забилось сильнее.

– Генерал, – ответил он, – вы говорили, что у вас нет возможности наградить меня, но, поверьте, произнесенные вами слова куда дороже любой нашивки на рукаве!

Все собравшиеся в палатке начальники отрядов и офицеры-добровольцы встретили слова Кронье и ответ командира Молокососов аплодисментами…

Несколько следующих дней под Кимберли протекли в относительном спокойствии, если не считать обычных на войне стычек и перестрелок. А между тем в других областях Оранжевой республики и Трансвааля в это время происходили серьезные события. Буры одну за другой одерживали победы, но упускали из рук их плоды.

Все чаще бурские генералы заговаривали о том, чтобы, объединив все разрозненные силы, начать генеральное наступление и попытаться одержать решающую победу над англичанами до прибытия лорда Робертса, опытного полководца, назначенного генералиссимусом[48] британских войск в Южной Африке. Назревали важные события.

Поднявшись однажды с зарей, Жан Грандье прогуливался по военному лагерю, в котором разместились около шести тысяч бурских стрелков и кавалеристов, любуясь этой живописной картиной. Он снова и снова благодарил судьбу, которая привела его на поля суровой и полной драматизма борьбы, от которой зависела судьба целого народа.

Ноги сами принесли его туда, где стояла штабная палатка генерала Кронье. Жан вошел – Кронье был один, на столе перед ним высилась гора бумаг. Оторвавшись от занятий, генерал дружески улыбнулся и произнес:

– Добрый день, капитан!

– Добрый день, генерал.

– А я как раз собирался послать за вами. Вы мне нужны.

– Рад быть полезным, генерал. Я уже вторую неделю веду почти праздную жизнь. После взрыва моста у меня ни разу не было возможности поколотить англичан.

– Хотите, я предоставлю вам такую возможность?

– Еще бы! Если бы, к тому же, со мной была вся моя рота! Но она, увы, понесла немало потерь и теперь едва насчитывает тридцать человек.

– По возвращении вы сможете набрать полный состав.

– Значит, мне придется уехать?

– Да. Я хочу, чтобы вы отправились довольно далеко – под Ледисмит. Вам предстоит доставить генералу Жуберу документы исключительной важности. На телеграф положиться нельзя: английские шпионы повсюду. Вам придется мчаться без остановки дни и ночи, избегая засад, ускользая от шпионов, превозмогая сон и усталость, и выполнить эту задачу любой ценой.

– Когда прикажете отправляться?

– Через полчаса.

– В одиночку?

– Так, пожалуй, было бы лучше всего. Но вас могут убить по дороге, поэтому возьмите с собой надежного товарища, который в случае вашей гибели либо продолжит путь, либо уничтожит документы.

– Я возьму своего лейтенанта – Фанфана.

– Выбор за вами. Теперь давайте прикинем ваш маршрут. До Ледисмита по прямой около пятисот километров. Накинем еще километров сто на окольные пути, по которым вам придется двигаться. Отсюда до Блумфонтейна ведет шоссе, от Блумфонтейна до Винбурга – железная дорога, от Винбурга до Бетлехема снова шоссе, а оттуда к передовым бурским позициям тянется железнодорожная колея. Если Винбург занят англичанами – а об этом вы узнаете на узловой станции, – отправляйтесь поездом до Кронстада, а оттуда через Линдлей в Бетлехем. Однако железными дорогами пользуйтесь как можно реже. Поезда ныне движутся медленнее лошадей. Потому-то я и советую вам предпочесть шоссе – это даст большой выигрыш времени.

– Но, генерал, как же мы раздобудем лошадей, выйдя из вагона поезда где-нибудь в Винбурге?

– А, кстати, Сорвиголова, как вы относитесь к велосипеду?

– Мой любимый вид спорта! – Жан буквально просиял при мысли о таком необычном путешествии. – Скажу, не хвастая, – мало кто может со мной потягаться на хорошей дороге!

– Охотно верю.

Кронье взял со стола плотный конверт, запечатанный, перевязанный и сверху покрытый лаком:

– Вот документы. Конверт непромокаемый. Зашейте за подкладку куртки и отдайте его только в руки генералу Жуберу. Вот пропуск. Он обеспечит вам помощь на территории обеих бурских республик. Велосипеды найдете на складе. Отправляйтесь, мой мальчик, не теряя ни минуты. И да поможет вам Бог вернуться живыми и невредимыми.

Сорвиголова принадлежал к тем людям, которых не застать врасплох. Примчавшись в свою палатку и застав там Фанфана, он с ходу спросил:

– Скажи, ты умеешь крутить педали?

– Спрашиваешь!.. Кто ж на улице Грене не умеет!

– Тогда пошли выбирать себе машины – и на прогулку.

– На велике? Шик!.. Багаж и оружие брать?

– Одеяла, ружья, сухари, по сотне патронов.

На складе обнаружилось до сотни новеньких велосипедов, сверкавших никелем. Сорвиголова как записной патриот принялся искать машины французской марки и вскоре нашел то, что требовалось. Это были велосипеды военного образца – легкие, прочные, с отличным ходом. На остальные сборы ушли считанные минуты.

Фанфан был не прочь отправиться на велосипедах прямо из лагеря. Но им предстояло спускаться под уклон по каменистым осыпям. Пришлось плестись пешком, волоча за собой машины. Передовые посты давно остались позади. Теперь перед ними простирался только велд, безлюдный на вид, но на каждом шагу грозящий гибелью.

Оседлав велосипеды, друзья покатили прямо на восток. Ровная и твердая почва велда вполне походила для езды на велосипеде. И все же Фанфану казалось, что они двигаются недостаточно быстро.

– Слышь, хозяин, мы что, молоко боимся расплескать? Двенадцать километров в час! Ну куда это годится!

– Меня устраивает. Хочешь свалиться в первую попавшуюся яму или наскочить на камень? Тогда давай. Ты же не гонщик, а солдат на велосипеде!

– Ну, пусть будет так, – неодобрительно проворчал Фанфан. – Кстати, а куда это мы направляемся таким похоронным аллюром?

– На Якобсдальскую дорогу, ведущую с севера на юг. Минут через двадцать уже будем на ней.

Вскоре друзья выехали на широкую, проложенную бесчисленным количеством воловьих упряжек дорогу. Колеи здесь были глубиной по колено, зато центральная часть, утоптанная за десятилетия быками, как нельзя лучше подходила для езды на велосипеде.

Фанфан сиял и болтал, как попугай, называя себя самым удачливым велосипедистом обоих полушарий. Сорвиголова, не вслушиваясь в его болтовню, время от времени принимался тревожно вглядываться в даль. Однако ничего подозрительного пока не было. Без всяких помех они проехали километров семь или восемь. Наконец дорога пошла под уклон, и вскоре показалась река.

– Это Моддер, – произнес Сорвиголова. – Тут есть брод. Попробуем перейти.

Вскинув на плечи велосипеды, оба вошли в глинистую воду. Течение было таким, что они с большим усилием удерживались на ногах. Постепенно вода дошла им до пояса, потом до груди и наконец до шеи. Теперь приходилось тащить велосипеды на вытянутых вверх руках, но ружья, патроны и одеяла промокли насквозь. Не пострадали лишь сухари, которые были привязаны к рулям велосипедов.

К счастью, вода в реке в тот год держалась на самой нижней отметке. Иначе брод стал бы для друзей непреодолимой преградой.

Вот и другой берег. Отдышавшись и вылив воду из сапог, они взобрались на крутой береговой откос и снова покатили. Не было еще и восьми утра, но в Южной Африке солнце в это время стоит уже высоко, и велосипедистов начала донимать жара. Фанфан достал из мешка сухарь и принялся грызть.

– Постноватая закусочка, – заметил он, набив полный рот. – Не мешало бы добавить к ней что-нибудь посущественнее.

– Позавтракаем в Якобсдале, – коротко ответил Сорвиголова.

– Ты ничего не ешь и всю дорогу отмалчиваешься, хозяин. А ведь обычно ты не дурак подзакусить, да и за словом в карман не лезешь.

– Опасаюсь неприятных встреч.

– А далеко до этого Якобсдаля?

– Двенадцать километров.

– Хо! Часок езды! Может, поднажмем?

– Давай!

Они мчались уже добрых полчаса, когда Жан Грандье, ехавший впереди, заметил в двух километрах справа небольшой кавалерийский разъезд. Всадники тоже заметили их и пустили коней рысью – явно с целью перерезать дорогу велосипедистам.

– Фанфан, видишь кавалеристов?.. Это уланы.

– Слева? Вижу.

– Да нет, справа.

– Значит, их два отряда. Точно уланы!..

Друзья припали к рулям и понеслись со скоростью курьерского поезда. Но и кавалеристы с пиками на изготовку бешеным галопом мчались наперерез велосипедистам.

Эти гонки ни в чем не походили на безобидные состязания на гаревой дорожке или велотреке, опасные разве что для самолюбия участников. Дорога была скверной, под слоем красноватой пыли таились рытвины и камни, а ставкой служили жизни двух молодых людей, а возможно, и судьба целой армии.

Уланы, между тем, приближались. Уже доносились их крики, и Жану явственно послышались слова, от которых вся его кровь закипела: «Подколем свинью!.. Подколем!»

Фанфан, следивший за разъездом слева, радостно крикнул:

– Не порти себе нервы, хозяин!.. Проскочим!



Однако всадники справа догоняли их быстрее, чем хотелось бы. Дорога, правда, стала чуть лучше, но оба велосипедиста уже начали выдыхаться. Мимо их ушей просвистело несколько пуль – стреляли не на поражение, а для того чтобы велосипедисты потеряли самообладание, необходимое при быстрой езде.

Но вот вдали показались окруженные деревьями строения, до них каких-нибудь полтора километра. Якобсдаль!

Еще пять минут такого хода – и они спасены.

Левый разъезд нагонял их сзади, правый находился всего в ста пятидесяти метрах от дороги.

– Ходу, Фанфан, ходу! – крикнул Жан, и англичане взревели от ярости: эти мальчишки пронеслись буквально под самым их носом. Кони же, шедшие галопом, проскакали еще с полсотни метров, прежде чем всадникам удалось их остановить.

Англичане не мешкали. Они круто повернули коней и продолжали преследование. Расстояние, отделявшее велосипедистов от Якобсдаля, сокращалось на глазах. К несчастью, дорога в окрестностях этого городка оказалась изрытой скотом. Молокососам пришлось снова сбавить ход.

Внезапно переднее колесо велосипеда Жана попало в засыпанную пылью яму, машину занесло, и Сорвиголова, пролетев метров шесть, растянулся в грязной выбоине. Фанфан, с разгону налетев на его велосипед, валявшийся посреди дороги, также перемахнул через руль своей машины, сделал невообразимый кульбит и приземлился рядом со своим командиром.

– Ну? Ты видел мой полет? Чистый блеск! – выдохнул он.

Глава 5

Все перемешалось в кучу – руки, ноги, ружья, рюкзаки.

Фанфан с обезьяньей ловкостью вскочил первым. Сорвиголова с трудом поднялся на одно колено и тяжело перевел дух. Удар был такой силы, что до сих пор перед глазами у капитана Молокососов плавали лиловые круги.

Уланы между тем скакали во весь опор. Оба разъезда соединились, теперь их была целая дюжина, и они нисколько не сомневались, что в два счета покончат с мальчишками. Сорвиголова собрал остатки сил и самообладания. Сбросив с плеча ремень маузера, Жан прицелился в кавалеристов, которые с копьями наперевес мчались прямо на них, выстроившись по четыре в ряд.

– Не стреляй! – бросил он Фанфану. – Побереги патроны!

Раздались подряд четыре выстрела, слившиеся в один. Четыре всадника – весь первый ряд – грохнулись на землю с раздробленными черепами.

Кони второго ряда инстинктивно свернули, чтобы не раздавить упавших, но лошади убитых продолжали мчаться вперед. Одна из них – гнедая кобыла с белой звездочкой на лбу – держалась середины дороги: сейчас она растопчет велосипеды и изувечит обоих Молокососов. Грянул пятый выстрел. Пуля с ужасающей точностью угодила в центр белой звездочки. Лошадь тяжко рухнула в двадцати шагах от велосипедистов,

Англичане обрушили на Молокососов потоки брани, но на лобовую атаку больше не решались. Перестроившись, они двинулись на велосипедистов с флангов. Их строй теперь напоминал острый угол, охватывающий сторонами Сорвиголову и Фанфана.

Жан с невозмутимым спокойствием взял на прицел сначала правофлангового кавалериста, затем мгновенно перевел прицел на левофлангового. Выстрел прозвучал, как дуплет[49], которым охотник убивает пару куропаток. Оба солдата упали, даже не вскрикнув.

Англичане заколебались. И неудивительно: они рассчитывали позабавиться с этими двумя подозрительными мальчишками-велосипедистами, сыграв с ними в «подколем свинью», но за полторы минуты потеряли шестерых товарищей.

И вторая атака также не удалась. Просиявший Фанфан показал уланам нос и крикнул вдогонку:

– Валите-ка отсюда со своими палками от метлы! Они только и годятся, чтобы сшибать с деревьев гнилые яблоки!

– Погоди радоваться, – заметил Сорвиголова.

– Ты что, думаешь, они вернутся?

– Еще как вернутся! Я их ненавижу, но не настолько, чтобы не признавать их мужество… А вот и доказательство… Ложись!.. – Сорвиголова, сбив с ног своего товарища, распластался рядом в колее.

Грянуло шесть выстрелов. Взвились столбики пыли, полетели осколки камней.

– Ну и ну! – торжествовал Фанфан. – Да что они, ногами, что ли, стреляют?.. У меня и то лучше выходит!

Убедившись, что атакой с ходу ничего не добиться, уланы отъехали метров на триста, спешились и, укрывшись за конями, открыли беглый огонь. Не самый разумный ход, когда имеешь дело с таким стрелком, как Жан Грандье.

Выбоина, оставленная колесами бурских повозок, укрывала Молокососов не хуже траншеи. Не обращая внимания на град пуль, которыми осыпали их англичане, Сорвиголова взял на мушку одну из лошадей противника, целясь чуть пониже уха. Выстрел угодил в цель, но конь, прежде чем упасть, поднялся на дыбы, открыв прятавшегося за ним кавалериста. Мгновенно щелкнул второй выстрел, и улан, пораженный в лоб, опрокинулся навзничь.

– Осталось только пятеро! – обрадовался Фанфан, но тут же вскрикнул: – Ай, ужалили!.. Да ты не волнуйся – сущий пустяк…

Он неосторожно приподнял голову, и английская пуля, как резцом, счесала мочку его правого уха.

Уланы, опустошив магазины своих карабинов, на время прекратили огонь. Пока они рылись в патронташах, Сорвиголова с молниеносной скоростью перестрелял всех лошадей. Ни одна из них не падала сразу. Все животные вскидывались на дыбы и шарахались в сторону, лишая всадников защиты. Еще один улан пал, пораженный пулей Жана.

Фанфан торжествовал, зажимая платком кровоточащее ухо.

Вся это побоище заняло не более пяти минут. Уцелевших улан охватил чуть ли не суеверный страх. Если бы у них были кони, они охотно бросились бы наутек, но все животные были перебиты, и уланам оставалось только плотнее прижаться к земле. А вокруг не было ни ложбинки, ни камня, лишь кое-где торчали ржавые клочья степной травы.

– Пора с этим кончать! – повторил Сорвиголова. – Мы не можем терять время.

Война бок о бок с бурами многому его научила. Он умел, не обнаруживая себя, следить за действиями противника, умел незаметно для врага менять позицию и заходить ему в тыл. И сейчас, перезарядив свой маузер, он прошептал несколько слов Фанфану и стремительно пополз вперед по колее.

Отдалившись на полсотни метров от товарища, Жан едва слышно свистнул. Фанфан тотчас насадил на ствол винтовки шляпу и, вытянув руку в сторону, приподнял ее над выбоиной. Англичане сейчас же принялись ее расстреливать. Их головы лишь слегка приподнялись над землей – но для Жана и этого было достаточно. Последовали четыре выстрела, после которых наступила полная тишина. Потом на равнине возникла одинокая фигура человека, объятого смертельным ужасом.

– Погибли! Все погибли! – кричал он, размахивая белым платком. – Я сдаюсь, сдаюсь…

– Вот тебе раз, – удивился Сорвиголова, в свою очередь поднимаясь. – Значит, я все-таки промахнулся… Эй, Фанфан! Вылезай! Победа за нами!

Улан приближался, пошатываясь.

– Руки вверх, парень! – приказал Сорвиголова.

Тот вскинул дрожащие руки и, заикаясь, пробормотал:

– Прошу вас только об одном: пощадите!

– Почему бы и нет, – ответил Сорвиголова.

Тем не менее он не опускал винтовку. Внезапно его осенила мысль.

– Номер вашего полка? – спросил он улана, который лязгал от страха зубами.

– Третий уланский.

– В таком случае, вы должны знать майора Колвилла.

– Конечно, знаю. Он помощник командира. Наш полк стоит в Ледисмите, а мой эскадрон перебросили под Кимберли для разведывательной службы.

– Хорошо. Я отпущу вас на свободу, но с одним условием.

– Только прикажите – я все исполню.

– Мое имя Сорвиголова, я капитан Молокососов. Мост на Моддере – моих рук дело.

– Я немало слышал о вас, – пробормотал улан.

– Вы видели, что случилось с вашими товарищами?

– Да. Это просто ужасно!..

– Так вот, я хочу, чтобы вы рассказали об этом майору Колвиллу. И прибавили следующее: «Человек, которого вы осудили на идиотскую и варварскую игру, поклялся убить вас и убьет. И ничто не спасет вас от его мести». Запомнили? А теперь ступайте: вы свободны!

Солдат отдал честь, поблагодарил и поплелся прочь, пошатываясь, словно пьяный.

– И передайте привет всем уланам! – крикнул ему вдогонку Фанфан. – А теперь пора заняться нашими каталками, – добавил он, обращаясь к Жану.

После внимательного осмотра друзья убедились, что их велосипеды с честью выдержали испытание. Они уже собирались покатить дальше, но тут Фанфан окинул взглядом ужасное нагромождение человеческих тел и лошадиных туш и сокрушенно произнес:

– Пока защищаешь свою шкуру, все тебе нипочем – знай себе колотишь. А когда прошла опасность, поглядишь вот на такую кучу тел, которые всего пять минут назад были цветущими парнями, и невольно подумаешь: «До чего же это грязная штука – война!»

– Ты прав, конечно, – задумчиво произнес Сорвиголова. – Но на нас напали, и нам пришлось вдвоем защищаться против двенадцати человек. Моя совесть спокойна, и я не жалею ни о чем.

– Я понимаю: лучше самому подстрелить дьявола, чем дать ему укокошить себя, – согласился Фанфан. – Но все-таки, что бы там ни говорили, а война – грязная штука… Хотя это не отменяет завтрака. Поехали!

Через десять минут они въезжали в Якобсдаль, который оказался чем-то средним между большой деревней и маленьким городком. Вскоре они отыскали лавку, позади которой было пристроено что-то вроде таверны, и потребовали завтрак. Им подали яйца, две копченые селедки, лук, яблоки, бутылку эля и батон черствого хлеба.

Изголодавшийся Фанфан тут же забыл все ужасы войны и, широко раздувая ноздри, жадно вдыхал запах съестного. Он надрезал селедки в длину, отделил головы и очистил. Затем уложил их на блюдо, мелко нашинковал лук, снял кожуру с яблок, нарезал их ломтиками, перемешал все это и, обильно полив маслом и уксусом, принялся поглощать свой невообразимый салат.

– Ты только попробуй, хозяин, – невнятно проговорил он, набив полный рот. – Пища богов и героев!

Но Жану его кулинария не внушала доверия, и он приналег на яйца.

Через четверть часа оба друга, расплатившись с хозяином лавки, уже катили в Блумфонтейн по тропе, которую местные жители гордо величали дорогой.

Глава 6

Тропа эта была довольно прямая, хотя никто не позаботился вымостить ее камнем и вырыть по обе стороны канавы для стока воды во время дождей. Повозки, запряженные быками, передвигались по ней легко, устраивала она и пешеходов, а подчас и велосипедистов – Сорвиголова и Фанфан, покинув Якобсдаль, проехали по ней без остановки сорок шесть километров всего за четыре часа.

В Эммаусе, крошечном городишке с библейским названием, пришлось сделать остановку. Все здешние мужчины-буры были мобилизованы, в городке оставались одни старики, женщины и дети.

Сорвиголова предпочел бы мчаться до другого селения, располагавшегося в двадцати четырех километрах отсюда, но Фанфан запротестовал:

– Селедка с яблоками и сырым луком, хозяин! В брюхе у меня чертов костер. Если я не получу хоть кружки пива или молока, а на худой конец – свежей воды, мне конец!

Сорвиголова рассмеялся, спрыгнул с велосипеда и вошел в ближайший дом. Путая английские слова с голландскими, он попросил молока, но хозяйка дома лишь смотрела на него с подозрением. Тогда Жан вспомнил о пропуске Кронье и показал его молодой женщине. Мгновенно все изменилось. Друзьям пожимали руки, предлагали отдохнуть, пытались накормить всем, что только нашлось в доме.

– Благодарю! Если можно – немного молока, – сказал Жан.

Немедленно появилось молоко. Его несли горшочками, кувшинами, ведрами: тут можно было напоить целую роту! Фанфан пил, пока не почувствовал, что вот-вот лопнет, Сорвиголова ограничился одной кружкой. А затем, несмотря на настойчивые уговоры остаться, они покатили дальше.

Путь из Эммауса до ближайшего селения обошелся без приключений. Друзья переночевали в бурской семье, оказавшей им самое радушное гостеприимство, а проснувшись с зарей, наскоро перекусили и покатили дальше.

До Блумфонтейна оставалось восемьдесят четыре километра. На полдороге пришлось пересечь вброд Крааль, приток Моддера, иначе говоря – искупаться. Этот непростой этап они одолели за восемь часов, включая три получасовые остановки.

В Блумфонтейн, город с десятью тысячами жителей, Молокососы прибыли в четыре часа и сразу же отправились на вокзал. Пропуск Кронье и здесь открыл перед ними все двери, однако выяснилось, что ни единого поезда на Винбург нет и не предвидится. Поезда ходили только до Претории, столицы Трансвааля, и обратно. Так что им предстояло доехать до Кронстада, а уже оттуда на велосипедах добираться до Бетлехема. Особой беды в этом не было, потому что дорога из Винбурга в Бетлехем считалась одной из худших в стране.

От Блумфонтейна до Кронстада – больше двухсот километров, а поскольку поезда теперь двигались со скоростью не больше двадцати пяти километров в час, эта поездка, как подсчитали друзья, займет не меньше двенадцати часов. Это привело их в восторг: спать и в то же время двигаться к цели – об этом можно было только мечтать!

Они устроились в товарном вагоне поезда, который в шесть вечера отходил в Преторию. Погрузив велосипеды, друзья соорудили себе постели из двух охапок соломы и еще до того, как поезд тронулся, уснули богатырским сном.

Прошла ночь, наступил день. Поезд то и дело останавливался, снова трогался, и так – час за часом. Молокососы проснулись, перекусили и снова завалились спать. А состав полз все медленнее и медленнее – в Трансваале железнодорожные пути были загромождены еще сильнее, чем в Оранжевой республике.

Наконец-то Кронстад! Вместо двенадцати часов их путешествие продолжалось целые сутки, и Сорвиголова с Фанфаном, вконец одеревеневшие от неподвижности, были просто счастливы снова катить по проселкам. Без единой остановки они отмахали тридцать километров. Ночевали под открытым небом на берегу речушки Вельш, впадающей в Вааль, поужинав сухарями и яблоками.

Поднявшись с зарей, Молокососы тотчас уселись на велосипеды и к шести часам вечера, измученные, потные, густо покрытые красноватой пылью, прибыли в Бетлехем, одолев сотню километров практически без дорог.

Скорее на вокзал!

Благодаря чудодейственному пропуску их и здесь снабдили провиантом в дорогу и усадили в поезд, который должен был отойти через час. Наскоро утолив голод и жажду, друзья заснули под мерный стук колес с чувством людей, исполнивших свой долг.

От Бетлехема до последней станции под Ледисмитом, куда доходили поезда буров, было около ста пятидесяти километров. Поезда здесь двигались быстрее, чем на других линиях, и начальник станции заверил их, что в три часа утра, как только поезд минует ущелье Ван-Реннен, самая сложная часть пути останется позади.

В четыре часа утра, когда состав давно миновал ущелье и находился между местечками Бестерс и Уолкерс Гек, впереди прогремел мощный взрыв. Вагоны содрогнулись, лопнули сцепки, и поезд на полном ходу остановился. Оглушенные Сорвиголова и Фанфан, которых отшвырнуло в дальний конец вагона, едва поднялись на ноги.

Мина, заложенная на путях английскими саперами, сработала безошибочно, и теперь должна была последовать атака. Место вокруг было совершенно безлюдное, и помощи ждать не приходилось.

Стальная обшивка вагонов была недостаточно толстой, чтобы служить надежной защитой при обстреле, но все же до некоторой степени предохраняла от пуль. Охрана поезда насчитывала до пятидесяти буров, которые не собирались дешево продавать свою жизнь.

Ожидая диверсий на путях, буры прицепили впереди локомотива пустой вагон и тендер с углем, и эта предосторожность себя оправдала: развороченный взрывом вагон слетел под откос, а тендер рухнул набок, загородив путь паровозу, который почти не пострадал. Беда была в том, что колеса следующего за локомотивом вагона соскочили с рельсов и врезались в землю по самые оси. В результате паровоз не мог двинуться ни вперед, ни назад.

Тем временем англичане, расположившиеся в укрытиях по обе стороны железнодорожного полотна, открыли огонь. Охрана поезда ответила, а машинист полез под локомотив, чтобы выяснить, насколько взрыв повредил рельсовый путь.

Два отрезка пути длиной в несколько метров были вырваны подчистую. Их можно было заменить: в последнем вагоне находился запас рельсов, но самое сложное – каким-то образом сбросить с путей сошедший с рельсов вагон, чтобы дать задний ход. Одна группа буров занялась ремонтом пути, другая – забралась под вагон, чтобы попытаться, выгребая землю из-под увязших колес, свалить его с насыпи.

Тем временем англичане не унимались, и вскоре двое буров получили тяжелые ранения.

Сорвиголова и Фанфан кипели от бешенства. Впервые в жизни они оказались в положении, когда не имели права подвергать себя ни малейшему риску, пока не вручат генералу Жуберу пакет Кронье. Сорвиголова вел огонь из-за прикрытия, хотя это никак не сказывалось на его меткости.

Наконец бурам удалось уложить под локомотивом новые рельсы. Теперь все зависело от того, сможет ли он дать задний ход, разогнаться и, ударив с ходу в тендер, сбросить его под откос.

Почти все буры занялись спасением поезда, огонь с их стороны ослабел, и англичане осмелели. Их кавалеристы гарцевали на расстоянии револьверного выстрела от вагонов.

– Опять уланы! – пробормотал Сорвиголова.

Улан было около сотни. Две трети из них спешились и открыли стрельбу по бурам, работавшим на пути. Пришлось оставить работу и взяться за ружья. Вокруг взорванного поезда завязалось настоящее сражение. Англичане упорствовали и несли чувствительные потери, уже можно было заметить замешательство в их рядах, когда к ним подоспело подкрепление. Положение буров стало критическим.

Несколько лошадей без всадников, испуганных выстрелами, бешено носились по велду. Одна из них запуталась в болтающихся поводьях и упала в пятидесяти шагах от поезда. Жан Грандье мгновенно вскочил.

– Куда? Ты в своем уме? – успел крикнуть ему вслед Фанфан.

– Нам с ними не справиться. Выкручивайся, как сумеешь, а я попытаюсь прорваться. Прощай, Фанфан!

В эту минуту Сорвиголова думал только о поручении Кронье. Спрыгнув с площадки вагона, он бросился к упавшей лошади. Пули свистели вокруг, но Жан, не обращая внимания на эту музыку, освободил ноги животного от поводьев, и лошадь тотчас вскочила. Сорвиголова прыгнул в седло и послал ее галопом в ту сторону, где находился Ледисмит.

Вдогонку ему ударили двадцать карабинов. Внезапно Сорвиголова странно дернулся в седле, покачнулся, но тут же выпрямился, вскрикнув не то от боли, не то от бешенства. Он продолжал мчаться вдоль подножия утесов, среди которых змеилась река Клип.

– Браво, Сорвиголова! – закричал, сияя от гордости за своего командира, Фанфан.

Но уже в следующую секунду мысли его приняли совсем другое направление. «Все-таки нам не выкарабкаться, – размышлял Фанфан, – если в ближайшие полчаса к нам не подоспеет помощь… Эх, попадись и мне какой-никакой конек, уж я бы тоже не оплошал. Да что поделаешь – нет его! Придется, видать, самому поработать мозгами».

В эту минуту грянуло «ура!»: бурам наконец удалось пустить под откос сошедший с рельсов вагон. Путь назад был открыт. Машинист дал задний ход, чтобы сдвинуть вагоны и сцепить их между собой, а затем, набрав скорость и рискуя разбить паровоз, пустил его полным ходом вперед. Первый удар лишь немного сдвинул тендер, но уже второй сбросил тяжелую махину с насыпи.

Казалось, мужество и сверхчеловеческие усилия буров не пропали даром: оружие и боеприпасы, которыми был нагружен поезд, спасены.

Машинист дал полный ход. Поезд понесся вперед на всех парах, но за ближайшим поворотом налетел на огромный обломок скалы, сброшенный на рельсы. Этот удар оказался намного сильнее первого. Он повредил котел паровоза, из пробоин повалили густые облака пара.

– Ну, теперь все! – охнул Фанфан. – Пришел и твой черед продемонстрировать собственный номер.

И пока англичане вели огонь по окончательно застрявшему составу, Фанфан стал осторожно пробираться к паровозу…

Тем временем Сорвиголова мчался к бурским аванпостам, слабея с каждой минутой. От боли в груди он едва дышал. Ему приходилось напрягать всю волю, чтобы удержаться в седле. Мучительная жажда терзала юношу – в эту минуту он готов был отдать остаток жизни за стакан холодной воды. На секунду он выпустил поводья из рук, достал носовой платок и, просунув под куртку, зажал им рану. Внезапно ему почудилось, что впереди виднеются бурские траншеи.

Так и есть: над валом свежевырытой земли мелькнула дюжина желтоватых вспышек, и над его головой засвистели пули. Выхватив из-за пазухи платок, Жан отчаянно замахал им. Огонь прекратился, из траншей выскочили люди и побежали навстречу странному всаднику.

Сорвиголова собрал последние силы, чтобы держаться в седле. Он осадил коня, которого буры мгновенно подхватили под уздцы. Посыпались вопросы.

– Я капитан Сорвиголова, – с трудом проговорил Жан. – При мне пакет для генерала Жубера от Кронье. Поезд, на котором я ехал, атакуют англичане… Это в пяти километрах отсюда.

Буры наконец заметили кровь, темным пятном выступившую на его куртке.

– Вы ранены?.. Нужна помощь?

– Ведите меня к генералу Жуберу.

– Сейчас он в Нихолсонснеке, это совсем рядом…

«Рядом» означает у буров по меньшей мере километр. В сопровождении нескольких всадников Жан Грандье направился к генералу. Наконец показалась большая палатка, над которой развевался флаг. Через открытые по́лы было видно, что она полна людей.

Сорвиголова, сделав отчаянное усилие, слез с коня и твердым шагом, но с искаженным от боли лицом приблизился к генералу. Отдав честь, левой рукой он протянул ему обагренный кровью конверт и, не успев ничего сказать, рухнул навзничь.

– Отнесите этого мальчика в лазарет, – встревоженно приказал Жубер. – И пусть о нем заботятся, как обо мне самом.

Жана уложили на носилки и со всяческими предосторожностями доставили в ближайший полевой госпиталь.

Через полчаса Сорвиголова пришел в себя и, едва открыв глаза, увидел над собой добродушную физиономию доктора Тромпа.

– Узнали? Ну конечно же, это я, мой дорогой Сорвиголова! «Тромп – обмани смерть», как вы однажды удачно пошутили… Надеюсь, мы проведем ее и на этот раз.

– Значит, я серьезно ранен и не скоро встану на ноги? – встревожился Сорвиголова.

– Что тут скажешь? Пробита верхушка легкого. Пуля, выпущенная из ли-метфорда, попала вам в спину и вышла через грудь. Ее можно назвать «гуманной», однако я просто теряюсь в догадках, как вы умудрились добраться сюда? Вы, мой мальчик, настоящий герой!.. Сейчас все в лагере только о вас и толкуют…

– Значит, доктор, я выживу?

– Никаких сомнений! Но вам придется некоторое время молчать и забыть все тревоги. Просто существуйте, ничего больше! Старайтесь даже не думать – и все пойдет как по маслу.

– Еще одно слово, доктор! Что с поездом, который наскочил на мину?

– Взят англичанами. Все, кто остался в живых, угодили в плен.

– Бедняга Фанфан!.. – вздохнул Сорвиголова.

Мастерски перевязав Жана, доктор Тромп дал ему успокоительного, и наш герой крепко уснул.

Время шло. Уже наступило утро, а Сорвиголова все еще крепко спал. Разбудил шум перебранки: где-то рядом серьезно спорили.

– Убирайся прочь, черномазый! – орал на кого-то дюжий санитар.

– Не уйду!.. Мне кровь из носу надо с ним повидаться.

– А-а, значит, не уйдешь? Так на тебе, получай!.. – И санитар замахнулся палкой.

Но тут негр заговорил довольно странным для коренного обитателя Африки языком:

– Отвали, чертов придурок!.. Он сразу меня узнает, если только еще жив…

Не обращая больше внимания на санитара, негр затянул марш Молокососов.

– Фанфан! Да это же Фанфан! – радостно закричал Сорвиголова.

Санитар попытался было помешать Фанфану войти, но тот, услыхав голос друга, дал санитару подножку, от которой тот растянулся на полу, а сам вихрем влетел в госпитальную палатку и кинулся к койке раненого.

Жан Грандье поджидал его с распростертыми объятиями, но вместо Фанфана перед ним предстал какой-то бушмен, яростно вращавший белками глаз. От него нестерпимо разило машинным маслом и колесной смазкой. Сорвиголова весь затрясся от неудержимого хохота и закашлялся. А обрадованный Фанфан воскликнул:

– Ну, если раненый смеется, значит, наполовину здоров. Да-да, хозяин, это я собственной персоной! Ты жив, я свободен – что еще надо? Иду отмываться, а объятия придется отложить на потом.

– Стой, Фанфан! Расскажи только, как тебе удалось оттуда выбраться?

– Ты же сказал: «Выкручивайся», ну, я и выкрутился… Когда уланы сунулись, чтобы всех нас захомутать, я пробрался к тендеру и вывалялся в угле с головы до пяток. Потом навел марафет колесной смазкой и стал бушменом из бушменов… А между прочим, нелегкое это занятие – быть здесь бушменом. Они, едва завидев меня, тут же влепили пяток здоровенных пинков по задку моей кареты, приговаривая: «Пошел прочь, мошенник!» Я, понятно, не заставил их повторять дважды и помчался в лагерь. Правда, и здесь мне досталось – мало того, что побили, так еще и наврали, что ты давным-давно помер. Молчи!.. Тебе запрещено говорить, но я и без того счастлив!

Глава 7

Выздоровление Жана Грандье шло удивительно быстро.

Этому немало способствовали его крепкий организм и воля к жизни, а также неустанное внимание доктора Тромпа и уход преданного Фанфана.

Под Ледисмитом продолжались сражения. На фронт то и дело отправлялись партии поправившихся раненых. С нетерпением ждал своей очереди и Сорвиголова. В конце второй недели он уже неплохо ходил, имел волчий аппетит и не меньшее желание вернуться в строй. Однако доктор Тромп настоял, чтобы он провел в госпитале еще неделю.

В строй Жану довелось вернуться в самый канун жестокой битвы, которая вошла в военную историю как «сражение на Спионскопе», и прежде всего – благодаря бесстрашному наступлению буров.

«Коп» – так на языке жителей бурских республик называется высокий холм, подъем на который не слишком сложен. Полевые укрепления, траншеи, нагромождения скал и множество узких лощин превратили Спионскоп в важную стратегическую опорную точку.

Высота эта располагалась над долиной Вентера, левого притока Тугелы, образуя со стороны английских позиций нечто вроде трех естественных оборонительных валов. Англичане сильно преувеличивали стратегическое значение Спионскопа, тогда как буры недооценивали его – возможно, потому, что в их руках были другие высоты, господствовавшие над этим холмом.

Как бы там ни было, но буры, по обыкновению, плохо охраняли свои позиции на Спионскопе, и однажды ночью англичанам удалось выбить оттуда бурский гарнизон, насчитывавший около ста пятидесяти человек. Заняв холм, британцы торжествовали, вообразив, что овладели ключом от Ледисмита.

Телеграф немедленно донес эту весть до Европы, а английская пресса раздула ее до размеров великой победы. Хотя, в сущности, это была самая рядовая военная операция, в результате которой, как это часто бывает на войне, вскоре разгорелось действительно крупное сражение.

Генерал Жубер, быстро поняв, какой моральный ущерб нанесла бурам потеря этой высоты, немедленно приказал генералу Луису Бота во что бы то ни стало отбить позиции на Спионскопе. Бота, тридцатипятилетний талантливый генерал, был прекрасным знатоком маневренной войны и умел быстро вынашивать замысел операции и еще быстрее выполнять его. Противником его по другую сторону линии фронта был британский генерал Уоррен.

Буквально за несколько дней до этих событий Сорвиголова был включен в состав ударного соединения генерала Бота, выпросив у генерала Жубера позволение сражаться в первых рядах.

Бота тепло встретил отважного посланца Пита Кронье и доверил ему командование небольшим авангардным отрядом, которому предстояло вступить в дело ближайшей ночью. Отряд состоял из трехсот пятидесяти бойцов, отобранных из числа самых выносливых и ловких. Молокососы, рассеявшиеся по всем фронтам, были представлены здесь только Жаном Грандье и Фанфаном.

Опираясь на эту отборную часть, Бота впервые в военной практике буров решился атаковать, используя обходное движение своих сил. Речь шла о том, чтобы ночью взобраться на один из трех валов Спионскопа и на рассвете ударить по первой английской траншее.

В полночь Сорвиголова со своим отрядом бесшумно подобрался к подножию первого вала. Оставив лошадей с коноводами, бойцы принялись карабкаться вверх по скату. Положение их было незавидным: под ногами – пропасть, наверху – траншеи англичан, готовые разразиться шквальным огнем, еще выше и левее – английская артиллерия. Двигаться пришлось мучительно медленно, затаив дыхание и избегая малейшего шороха. Авангардный отряд поддерживали пятьсот бурских стрелков, сосредоточенных у подножия второго вала, и столько же – у третьего.

Опасное и изнурительное восхождение длилось три с половиной часа. Измученные буры сгрудились за выступом земли, чтобы передохнуть, прежде чем ринуться на штурм. Предстояла ночная атака, сложнейший вид наступательного боя, в котором нет ни команд, ни театральных эффектов и сам противник практически невидим. Примкнутые штыки, маузеры с полными магазинами да пронзительный свист, означающий «Вперед!»…

Однако между бурами и первой линией английской обороны, до отказа набитой пехотой, лежал участок совершенно открытой местности. Бойцы генерала Бота бесстрашно устремились вперед, но их встретил убийственный залп из английских траншей. Вскоре почти половина отряда была выведена из строя, но и тяжело раненные буры из последних сил продолжали вести огонь.

И все-таки наступил момент, когда буры дрогнули. Сорвиголова и Фанфан сражались в первых рядах, когда в дело вступили резервные отряды буров. Воспользовавшись тем, что все внимание англичан сосредоточилось на авангардном отряде, они вскарабкались на другие валы и с ходу бросились на штурм английских позиций. Загремела артиллерия генерала Бота, и на английские траншеи обрушился убийственный град снарядов.

Теперь уже дублинские стрелки, защищавшие английские передовые укрепления, начали нести тяжелые потери. И вскоре на бруствере траншеи показался британский офицер, размахивавший белым платком, нацепленным на кончик сабельного клинка.

– Руки вверх! Бросай оружие! – крикнул по-английски Сорвиголова, спрыгивая в траншею. За ним последовали Фанфан и несколько молодых буров.

Побросав винтовки, ирландцы сдались на милость победителя, и их тут же отправили вниз – в бурский лагерь.

Первый успех был достигнут, но предстояло еще отвоевать остальные позиции, куда тем временем подтянулся генерал Вуд со своими двумя пехотными полками. То были отборные британские части, и, не успев перевести дух после марша, они со своим командиром во главе ринулись в штыковую атаку.

Сорвиголова хладнокровно взял генерала на мушку, но внезапно вздрогнул и отвел ствол своего маузера в сторону. Это был тот самый офицер, который некогда спас его от смерти в разгар зверской забавы кавалеристов под предводительством майора Колвилла.

Генерал Вуд был его врагом, но в то же время человеком чести. В душе Жана было живо чувство благодарности своему спасителю. Он отлично понимал, что Вуда сейчас убьют, и отчаянно прикидывал, каким образом можно было бы захватить генерала в плен, избавив одним махом от всех превратностей войны.

Убийственный огонь буров, который они вели из укрытий, остановил контратаку англичан. Их солдаты, несмотря на команды и угрозы офицеров, начали пятиться, ряды пехотинцев редели, и генерал Вуд пал одним из первых.

Сорвиголова бросился туда, где в последний раз заметил генерала, и отыскал его среди груды мертвых тел. Вуд едва дышал. Со словами «Клянусь честью, генерал, это была не моя пуля!» Жан расстегнул его мундир, разорвал рубашку и увидел круглое синеватое входное отверстие. Подоспевший Фанфан помог Сорвиголове осторожно усадить раненого.

С первого же взгляда обоим стало ясно, что рана смертельна. Да и сам Вуд не питал никаких иллюзий по этому поводу.

– Генерал! – снова заговорил Сорвиголова. – Мы доставим вас в тыловой госпиталь. У нас прекрасные врачи, вас спасут!

Раненый, напряженно вглядывавшийся в лицо Жана, наконец узнал это молодое лицо, на котором было написано глубокое горе и сожаление. Из побелевших губ вырвалось тихое, как вздох, слово:

– Сорвиголова!

– Да, генерал, это я. И я в отчаянии! Но мы вас спасем…

– Благодарю… Вряд ли это возможно… Я, кажется, умираю… Об одном попрошу: во внутреннем кармане мундира мой бумажник, в нем завещание… Передайте его какому-нибудь английскому офицеру, пусть отошлет моей семье. А меня положите поближе к моим товарищам по оружию… Обещаете?

– О да!

– Благодарю… Дайте вашу руку… Прощайте!

Взгляд генерала Вуда потускнел, на губах показалась струйка розоватой пены, он глубоко вздохнул и умолк навсегда.

Между тем со всех сторон стекались и вступали в бой все новые резервные части буров. Англичане, неся страшные потери, с боем отступали к месту слияния рек Вентер и Тугела. То были последние судороги ожесточенной битвы. Спионскоп вновь был под контролем буров, но на поле сражения осталось более полутора тысяч убитых и раненых с обеих сторон.

Генерал Уоррен попросил перемирия, чтобы похоронить погибших, и Жубер великодушно дал согласие. Другой на его месте, безусловно, отказал бы, чтобы воспользоваться плодами столь крупной победы, и вскоре именно так поступят англичане, чьи представления о чести позволяли им в этой войне истреблять огнем артиллерии истощенных, умирающих от голода и ран бойцов и не щадить ни женщин, ни детей.

Как только перемирие было подписано, Сорвиголова поспешил исполнить последнюю волю генерала Вуда. Он попросил у Бота почетный караул, чтобы отдать убитому полководцу последние воинские почести, а затем в сопровождении двадцати солдат, трубача и носильщиков отправился на поле битвы.

Это шествие вступило в нейтральную зону, где буры и англичане занимались одним и тем же скорбным делом – разыскивали и выносили с поля боя раненых и мертвых. Когда кортеж приблизился к английским линиям, по приказу Жана трубач протрубил парламентерский сигнал.

Из траншеи показался взвод англичан во главе с молодым офицером.

Сорвиголова изумленно воскликнул:

– Лейтенант Патрик Леннокс!

– Рад приветствовать вас, капитан Сорвиголова!

– Но как же вы здесь очутились?

– Мне удалось бежать… после того как мой отец был убит на моих глазах в бурском госпитале.

– Это был низкий поступок. Поверьте, все, кого я знаю, осуждают это преступление.

– Да, Сорвиголова, я знаю, что вы – честный противник, и пожму вашу руку с самой искренней симпатией.

После того как оба молодых человека обменялись рукопожатием, Сорвиголова произнес:

– Имею честь, лейтенант, передать вам останки генерала Вуда, павшего на поле брани. Вручаю вам также личные бумаги генерала. Я присутствовал при последнем вздохе этого храброго солдата, и он поручил мне позаботиться о том, чтобы бумажник был доставлен его семье.

Шотландский офицер обнажил саблю, и оба взвода – буры и англичане – одновременно отдали последнюю дань усопшему.

– Благодарю вас от имени офицерского корпуса Ее Величества королевы, – взволнованно произнес Патрик, – и от имени семьи генерала. А теперь прощайте! Желаю вам благополучно вернуться в вашу прекрасную Францию.

– Прощайте и вы, лейтенант! Желаю и вам счастливо избежать опасностей войны и снова увидеть родину…

На другой день генерал Жубер вызвал к себе Сорвиголову:

– Вы показали себя самоотверженным и находчивым курьером, доставив мне послание генерала Кронье. Теперь уже я посылаю вас со столь же важными документами.

– К вашим услугам, генерал.

– Через два часа отходит поезд в Преторию, следующий через Блумфонтейн. В Блумфонтейне каким угодно способом добудьте коней и во весь опор скачите в лагерь Магерсфонтейн. Удачи вам! Если предчувствия меня не обманывают, скоро там будет очень жарко…

Глава 8

Старая и фатальная для англичан стратегия генералов Метуэна, Уайта, Буллера и Уоррена доживала последние дни. Английское правительство осознало свои ошибки и решило во что бы то ни стало исправить их, не жалея ни денег, ни людей. Командующим английскими силами в Южной Африке был назначен маршал Фредерик Робертс, получивший в ходе англо-афганской войны прозвище Старый Боб. Минул уже месяц, как этот полководец прибыл сюда вместе с начальником своего штаба лордом Китченером. С первого же дня оба усердно занялись реформированием армии и подготовкой к операциям нового типа.

Энергия лорда Робертса, его воинственное солдатское красноречие, сдобренное крепким словцом, и авторитет испытанного полководца подняли боевой дух британской армии. Уже одно сознание, что с ними Старый Боб, внушало солдатам уверенность в победе. Тем более что численное превосходство – и огромное – отныне было на стороне англичан. В Южную Африку ежедневно прибывали пароходы, до отказа набитые людьми, лошадьми, продовольствием и боеприпасами.

Могущественная империя, стремясь покончить с героическим сопротивлением горстки буров, вынуждена была бросить на них такое количество войск, которого она не выставляла даже против Наполеона. Против тридцати тысяч белых южноафриканцев готовились выступить двести двадцать тысяч вымуштрованных солдат регулярной армии.

Итак, лорд Робертс начал свои военные операции, располагая всем необходимым для победы. Решающий удар старый маршал готовил под Кимберли, и первый натиск его основных сил предстояло выдержать армии бурского генерала Пита Кронье. Кронье славился не только доблестью и военными способностями, но и невероятным упрямством. И это упрямство и самонадеянность рано или поздно должны были привести к катастрофе.

В пакете, который доставил в лагерь Магерсфонтейн Сорвиголова, вместе с другими документами находилось письмо Жубера, в котором генерал давал Кронье несколько советов в новой ситуации.

«Остерегайтесь Старого Боба, как самого дьявола, – писал Жубер. – Это искуснейший стратег. Все свои действия он строит на маневре и избегает лобовых атак. Скорее всего, он начнет использовать обходные движения широким фронтом, и это ему удастся благодаря огромному количеству войск, находящихся в его распоряжении…»

Оторвавшись от письма, Кронье с гордостью взглянул на мощные укрепления, возведенные бурами, и проговорил вполголоса:

– За такими бастионами я ничего не боюсь, в том числе и обходных ударов. Робертс – такой же британский генерал, как и все прочие, с которыми нам приходилось иметь дело. Он не решится!

Здесь Кронье ошибся дважды.

Во-первых, Робертс не был таким же английским генералом, как другие. Этот прирожденный солдат был обязан возвышением только своему таланту полководца. А во-вторых, он все-таки решился…

По возвращении в лагерь Сорвиголова снова впрягся в лямку разведчика. Теперь он служил под командой полковника Вильбуа де Марейля, выполняя свою опасную работу с обычной находчивостью и точностью. В его отряде оставалось не больше двух десятков молодых людей, в числе которых был и Поль Поттер. Фанфан получил чин лейтенанта.

Молокососы, действуя с невероятной отвагой и величайшей осторожностью, предпринимали глубокие рейды по тылам противника и вдоль всего фронта Кронье и всегда возвращались с ценнейшими сведениями.

Четырнадцатого февраля Сорвиголова прискакал во весь опор, чтобы сообщить своему полковнику, что английские войска заняли Коффифонтейн. Сообщение это было настолько важным, что Вильбуа де Марейль решил проверить его лично. Он отправился в одиночку и вернулся необычайно взволнованным – Сорвиголова, как всегда, не ошибся. Полковник немедленно известил о случившемся Кронье. Но тот невозмутимо ответил, что случившееся не представляет ни малейшей угрозы.

Однако Вильбуа де Марейль, воспитанник современной военной школы, ясно понимал, что это событие – лишь часть более широкого обходного движения англичан. На следующий день он снова отправился в сторону Коффифонтейна – на этот раз в сопровождении австрийского офицера графа Штернберга. Однако на полпути им пришлось остановиться – близ Коффифонтейна гремели пушки, там шло сражение. Раненый английский солдат, угодивший в плен, утверждал, что к городку приближается лорд Китченер с пятнадцатитысячной армией. Оба офицера видели, как вдали прошли маршем сразу несколько английских полков. Они помчались в Магерсфонтейн, чтобы проинформировать Кронье, но генерал выслушал их довольно хладнокровно:

– Да нет, господа, вы ошиблись! Какое там обходное движение! Даже с очень крупными силами Робертс не решится на столь рискованную операцию.

Сутки спустя, на рассвете, полковник Вильбуа де Марейль, взяв с собой восемь кавалеристов, отправился в разведку в направлении Якобсдаля. Не проехав и нескольких километров, он обнаружил колонну британской армии, тянувшуюся бесконечной змеей по равнине, и во весь опор поскакал обратно. И странное дело – в бурских траншеях он не обнаружил даже намека на беспокойство. Беззаботные буры мирно почивали, укрывшись под своими повозками, а когда полковник забил тревогу, над ним стали буквально насмехаться.

– Но ведь неприятель в двух шагах! Его войска вот-вот окружат вас!

Буры добродушно посмеялись и вскоре опять захрапели.

Вильбуа де Марейль бросился к генералу, умоляя отдать приказ об отступлении.

– Генерал Кронье! – призывал он. – В ваших руках исход борьбы за независимость обеих республик, а вы ставите под угрозу существование целой армии… Послушайте меня, я далеко не новичок в военном деле, – прикажите отступить! Так вы пожертвуете только обозом, который и без того можно считать потерянным, но спасете четыре тысячи бойцов. Еще не поздно!..

Кронье усмехнулся и покровительственно похлопал полковника по плечу, а затем произнес слова, которые позже вошли в историю:

– Я лучше вас знаю, что мне следует делать. Вы еще не родились, когда я уже был генералом.

– Тогда поезжайте и сами убедитесь, что английская армия уже наполовину завершила окружение вашего лагеря! – не унимался полковник, но вместо ответа Кронье просто отвернулся.

Весь этот день прошел в преступном бездействии, а 17 февраля после полудня кавалеристы графа Штернберга отправились в разведку. На этот раз их сопровождал бурский военный интендант Арнольди. Когда небольшой отряд поднялся на возвышенность, Арнольди насмешливо заметил:

– Хотел бы я взглянуть хоть на одного из тех английских солдат, которых породило ваше воображение.

– Что ж, смотрите! – Штернберг указал на горизонт, затянутый тучами пыли, поднятой огромными массами людей, лошадей и артиллерийских обозов.

Арнольди побледнел и помчался в лагерь Магерсфонтейн.

– Слишком поздно! – с горечью заметил Штернберг, скакавший рядом с ним.

Кронье наконец понял, в каком положении из-за его упрямства оказалась лучшая бурская армия. И тут нужно отдать ему должное – в нем мгновенно пробудился бесстрашный воин. Приказ об отступлении он отдал немедленно. Но и теперь Кронье ни за что не желал бросить обозы и вывести бурских стрелков из окружения налегке. Именно это и привело впоследствии к капитуляции всей его армии.

Только к двум часам ночи укрепленный лагерь наконец-то опустел. Вперемежку с кавалеристами, погонщиками, повозками и быками устремились во мрак женщины и дети, перепуганные и оглушенные щелканьем бичей, скрипом колес, мычаньем быков, топотом копыт и криками людей. Больше всего это отступление походило на бегство, и продолжалось оно всю ночь и весь следующий день. К вечеру изнуренные верховые и упряжные животные просто не могли двигаться дальше.

Кронье был вынужден остановиться и разбить лагерь. Его армия заняла широкий изгиб долины Вольверскрааль на Моддере, и что самое печальное – оказалась теперь в полном окружении. Прорвать железное кольцо британцев самостоятельно Кронье не имел сил – оставалось надеяться на помощь других бурских армий, но до их прибытия надо было еще продержаться.

Весь день 19 февраля ушел на рытье траншей по всем правилам фортификационного искусства. Тем временем бурскому генералу Девету удалось ненадолго разомкнуть кольцо англичан и дать Кронье шанс вывести из окружения людей, пожертвовав, разумеется, обозом, но Кронье самонадеянно отказался. На помощь Девету подоспел генерал Бота. Оба они посылали гонца за гонцом к Кронье, умоляя его выйти из окружения через прорыв, который они могли удерживать еще в течение суток. Кронье вновь презрительно отказался, и небольшие соединения Девета и Бота вынуждены были отойти под натиском англичан.

Последовавшая вслед за этим сдача армии Кронье в плен на некоторое время подорвала боевой дух всех прочих бурских частей. Дезертирство стало массовым явлением, и генерал Девет решил распустить по домам значительную часть своих солдат, чтобы они могли оправиться от этого потрясения. Лишь спустя некоторое время к бурам вернулась боеспособность, но англичане уже заняли значительную часть территории обеих республик, и тем, кто еще был готов сопротивляться, пришлось перейти к партизанской войне…

А 19 февраля 1900 года в долине Вольверскрааль окопавшейся армии Кронье довелось выдержать такой страшный артиллерийский обстрел, какого до того не знала история войн. Сто пятьдесят английских пушек сначала повели огонь по фургонам и повозкам – и через два часа те превратились в гигантский костер. Покончив с обозом, англичане принялись за скот, и вскоре на берегу реки валялись окровавленные туши четырех тысяч быков.

Огонь не угасал двое суток; от сильного жара трупы животных начали разлагаться, и лагерь наполнило отвратительное зловоние. Тесные траншеи, в которых укрывались четыре тысячи людей, вскоре превратились в очаги всевозможной заразы. Вода в реке, отравленная гниющим мясом, стала ядовитой. Смерть буквально косила женщин и детей.

На четвертый день Кронье попросил перемирия для погребения мертвых, но лорд Робертс ответил категорическим отказом и требованием немедленно сдаться. Кронье, в свою очередь, отказался, и Старый Боб приказал возобновить обстрел. Снова загрохотали сто пятьдесят пушек, снова стала расти гора мертвых тел – и так продолжалось еще три дня. Эта неделя сверхчеловеческой стойкости прославила патриотов Южной Африки и навлекла позор на тех, кто воевали как истинные варвары.

С каждым часом все теснее сжималось кольцо окружения. В конце концов между бурскими и английскими траншеями осталось каких-нибудь восемьдесят метров. Перестрелка теперь велась почти в упор. Буры даже умудрялись перебрасываться с англичанами ядовитыми репликами.

Иного выхода, кроме капитуляции, не оставалось. В семь часов утра буры подняли белый флаг, огонь прекратился, и Кронье верхом отправился к лорду Робертсу – сдаваться.

Жан Грандье, Фанфан и Поль Поттер израсходовали по последнему патрону, а когда началась сдача оружия, разбили приклады и сломали затворы своих маузеров. И только Поль Поттер, узнав, что англичанам придется отдать отцовский роер, куда-то исчез. Вернувшись четверть часа спустя, он шепнул на ухо Сорвиголове:

– Я спрятал роер. Надеюсь, он еще поможет перебить немало англичан.

Рота канадских стрелков, многие из которых были французского происхождения, приступила к разоружению буров. Пленные уныло брели между двумя рядами рослых вояк, одетых в хаки, и на их лицах читалась мучительная боль. Надо самому хоть раз в жизни пережить позор незаслуженного поражения и кошмар капитуляции, увидеть торжество завоевателя, попирающего сапогом землю твоего отечества, чтобы понять их душевное состояние.

Впрочем, англичане в большинстве своем относились к военнопленным сочувственно, а канадцы жалели их почти по-братски.

Ротой канадцев командовал великан с голубыми глазами и длинными рыжеватыми усами. Он плохо владел английским и то и дело пересыпал свою речь французскими словечками.

– Да вы не горюйте, парни, все это превратности войны, – утешал он военнопленных. – В жизни не встречал таких храбрецов, как вы! Мы одолели вас только потому, что нас больше.

Он крепко жал пленным руки и от души старался хоть как-то смягчить их участь. И вдруг он увидел Жана Грандье, который с высоко поднятой головой приближался к нему вместе с Фанфаном и Полем. Великан опрометью бросился к Жану, подхватил его, как ребенка, на руки и, продолжая душить в объятиях, вскричал осипшим от волнения голосом:

– Бог ты мой!.. Это же Жан Грандье, маленький Жан… Наш дорогой маленький Жан!..

– Франсуа Жюно! – в свою очередь растерянно воскликнул Сорвиголова. – Неужели это вы, дорогой друг?

Встреча была поистине чудесной, ибо судьба свела двух участников приключений на Клондайке – Жана Грандье и канадского конного полицейского Франсуа Жюно. Того самого Жюно, который спас золотоискателей, замурованных бандитской шайкой в пещере Серого медведя.

– Вот и еще одна превратность войны, – усмехнулся канадец, на глазах которого блеснули слезы. – Парни! – гаркнул он своим подчиненным. – Этот юноша – француз с нашей старой родины. Он знатный храбрец, даром что у него еще и усы как следует не растут.

– Француз из Франции, – задумчиво проговорил ротный сержант, – это вроде как брат.

– Брат-то брат, а все же вы, Жан, мой пленник, – продолжал капитан Жюно. – Но можете быть уверены: еще не бывало пленников, с которыми обращались бы так, как будут обходиться с вами. И потом, – шепнул он на ухо Жану, – я уже кое-что придумал…

Когда с разоружением было покончено, буры стали понемногу приходить в себя. Они получили возможность помыться, перевязать раны, поесть и поспать. Главное – выспаться! Неделя без сна вконец изнурила мужественных бойцов.

А в лагере победителей тем временем царило бурное ликование. Еще бы – сорок пять тысяч англичан праздновали победу над четырьмя тысячами буров.

Сорвиголова, Фанфан и Поль оказались у канадцев, расположившихся на берегу Моддера. Жану пришлось рассказать по просьбе Жюно о своих приключениях на Аляске, и его рассказ привел канадцев в восторг. Вино лилось рекой, еды было вдоволь, но разговоров еще больше. Однако около часа ночи мощный храп начал сотрясать палатки канадских стрелков. И вот уже лишь один капитан Франсуа Жюно остался в компании троих Молокососов. Наклонившись к уху Жана, великан проговорил:

– У реки стоят три бурских пони. Они оседланы и со всей амуницией… Сейчас я уйду в свою палатку. И когда усну… ну, то есть захраплю, пробирайтесь к лошадкам, спускайтесь в воду и, держа их под уздцы, переправляйтесь на другой берег.

– Франсуа, но ведь это же страшный риск, вас могут расстрелять, – возразил Сорвиголова.

– Плевать! Ведь по крови-то я француз… Если наткнетесь на часовых, – продолжал Жюно, – не тревожьтесь – они отвернутся, а если им прикажут стрелять – промажут. А теперь, друг мой, прощайте!

– Дорогой Франсуа, как нам вас благодарить?!

– Ни слова больше! Вашу руку – и в путь!

Крепко обняв Жана, капитан Жюно нырнул в свою палатку, а трое молодых людей направились к берегу, где их ожидали оседланные пони. Следуя наставлениям канадца, они вошли в реку и, держась за поводья бурских лошадок, бесшумно поплыли вниз по течению.

Глава 9

Однако всплески воды, вызванные движением пони, все-таки выдали их присутствие. Часовые начали палить вслед, но, как и сказал капитан, пули ложились где угодно, но только не рядом.

Река была широкая, а течение ее местами становилось стремительным. Уже на самой середине Моддера они угодили в водоворот, который закрутил Молокососов, разбрасывая в стороны, как щепки.

Внезапно Жан почувствовал, что идет ко дну. Он инстинктивно вцепился в поводья своего пони, но тот и сам никак не мог выбраться из водоворота и уже начал бить по воде копытами передних ног. Отчаянным усилием Сорвиголове удалось вместе с лошадью выбраться из омута, и вскоре он очутился у противоположного берега. Ему понадобилось всего мгновение, чтобы отдышаться и прийти в себя. В следующую минуту он уже всматривался в темноту, стараясь отыскать товарищей. Вскоре на отмели замаячила какая-то черная масса.

– Ты, Фанфан? – тихо спросил Жан.

– Если это обо мне… то, должно быть, я, хозяин.

– А Поль?.. Где он?.. По-оль!..

До этой минуты Сорвиголова не беспокоился о юном буре. Поль обладал силой и сноровкой взрослого мужчины. Однако его отсутствие становилось все более тревожным. Сорвиголова продолжал звать, рискуя, что его услышат на противоположном берегу часовые, но в ответ не доносилось ни звука.

Вскарабкавшись на крутой берег, Жан и Фанфан помогли пони выбраться из воды.

– А где же твоя лошадка? – обратился Сорвиголова к Фанфану.

– На дне.

– Какая жалость!.. Поль!.. По-оль!.. – снова принялся звать Жан, но зловещая тишина прерывалась лишь выстрелами в лагере врага и отдаленной английской бранью.

Пренебрегая опасностью снова угодить в плен, Сорвиголова и Фанфан еще около получаса бродили вдоль берега, то и дело окликая Поля, однако ждать дальше было бесполезно. Бедняга погиб в водах Моддера! Еще одна жертва этой чудовищной войны…

Оба друга приняли эту утрату в полном молчании, не в силах произнести ни слова. Сорвиголова вскочил в седло, Фанфан устроился позади него на крупе пони, и тот с места взял в галоп. Ориентируясь по звездам, Жан держал направление на юго-восток, рассчитывая вскоре выбраться на дорогу, ведущую из Якобсдаля в Блумфонтейн, – она еще могла быть свободна от английских войск.

Выносливая бурская лошадка неслась, не сбавляя шага, а друзья, промокшие до костей, стучали зубами от холода. Единственным утешением был карабин, притороченный заботливым канадцем к седлу, – по крайней мере, есть чем ответить при встрече с неприятелем.

Так прошел час. А между тем велд оказался далеко не безлюдным: время от времени до беглецов доносился конский топот, иногда отдаленные крики и редкие выстрелы. Возможно, это были английские дозоры или такие же, как и они, беглецы из лагеря Кронье.

Уже светало, когда они оказались на дороге. Через полчаса езды вдали стали вырисовываться очертания домов, и Сорвиголова узнал городок Эммаус.

– Помнишь, – спросил он Фанфана, – как месяца два назад мы проезжали здесь на велосипедах?

– И удирали от уланов!.. Лучше не вспоминать, – усмехнулся Фанфан. – Зато молоко здесь отменное.

– Надеюсь, его еще не все выпили англичане!

Однако, когда они приблизились к городку, обнаружилось, что все окрестные фермы разграблены, а некоторые дочиста сожжены. Скот был угнан захватчиками, а жители разбежались. Повсюду царила кладбищенская тишина.

На дороге виднелись крупные, глубоко вдавленные в пыль отпечатки копыт английских кавалерийских лошадей.

– Недавно здесь побывали хаки, – произнес Сорвиголова, отстегивая от седла карабин. – Придется забыть о молоке и смотреть в оба!

Расстояние от Эммауса до ближайшего поселка Питерсбург – восемнадцать с лишним километров – пони преодолел за час сорок пять минут. До первых домов оставалось всего несколько сот метров. Молокососы смертельно устали и проголодались, да и пони начал заметно сбавлять ход.

– Видно, придется сделать привал, – заметил Фанфан.

Но в ту самую минуту, когда они уже собирались спешиться, вдали, из-за построек полуразрушенной фермы, показались пятеро кавалеристов. Заметив на дороге пони с седоками, всадники уверенно поскакали прямо к ним.

Англичане! Кавалеристы неслись в карьер, а уставший донельзя пони едва мог ускорить шаг.

– Их всего пятеро! – воскликнул Сорвиголова. – Я уложу их на ходу.

Он прицелился, привстав на стременах, и нажал спуск. Но вместо выстрела раздался жалкий щелчок. Осечка! Второй выстрел – и снова осечка. Третий – то же самое! От долгого пребывания в воде патроны, очевидно, промокли.

– Проклятье! – выругался Сорвиголова. – Нам конец!

Схватив карабин за ствол, он нанес оглушительный удар прикладом первому же оказавшемуся поблизости кавалеристу-драгуну. Удар пришелся прямо по голове. Приклад разлетелся в щепки, а всадник замертво свалился на землю. Конь англичанина, с разбега налетев на измученную бурскую лошадку, опрокинул ее. Жана отбросило в сторону, но Фанфан, успевший проворно соскользнуть с крупа лошади, остался на ногах.

В тот же миг четверо других англичан соскочили с коней и набросились на Жана Грандье, заламывая ему руки за спину. Сорвиголова отбивался как мог, но в конце концов его связали, затем та же участь постигла и Фанфана.

Задыхаясь от ярости, Сорвиголова закричал прерывающимся голосом:

– Вы оказались сильнее, я в ваших руках… Но обращайтесь с нами, как подобает обращаться с пленными солдатами. Развяжите нас! Даю честное слово – мы не будем пытаться бежать!

Кавалерийский разъезд состоял из двух рядовых драгун, сержанта и капитана. Узнав по голосу командира Молокососов, офицер слегка вздрогнул, но быстро справился с собой. На лице его появилась ядовитая улыбка.

– Сорвиголова, так это вы? – насмешливо произнес он. – Видит Бог, я не искал вас, но, раз уж вы попались, ради собственного спокойствия придется мне вас уничтожить.

– Капитан Рассел?! – ошеломленно воскликнул Сорвиголова.

– Именно так! Перед вами командир второй роты седьмого драгунского полка, – саркастически усмехаясь, ответил англичанин. – Один из тех членов военно-полевого суда, которых вы взялись преследовать…

– И трое из которых благополучно отправились к праотцам, – сухо прервал его Сорвиголова.

– Это мне известно! Улан, единственный уцелевший из того отряда, который вы перебили близ Якобсдаля, передал ваши слова майору Колвиллу, а тот повторил их мне. Но теперь-то вам не выкрутиться! Прежде мы относились к вашим словам, как к мальчишеской похвальбе, то теперь убедились, что вы способны выполнить свои угрозы. Поэтому мы – я и мой друг Колвилл – дали друг другу слово: при первой же возможности вычеркнуть вас из списка живых. Но поскольку честь не позволяет мне проливать кровь безоружных людей, мы вас просто повесим.

– Повесите?! – зарычал Сорвиголова, напрягая все силы, чтобы разорвать ремень, которым были скручены его руки.

– Ну да – вздернем на этой самой акации с помощью обычной фуражирской веревки, – Рассел указал рукой на дерево, раскинувшее пышную крону над одним из домов на окраине Питерсбурга.

– Негодяи! Жалею только об одном – что не успел перебить всех вас до единого!..

– Продолжайте, продолжайте!.. – ухмыльнулся Рассел. – Приговоренному к смерти разрешается все.

– Приговоренному? Вы, должно быть, хотели сказать – жертве. Убийцы! Подлые трусы!

– Пора с этим кончать! – багровея, заорал капитан, взбешенный тем, что его солдаты мешкают, прислушиваясь к словам пленника. – Веревку! – приказал он одному из драгун.

Солдат, сняв прикрепленную к седлу веревку, протянул ее капитану.

– Сделать затяжную петлю!

Солдат медлил.

– Исполняйте приказ! – загремел Рассел, хватаясь за хлыст. – Теперь накиньте петлю на шею осужденного!

Трясущимися от стыда руками драгун выполнил позорный для любого солдата приказ. Офицер при этом не сводил с него холодного взгляда.

Привлеченные шумом, на улице появились обитатели Питерсбурга – женщины и дети. Приготовления к казни привели их в ужас. Раздались глухие рыдания.

Внезапно в отдалении на равнине показался всадник, скакавший во весь опор. Сердце Жана замерло в безумной надежде, но вскоре он разглядел, что на всаднике форма хаки, к тому же метрах в трехстах от них он свернул с дороги и скрылся за постройками. Развеялась последняя надежда. Жан Грандье окончательно убедился, что сейчас ему придется умереть позорной смертью.

Обезумевший от горя Фанфан унижался, умоляя командира англичан пощадить его друга, но вместо ответа офицер мастерским ударом хлыста рассек ему лицо. Невзирая на адскую боль и стыд, Фанфан не умолкал.

– Повесить заодно и этого! – рявкнул капитан.

Офицера обступила толпа женщин.

– Пощадите их, господин капитан! Это же совсем еще дети! Наши мужья обращаются с пленными по-человечески, будьте же и вы человеком…

– Молчать! – гаркнул затянутый в хаки офицер, тесня женщин конем и рассыпая направо и налево удары хлыстом.

Жан Грандье не проронил больше ни слова. Чтобы казаться невозмутимым, он собрал всю свою волю. Сейчас он умрет – а как улыбалась ему жизнь! Богатый, красивый, отважный, он смело смотрел в будущее, мечтая помочь всем обездоленным. Как дорого обошлась ему жертва, принесенная делу независимости маленького народа!

В последний раз он взглянул на солнце, на синеву неба, на широкие просторы велда. Вся его жизнь, такая короткая и в то же время такая богатая событиями, в секунду промелькнула перед Жаном.

– Прощай, Фанфан! – прошептал он.

Обязанности палача по приказанию капитана Рассела взялся исполнить сержант. Он встал на седло, перекинул конец веревки через крепкую ветку акации, росшую горизонтально, а затем спрыгнул на землю.

– Поднимай! – скомандовал офицер.

Сержант и один из рядовых драгунов уже приготовились налечь на веревку, как вдруг над стеной прямо напротив того места, где стояли Сорвиголова, Фанфан и англичане, показался ствол ружья. Почти одновременно прогремели два выстрела. Оба солдата, державшие веревку, рухнули на землю с раздробленными черепами.

Капитан Рассел, ошеломленный таким поворотом событий, выхватил револьвер, намереваясь всадить пулю Жану в лоб. Однако, прежде чем англичанин успел прицелиться, щелкнул еще один выстрел, и рука, сжимавшая револьвер, повисла. Капитан взвыл – кисть его руки была раздроблена.

На гребне стены появилась какая-то фигура и ловко спрыгнула на землю. Это оказался молодой человек в форме лейтенанта. Сжимая в руке винтовку, он метнул на капитана полный ненависти взгляд:

– Вовремя же я подоспел!

Сорвиголова и Фанфан, узнав в британском лейтенанте своего верного друга, которого считали погибшим, воскликнули в один голос:

– Поль! Поль Поттер!..

Последний улан, принявший было Поля за офицера, уже поднес пальцы к козырьку, чтобы отдать честь, но понял свою ошибку и схватился за оружие. Однако юный бур опередил солдата и уложил его на месте.

Из всего кавалерийского разъезда в живых остался только капитан Рассел. Он рычал и скрежетал зубами от бешенства и боли, но рана не позволяла ему ни защищаться, ни бежать.



– Поль! Это в самом деле ты? – не веря своим глазам, твердил Сорвиголова.

– А кто же, по-твоему? И как раз вовремя…

Держа одной рукой наготове маузер и не спуская глаз с англичанина, Поль перерезал ножом веревки на руках друзей.

– А теперь мы вздернем тебя как убийцу безоружных! – объявил он, повернувшись к капитану Расселу.

– Лучше и не придумать, – подхватил Фанфан. – Я сам надену на него петлю.

– Превратности войны, как любит говорить мой друг Франсуа Жюно, – с беспощадной насмешкой в голосе добавил Сорвиголова.

Сняв со своей шеи затяжную петлю, Сорвиголова вручил ее Фанфану:

– Действуй!

Английский офицер бросился было бежать, но Фанфан ловко сшиб его подножкой. Затем, прижав офицера к земле, юный парижанин просунул его голову в петлю и передал другой конец веревки Полю. Тот вскарабкался по стволу акации, перекинул конец веревки через ветку, спрыгнул на землю и сказал Жану:

– Приведи-ка сюда лошадь.

Сорвиголова подвел одну из драгунских лошадей к дереву, а Поль, привязав конец веревки к седлу, наотмашь ударил животное ладонью по крупу. Лошадь поднялась на дыбы, потом рванулась вперед, одновременно затягивая петлю на шее Рассела. Рывок был так силен, что тело офицера подпрыгнуло до самой ветки.

Лошадь застыла и снова метнулась вперед, разорвав прочную веревку как гнилую нитку. Тело капитана рухнуло на землю.

– Отец! Это за тебя! – неистово вскричал Поль Поттер.

Только теперь трое друзей крепко обнялись.

Сорвиголова и Фанфан, спасенные благодаря невероятному вмешательству Поля, засыпали его вопросами. Но юный бур, немногословный от природы, был краток:

– Течение Моддера подхватило меня, но я кое-как выбрался. В водовороте я потерял лошадь, но карабин спас. Я был уверен, что вы оба пошли на дно. Тут мне попался какой-то англичанин. Я всадил ему штык в живот, после чего мне пришла в голову мысль позаимствовать у него форму. Я ее напялил и получил возможность разгуливать среди лагерных костров англичан. В конце концов я нашел и увел коня, а потом помчался к Блумфонтейнской дороге. Тут как раз рассвело, но это хаки послужило мне пропуском. Я и не думал, что скачу прямо по вашим следам, пока вдруг не увидел вас в окружении драгун. Ну, думаю, плохо дело – и сворачиваю с дороги, объезжаю эти фермы задами и пробираюсь во двор. А тут гляжу – ваши дела совсем никуда… Лезу на стену и едва успеваю уложить тех, которые собирались тебя вздернуть, Сорвиголова… Вот и все!.. А теперь нам надо, не теряя ни минуты, скакать в Блумфонтейн… Вот, кстати, и свежие лошадки.

– Удирать от англичанишек на их же конях – забавная штука! – расхохотался Фанфан.

– Ты прав! – согласился с Полем Сорвиголова. – Вокруг кишат английские разъезды, а нам во что бы то ни стало надо остаться в живых. Хотя бы для того, чтобы сполна расплатиться с ними за поражение в долине Вольверскрааль…

Часть третья Динамитная война

Глава 1

После капитуляции армии Кронье действия буров приобрели совсем иной характер. Крупные войсковые соединения разбились на мелкие отряды, и генералы пришли к тому, с чего им следовало бы начать: к герилье, то есть партизанской войне.

Герилья – это беспрестанные удары, наносимые врагу подвижными и неуловимыми отрядами. Партизаны нападают на обозы, мелкие подразделения, взрывают железнодорожные пути, уничтожают телеграфные линии, перехватывают вражеских разведчиков, атакуют войсковые эшелоны и продовольственные склады. Именно герилья позволила испанцам успешно противостоять закаленным в боях войскам Наполеона – тем самым, что одержали множество побед над самыми знаменитыми полководцами.

Что же касается искусства дерзких ударов и внезапных нападений, в нем капитан Сорвиголова и его Молокососы могли превзойти кого угодно. Поэтому, когда Жан Грандье вновь явился к генералу Бота, тот решил немедленно использовать по назначению его замечательные способности.

К несчастью, эскадрон Молокососов ныне состоял всего из трех бойцов: самого командира, лейтенанта Фанфана и единственного солдата – Поля Поттера. Но генерал Бота обещал Жану, что обратится ко всем бурским коммандо с просьбой вернуть всех находящихся в их распоряжении Молокососов. Однако, учитывая подвижность бурских отрядов, уцелевшие Молокососы могли собраться только дней за десять, а Сорвиголова не хотел оставаться в бездействии, поэтому и потребовал от генерала поставить задачу перед теми, кто был в наличии.

– Сейчас как будто нет ничего подходящего, – задумчиво проговорил Бота. – Тем более что вас всего трое.

– Подумайте, генерал. Всегда есть вещи, не терпящие отлагательства.

– Если бы в вашем распоряжении находилась сотня Молокососов, я бы поручил вам взорвать дамбы водохранилища Таба-Нгу.

– Я могу это сделать с помощью Фанфана и Поля.

– Но водоемы охраняют около тысячи англичан: кавалерия, артиллерия, пехота! – возразил генерал.

– В таком деле сотня человек – только помеха. Мы вполне справимся с этим втроем.

– Это невероятно!

– Знаю. Но дней через десять, если только мы не погибнем, водохранилище будет взорвано.

– Ну что ж, мой дорогой, тогда – вперед. Но с одним условием: вы обязаны во что бы то ни стало вернуться!

Так трое Молокососов отправились в местечко Таба-Нгу, где, как выяснилось, жили родственники Поля. Впрочем, в тех краях большинство местного населения в той или иной степени состояло в родственных отношениях. Дядюшки и двоюродные братья Поля сражались в войсках бурских республик, зато тетушки и двоюродные сестры встретили юношей с неописуемой радостью.

Город Таба-Нгу, в прошлом – столица чернокожего племени баролонгов, был покинут своими исконными обитателями и со временем превратился в небольшое селение, где негритянские хижины чередовались с населенными бурами фермами. От величия древней столицы сохранились только огромные водоемы.

Это водохранилище – сооружение поистине циклопических размеров – располагалось на равнине у самого выхода из ущелья, прорезавшего холмистый массив. Оно представляло собой ряд соединенных между собой бассейнов, огражденных с трех сторон каменными стенами, обмазанными глиной. Четвертая стена отсутствовала, чтобы вода, стекающая по ущелью в сезон дождей, могла свободно пополнять водоемы.

Благодаря этому водохранилищу городок Таба-Нгу стал важным стратегическим пунктом, и англичане поспешили захватить его еще до того, как вступили в столицу Оранжевой республики. Поражение генерала Кронье привело к снятию блокады с Кимберли и Ледисмита, и теперь британский командующий лорд Робертс получил полную возможность сосредоточить свои войска для вторжения в Оранжевую республику с востока и с запада. Поспешно отступавшие буры не успели взорвать водохранилище, а теперь бдительность, с какой охраняли его англичане, не позволяла этого сделать.

Охрана водохранилища состояла из двух эскадронов улан, двух батальонов драгун и артиллерийской батареи. Это были довольно внушительные силы, кроме того, здесь ежедневно располагались на привал у водопоя проходящие мимо полки.

Часовые, расставленные друг от друга на расстоянии в полсотни метров, постоянно расхаживали вдоль стен водохранилища. Приближаться к водоемам могли только окрестные фермеры, чтобы напоить скот, и разрешали им это делать с вполне определенной целью: пять-шесть сотен местных коров снабжали офицерский корпус молоком, маслом и сыром, а сам скот мог пригодиться на случай перебоев с поставками продовольствия.

Не теряя драгоценного времени, Жан приступил к разработке плана операции, и вскоре у него появилась довольно оригинальная и вполне осуществимая идея. Суть ее заключалась в том, что даже в военных условиях женщина способна легко пройти там, где мужчину остановят на первом шагу. Что, если позаимствовать платья из гардероба двоюродных сестер Поля и превратиться в женщин? Тем более что у Жана опыт уже имелся.

Так Сорвиголова превратился в сестрицу Бетье, рослую девушку в голландском чепце, Фанфан стал сестрицей Гретой, черноволосой девицей в затейливой шляпке, а Поль преобразился в сестрицу Наати, главным достоинством которой была несравненная ловкость в доении коров.

Целый день юноши учились ходить в юбках и пытались перенять скромные девичьи манеры, а вечером была устроена генеральная репетиция, которая получила высокую оценку настоящих кузин Поля. Утром следующего дня Молокососы уже гнали скот на водопой, не забыв захватить корзины, в которые, кроме завтрака, положили немного тряпья.

Все прошло гладко, хотя вблизи и находился пост английских улан, охранявших водохранилище. Один из них даже попробовал подоить отбившуюся от стада корову, но та, учуяв чужой запах, так наподдала незадачливому доильщику копытом, что тот полетел в грязь под хохот товарищей.

В это время красивая блондинка в голландском чепчике заметила на стене главного бассейна объявление: «Тысячу фунтов получит тот, кто доставит живым или мертвым капитана Сорвиголову. Майор Колвилл». Девушка прикусила губу, чтобы сдержать лукавую усмешку, и спокойно прошла мимо.

Случай с коровой подсказал Жану мысль в следующий раз прихватить с собой подойник, в который сестрица Наати – она же Поль – надоит побольше молока, а затем предложит его уланам, чтобы отвлечь их внимание.

На другой день Молокососы взялись за осуществление своего дерзкого замысла. Фанфан и Сорвиголова – то есть сестрицы Грета и Бетье – спрятали на дне своих корзин под вязаньем, платками и завтраком по полудюжине динамитных шашек, снабженных запалами и бикфордовыми шнурами, и погнали коров на водопой.

Когда скот напился и вереница коров двинулась в обратный путь, рослая девушка с деревянным подойником остановила стадо. Она поставила свою посудину, опустилась на колени возле одной из коров и, надоив подойник, знаками дала понять солдатам, что молоко предназначено им.

Солдаты встретили неожиданный подарок криками «ура!». Пехотинцы, уланы, артиллеристы бросились на штурм подойника и, черпая молоко походными кружками, мигом опорожнили его. Девушка снова наполнила подойник. Все это время вокруг стоял несмолкаемый гул солдатских голосов, коровы мычали и топтались на месте, и никто уже не обращал внимания на двух других погонщиц.

Неутомимая доильщица занималась своим делом добрых двадцать минут. Лишь заметив приближающихся подруг, она подхватила подойник и молча пошла им навстречу. Однако солдаты не хотели отпускать ее просто так – кто-то из улан снял каску и бросил в нее мелкую монету, за ней посыпались другие, и вскоре набралась целая кучка серебра и меди. Через минуту монеты звонкой струйкой посыпались в подойник.

Не поблагодарив солдат, девушка с каменным лицом бросилась вслед за подругами, а по дороге с отвращением высыпала английские деньги в первую попавшуюся канаву. Как только она присоединилась к подругам, все три пастушки бросились наутек вместе со стадом…

Пока Поль доил коров и без устали поил жаждущих солдат, лже-Грета и лже-Бетье незаметно закладывали взрывчатку в расщелины на главной опорной стене водохранилища. Затем отважные юноши подожгли шнуры – и теперь уже ничто не могло спасти запасы воды, на которые рассчитывала вся британская армия.

А у Жана даже хватило времени и дерзости приписать к объявлению майора Колвилла, которое он заметил вчера, несколько слов: «А я предлагаю за голову майора Колвилла только пенни[50]. Хотя она не стоит даже этого», – и поставить собственную подпись.

Удирали они довольно быстро, то и дело подгоняя животных. Однако вскоре «сестрица Бетье», то и дело оглядывавшаяся назад, заметила скачущих по направлению к ним улан.

– Кажется, за нами погоня…

– Вот так штука! И, конечно, уланы! – воскликнула «сестрица Грета». – С каким удовольствием я бы переколотил их всех до одного!..

– Как ты думаешь, Поль, – неожиданно спросила «сестрица Бетье», она же Сорвиголова, – доберутся коровы домой без нас?

– Доберутся! – коротко ответила «сестрица Наати».

– Тогда позабавимся.

Вместо ответа лже-Наати пронзительно свистнула. Услыхав знакомый сигнал, головная корова пустилась в галоп и увлекла за собой все стадо, которое с грохотом горной лавины устремилось к ферме.

Дорога здесь круто поднималась в гору. Слева высилась скала, на которой виднелась расщелина шириной около двух метров. Это был вход в пещеру. «Сестрицы» мгновенно юркнули туда, а снова выйдя на свет, выстроились плечом к плечу перед входом.

Уланы тем временем рысцой одолевали кручу. Кони, утомленные жарой, едва плелись. «Пасту́шки» легко могли бы удрать, однако не двигались с места и с любопытством поглядывали на улан. Заметив их, те стали кричать, чтобы девушки спустились к ним. Однако ни одна не удостоила улан ответом.

Наконец сержант, скакавший впереди, подъехал к пещере, осадил коня и, не слезая с седла, попытался обнять Грету.

– Марш за мной, плутовки! – крикнул он. – С вами желает познакомиться майор Колвилл, наш командир!



С невозмутимым спокойствием лже-Грета ухватила кавалериста за сапог и, приподняв его без всякого усилия, сбросила с седла.

Раздалось бряцанье амуниции и крепкая солдатская брань, а конь, освободившись от седока, поскакал вверх по тропе вместе с пикой, саблей, карабином и прочим достоянием сержанта-улана.

Три «пастушки» внезапно расхохотались. Видимо, шутка показалась им очень забавной, хотя сами уланы нашли ее совершенно неуместной. Шестеро из них спешились и наставили на «пастушек» длинные пики. Один улан скомандовал:

– Следуйте за нами, иначе угодите на вертел, как куропатки!

Острия пик находились на расстоянии около метра от девушек, солдаты были возбуждены и злы – какие уж тут шутки! Сброшенный с коня сержант наконец поднялся и присоединился к рядовым. Тем временем «пастушки», как слаженный ансамбль, отступили на шаг к пещере, мгновенно извлекли откуда-то карабины и взяли улан на мушку.

Оцепенение солдат длилось всего секунду-другую, но этого вполне хватило Молокососам: шесть выстрелов в упор прозвучали как один. Мундиры уланов порыжели от порохового пламени, пики выпали из рук. Двое из них сделали несколько шагов, пошатываясь, и рухнули навзничь. Сержанту пуля угодила в сердце, и он свалился на месте. Еще один кавалерист пустился бежать, но через полсотни метров упал и покатился по склону с неистовым воплем.

Шестеро улан, кавалерийский полувзвод, навсегда покинули ряды британской армии, но еще пятеро оставались внизу.

Зычным голосом, несообразным с его женским нарядом, Жан крикнул:

– Оружие на землю, мошенники! Я – капитан Сорвиголова!.. Вы слышите меня?..

Однако британцы не собирались сдаваться каким-то бурским девчонкам. Развернув коней, они разбились на две группки: первая, состоявшая из двух человек, оказалась метрах в шести впереди второй. Передовые уланы вздернули своих коней на дыбы. Однако этот маневр, знакомый всем кавалеристам, мог сбить с толку лишь новичков, но не таких стрелков, как Поль и Сорвиголова.

Грянули еще два выстрела, и оба улана замертво сползли с седел. Теперь противников оставалось только трое, все они были напуганы и собирались удрать как можно быстрее. Именно в это мгновение из долины донесся оглушительный рокот взрыва. Почва под ногами дрогнула и закачалась, как при землетрясении.

И вновь раздался повелительный голос Сорвиголовы:

– Водохранилище взорвано – и это сделали мы!.. Сдавайтесь же, будьте вы прокляты! Сдавайтесь, пока не поздно!

Окончательно потрясенные англичане начали бросать в пыль на тропе карабины и сабли.

– А теперь – спешиться! – продолжал Жан. – Руки вверх!.. Вы, Фанфан и Поль, возьмите мошенников на мушку и при малейшем движении – стреляйте.

Трое уланов покорно исполнили приказание, и только один, пытаясь сохранить достоинство, произнес:

– Пусть мы и сдались, но мы солдаты. Вам не следовало бы нас оскорблять, хоть сила и на вашей стороне.

Гнев исказил лицо Сорвиголовы.

– И вы еще смеете говорить об уважении к пленным! – грозно произнес он. – Вы, грабители ферм и поджигатели жилищ, убийцы женщин и детей, подвергающие военнопленных жестоким и позорным пыткам! Вы, уланы майора Колвилла, – достойные подручные этого трусливого убийцы!..

Овладев собой, Жан обратился к пленным уже более сдержанно:

– Что, собственно, вам понадобилось от нас? Кто вас послал в погоню?

– Дело в том, – ответил кавалерист, – что вскоре после вашего ухода прибыл майор Колвилл. При проверке постов он заметил на своем объявлении подпись самого Сорвиголовы и у него немедленно возникли подозрения. Мы получили приказ во что бы то ни стало доставить вас к нему.

– Значит, для того чтобы поймать трех девушек, он рискнул целым взводом? Ну что ж! Раз майору Колвиллу так понадобились пастушки, я, пожалуй, предоставлю их ему…

При этих словах на губах Жана появилась лукавая улыбка.

– Раздевайтесь! – приказал он улану. – Полностью.

– Но, мистер Сорвиголова…

– Отставить разговоры! А то сестрица Наати уже косо поглядывает на вас. Вы рискуете жизнью.

В мгновение ока солдат сбросил с себя доломан, брюки и сапоги, а Сорвиголова столь же быстро освободился от наряда сестрицы Бетье.

– Надевайте вот это, – с насмешливой серьезностью продолжал Сорвиголова. – Затяните корсет… Теперь юбку… Да не забудьте чепчик, это важно.

Подавленный жалкой ролью, которую его вынудили играть, улан повиновался, а Сорвиголова тем временем облачился в кавалерийскую униформу.

– Отлично! Если б не усы, вы вполне сошли бы за кузину Бетье. Не угодно ли вам ради такого случая сбрить их?.. Теперь номер второй, ваша очередь! Снимайте доломан… А ты, Фанфан, отдай джентльмену свои тряпки.

Номер второй заупрямился было, но Сорвиголова навел на упрямца карабин и холодно произнес:

– Считаю до трех. Если на «три» вы не будете раздеты, получите пулю в лоб. Раз… два… Отлично! Теперь твоя очередь, Фанфан.

Второй улан был рослым и плотным парнем, Фанфан же тощ, как скелет, а ростом по плечо англичанину. Уланский доломан оказался ему по колено, брюки пришлось подтянуть до подмышек, и все равно они волочились по земле. Засучив рукава и подвернув штанины, Фанфан иронически разглядывал свой наряд, тогда как переодетый улан в слишком коротком и узком женском платье походил на марионетку с деревенской ярмарки.

Третий улан сам сообразил, что лучше всего как можно быстрее управиться с переодеванием, и в две минуты все было закончено.

Сорвиголова нахмурился.

– Вы свободны! – властно и сурово проговорил он, обращаясь уланам. – Садитесь на коней и возвращайтесь в лагерь. Передайте от меня майору Колвиллу привет и скажите, что вместо пастушек я посылаю ему их тряпки. Ничего лучшего на этот раз у меня для него нет.

Взбешенные и совершенно ошеломленные от всего пережитого, уланы вскочили на коней и, путаясь в юбках, из-под которых свешивались их босые ноги, галопом помчались к лагерю. А Сорвиголова, Фанфан и Поль, забросив за спину карабины, вернулись на ферму.

Глава 2

Заклятый враг Сорвиголовы, последний оставшийся в живых член военно-полевого суда, приговорившего к смерти Давида Поттера, офицерам-сослуживцам казался постоянно встревоженным – словно какая-то мрачная мысль неотступно грызла его.

Майор Колвилл считался бывалым воином, но даже самый отважный человек не может оставаться спокойным, зная, что за ним неотступно следует тот, кто отвечает за свои слова и уже сдержал свою клятву в отношении четверых судей. Жить в постоянном ожидании смерти – хуже пытки не придумаешь. Вот почему майор был готов на все что угодно, лишь бы покончить с незримым и неуловимым врагом. Он даже прибег к средству, недостойному офицера, – назначил денежную награду за голову командира Молокососов.

Англичане называют такой прием «позвать на помощь эскадрон святого Георгия». Этот образный оборот возник из-за того, что на одной стороне соверена – золотой монеты достоинством в фунт стерлингов – изображен святой Георгий на коне, поражающий дракона. Поскольку майор был человеком состоятельным, то без колебаний предложил кругленькую сумму в тысячу фунтов за голову Жана Грандье.

Несколько дней назад по его приказу в окрестностях Таба-Нгу на самых видных местах появились объявления с обещанием награды. И вот сегодня, прибыв для проверки караульной службы на водохранилище и проезжая мимо одного из объявлений, он мимолетно взглянул на него, словно желая удостовериться, убедительно ли звучит текст. Внезапно майор побледнел, он остановил коня и вгляделся в слова, размашисто написанные карандашом в нижней части листа. Там значилось: «А я предлагаю за голову майора Колвилла только пенни. Хотя она не стоит даже этого. Капитан Сорвиголова».

– Кто это написал? Отвечайте!.. – закричал майор, указывая на объявление.

– Не могу знать… – испуганно отрапортовал уланский сержант, отдавая честь. – Смею заверить, сэр, еще утром этого не было.

– Кто здесь побывал за это время?

– Никого, кроме трех девушек-пастушек. Они обычно пригоняют в это время свое стадо на водопой.

– Я должен их допросить – и немедленно!

– Да эти девчонки все равно что бревна: от них ничего не добьешься, хуже черномазых!

– Тем более! Догнать и доставить ко мне!

– Слушаюсь, сэр! Минутное дело!

Тут же десятеро улан бросились по следам скрывшегося за холмами стада. Майор и сопровождавшие его младшие офицеры спешились и стали ожидать возвращения посланного в погоню отряда.

Еще никому не приходилось видеть майора Колвилла в таком состоянии. Какая-то неведомая сила вновь и вновь притягивала его к объявлению, которое он раз за разом перечитывал. Так прошло десять минут, и майор уже готов был окончательно выйти из себя, но тут издали донеслось несколько выстрелов.

– Что там еще? – выкрикнул майор, чьи гнев и возбуждение росли с каждой секундой.

Но в это мгновение из циклопической стены водоема вырвались столбы пламени и дыма, во все стороны полетели обломки камня, а от грохота взрывов едва не полопались барабанные перепонки. Стена водохранилища, на протяжении столетий сдерживавшая могучий натиск воды, рухнула сразу в нескольких местах. Через громадные пробоины с грозным гулом вниз по склону устремились потоки, захватывая на своем пути почву и камни, опрокидывая армейские палатки, смывая запасы фуража, оружейные склады и артиллерийские позиции.

– Спасайся кто может!.. – вопили солдаты караульного гарнизона, охваченные смертельным ужасом.

Под напором водяных потоков пробоины все ширились, и наконец вся стена рухнула, образовался гигантский водопад шириной в полтораста метров, который мгновенно превратил расположенную ниже долину в бурную реку.

Страшная катастрофа! Водохранилище уничтожено, безвозвратно утрачены запасы воды! Это было истинным бедствием для всей английской армии, но прежде всего – для майора Колвилла, на которого была возложена ответственность за безопасность этого стратегического объекта.

Но сейчас майору оставалось только поспешно отступить под натиском все прибывавшей воды. Его солдаты бежали без оглядки, бросив тех, кто погиб под развалинами стены или был унесен беснующимися волнами.

Гарнизон потерял свыше полусотни бойцов, но не потери сейчас волновали майора, а необъяснимое отсутствие улан, посланных на поиски бурских пастушек. Несмотря ни на что, все его мысли вращались вокруг нескольких слов, начертанных на объявлении дерзкой рукой неизвестного. Колвилл не представлял, что ему следует предпринять в таких обстоятельствах.

Между тем доносившиеся издалека выстрелы умолкли. Очевидно, там произошла какая-то стычка, и майора бросило в дрожь при одной мысли, что эта стычка могла закончиться роковым образом для его солдат.

Наконец над гребнем холма показались силуэты трех всадников. Они быстро приближались, их кони шли крупной рысью. Но кто они? Уланы? Однако пик не было видно. Да и солдаты ли это? Конечно же нет, хотя они и сидят на кавалерийских конях. Что за нелепый маскарад? Если бы не ужасные события последних минут, появление столь странного трио заставило бы расхохотаться даже англичан, известных своей нечувствительностью к комическому.

Всадники – трое облаченных в женское платье мужчин – приблизились настолько, что стали видны их упирающиеся в стремена босые ноги. Торсы солдат были затянуты в корсажи со шнуровкой, на головах красовались чепцы и шляпки, а длинные юбки развевались по ветру. И никаких признаков сержанта и еще семи рядовых кавалеристов!

Глава 3

На ферме Молокососов ожидал сюрприз. Во дворе у коновязи стояли восемь оседланных бурских пони, с удовольствием жевавших початки кукурузы. А когда трое друзей вошли в дом, их встретили громовым «ура!».

Из-за стола поднялись восемь человек. Двое из них, обладатели основательных бород, воскликнули:

– Сорвиголова! Дружище! Принимайте первых волонтеров нового эскадрона Молокососов!

– Доктор Тромп! Переводчик Папаша!.. Как же я рад вас видеть! Но какие же из вас Молокососы – с бородищами в лопату?

– Они вполне могут пригодиться саперам, – сострил Фанфан.

– Браво! Узнаю парижанина! – рассмеялся доктор. – Знаете ли, дорогой Жан, в госпитале я почувствовал, что старею, и решил, что там обойдутся без меня. Дайте мне боевую задачу, ведь я недаром говорил вам, что мое истинное призвание – поражать одной рукой и исцелять другой!

Папаша перебил с набитым ртом:

– Приказ генерала Бота дошел до нас позавчера, и вот мы здесь, а с нами Жан-Пьер, Карл, Элиас, Гуго, Йоахим и Финьоле, удравший с понтонов, а вскоре прибудут и остальные.

Сорвиголова, сияя, пожимал тянувшиеся к нему со всех сторон руки:

– Ого! Да нас уже одиннадцать! Ох, и всыплем же мы теперь этим хаки!

– Смерть врагу!

– И в первую очередь уланам! – воскликнул Сорвиголова. – С этого дня мы объявляем им беспощадную войну.

– А тем не менее вы носите их форму!

– Так же как Поль и Фанфан.

– Вы только взгляните на меня, – хихикнул парижанин, – приходилось вам когда-нибудь видеть такое чучело?

– Но как к вам попали эти мундиры?

– Уморительная история! Сейчас расскажу… Не возражаешь, хозяин?

– Валяй, только покороче.

Фанфан живописно поведал об их атаке на водохранилище Таба-Нгу, а также о необычном отступлении и уланском «маскараде». Его рассказ имел бешеный успех.

К столу были поданы две бутылки старого капского вина, и все подняли бокалы за успехи буров и за почтенного президента Трансвааля. Но не успели бокалы опустеть, как в столовую вихрем ворвалась сестрица Грета – на сей раз настоящая – и произнесла всего одно слово:

– Уланы!

Сорвиголова тотчас вышел, взобрался на гребень стены, окружавшей двор фермы, и окинул взглядом равнину. Дело обстояло весьма серьезно. Жан насчитал больше сотни улан, и все они двигались развернутым строем, обходя ферму с флангов, чтобы отрезать ее от селения Таба-Нгу. Отступать было поздно – через несколько минут кольцо окружения сомкнется. Вернувшись в дом, Сорвиголова скомандовал:

– К оружию!

Молокососы мигом разобрали составленные у стены карабины и, выбежав во двор, забаррикадировали тяжелые ворота, подперев их для верности толстыми досками. Этого пока было достаточно, поскольку большинство бурских ферм обнесены высокими и прочными стенами и представляют собой маленькие крепости, готовые ко всяким неожиданностям.

Уланы быстро приближались. За их строем показался другой – вероятно, драгуны; издали они выглядели крошечными, словно оловянные солдатики.

– Уж не думают ли эти джентльмены взять нас в осаду? – поинтересовался доктор Тромп, заряжая магазин маузера.

– Проклятье, я должен был выставить часовых! – сокрушался Сорвиголова. – Непростительная ошибка! Хотя не все ли равно, где сражаться – здесь или в степи… К тому же нас теперь одиннадцать человек, и справиться с нами будет не так-то просто.

В такие минуты самообладание Жана становилось буквально фантастическим.

– Сколько у вас патронов, Папаша? – быстро спросил он.

– По двести на брата.

– Отлично! А у нас троих – по двести пятьдесят. И, уж конечно, палить по воробьям мы не станем.

Сорвиголова умело выбрал позиции для десяти бойцов, составлявших гарнизон маленькой крепости, а за собой оставил роль «резерва» – чтобы вовремя подоспеть к любому, кому потребуется помощь. Как только с организацией обороны было покончено, во дворе фермы воцарилась мертвая тишина. Наконец издалека донесся пронзительный звук горна. В сопровождении трубача к ферме приближался улан с белым платком на острие пики.

– Парламентер! – Сорвиголова от удовольствия даже потер руки. – Несомненно, с требованием капитуляции. Ну что ж, мы устроим ему достойный прием!

Вместе с Фанфаном, водрузившим на штык белую салфетку из комода сестрицы Бетье, Сорвиголова поднялся на стену.

– Эх, жаль, нет у меня дудочки, – съехидничал Фанфан, – а то бы сыграл им веселенький мотивчик!

– Лейтенант Фанфан, смирно! – с насмешливой торжественностью скомандовал Сорвиголова.

Английский парламентер, осадив коня в двадцати шагах от фермы, зычно прокричал:

– По приказу майора Колвилла я требую от обитателей этой фермы открыть ворота и безоговорочно выдать человека, именуемого Сорвиголовой. В случае неповиновения дом будет взят штурмом и сожжен, а все его жители преданы суду по законам военного времени!

Ответ не заставил себя долго ждать:

– А я, капитан Сорвиголова, взорвавший водохранилище Таба-Нгу и оценивший в одно пенни голову негодяя, именуемого майором Колвиллом, предлагаю вам немедленно убраться отсюда! В противном случае мои стрелк´и откроют огонь. Что касается вашего начальника, то он приговорен мною к смертной казни. Слова военного преступника не имеют для меня никакого значения.

Несколько смущенный, парламентер продолжал:

– Предупреждаю: нас пятьсот человек и в случае сопротивления нам приказано пленных не брать.

– Пятьсот? Не так уж и много. А с пленными вам возиться не придется – у вас их просто не будет.

– Это ваше последнее слово?

– Да.

Убедившись в бесполезности дальнейших переговоров, парламентер повернул коня и в сопровождении трубача удалился.

Минуло четверть часа. Кольцо осады постепенно сжималось. Всадники приближались с большой осторожностью, так как не знали, сколько буров засело в импровизированной крепости. В конце концов один уланский взвод в составе двенадцати кавалеристов неподвижно остановился примерно в полутора километрах от фермы. С их стороны это было ошибкой. Сорвиголова, желая показать осаждавшим, на что способны Молокососы, подозвал к себе самых метких стрелков и, указывая им на кучку улан, сказал:

– Положите ружья на стену, возьмите этих молодчиков на мушку, но стреляйте только по моей команде.

Обреченная попытка, могли бы сказать некоторые. Действительно, мишень была настолько далека, что контуры фигур расплывались. Но ведь буры – лучшие в мире стрелки, а карабин Маузера образца 1898 года – превосходное оружие. Весит он всего четыре килограмма и имеет длину без штыка 110 сантиметров. Калибр ствола – 7,9 миллиметра. В патроне содержится 2,5 грамма бездымного пороха, а пуля из твердого свинцового сплава в «рубашке» из никелированной стали весит 11,2 грамма. Скорость полета пули, выпущенной из маузеровского ствола, достигает 728 метров в секунду, тогда как скорость пули английского ли-метфорда не превышает 610 метров. Пуля маузера смертельна даже на расстоянии четырех километров, а траектория ее полета более отлогая, чем у английского оружия, что позволяет вести прицельную стрельбу с расстояния двух километров. Так что взводу английских улан не стоило чувствовать себя в безопасности.

– Огонь! – наконец вполголоса скомандовал Сорвиголова.

Шесть выстрелов прогремели, слившись в один. В следующую секунду группа улан пришла в полное замешательство. Выбитые из седла всадники полетели наземь, а их испуганные кони понеслись во все стороны.

Залп буров заставил английских кавалеристов вспомнить об осторожности. Они мгновенно разделились на мелкие группы, чтобы больше не становиться легкой мишенью. Да и сами Молокососы, заметив, что в них со всех сторон целятся уланы, укрылись за верхушкой стены.

Сложилась вполне очевидная ситуация: пятьсот англичан против одиннадцати Молокососов, обложенных на ферме, будто кролики в норе. Словно уменьшенная копия окружения армии Кронье в Вольверскраале, с той разницей, что Молокососы, не связанные обозом, сохраняли подвижность, а кольцо окружения не было таким плотным. Впрочем, любая попытка прорваться с боем сквозь ряды англичан была заведомо обречена на неудачу.

Каковы же намерения противника? Он, разумеется, не станет тратить время на осаду, а пойдет на штурм и попытается овладеть фермой. И этому штурму должны противостоять всего одиннадцать человек.

Было около пяти часов пополудни. Солнце клонилось к горизонту, а англичане выжидали. Очевидно, Колвилл, стремясь избежать лишних потерь, планировал ночную атаку. Сорвиголова предвидел это и, хотя положение казалось безнадежным, не терял присутствия духа. С его юношеского лица не сходила улыбка.

– Ничего, мы еще повоюем! – сказал он Папаше, который с философским спокойствием покуривал трубку.

Издали донесся свист летящего снаряда, усиливавшийся по мере его приближения. В ста метрах от фермы раздался глухой разрыв. Взметнулся фонтан земли и камней.

– Недолет! – крикнул Фанфан.

Снова громыхнула пушка. На этот раз снаряд, пролетев над самыми стенами, взорвался в метрах двухстах за фермой.

– Перелет! – с видом знатока отметил Фанфан.

Третий выстрел. Английские артиллеристы наконец-то взяли ферму в «вилку». Снаряд угодил в гребень стены и снес, словно бритвой, около метра каменной кладки.

Однако обитатели фермы вели себя с поразительным спокойствием. Пройдет несколько часов, и жилище их предков будет захвачено врагом, разграблено и сожжено, а сами они будут искалечены, возможно, даже убиты. Те же, кто останется в живых, лишатся крова и будут обречены на нищенское существование. Но нигде не слышно ни единой жалобы, ни слова отчаяния!

Хозяйка собрала дочерей и чернокожую прислугу в столовой. Окружив обеденный стол, они застыли, как на вечерней молитве. Мать, заменившая ушедшего на войну отца, открыла старинную Библию и принялась торжественно читать вслух. Взрывы заглушали слова женщины, но голос ее ни разу не дрогнул.

Снаряды непрестанно падали в одну и ту же точку – там враг наметил пробить брешь. Вскоре пролом станет достаточно широким, чтобы англичане смогли ворваться во двор фермы. Однако Молокососы, не обращая на это ни малейшего внимания, наблюдали за действиями неприятеля и время от времени развлекались тем, что подстреливали одного-двух зазевавшихся пехотинцев или кавалеристов.

Должно быть, мир еще не видывал осажденных, так беспечно, на первый взгляд, относившихся к надвигающейся страшной беде. Молокососы безгранично доверяли своему командиру, и его бодрость передавалась всему маленькому гарнизону осажденной фермы. Вскоре после начала обстрела Сорвиголова сказал Молокососам:

– Положитесь во всем на меня! Мы пройдем, не потеряв ни одного человека, а майор Колвилл надолго запомнит эту встречу с нами.

Затем Сорвиголова с помощью Фанфана занялся какой-то загадочной работой в одной из пристроек во дворе, а все прочие по его приказу затеяли перестрелку, чтобы отвлечь внимание осаждающих и показать им, что гарнизон фермы намного многочисленнее, чем им кажется.

Покончив с возней в пристройке, Сорвиголова велел Фанфану присоединиться к стрелкам, а сам вместе с Папашей отправился к тетушке Поля Поттера: участие переводчика было необходимо, так как эта добрая женщина ни слова не понимала по-французски.

Жан почтительно поклонился ей и без всяких предисловий приступил к делу:

– У вас полтораста голов скота – коровы, бычки, телки. Хотите продать их мне?

– Но, мой мальчик, англичане все равно отнимут их у нас и сожрут. Если скот может на что-нибудь пригодиться, возьмите его даром.

– Во сколько вы обычно оцениваете хорошую корову?

– Флоринов в двести… Но к чему говорить о цене…

– Двести на сто пятьдесят составит тридцать тысяч флоринов. А теперь, будьте добры, верните мне книжечку, которую я отдал вам на хранение перед тем, как отправиться к водохранилищу… Благодарю вас, тетушка! – кивнул Жан, получив свою чековую книжку.

Он открыл ее, черкнул на листке несколько слов, затем оторвал его и вручил хозяйке:

– Вот чек на тридцать тысяч флоринов. Наличные вы сможете получить в банке в Претории или Лоренсу-Маркише. Любой банк выплатит вам эту сумму. Теперь ваше стадо принадлежит мне.

– Но ведь я хочу подарить его вам!

– Отлично, но в другой раз. Сейчас я спешу.

К этому времени в стене, окружавшей ферму, образовалась широкая брешь, с точки зрения англичан, вполне пригодная для атаки. Близился закат. Через час будет совершенно темно, но у противника не было заметно никаких приготовлений к штурму.

Сорвиголова не ошибся: Колвилл был уверен, что на ферме не менее сотни Молокососов, и, желая избежать крупных потерь, принял решение идти на приступ под покровом ночи.

Однако и Жан не принимал никаких мер для отражения атаки врага, что было уж совсем странно для столь опытного командира. Наоборот – он словно радовался тому, что англичанам удалось так ловко разрушить целый участок стены фермы. Фанфан, не понимавший, что происходит, даже испугался, услышав, как его командир бормочет под нос: «Если они все-таки пройдут здесь, их уже ничто не остановит, и они помчатся лавиной…»

– Кто такие «они»? – спросил Фанфан.

– Скоро увидишь, – ухмыльнулся Сорвиголова, потирая руки.

Солнце зашло, сумерки стремительно сгущались.

– В нашем распоряжении еще целый час, – сказал Сорвиголова. – За дело!

Он велел Молокососам нарезать веток с колючих деревьев, которыми был обсажен двор, а сам попросил тетушку Поля и его кузин последовать за ним в ту пристройку, где он совсем недавно возился вместе с Фанфаном. Там на столе самым аккуратным образом были разложены двести динамитных шашек, снабженных бикфордовыми шнурами различной длины. Папаша, сопровождавший их в качестве переводчика, поразился при виде такого количества взрывчатки.

– Генерал Бота предоставил нам этот динамит для уничтожения водохранилища, но мы израсходовали всего двенадцать шашек. А теперь пустим в ход остальные. Объясните им, Папаша, что такое динамит.

– В здешних краях даже мальчишки знакомы с динамитом и умеют с ним обращаться, – ответил бородатый переводчик.

– Превосходно! Пусть женщины привяжут толстым шпагатом по одной шашке к каждому рогу каждой коровы. Коровы знают своих хозяек и спокойно отнесутся к этой операции.

Папаша наконец-то раскусил замысел командира. Улыбка до ушей осветила его лицо…

А по ту сторону стены царила тишина, наступившая после того, как умолкло орудие. Прекратилась даже ружейная пальба. Под покровом темноты неприятель продвигался вперед. Майор Колвилл отдал приказ взять Молокососов живыми и опасался, как бы шальная пуля не достала кого-нибудь из них.

Мужественные женщины работали с непостижимой быстротой, обрекая своих коров на неминуемую гибель. Прошло около получаса.

– Готово или нет? – беспокоился Сорвиголова. Ему казалось, что время тянется бесконечно медленно.

Принесли фонари. В коровнике стало светло. Прошло еще с четверть часа. Враг приближался. Уже ясно можно было расслышать тяжелую поступь пехотинцев, сдержанное ржание коней и бряцание оружия.

– Поджигайте шнуры! Да живее! Все сюда!.. Тащите головни!..

Мужчины и женщины бросились в столовую, расхватали горящие поленья из камина и принялись поджигать шнуры. Испуганные коровы тревожно мычали, но хозяйки успокаивали их ласковым словом, бесстрашно лавируя с горящими головешками среди разгоравшихся шнуров. А ведь достаточно было догореть раньше времени хотя бы одному из шнуров, чтобы весь гарнизон фермы погиб.

Наконец мать семейства открыла загон, а Молокососы и кузины Поля тем временем привязывали к хвостам первых попавшихся под руку коров ветки, усеянные бесчисленными колючками. При первом же взмахе хвоста колючки вопьются в бока животных и погонят их вперед неистовым галопом.

Англичане подошли уже вплотную к ферме и сомкнули ряды. Передовые цепи передвигались по-пластунски, все еще не решаясь подняться в атаку. Тишина, прерываемая лишь мычаньем коров, пугала их гораздо больше, чем плотный ружейный огонь.

– Вперед! – раздалась в темноте команда, пронзительная, как звук горна.

– Гоните стадо в пролом! – мгновенно приказал Сорвиголова.

Если коровы не испугаются войти в брешь – англичанам конец, но если заупрямятся и начнут метаться по двору фермы – все живое здесь будет стерто с лица земли. Мучительная тревога охватила людей…

Глава 4

Взбешенные уколами колючек и напуганные шипением горящих шнуров у самых ушей, коровы поначалу просто отказывались трогаться с места. Несколько животных кинулись во двор, грозя увлечь за собой все стадо. Еще несколько секунд – и ферма взлетит на воздух.

– Проклятье! – сокрушенно пробормотал Сорвиголова. – Я оказался слишком самонадеянным… Теперь все пропало!

В это мгновение раздался суровый голос, покрывший и лязг оружия, и топот людей, ринувшихся на приступ, и рев стада. То был голос пожилой женщины:

– За мной, дочери мои, за мной!..

Тетушка Поля Поттера с фонарем в руке бросилась к пролому в стене. На миг она появилась в бреши, трагически прекрасная, и вновь повторила свой призыв:

– Спасем мужчин! Спасем защитников отечества!



Ее дочери без колебаний бросились к ней, сознавая, что идут на верную смерть. С тылу на женщин надвигались англичане, перешедшие в штыковую атаку, перед ними металось и ревело обезумевшее стадо.

– Вперед! Вперед! – командовали офицеры.

Старая мать принялась созывать коров, и ошалевшие животные наконец-то стали прислушиваться, потом узнали привычный голос хозяйки и двинулись к ней. Они сгрудились у пролома и вдруг, вновь обезумев от необычной обстановки, ринулись на английских солдат в тот самый миг, когда те уже были готовы ворваться во двор фермы.

Женщины оказались между англичанами и стадом. С одной стороны на них надвигался лес штыков, с другой – лавина коровьих туш и острых рогов. Крик отчаяния вырвался у Жана Грандье и его товарищей, которые только теперь поняли замысел мужественных бурских женщин.

Ошалев от боли, причиняемой привязанными к хвостам колючками, коровы ринулись через брешь на волю. Несчастные женщины были вмиг растоптаны стадом, затем оно ураганом налетело на англичан, опрокинув и смяв первые ряды атакующих. Коровы неслись неудержимой лавиной, а вырвавшись на свободу, разбегались во все стороны по велду.

Молокососы, мгновенно вскочив в седла, ринулись следом. Героическое самопожертвование женщин не пропало даром – в рядах англичан стадо произвело не меньшее опустошение, чем ураганный артиллерийский огонь.

Однако упорство не позволило им отступить и теперь. Горнист протрубил сбор, офицеры перестроили поредевшие линии и снова бросили их в атаку. На все это ушло не более пяти минут.

И вдруг во тьме полыхнуло багровое пламя и прогремел сильный взрыв. За ним – второй, третий… еще и еще! Вспышки возникали в самых неожиданных местах, даже на артиллерийских позициях, превращая в труху и щепки зарядные ящики и повозки.

Со всех сторон из мрака летели жуткие останки людей и животных, перемешанные с глиной и камнями. Перепуганные и оглушенные английские солдаты перестали слышать слова команды: все заглушал неистовый рев коров, то и дело прерываемый взрывами и воплями раненых. Вокруг царил страшный хаос, которому, казалось, нет конца, как нет и объяснения…

Замысел Жана Грандье удался – но какой чудовищной ценой! И хотя взрывы динамитных шашек становились все реже и отдаленнее, англичане решили, что столкнулись чуть ли не с целой армией и отступили до самого водохранилища. Наскоро собрав остатки своих подразделений, они провели остаток ночи в тревоге, ежеминутно ожидая контратаки.

Не спали и Молокососы. Им предстояло предать земле тела женщин, спасших им жизнь. Они не хотели уходить из этих мест, пока не исполнят свой человеческий долг. С первыми проблесками рассвета Жан и его товарищи отправились обратно на ферму. Пробираться приходилось со всеми предосторожностями, так как ферма могла оказаться занятой неприятелем.

Сорвиголова шел впереди, одной рукой ведя своего пони, а в другой держа наготове маузер. Когда Молокососы приблизились к пролому в стене, их глазам предстало жуткое зрелище. На равнине неподалеку от пролома лежало десятка три искалеченных трупов солдат, растоптанных копытами коров. Повсюду виднелись лужи крови, валялось исковерканное оружие. А у самой стены усадьбы они обнаружили изуродованные тела пожилой бурской женщины и ее дочерей. Трудно было удержаться от жгучих слез при виде того, во что превратились юные цветущие девушки и их мать.

Однако время шло, и следовало исполнить горестный долг. Враг был рядом и в любую минуту мог вернуться – и тогда жертва, принесенная женщинами, потеряла бы всякий смысл.

Сорвиголова, стараясь, чтобы его голос звучал твердо, произнес вполголоса:

– Довольно слез, друзья. Пора браться за дело… А ты, Фанфан, держи под наблюдением равнину.

Отыскав на ферме лопаты и кирки, Молокососы с ожесточением принялись копать красноватую землю, казавшуюся насквозь пропитанной кровью. Вскоре могила достигла необходимой глубины. Сорвиголова и Поль застлали ее дно белоснежной простыней, а затем осторожно и бережно опустили в нее тела бурских героинь и прикрыли второй простыней.

Жан, сорвав со своей шляпы кокарду с цветами национального флага Трансвааля, бросил ее в могилу и взволнованно произнес:

– Прощайте – и покойтесь с миром! Вы отдали все, что у вас было, своей стране…

Молокососы последовали примеру командира, и их кокарды образовали на белоснежном саване яркое созвездие, сверкавшее красным, белым и зеленым цветами – символами измученной, окровавленной, но все еще живой родины буров. Затем они снова вооружились лопатами и молча засыпали могилу.

Сорвиголова уже собирался дать приказ отходить, но Поль Поттер, срезав с акации длинную ветку, остановил его.

– Погоди! – крикнул он и бросился на сеновал.

Схватив охапку сена, Поль навертел его на ветку так, что получилось подобие огромного факела, чиркнул спичкой и помчался в дом, поджигая на своем пути все, что только могло воспламениться. Из дома он пронесся в конюшню, затем в коровник и, наконец, вернувшись к сеновалу, с размаху зашвырнул туда пылающий факел.

– Вот теперь действительно пора! – сказал он, отряхивая руки.

В считанные минуты пожар охватил всю ферму. Не обращая внимания на бушующее вокруг пламя, Молокососы выстроились перед свежей могилой, и Жан скомандовал:

– На караул!..

Это была последняя почесть, которую они могли воздать тем, кто пал за свободу своего отечества. После этого они покинули двор фермы через пролом в стене и направились к лошадям. Поль обернулся и произнес срывающимся от гнева и боли голосом:

– Пусть эти развалины станут для них гробницей. И пусть никогда нога завоевателя не ступит на землю, в которой они упокоились!

В это мгновенье раздался возглас Фанфана:

– Тревога!.. Англичане!..

На равнине показался небольшой отряд улан. С десяток кавалеристов мелкой рысцой трусили среди высоких трав.

– В седло! – скомандовал Сорвиголова. – Уходим!

Он торопился доложить генералу Бота об исполнении задачи – и только это обстоятельство заставило его снова повторить свой приказ. Однако далось это Жану с немалым усилием. Удрать, не приняв боя с ненавистным врагом, – совсем не похоже на Молокососов!

– Черт, неужели каждый из нас не мог бы уничтожить хотя бы по одному из них?.. – пробормотал Сорвиголова.

– А почему бы и нет? – усмехнулся доктор Тромп, до которого донеслись его слова.

– Нас ждут в штабе…

– Хо! На четверть часа раньше или позже – велика важность! Небольшая стычка – это как раз то, что сейчас нужнее всего нашим нервам.

– Да я и сам не прочь…

Пока продолжался этот диалог, Молокососы успели отдалиться от пылающей фермы метров на триста. Уланы же, решив, что всадники на бурских лошадках спасаются бегством, вознамерились их атаковать.

Между тем Молокососы, продолжая путь, оказались перед двумя глубокими, словно от взрыва крупнокалиберного снаряда, воронками, вокруг которых были навалены груды камней и земли, а на дне виднелись клочья мяса и обломки костей.

– Динамит, – вполголоса произнес доктор.

– Он самый. Судя по размерам воронок, здесь взорвались как минимум две коровы, – подтвердил Сорвиголова.

– Неплохое укрытие для стрелков, – заметил Папаша.

– Действительно! – оживился Сорвиголова.

Одним прыжком он соскочил с седла и скомандовал:

– Спешиться! Уложить коней!

Молокососы мгновенно выполнили команду.

Дрессированные бурские лошадки, едва заслышав знакомый свист, повалились в траву, прижались друг к другу, как кролики в норе, и замерли. Зная, что теперь пони, что бы ни случилось, даже не шелохнутся, Молокососы попрыгали в воронки и стали поджидать приближения улан.

Уланы были поражены мгновенным исчезновением противника. Заподозрив какую-то уловку, они придержали коней. К тому же, потеряв из виду цель, они, как нередко бывает в подобных случаях, утратили чувство направления и дистанции.

Именно на это и рассчитывал Сорвиголова. Ему ли было не знать, что на равнине велда почти невозможно скакать по прямой без ориентира, а невидимая цель всегда кажется дальше, чем есть на самом деле. Англичане вскоре испытали это на себе. Сами того не замечая, они отклонились вправо и миновали воронки, в которых засели Молокососы.

Приподняв головы над земляным бруствером, образовавшимся при взрыве динамита, Молокососы хладнокровно взяли улан на мушку и по команде «Огонь!» дружно выстрелили.

– Беглый огонь! – крикнул Сорвиголова, выскакивая из воронки.

Грянул второй залп, за ним – третий и четвертый… Спустя две минуты уланы были полностью уничтожены.

– Никого не осталось? А жаль! – воскликнул Сорвиголова.

– Не жалей, – заметил Поль, перезаряжая маузер. – Их еще немало осталось.

К сожалению, его слова получили подтверждение почти немедленно: справа, на расстоянии около восьмисот метров, откуда-то вынырнул еще один кавалерийский отряд.

– Вот здорово-то! – веселясь, воскликнул Фанфан.

– Ты так думаешь? – усомнился Сорвиголова. Его лицо приняло озабоченное выражение.

– А разве нет? Переколотим и этих! Всевышний для того и создал улан, чтобы их колотить.

Однако лицо Жана все больше мрачнело: слева он заметил третий отряд. В нем насчитывалось около тридцати кавалеристов, и было бы чистейшим безумием атаковать противника, настолько превосходящего Молокососов числом. Не без сожаления ему пришлось отдать приказ к отступлению. Однако теперь оставался свободным только один путь – на север.

– Не беда! – вполголоса проговорил Сорвиголова – Генерал Бота со своим коммандо стоит, скорее всего, под Винбургом. Мы соединимся с ним где-нибудь у железнодорожной линии.

Но не успели Молокососы изменить направление, как впереди показался еще один отряд.

– Гром и молния! Нас взяли в кольцо! – воскликнул Сорвиголова.

– Похоже на то, – с обычной невозмутимостью подтвердил Папаша.

Англичан было почти в десять раз больше. Пытаться прорвать окружение – равносильно самоубийству: несмотря на отчаянную храбрость Молокососов, их перестреляли бы, как куропаток. Мало толку и от стрельбы на таком расстоянии по непрерывно перемещающимся уланам, к тому же и запас патронов на исходе. А бушевавший на ферме пожар лишил Молокососов возможности укрыться за ее стенами.

Между тем уланы все теснее смыкали кольцо вокруг воронок, где неподвижно лежали Молокососы. Гибель казалась неминуемой. Еще несколько минут – и все будет кончено. Майор Колвилл наконец-то сможет вздохнуть с облегчением и отпраздновать победу над своим заклятым врагом.

Глава 5

Оставался единственный выход, совершенно отчаянный, но Сорвиголова не колебался. Он сорвал с себя уланский доломан, накинул его на голову своего пони, плотно закрыв глаза и ноздри животного, а рукава обвязал вокруг шеи лошадки.

– Делайте как я! – приказал Жан товарищам.

Ничего пока не понимая, те выполнили приказ.

– За мной! – скомандовал он.

Пришпорив лошадку, Сорвиголова бешеным галопом понесся к пролому в стене фермы. Отважные Молокососы помчались за ним, как помчались бы даже в ад, но ферма, куда они влетели во весь опор, вряд ли была лучше ада. Со всех сторон вздымались языки пламени, сверху сыпался дождь из раскаленных угольев, едкий дым забивал дыхание.



Испуганные кони фыркали и пятились – совсем рядом с брешью в стене полыхали набитые кукурузой сараи. И все же им удалось пробиться к центру усадьбы. Здесь стоял такой же нестерпимый жар, однако можно было, по крайней мере, укрыться от летящих сверху головешек.

Фанфан и тут не упустил случая подшутить.

– Эй, Папаша! – крикнул он, перекрывая гул пламени. – Гляди-ка, твоя борода пока только дымится, а ваша, доктор, уже совсем поджарилась!

Воздух был таким раскаленным, что каждый вдох причинял нестерпимую боль.

– Черт бы подрал! – ворчал Фанфан. – Будто уголья из жаровни глотаешь… А ну-ка, Коко, прекрати свои штучки! Ты ведь не на свадьбе, да и хозяин твой тоже! – прикрикнул он на свою лошадку.

Задыхающиеся пони вставали на дыбы и били копытами во все стороны.

Из-за стены до Молокососов доносились крики и оскорбительные насмешки англичан. Теперь уланы находились всего в пятидесяти шагах от бреши. Они разделились на две группы: одна караулила пролом, вторая – ворота фермы. Других путей для спасения у Молокососов не было. Англичане это знали – им оставалось лишь спокойно дождаться появления сдающихся в плен противников либо их гибели в огне. И такая ситуация очень забавляла кавалеристов…

Тем временем Сорвиголова внезапно покинул Молокососов. Не сказав никому ни слова, он погнал своего пони сквозь густую пелену дыма, в которой то и дело мелькали извивающиеся языки пламени.

Усадьба, огороженная высокими и крепкими стенами, занимала в общей сложности около гектара. Достигнув дальней глухой стены, Сорвиголова порылся в кобуре и вынул оттуда последнюю динамитную шашку, которую сунул туда на крайний случай. С риском подорваться самому, он таскал ее с собой со вчерашнего дня. Шашка была полностью готова к использованию.

Командир Молокососов спешился, уложил динамит в щель между камнями у самого основания стены, едва дыша, вскочил на пони и вернулся к товарищам.

– Внимание! – хрипло произнес он.

Искры и горящие головни продолжали лететь со всех сторон, и Молокососы едва справлялись с пони, которых то и дело захлестывал огненный вихрь. Да и сами они получили сильные ожоги. Однако ни один из них не проронил ни стона, ни жалобы.

Так прошло еще полминуты – целых тридцать секунд невыносимых страданий! Внезапно послышался взрыв, который заглушил и рев пожара, и крики англичан. Дрогнула земля, и часть раскалившейся стены фермы рухнула.

– За мной! – отрывисто скомандовал Сорвиголова, пришпоривая своего пони, и первым ринулся в пылающее горнило.

Лошади исступленно понеслись среди горящих балок, рушащихся кровель и горящих скирд кукурузных стеблей. Этой скачке сквозь огненный ад, казалось, не будет конца.

– Сюда! Сюда!.. – направлял Сорвиголова свою команду, следовавшую за ним.

Наконец перед всадниками открылась брешь, образовавшаяся в стене после взрыва последней динамитной шашки. Молокососы преодолели образовавшийся пролом и вихрем понеслись в велд, на ходу срывая со своих пони тлеющее и дымящееся тряпье. Бурские лошадки скакали, как антилопы, и, прежде чем англичане заметили беглецов, они преодолели уже больше четырех сотен метров.

Обнаружив, что жертвы ускользнули, уланы тут же пустились в погоню. Английские скаковые лошади неслись с поразительной быстротой, но и пони Молокососов, раздраженные ожогами, не сдавались. Расстояние между противниками не уменьшалось – наоборот: бурские лошади, издавна привыкшие передвигаться среди исполинских трав велда, словно крысы, проскакивали между колючими стеблями, в которых путались кавалерийские скакуны. Меньше чем за четыре минуты беглецы покрыли расстояние в два километра. Несмотря на азарт погони, уланы в конце концов были вынуждены прекратить преследование – они слишком далеко оторвались от своих главных сил и опасались наткнуться на бурскую кавалерию.

Бешеная скачка немного утихомирила бурских лошадок, и они, в свою очередь, заметно сбавили темп.

– Хаки повернули… честное слово, они убираются! – воскликнул, оглянувшись назад, Фанфан. – Может, передохнем, а, хозяин?

– Стоп! – скомандовал Сорвиголова.

Одиннадцать пони, развернувшись, остановились как вкопанные, и Молокососы очутились лицом к неприятелю. Не было произнесено ни единого слова, но все они, не сговариваясь, отстегнули карабины от седел и уже снова были готовы открыть огонь.

– Ну что, послать им угольков вдогонку? – насмешливо поинтересовался Фанфан.

– Попробуем! – ответил Жан.

Молокососы взяли на мушку уланский взвод, чьи утомленные кони шли уже шагом, и открыли беглый огонь. Несколько секунд маузеры гремели без остановок. В неприятельском отряде все пришло в смятение: метались кони, падали всадники, мелькали пики. Взвод вымуштрованных кавалеристов таял на глазах, а вскоре те, кто уцелел, окончательно покинули поле боя и исчезли из виду.

– А жаль! – произнес, как бы подводя итог, Сорвиголова. – Делать нам здесь больше нечего. Двинемся на север и постараемся как можно быстрее добраться до Винбурга.

Часом позже Молокососы достигли берегов полноводной реки. Это был Верхний Вет, один из левых притоков Вааля. Полуживые от усталости, умирающие от жажды, покрытые ожогами и ссадинами, они с наслаждением бросились в красноватую воду и, фыркая от удовольствия, плескались, плавали, ныряли и жадно пили – одним словом, сполна вознаградили себя за все лишения.

Как только жажда была утолена, громко заявил о себе волчий аппетит, но никакой еды в их чересседельных сумках не было и в помине. К счастью, недалеко от берега Фанфан заметил дикорастущий «бурский картофель» – так в Южной Африке называют батат.

– Айда за картошкой! – крикнул он.

Молокососы, еще не успев обсохнуть, стали выкапывать продолговатые розовые клубни. Быстро собрав с полсотни клубней, они развели костер, слегка пропекли их и принялись уплетать в полусыром виде.

– Нашему обеду не хватает только английского ростбифа, – бурчал Фанфан, обжигаясь и дуя на желтоватую рассыпчатую мякоть.

– Вы просто-напросто избалованы, мсье Фанфан, – заметил доктор Тромп. – Бурский картофель содержит немало весьма ценных крахмалистых веществ.

– Крахмалистых? Это видно невооруженным глазом. А все-таки ростбиф тоже весьма ценный овощ! При одном воспоминании о нем у меня слюнки текут. Верно, хозяин?

Но Сорвиголова, обычно не терявший хорошего настроения, на этот раз помалкивал, погрузившись в свои мысли. Гастрономические рассуждения Фанфана он пропускал мимо ушей с отсутствующим видом.

Прошло два часа. Одежда на Молокососах пообсохла, голод был утолен лишь наполовину, они еще не успели как следует отдохнуть, но на лицах уже не было никаких признаков усталости.

– Может, сыгранем в чехарду? – вдруг предложил Фанфан, которому офицерское звание нисколько не прибавило солидности.

Это мальчишество, словно близкий выстрел, вернуло к действительности командира Молокососов.

– Фанфан!.. Да ты никак рехнулся! – воскликнул Жан.

– Боже правый! Что ж тут плохого? Надо же как-то убить время, пока нечего делать…

– Нечего? В таком случае, собирайтесь. Все вы немедленно отправляетесь под Винбург. Командование я передаю доктору Тромпу. Вы, милейший доктор, сразу по прибытии доложите генералу Бота об успехе порученной нам операции.

– Все будет исполнено в точности, дорогой Сорвиголова. Но что собираетесь делать вы?

– Собираюсь покинуть вас.

– Покинуть?

– О, ненадолго. Необходимо во что бы то ни стало выяснить, сколько у неприятеля войск на этом участке и в каком направлении они двигаются.

– Но почему в одиночку?

– А потому, что эту информацию я намерен получить там, где она окажется точнее всего: в самой гуще английских войск.

– Это смертельно опасно! Девяносто из ста, что вас схватят и расстреляют на месте.

– Не девяносто, а где-то восемьдесят. И на этом закончим обсуждение. Англичане, вероятно, уже заняли или вскоре займут Блумфонтейн. Получив контроль над железной дорогой, они предпримут попытку вторгнуться в Оранжевую республику, не слишком удаляясь от железнодорожного полотна. Бота, разумеется, будет сражаться за каждый метр рельсовых путей. У меня же есть основания предполагать, что Старый Боб постарается обойти бурскую армию при помощи того же маневра, каким он недавно покончил с Кронье. Главное, что необходимо выяснить: с какой стороны железной дороги – справа или слева – начнется обходное движение. Эти сведения окажутся бесценными для генерала Бота. Мне понадобится на это около трех дней. Вот почему я и отправляюсь один, без оружия, с одним маленьким револьвером… А теперь прощайте, дорогие мои, прощайте, а лучше – до свиданья!..

При этих словах мужественные сердца Молокососов дрогнули. Ни один из этих людей, молодых и зрелых, десятки раз встречавшихся лицом к лицу со смертью, не сумел скрыть волнения, ибо каждый понимал, на что отважился Сорвиголова. Со всех сторон к нему потянулись руки, и Сорвиголова порывисто пожимал их, не в силах вымолвить ни слова.

Фанфан срывающимся от слез голосом пробормотал:

– У меня просто сердце упало, хозяин… Тошно, ей-богу! Взял бы ты меня с собой, а? Уж я сумел бы, если что, перехватить за тебя оплеуху-другую, а то и собственную шкуру отдать…

– Спасибо, Фанфан, верный мой друг! Но ничего не выйдет. Придется идти одному.

Низко опустив голову, Фанфан тяжело вздохнул.

Поль Поттер, в свою очередь, обеими ладонями сжал руку командира и, словно выражая общую мысль, произнес:

– Благодарю тебя, брат, от имени нашей родины, ради которой ты готов принести в жертву свою жизнь. Ты вернешься, я знаю, и наша благодарность и восхищение всегда будут с тобой, где бы ты ни оказался…

– Ну, конечно же, я вернусь! – весело воскликнул Сорвиголова. – Что это вы взялись меня хоронить? Еще и не в таких переделках мы бывали и выходили из них живыми и невредимыми… Да, кстати, я собираюсь, кроме всего прочего, повидаться с нашим приятелем майором Колвиллом. И не думаю, что наша встреча доставит ему особое удовольствие…

А уже через минуту Жан Грандье двинулся в путь и вскоре скрылся в чаще высоких трав. Он решил отправиться пешком, и его пони остался на попечении Фанфана. Прокладывая путь среди гигантской растительности, он неторопливо приближался к тому месту, где после ночного бегства с осажденной фермы Молокососы устроили засаду в воронках, оставленных взрывами динамитных шашек, и расправились с первым из встреченных ими уланских отрядов.

В изодранном в клочья и полуобгоревшем уланском доломане, который едва прикрывал тело, Сорвиголова походил на заправского бродягу. А для того чтобы проникнуть в неприятельский лагерь, ему требовалась английская униформа, к тому же в отличном состоянии. И он надеялся, что один из усопших джентльменов любезно предоставит ему свое хаки.

Скрываясь в траве, как охотник-бушмен, и оставаясь никем не замеченным, меньше чем через час Жан был у цели. Перед ним открылась небольшая прогалина, истоптанная копытами коней. На примятой траве лежали изрешеченные пулями тела пяти солдат и четырех коней.

Взгляд Жана упал на молодого англичанина, чуть постарше, чем он сам. Пуля маузера вошла ему прямо в затылок, и он умер, не успев даже вскрикнуть. Кавалерист был такого же роста и телосложения, как Сорвиголова, но решиться раздеть мертвеца было не так-то легко. Однако колебался он недолго: ничего не поделаешь, война есть война. Сорвиголова натянул брюки цвета хаки, облачился в доломан, нацепил каску – и только теперь заметил, что торс улана обмотан несколькими метрами гибкого непромокаемого шнура толщиной в палец.

«Да ведь это же пироксилин, взрывчатка английских разведчиков, тот же динамит! – обрадовался Жан. – Вот так находка! Да ей просто цены нет!»

Он обмотал пироксилиновый шнур вокруг талии, застегнул поверх него доломан и двинулся дальше по узкой тропе, проложенной в велде бурским скотом. Когда начали сгущаться сумерки, он уже приближался к передовым постам англичан.

Глава 6

Трудно вообразить ситуацию хуже, чем оказаться в одиночку затерянным во вражеском стане, когда твоя жизнь ежеминутно зависит от ничтожных случайностей, от любого неосторожного движения или нечаянно оброненного слова. Однако не опасности, подстерегающие разведчика на каждом шагу, и не необходимость постоянно быть начеку являются его главной заботой. Все это, так сказать, десерт по сравнению с главной задачей, стоящей перед ним.

Разведчику необходимо везде побывать, все увидеть, запомнить огромное количество сведений о составе воинских подразделений, количестве лошадей и артиллерийских орудий, которыми располагает враг. Он должен получить полное представление о системе обороны или о диспозиции противника на марше, составить в уме карту военного лагеря, определить местонахождение штабов и, наконец, выяснить вражеские замыслы, а если это не удастся, то попытаться разгадать их самостоятельно. Все это вместе взятое – огромный труд, сопряженный с постоянной смертельной опасностью. И какими же выдержкой, мужеством, находчивостью и ясным логическим умом обязан обладать настоящий разведчик! Всеми этими качествами, а кроме того, обширным военным опытом, редким для столь юного возраста, обладал наш герой.

Сейчас Сорвиголова, скользя, как ящерица, в гуще высокорослых трав, приближался к постам британского боевого охранения. На каждом из них находилось по двое часовых. «Томми» мирно покуривали коротенькие трубки из верескового корня и вполголоса беседовали о том, о чем толкуют солдаты всех армий в мире, – о далекой родине и о семьях, оставленных на произвол судьбы.

Запах табачного дыма, приглушенные голоса, блеск штыков в зарослях помогли Жану точно определить их местонахождение. Британских постов, где несли службу пехотинцы, он не опасался. Ведь англичане – люди «цивилизованные» и, как правило, ничего не смыслят в тайной партизанской войне и ее приемах. С легкостью обманув бдительность часовых, Жан вскоре очутился в холмистой равнинной местности, усеянной, словно зубьями пилы, островерхими палатками английского лагеря.

Взобравшись на небольшую возвышенность, Жан наконец-то смог хотя бы приблизительно оценить общее количество палаток, разбитых на равнине, а исходя из их вместимости, прикинуть и число солдат. Итог получился поразительный. На том месте, где два дня назад стояли четыреста улан майора Колвилла, теперь сосредоточилась десятитысячная армия.

Продолжая движение, Сорвиголова заметил, что у горизонта вырисовываются бесконечные линии коновязей, а немного подальше – орудия с зарядными ящиками и крытые брезентом фургоны. Четыре батареи!

Полевая пекарня выдала себя запахом свежеиспеченного хлеба, а удары молота по наковальне обнаружили присутствие передвижной кузницы.

«Да тут их не меньше армейского корпуса! – подумал Сорвиголова. – Я был прав: враг, несомненно, попытается зайти в тыл коммандо генерала Бота, обойдя их с левого фланга. Надо как можно быстрей предупредить генерала!»

Принять решение всегда означало для Жана Грандье начать действовать. План возвращения возник мгновенно. Пешком и тем же путем – займет слишком много времени. Значит, нужен конь – один из тех, которых здесь, похоже, несколько тысяч.

«Больше самообладания, а остальное подскажут обстоятельства», – подумал Сорвиголова.

Уже вечерело, когда вымуштрованным размеренным шагом британского «томми» Жан приблизился к шеренге лошадей, шумно жевавших у коновязей смесь овса, кукурузы и сена. Перед каждой в образцовом порядке были разложены седла и уздечки – так, чтобы по сигналу тревоги животное можно было оседлать в считанные минуты. Часовой, торчавший у костра, даже не взглянул в сторону Жана, приняв его за одного из своих. Кому могла прийти в голову шальная мысль, что по лагерю, кишащему солдатами и офицерами всех родов войск, может запросто расхаживать бурский разведчик?

Сорвиголова взнуздал коня, отвязал поводья, прикрепленные к коновязи затяжной петлей, и только тогда понял, что совершил ошибку, которая может дорого ему обойтись. Ему следовало бы седлать и затягивать подпруги, не отвязывая поводьев, но он слишком торопился убраться отсюда и опасался, как бы часовые не заинтересовались его персоной. Поэтому Жан одним прыжком вскочил на неоседланную лошадь.

– Эй, ты не ошибся, приятель? – со смешком заметил «томми» у костра. – Это же лошадь Дика Мортона, дьявольски норовистый конек. Он тебе все ребра переломает!

Увы, предупреждение запоздало! Сорвиголова, поняв, что ситуация зашла в тупик, изо всех сил вонзил каблуки в лошадиные бока.

Вместо того чтобы рвануться с места в галоп, конь опустил голову чуть ли не до земли, изогнул спину дугой и принялся неистово бить задом. Потом поднялся на дыбы, выбросив перед собой передние ноги, а, опустившись, бешено заплясал на месте. Результат не заставил себя ждать: укротить проклятое животное было бы под силу разве что ковбоям американского Запада, словно родившимся в седле.

Сорвиголова был отменным наездником, но до ковбоя ему было далеко. К тому же на неоседланной лошади, без седла и стремян, он был лишен всякой точки опоры. Наконец поистине дьявольский рывок коня заставил его разжать колени, и Жан взлетел в воздух, перевернулся через голову и тяжело ударился о землю, а освободившийся конь, брыкаясь и гарцуя, унесся в темноту.

Ошеломленный падением, Сорвиголова, однако, мгновенно вскочил. При падении он потерял свою каску, и часовой, заметив при свете бивуачного костра его юное лицо, заорал во весь голос:

– Эй, да ведь этот парень не из нашего эскадрона!.. Какой-то мальчишка, щенок, молокосос!..

Последнее слово, произнесенное солдатом без какого-либо намерения, отдалось в ушах командира Молокососов, словно пушечный залп.

«Я раскрыт!» – мгновенно пронеслось в голове Жана. Он приготовился сопротивляться до последнего.

Тут как раз подоспел еще один часовой, размахивая в воздухе палашом, и, не разобравшись, в чем дело, кинулся к Сорвиголове, чтобы схватить его.

Жан тем временем уже полностью овладел собой и мгновенно нанес англичанину короткий удар головой в живот, от которого тот рухнул навзничь.

– К оружию! – неистово завопил первый часовой.

Со всех сторон послышались ответные крики:

– Тревога!.. К оружию!..

Заспанные пехотинцы и кавалеристы сбегались на призыв и сами вопили, хотя никто из них понятия не имел, что же, собственно, случилось.

Сорвиголова нырнул в темноту и опрометью помчался в сторону. Когда он миновал передвижную кузницу, кузнец прервал свою работу, уронил болванку раскаленного железа и, загородив Жану дорогу, замахнулся на него молотом. Но Сорвиголова, отскочив в сторону, удачно избежал удара, который размозжил бы ему череп, и ловко дал кузнецу подножку. Тот растянулся ничком, осыпая его отборной бранью.

Суматоха тем временем росла и ширилась:

– Тревога!.. Тревога!.. К оружию!..

Англичане, словно рой растревоженных пчел, выбегали из палаток, вокруг их становилось все больше. При этом никто не понимал, по какому поводу звучат призывы к оружию.

И вдруг один из них, то ли не очнувшись от сна, то ли под влиянием паров виски, заорал во всю глотку:

– Буры!..

– Буры!.. Буры!.. – тут же подхватил Сорвиголова, как вор, который громче всех кричит: «Держи вора!»

На какое-то время эта уловка помогла – и главным образом потому, что охваченные паникой солдаты, не узнавая своих при неверном свете костров, принялись палить в воздух и друг в друга.

Паника становилась невообразимой. Вопли, беготня, выстрелы, чьи-то стоны… Никто никого не слушал, никто ничего не понимал, но число жертв ночной перестрелки своих со своими стремительно росло.

Однако это не могло продолжаться бесконечно. Вскоре остался всего один беглец, которого преследовало множество солдат.



Завязалась безумная игра в прятки среди палаток, мимо которых задыхающийся Сорвиголова молниеносно проносился, с ловкостью акробата перепрыгивая через веревочные растяжки.

Внезапно перед ним возникла, загородив дорогу, большая конусообразная палатка. Сорвиголова обежал ее по кругу, обнаружил выход и, положившись на свою счастливую звезду, юркнул внутрь.

В палатке на складном походном столике мерцал ночник, слабо освещая помещение. На том же столике виднелись пустые бутылки из-под шампанского и ликеров. Рядом, на бамбуковом шесте, поддерживавшем брезентовый свод палатки, висело оружие – армейский револьвер и кавалерийская офицерская сабля. На раскладной койке неподалеку от столика раскатисто храпел какой-то джентльмен, до подбородка укрытый одеялом цвета хаки.

Судя по его полной неподвижности и оглушительному храпу, несложно было догадаться, что он основательно отдал должное содержимому бутылок. Должно быть поэтому и суматоха, поднявшаяся в лагере, так и не смогла его разбудить.

На фоне брезентового полога отчетливо вырисовывалось лицо спящего, и Сорвиголова мгновенно узнал эти жесткие складки на щеках, крючковатый нос, надменно выдвинутый вперед подбородок и сухие, плотно сжатые губы.

– Майор Колвилл! – невольно вырвалось у него. Офицер, чей сон не потревожила даже стрельба в лагере, при звуках своего имени, произнесенного вполголоса, мгновенно проснулся.

Он зевнул, потянулся и вдруг забормотал, как человек, все еще пребывающий во власти сновидения:

– Сорвиголова?.. Ты здесь? Наконец-то я прикончу тебя, негодяй!..

Он потянулся к оружию, но Жан с молниеносной быстротой успел перехватить правой рукой ствол револьвера, а левой туго стянул и закрутил ворот рубахи на шее майора. Полотно затрещало, майор заворочался, стараясь вырваться или позвать на помощь, но вместо крика из его уст слетел лишь глухой хрип.



– Молчать! – прошептал Сорвиголова. – Молчать! Или я немедленно всажу вам пулю в лоб!

Однако англичанин, вскормленный ростбифом и искушенный во всех видах спорта, оказался настоящим атлетом. Он энергично и отчаянно отбивался; еще мгновение – и он вырвется из рук юноши, завопит, поднимет тревогу.

Жану, разумеется, не составило бы труда всадить в него пулю, но на выстрел сбегутся солдаты. Поэтому, решив угомонить майора без лишнего шума, Сорвиголова нанес ему увесистый удар по голове рукоятью револьвера.

Хрустнула кость, Колвилл тяжко охнул, обмяк и затих.

Не теряя ни секунды, Жан всунул майору в рот кляп из полотняной салфетки и затянул ее надежным узлом на затылке. Затем носовым платком скрутил ему руки за спиной, а ремнем от уздечки стянул щиколотки.

Едва он успел покончить с этим, как послышались тяжелые шаги и бряцание шпор: кто-то приближался к палатке.

Сорвиголова мигом задул ночник, стащил связанного джентльмена на пол, затолкал его под кровать, улегся на его место и, натянув одеяло до макушки, принялся храпеть.

Кто-то осторожно вошел.

– Это я, сэр, ваш ординарец Билли…

– Пшел к черту!.. – сипло прорычал из-под одеяла Сорвиголова.

– В лагере тревога, ваша милость…

Сорвиголова, пошарив в темноте на полу, нащупал сапог и со всего размаха запустил им в ординарца.

Отношение английских офицеров к ординарцам и денщикам далеко не всегда отличается благодушием. Эти джентльмены любят давать волю рукам, а порой и ногам. Сапог угодил Билли прямо в физиономию; он вскрикнул и выскочил из палатки, прижимая ладонь к щеке, ободранной острием шпоры.

До слуха Жана донеслись его причитания:

– Господи праведный! Кровь! Его милость, видно, выпили сегодня лишнего, вот рука-то у них и отяжелела. Лучше бы мне и вовсе сюда не соваться! Уберусь-ка я подобру-поздорову…

«Да и мне тоже не помешало бы», – подумал Сорвиголова.

Пришлось, однако, набраться терпения. Между тем шум в лагере постепенно начал стихать. Не найдя никакой серьезной причины для тревоги, офицеры приписали ее проделкам какого-нибудь пьянчуги, к счастью для себя, оставшегося неузнанным. Ночная жизнь лагеря вошла в обычную колею. Тревогой больше, тревогой меньше – только и всего.

Сорвиголова тем временем сгорал от нетерпения. Прошло уже больше часа с тех пор, как он занял место майора. Давно миновала полночь. Надо было немедленно выбираться из расположения английских войск, иначе начнет светать, и тогда его положение окончательно станет безнадежным.

«Выбираться? Но как? – размышлял Жан. – Верхом? К коновязям больше не подобраться. Значит, пешком. Времени будет потеряно немало, но остается хоть тень надежды на успех…»

Он уже готов был покинуть палатку, когда до него донеслось едва слышное дыхание майора. Жан выругался сквозь зубы.

Поль Поттер на его месте без колебаний перерезал бы горло заклятому врагу буров. Сорвиголова же удовлетворился тем, что оставил его если и не в безнадежном, то, по крайней мере, в смехотворном и постыдном положении.

Жан бесшумно сбросил одеяло, поднялся и, двигаясь ощупью в полной темноте, без труда добрался до выхода из палатки и выскользнул наружу.

Но не успел он сделать и двух шагов, как споткнулся о какую-то темную массу. В то же мгновение лежавший перед палаткой на конской попоне человек вскочил и заорал во всю глотку:

– Караул! Вор!.. Его милость ограбили!..

То был верный Билли, ординарец, уснувший, как пес, у порога своего хозяина.

Проклятье! Где только не гнездится преданность!

Билли попытался схватить Жана за шиворот и, несмотря на то что Сорвиголова наносил ему жестокие удары, продолжал голосить во всю мочь: «Караул! На помощь!..»

Разбуженный военный лагерь снова зашевелился.

Глава 7

Один знаток утверждал, что самые верные псы – те, которых чаще всего колотят хозяева. Однако существует и категория людей, выходцев из простонародья, которых нерушимо привязывают к их господам исключительно побои. Именно таков был и улан Билли, ординарец майора Колвилла.

Ни с одним ординарцем в английской армии не обходились хуже, чем с ним. Одному Богу ведомо, сколько пощечин, зуботычин и всяческих поношений довелось ему вытерпеть на своем веку. И добро бы было за что! Хлестать подчиненных с утра до вечера за малейшую провинность давно стало в британской армии своего рода офицерским спортом. И теперь Билли, расположившийся у палатки майора, защищал своего хозяина с остервенением сторожевого дога.

Жан прилагал отчаянные усилия, чтобы вырваться из цепких объятий улана, который не умолкал ни на секунду и, привыкнув на службе у майора Колвилла к самым разнообразным побоям, упорствовал и не собирался сдаваться.

Еще немного – и Сорвиголова будет схвачен.

Но тут, на горе себе, Билли приблизил свое лицо к Жану, вероятно, для того, чтобы получше разглядеть и запомнить лицо «вора», и Сорвиголова мгновенно использовал это положение, нанеся противнику так называемый удар «вилкой». Слишком преданный и чересчур упрямый Билли, сраженный страшной болью, выпустил свою добычу и волчком завертелся на земле.

Свобода! Но со всех концов лагеря к палатке майора уже сбегаются солдаты, и вот-вот снова начнется прежняя игра. К счастью, вопли Билли отвлекли внимание солдат от Жана и задержали погоню.

Бедняга, забыв о себе ради хозяина, умолял тех, кто пытался ему помочь:

– Скорей, скорей, в палатку! Там его милость… Его ограбили, а может, и убили!..

Часть солдат бросилась преследовать Жана, остальные ворвались в палатку и обнаружили там полузадушенного и окровавленного майора, который, впрочем, вскоре пришел в себя.

Не успели развязать Колвилла и извлечь кляп из его рта, как он заревел:

– Сорвиголова!.. Где Сорвиголова?..

Ему не ответили, потому что никто не принимал всерьез его вопли, полагая, что майор или мертвецки пьян, или окончательно спятил.

– Да говорю же вам, болваны, – капитан Сорвиголова в лагере!..

Схватив саблю, Колвилл опрометью понесся по лагерю, исступленно вопя:

– Сорвиголова! Он здесь!.. Ловите его!.. Тысячу фунтов тому, кто сумеет его взять живым!

Имя это было не просто известно англичанам – оно пользовалось особого рода популярностью. О неуловимости и отчаянной храбрости Сорвиголовы среди солдат ходили слухи, порой даже преувеличенные. Вот почему его имя вместе с обещанием неслыханной награды вслед за Колвиллом вскоре подхватили сотни, а возможно, даже тысячи солдат.

– Сорвиголова!.. Тысяча фунтов!.. – неслось отовсюду.

Разумеется, Жан вторил им в унисон, и эта уловка снова удалась ему, во всяком случае, помогла выиграть немного времени. Впрочем, без каски, в измятом и порванном мундире он вряд ли сможет долго прикидываться английским солдатом. Еще немного – и дела его пойдут все хуже и хуже.

Однако Сорвиголова принадлежал к тем людям, которые в критической ситуации умеют все поставить на одну карту. Удирая от преследователей, он случайно оказался возле коновязи артиллерийского парка. Хорошо известно, что в центре лагеря, окруженного двойной цепью часовых и конными патрулями, в особенности после тяжелого дневного перехода и ночной тревоги – а ведь именно так и случилось сегодня, – караульная служба поставлена из рук вон плохо. Потому-то Жану и удалось подобраться к лошадям, миновав малочисленных часовых.

Кони были привязаны незамысловатыми узлами, и буквально в полминуты, рискуя получить основательный удар копытом, он отвязал десятка три лошадей, которые, почуяв свободу, тут же разбежались во все стороны.

С громким ржаньем они понеслись по лагерю, сшибая с ног кричащих и мечущихся людей и опрокидывая палатки.

Вскоре хаос достиг поистине ужасающих масштабов, потому что Сорвиголова продолжал под прикрытием темноты свою работу, отпуская на волю все больше и больше коней. А те, возбужденные непривычной обстановкой, немедленно уносились куда глаза глядят.

Артиллеристы-часовые бросились ловить лошадей, и орудия на какое-то время остались без охраны. Сорвиголова со свойственными ему хладнокровием и ловкостью сумел воспользоваться даже этим кратким мгновением.

«Ну что, господа англичане, – процедил он сквозь зубы, – всего-то тысяча фунтов за мою голову? А ведь я не раз говорил, что стоит она гораздо дороже – и сейчас вы в этом убедитесь!..»

Теперь пришел черед взрывчатки – пироксилинового шнура, обмотанного вокруг пояса Жана, о котором он не забывал ни на минуту. Ему ли было не знать, как обращаться с этим смертоносным оружием, даже более мощным, чем динамит!

Размотать шнур, разорвать его на три равные части, обмотать механизмы трех пушек и поджечь запальные шнуры – все было проделано быстрее, чем вы успели об этом прочитать.

«Жаль, что маловато», – мелькнуло в голове у Жана, когда он сломя голову мчался в темноту – подальше от артиллерийского парка.

Взрывы прогремели один за другим уже через несколько секунд – и тут же послышался грохот и скрежет искореженного металла, вопли испуганной орудийной прислуги. Лафеты орудий опрокинулись, стволы вздыбились, словно пораженные насмерть кони.

Люди, охваченные тревогой, ужасом, отчаянием, хватались за оружие, метались, орали без толку, засыпали друг друга бессмысленными вопросами – словом, усугубляли и без того кошмарный беспорядок, грозивший превратиться в панику.

Одни хлопотали вокруг искалеченных пушек, другие гонялись за никак не дававшимися лошадьми, третьи толпились вокруг пьяного и разъяренного майора Колвилла, который, не умолкая, вопил:

– Говорю же вам, олухи, – это Сорвиголова!.. Тысяча фунтов… Живым или мертвым!..

Никто ничего не мог понять. Одни офицеры приказывали трубить тревогу или сбор, другие – отбой, однако эти приказы все равно не исполнялись.

Казалось, о Жане начисто забыли, а он, добившись своего, не терял времени впустую. Подобрав с земли кем-то потерянную волонтерскую фетровую шляпу и напялив ее, Сорвиголова с беспечным видом направился к границе лагеря. Уверенная походка, хорошая выправка и форма, которую он успел наскоро привести в порядок, служили ему пропуском.

Приметив передвижной кабачок, двери которого только что открылись, выпустив очередного любителя спиртного, Жан вошел туда с видом человека, карман которого туго набит, и без промедления потребовал шесть бутылок лучшего виски. В его голове уже созрел новый план.

Хозяин, оказавшийся немцем по происхождению, изъяснялся на таком же ломаном английском, как Сорвиголова, и даже не заметил, что его покупатель говорит с акцентом, который, несомненно, вызвал бы подозрения у настоящего англосакса. Зато он умудрился содрать с Жана двойную цену – должно быть, по случаю ночного времени. Сорвиголова, притворившись слегка опьяневшим, расплатился не торгуясь, но потребовал еще и провиантскую сумку, за которую ему пришлось уплатить целую гинею.

Из кабачка Сорвиголова вышел покачиваясь, со шляпой набекрень.

– Приятели хотят промочить горло, – вслух и довольно громко рассуждал он, – нас, канадцев, вечно мучает жажда, и мои земляки не прочь подкрепиться.

Его остановил патруль. Жан протянул капралу заранее откупоренную бутылку.

– Только не всё, капрал, – приговаривал он, – парни на посту умирают от жажды… Канадцы всегда хотят пить.

Капрал ухмыльнулся, припал к бутылке и, опорожнив ее до половины одним могучим глотком, отдал остатки виски подчиненным.

Обычно англичане снисходительно относятся к пьяным, поэтому он уже было собирался отпустить подвыпившего волонтера, находя его объяснение весьма убедительным, однако солдаты патруля запротестовали – полбутылки показалось им мало. Они решительно требовали прибавки, и Жан, опасаясь осложнений, вынужден был отдать вторую бутылку.

Пока все шло так, как он и рассчитывал, не считая того, что на востоке уже начинала алеть полоска зари. Но не успел он сделать и полсотни шагов, как наткнулся на стрелковый окопчик. Забряцало оружие, грубый голос окликнул:

– Стой, кто идет?

– Виски! – вполголоса ответил Сорвиголова.

Для английского пехотинца нет более красноречивого ответа, особенно в четыре часа утра, после ночи, проведенной в сыром окопе.

– Подойди ближе, – прохрипел солдат с сильным ирландским акцентом.

Сорвиголова несказанно обрадовался. Ирландцы! Закоренелые пьяницы, самые храбрые и самые разболтанные солдаты Соединенного Королевства!

Жану было известно, что в боевом охранении англичане всегда несут службу по двое. Но знал он также и то, что пара бутылок виски способна оказать на любое количество пэдди свое волшебное действие.

Продолжая пошатываться, Сорвиголова направился к стрелковому окопчику, держа в каждой руке по откупоренной бутылке.

Протянув часовым бутылки и пьяно икая, он произнес:

– Вот и я!.. Говорю тебе – я и есть это самое виски…

– Арра!.. – воскликнул один ирландец. – Ты говоришь ну прямо как по книге! Бьюсь об заклад – ты лучший солдат армии Ее Величества…

– Твое здоровье, братишка! – произнес другой пэдди.

Сорвиголова вытащил из сумки третью бутылку, чокнулся ею с ирландцами и заплетающимся языком поддержал тост:

– И за ваше, парни!..

Ирландцы запрокинули головы и не отрывались, пока уровень жидкости в бутылках не снизился наполовину. А виски, хоть содержатель кабачка и выдавал его за лучший, был что тот купорос. Щеки обоих пехотинцев запылали. Проглотив по полбутылки, они только прищелкнули языками от удовольствия:

– А ну-ка, еще по глотку! До дна!

Сорвиголова, притворяясь, что окончательно осовел, с утробным урчаньем повалился на землю и захрапел. Ирландцы захохотали.

– Приятель-то, кажется, спекся, – заметил один из них.

– А может, у него в бутылке малость осталось? – подхватил другой. – Ну-ка я взгляну.

Солдат выполз из окопчика и, отыскав в темноте Сорвиголову, державшего едва початую бутылку, завладел ею, вернулся к товарищу и в два приема опустошил ее до половины.

– Мал-ленькая добавочная порция, – произнес он, переводя дух.

– А где моя? – потребовал второй и потянулся за бутылкой. Прикончив ее, он вдруг задумчиво произнес: – И знаешь, я бы тоже не прочь малость вздремнуть, как тот парень.

– Ну еще бы! Так ведь минут через десять смена, и если они застанут нас спящими – сам знаешь, что будет!

«Десять минут!» – ужаснулся Сорвиголова.

Притворившись, что просыпается, он поднялся и принялся, бормоча и ругаясь, искать свою бутылку.

– Проклятье! Где ж это моя бутылочка? Удрала, каналья!.. Не-ет, голубушка, не выйдет!.. Иди сюда, мошенница, не то я сам тебя поймаю!.. Не хочешь?.. Все равно тебе от меня не спрятаться…

Спотыкаясь на каждом шагу, падая, снова поднимаясь, он прошел мимо давившихся от хохота стрелков.

Оба пэдди даже не обратили внимания на то, что волонтер, которому они были обязаны угощением, движется в противоположную английскому лагерю сторону. Не заметили они и того, что, по мере того как он удалялся, походка его становилась все более уверенной и быстрой.

Горизонт, между тем, светлел, и очертания местности постепенно выступали из мрака. Чувствуя себя вне опасности, Сорвиголова облегченно вздохнул, но вдруг позади послышался топот конских копыт.

– Кто там шляется? – окликнул по-английски резкий голос.

Едва сдержав проклятие, Жан снова притворился пьяным. Ноги его начали заплетаться, а последняя бутылка виски мигом оказалась в руке.

Всадник, осадив коня на полном скаку, остановился рядом. Конный уланский патруль!

– Ты что тут делаешь, парень? – угрожающе спросил улан.

– Выпиваю и прогуливаюсь… Если и тебе охота – угощайся, мне не жалко…

Увидав какого-то безобидного пьянчужку, улан усмехнулся, отставил пику и потянулся за бутылкой. И пока он тянул виски, Сорвиголова ухватил под уздцы коня, а его свободная рука нырнула в карман доломана.

Изрядно глотнув и не выпуская из рук бутылки, улан заметил:

– Что-то ты слишком далеко от лагеря прогуливаешься!

– К-как ты сказал? – изумился Сорвиголова. – Он что – далеко, этот… как его… лагерь?.. Смех, да и только… Да мне, в сущности, наплевать. Я малый не робкий, для таких расстояний не существует.

– Брось молоть языком и следуй за мной, – приказал улан, что-то заподозрив.

– Это еще с какой стати? У меня увольнительная, где хочу – там и гуляю.

– Мне приказано стрелять без предупреждения во всякого, кто попытается выйти за пределы лагеря или войти в него! Выполняй приказание!

Он отшвырнул бутылку и наклонился, чтобы отстегнуть от седла свою пику.

Сорвиголова мгновенным движением выхватил из кармана револьвер и, не выпуская поводьев коня, выстрелил. Улан качнулся вперед, потом резко откинулся назад, соскользнул с седла и рухнул на землю. Испуганная лошадь взвилась на дыбы, но Жан, рванув поводья, сумел ее удержать.

На звук выстрела со всех сторон уже скакали конные патрули. Жан одним прыжком взлетел в седло и погнал коня в карьер. Когда расстояние между ним и англичанами достигло полукилометра, те, убедившись в бесплодности дальнейшей погони, прекратили преследование.

Жан Грандье снова был спасен!

Глава 8

В лагерь генерала Бота Сорвиголова вернулся как раз вовремя. В штабе царило полное неведение о передвижениях неприятельских войск, а капитан Молокососов доставил точную, полную и жизненно необходимую информацию.

Благодаря этому генерал Бота мог избежать окружения, на которое делал ставку маршал Робертс. Тщетно британский корпус – драгуны, кавалерия и артиллерия – пытались обойти левый фланг буров. Англичане двигались стремительным маршем, но Бота, без колебаний покинувший укрепленные позиции между Винбургом и железной дорогой, взял еще больший темп. Огромные клещи сомкнулись, но охватили лишь пустоту.

Катастрофа в долине Вольверскрааль кое-чему научила буров. Теперь вместо того, чтобы дожидаться подхода англичан на укрепленных позициях, они отступали, нанося многочисленные удары по колоннам пехоты и кавалерии противника.

Но, если бурам и удавалось таким образом ускользнуть от неприятеля, остановить его они все-таки не могли. При десятикратном численном превосходстве британская армия продолжала теснить буров на север. Однако и в таких жестоких условиях армия бурских республик продолжала отчаянное сопротивление.

Шаг за шагом уступая врагу территорию Оранжевой республики, буры не оставляли врагу ни единого солдата, ни одного коня или повозки. Военный успех обходился армии Робертса невероятно дорого. Не проходило и дня, чтобы неуловимый противник не нанес ей чувствительного удара.

Мелкие отряды буров угоняли обозы завоевателей, снимали часовых, захватывали разведывательные отряды, уничтожали небольшие воинские соединения. Партизаны героически отстаивали каждый клочок земли, каждый холмик, каждое дерево и каждый дом и при этом оставались невидимыми и неуловимыми, так как маршруты продвижения англичан и их намерения были прекрасно известны бурам. Эти сведения поставляли им в основном женщины и дети – единственные уцелевшие обитатели разграбленных ферм.

Война с незримым и вездесущим противником деморализовывала англичан и подрывала их боевой дух. Поначалу они пытались бороться с партизанами обычными средствами: колоссальными штрафами за укрывательство вооруженных буров и за снабжение их продовольствием. Это, однако, не возымело никакого действия. Непокорных стали наказывать изгнанием из их собственных домов, но и это не помогло.

Тогда английское высшее командование, взбешенное яростным сопротивлением буров, решилось на меры, жестокость которых покрыла позором великую нацию и вызвала волну возмущения во всем цивилизованном мире.

Лорд Робертс оказался между двух огней: Лондон все настойчивее требовал быстрого и победного завершения войны, а его армия несла непрерывные потери, конца которым не предвиделось. Не выдержав давления, Старый Боб не побоялся обесчестить свое безупречное прошлое чудовищным приказом, превратившим британскую армию в орду карателей и насильников.

Суть его заключалась в том, чтобы превращать те места, через которые лежал путь его солдат, в выжженную пустыню. Английские солдаты начали планомерно грабить, уничтожать, сравнивать с землей не только фермы и мелкие селения, но даже небольшие города. Одновременно шло зверское истребление буров – от мала до велика.

Это был откровенный террор. Женщины, дети и старики безжалостно изгонялись из своих домов. Лишенные крова, голодные и оборванные, они блуждали в велде и гибли от истощения, усталости и нападений хищников. Упрямцы, которые наотрез отказывались покинуть дом, где прошла вся их жизнь, карались смертью на месте.

Солдаты пьянели от вседозволенности, превращаясь в палачей, кровавое безумие охватило и многих офицеров. Одним из них был и вечно пьяный майор Колвилл, отличавшийся нечеловеческой свирепостью. В тех местах, где в качестве разведчиков в авангарде армии орудовали его кавалеристы, не оставалось ничего, кроме выжженной земли.

В те дни, о которых мы ведем рассказ, уланы майора Колвилла, оторвавшись от своего армейского корпуса, сеяли смерть и ужас в местности между Рейтцбургом, Вредефортом и железнодорожной линией Блумфонтейн – Претория.

Разрушение шло методически – англичане не щадили ничего, вырубались даже плодовые деревья. А бурская армия, сосредоточенная на границе Оранжевой республики, не могла прийти на помощь жертвам колониального варварства. За спиной у буров находилась река Вааль – граница Трансвааля, которую нужно было во что бы то ни стало защитить, а рядом находился брод, который давал англичанам возможность обойти буров и напасть на них с тыла. Такая ситуация буквально приковывала генерала Бота к укрепленному лагерю и не позволяла ему перейти в наступление.

Однажды на ферму Блесбукфонтейн прибыл кавалерийский отряд в составе двух сотен уланов. Ферма эта представляла собой группу построек, в которых нашли приют около десяти бурских семей.

Эти патриархальные жилища были воплощением сельского покоя и скромного достатка тех, кто на протяжении более полувека обрабатывал здешнюю землю и разводил скот. День за днем буры трудились не покладая рук, создавая и совершенствуя свой маленький мир. Здесь, возможно, в будущем возникло бы и более крупное поселение или городок. Рождались и подрастали дети, складывались новые семьи, которые селились в новых домах, построенных рядом со старыми, – словно новые ветви, отрастающие от старого крепкого ствола.

Обитатели Блесбукфонтейна знали светлую радость вознагражденного труда и блаженство отдыха и покоя в семейном кругу.

И вот все это, казавшееся таким нерушимым и надежным, рухнуло. Ураган войны, пронесшийся над этим мирным уголком, унес всех, кто мог сражаться, оставив без защиты и опоры слабых и больных обитателей фермы. Из двадцати шести мужчин Блесбукфонтейна на ферме остался только столетний слепой старик, с трудом добиравшийся до своей скамейки на солнцепеке, да несколько мальчишек не старше десяти лет.

Остальное население фермы состояло из женщин: девяностолетней матери-прародительницы всего этого клана, ее дочерей, внучек и правнучек, то есть матерей, сестер и дочерей буров-солдат.

И однажды обитатели фермы – их было в то время около семидесяти – услыхали резкие звуки трубы и поступь кавалерийских лошадей. Уланы, бряцая оружием, вихрем ворвались на просторный двор фермы. Во главе отряда гарцевал майор Колвилл. Рядом с ним ехал сержант, впереди – два сигнальщика-трубача.

– Хозяина ко мне! Где хозяин? – выкрикнул сержант.

На пороге показался столетний бур, которого вела белокурая девчушка лет шести.

– Я здесь, – с достоинством произнес старик. – Что вам угодно?

– Огласите распоряжение! – сухо бросил майор.

Сержант извлек из-за обшлага мундира бумагу, развернул ее и приступил к чтению, отчеканивая каждое слово:

– Именем Ее Величества королевы и по приказу его превосходительства лорда Робертса всем лицам, проживающим в этой усадьбе, предписывается немедленно покинуть ее. Всякие попытки сопротивления будут наказаны смертью.

Спрятав документ, сержант объявил:

– Вам дается пять минут на сборы.

Ошеломленный старец устремил невидящий взор туда, откуда исходил голос, объявивший приговор ему и его семье. Ему почудилось, что он недослышал и оттого не понял сути приказа. Старый бур простер к пришельцам костлявые руки, а его высохшие губы беззвучно зашевелились.

– Дедушка, – заплакав, пролепетала девчушка, – этот человек говорит: нам надо уйти отсюда.

– Уйти?! – недоуменно пробормотал старик.

– Именно! – со злобой выкрикнул майор. – Вон отсюда, змеиное отродье, иначе мы зажарим вас живьем в этой норе!

Из столовой выбежали женщины, прятавшиеся там из страха перед оккупантами, и окружили кавалеристов, умоляя их сжалиться; с душераздирающими воплями они протягивали к ним грудных детей, которых завоеватели хотели лишить крова и пищи.

Хохоча, бандиты вздернули на дыбы лошадей и, опрокинув ближайших женщин, принялись их топтать.

Послышались вопли ужаса и боли. На земле остался младенец с раздробленной головкой, а его мать упала без чувств возле невинной жертвы карателей.

Майор взглянул на часы и невозмутимо процедил сквозь зубы:

– В вашем распоряжении осталось четыре минуты.

Тогда к майору приблизился старый бур. Догадавшись по тону Колвилла, что командует здесь он, иссохший старец склонился перед англичанином.

– Если бы речь шла обо мне, – проговорил он, – я бы не стал ни о чем просить. Я бы сказал: возьмите мой старый скелет и делайте с ним что угодно… Но ведь женщины и дети ни в чем перед вами не виноваты! Пощадите их ради всего святого… Пощадите, умоляю вас!

– Осталось три минуты! – прервал его майор. – Вы понапрасну теряете время: приказы королевы и верховного командования в нашей армии исполняются беспрекословно.

– Не может быть, чтобы ваша королева приказала истреблять беззащитных людей! Она ведь тоже женщина и мать… Никогда еще я не склонялся перед человеком – только перед Богом, который и у нас, и у вас – один… А теперь умоляю на коленях: сжальтесь, сжальтесь над ними!..

С этими словами седобородый старец рухнул на колени, простирая к майору дрожащие руки. Из его незрячих глаз брызнули слезы. Несколько солдат, чьи сердца еще не совсем очерствели, отвернулись, но у остальных эта сцена вызвала только взрыв хохота.

Майор не произнес ни слова. Он неторопливо высвободил ногу из левого стремени, у которого по-прежнему стоял на коленях старик, и нанес ему страшный удар каблуком сапога в лицо.

Старый бур свалился рядом с тельцем мертвого младенца. Из рассеченных ударом губ и носа патриарха хлестала кровь.

Двор огласился негодующими воплями женщин:

– Проклятые палачи!.. Убийцы детей и стариков!..

А Колвилл смеялся, откидывая голову, полагая, видимо, что выкинул отменную шутку. Потом, снова взглянув на часы и небрежно вернув их в карман, он заметил:

– Четыре минуты уже истекли.

Минутой больше или меньше – для несчастных, которые знали, что все мгновенья их жизни сочтены, это уже не имело никакого значения.

Женщины вновь окружили улан. Бледные от негодования и ненависти, они стали поносить солдат, грозя им кулаками, некоторые даже порывались их бить.

Кавалеристы отвечали хохотом, площадными ругательствами и казарменными шуточками.

– Поднять коней! – внезапно гаркнул Колвилл.

– Гип-гип… урра-а! – заорали уланы, пришпоривая лошадей и одновременно удерживая их уздечками.

Выдрессированные животные лавиной обрушились на толпу сокрушенных горем женщин. Спустя минуту одни из них корчились в пыли, изувеченные стальными подковами разгоряченных коней, другие метались по двору, стараясь спасти кричащих от ужаса детей.

– Пики к бою!.. Колоть!.. – скомандовал Колвилл, обнажая саблю. – А ну-ка, парни, подколите-ка всех этих свиноматок вместе с их поросятами! Будет о чем вспомнить!

Повинуясь преступному приказу, уланы взяли пики наперевес и бросились на женщин с гиканьем и криками:

– Урра-а!.. Подколем свиней!..

В это время к старому буру вернулось сознание. Он с трудом поднялся. Колени его подкашивались, лицо и грудь были залиты кровью. Собрав остаток сил, старец, уже слабеющим голосом, бросил убийцам:

– Будьте вы прокляты, презренные тру́сы, умеющие воевать только с детьми и женщинами!..

В этот момент он очутился перед майором Колвиллом, который разворачивал коня, выбирая очередную жертву. Сабля майора взлетела, и тяжелый клинок, посланный тренированной рукой, со свистом обрушился на череп старца, раскроив его до самого рта.

– Проклятье! Ну и ручища же у вас, майор! – восхитился старший лейтенант, оказавшийся рядом с Колвиллом.

– Да и клинок не из худших, – отозвался Колвилл, польщенный похвалой.

Кавалеристы продолжали преследовать исколотых пиками женщин. Кровь, от которой хмелеют сильнее, чем от вина, туманила их рассудок и толкала на новые зверства. Одной из первых упала мать-прародительница – в ее грудь одновременно вонзилось несколько отточенных наконечников. Белокурая девчушка, служившая поводырем старому буру, была буквально вздернута на пику сержантом.

Резким рывком убийца сбросил труп малышки на землю, где она продолжала биться в предсмертных муках.

Наконец все было кончено. Тела мертвых и умирающих женщин и детей были разбросаны по всему двору. Кони то и дело спотыкались о них, повсюду дымились лужи крови.

Вложив саблю в ножны, майор Колвилл приказал сигнальщику трубить сбор.

Уланы выстроились повзводно и замерли в ожидании приказа.

– А теперь, парни, – обратился к ним майор, – позабавьтесь фейерверком. Подожгите-ка все эти лачуги!

Убийство, потом поджог… Именно так и поступают вконец озверевшие бандиты. Здесь, на отдаленной ферме, англичане чувствовали себя настолько безнаказанными, что даже не выставили дозорных. Весь эскадрон столпился во дворе, желая принять участие в новой забаве.

– Ура! Да здравствует наш майор!.. – заорал сержант.

– Действуйте, парни, действуйте!..



Мощный ружейный залп прервал его речь. Майор Колвилл подпрыгнул в седле, покачнулся и рухнул с коня, ударившись головой о землю. Каска его покатилась в сторону.

За первым залпом прогремел второй, вслед за ним третий.

Опытное солдатское ухо тотчас распознало в этом убийственном огне мастерство отборных стрелков. Уланы похолодели от ужаса.

Их строй, на глазах редевший от града пуль, мгновенно распался. Беснующиеся кони сбрасывали с себя всадников. Охваченные ужасом, уланы попытались обратиться в бегство, но было поздно: над стеной фермы показался длинный ряд стволов, и молодой, полный гнева и ненависти голос прокричал:

– Ни один мерзавец не должен уйти отсюда! Огонь!..

Снова началась беспощадная пальба, а поскольку огонь вели более сотни буров, ни одна пуля не пропадала даром. Лишь несколько чудом уцелевших улан в беспорядке помчались к воротам, но наткнулись там на тройной ряд стволов.

– Огонь! – прозвучал тот же звенящий негодованием голос.

Загремели маузеры, и последние уланы упали, сраженные наповал. Эскадрон майора Колвилла был полностью уничтожен. Во двор фермы ворвались десятка два молодых людей – авангард мстителей. Буры, составлявшие ядро небольшого отряда, из осторожности остались за пределами фермы.

Те, кто вступил во двор, сразу же направились к тому месту, где английский эскадрон был застигнут первым залпом. Там, рядом с телами сержанта и двух трубачей, еще бился в агонии майор. Раненный в грудь, он задыхался, отплевывался кровью и сквернословил.

Узнав командира бурского авангарда, Колвилл прохрипел сквозь предсмертную икоту:

– Сорвиголова… будь ты вовеки проклят, мошенник!

– Да-да, майор Колвилл, это именно я! – отвечал Жан. – И, как видите, я сдержал слово: заставил вас искупить кровью смерть Давида Поттера…

– …Моего отца, которого ты убил, подлая собака! – прервал командира бледный от гнева Поль, приближаясь к Колвиллу.

– Остальные неправедные судьи, приговорившие Давида Поттера, – продолжал Сорвиголова, – уже погибли от нашей руки: полковник герцог Ричмонд, капитаны Расселл, Харден и Адамс – все они умерли. Да и вам осталось жить считанные минуты.

– Как знать, кое-кто иногда возвращается… даже издалека, – прохрипел Колвилл, бравируя даже перед лицом смерти.

– Сейчас проверим! – глухо проговорил Поль.

Хладнокровно приставив ствол винтовки к виску майора, он спустил курок.

В ту же минуту послышались крики:

– Тревога! Тревога! Англичане!..

Молокососы вынуждены были стремительно покинуть ферму, даже не успев предать земле тела невинных жертв зверства улан.

Присоединившись к отряду, они вскочили на коней и отступили перед огромной массой неприятельских войск, застилавшей горизонт, словно грозовая туча.

Глава 9

Никакого чуда в неожиданном, хоть и запоздалом появлении Молокососов на ферме Блесбукфонтейн не было – они оказались в этих местах с той же целью, что и авангардные отряды английских уланов – ради разведки и прощупывания линий обороны врага. Так что встреча отрядов была вполне закономерной.

Со стратегической точки зрения, бурам сопутствовала удача: они уничтожили эскадрон улан и обнаружили приближение крупных британских сил. Теперь генерал Бота, заранее предупрежденный об опасности, успеет найти выход из положения.

Успешной выдалась разведывательная вылазка и по мнению ее участников: майор Колвилл, чье имя стало ненавистным в рядах буров, уничтожен, а Давид Поттер полностью отомщен. Казалось бы, сын расстрелянного, сознавая, что исполнил свою клятву, должен испытывать жгучую радость. А между тем Поля терзала какая-то необъяснимая печаль.

Пони крупной рысью несли Молокососов к берегу Вааля. Поль, не поднимая глаз, молча скакал между Фанфаном и Сорвиголовой. Фанфан насвистывал марш Молокососов, а командир отряда то и дело оборачивался, осматривая равнину. Части английской армии, словно вязкая жидкость, на глазах растекались по велду.

– Дело, кажется, предстоит горячее, – наконец пробормотал Жан.

Поль, погруженный в мрачное молчание, остался равнодушным к его словам.

– Что с тобой, Поль? – обратился к юному буру Сорвиголова. – Очнись, старина! Скоро будет изрядная потасовка.

Юноша вздрогнул и окинул друга взглядом, полным грусти.

– Да, похоже, что изрядная, – ответил он. – И, кажется, последняя.

– Ты что имеешь в виду? – удивился Сорвиголова.

– Последняя – по крайней мере, для меня, – мрачно произнес Поль.

– Ты в своем уме?! – возмутился командир Молокососов.

– Предчувствие, – коротко произнес Поль и пояснил: – В глубине души я ясно чувствую: близок мой конец. Никогда больше я не увижу родных, и не придется мне порадоваться нашей победе…

– Не говори так, прошу тебя! – резко прервал Сорвиголова. – Все это вздор. Ты что – веришь в предчувствия?

– И все же я точно знаю: меня убьют, – печально проговорил подросток. – Пока был жив хоть один из убийц моего отца, я и не думал об этом. А теперь все кончено, говорю тебе.

– Чепуха! – воскликнул Сорвиголова.

– Да ведь я и не страшусь смерти, потому что давно привык к ней. А жалею только о том, что после моей смерти отряд недосчитается одного ствола, – сказал Поль и добавил с наивной гордостью: – И, думаю, совсем неплохого…

Фанфан, чтобы смягчить тягостное впечатление от этого разговора, попробовал перевести все в шутку, но его остро́ты на сей раз не имели успеха. Поль взглянул на него с такой грустью, что у Фанфана заныло сердце.

Отряд Сорвиголовы тем временем продолжал двигаться на север – Молокососы спешили предупредить генерала Бота о ситуации на равнине. Вскоре вдали завиднелись силуэты всадников, растянувшихся цепочкой вдоль хребта длинной возвышенности. Это были конные патрули буров. Заметив Молокососов, они сомкнулись и помчались доложить о возвращении разведчиков.

Положение буров становилось день ото дня все более сложным. И хотя они еще ни разу не потерпели поражения в открытом бою, но вынуждены были все время отступать под натиском превосходящих сил противника. А результат получался таким же, как если бы они проиграли десяток сражений: буры шаг за шагом теряли свою территорию.

Генерала Бота охватывало отчаяние от одной мысли о том, что ему придется оставить врагу Оранжевую республику и позволить англичанам вторгнуться в Трансвааль. О, как ему хотелось любой ценой избежать отступления, которого требовали от него обстоятельства! Он все еще надеялся, что удастся избежать такого фатального исхода, но то, что сообщил ему командир Молокососов, лишило замечательного полководца последних иллюзий.

Английская армия надвигалась неотвратимо, как морской прилив. Надо было уходить за реку, в Трансвааль. И немедленно! С болью в сердце он отдал приказ обозам направиться к броду и начать переправу. Но по стечению обстоятельств, как раз в это время в верховьях Вааля прошли дожди, и река вышла из берегов. За несколько часов уровень воды поднялся настолько, что брод стал почти непреодолимым.

Медленно вступили в пенящийся поток первые вереницы повозок. Огромные быки все глубже уходили в воду. Их ноздри раздувались от напряжения, а из бурлящих волн цвета охры виднелись только их мощные рога да лоснящиеся морды. Посреди реки могучие животные попали в водоворот и потеряли почву под ногами. Погонщики пришли в замешательство. Еще мгновение – вереница фургонов и повозок распадется и ее подхватит течение.

У тех, кто наблюдал за переправой с берега, вырвался крик отчаяния. Многие считали обоз окончательно погибшим, но тревога оказалась напрасной. Головные быки снова почувствовали под копытами твердую опору, выровняли шаг и потянули с еще большей силой, чем прежде.

Переправа через Вааль оказалась возможной, но эта операция, нелегкая и в самых благоприятных условиях, теперь, из-за наводнения, грозила отнять уйму времени. А враг продолжал приближаться, и, чтобы обеспечить переправу основных сил буров, необходимо было задержать движение английской армии, уплатив за это сотнями жизней самых испытанных и отважных бойцов.

Генерал взглянул на Молокососов, пони которых еще не остыли от бешеной скачки.

– Капитан Сорвиголова, – тщетно пытаясь скрыть волнение, проговорил генерал, – сейчас мне больше всего нужны люди, готовые на все… Те, кто готов сражаться до последней капли крови, до последнего вздоха…

– Если я верно вас понял, генерал, – мгновенно откликнулся Жан, – вы рассчитываете на меня. Сколько людей вы готовы отдать под мое командование?

– Друг мой! – Бота был явно тронут. – Вы и без того много сделали для нашей родины, и все-таки я вынужден снова просить вас…

– Приказывайте! Я готов.

– Видите позицию выше главного брода по течению?

– Да, генерал. Отличная позиция. Вполне подходит для обороны.

– Я дам вам пятьсот человек. Продержитесь часа два?

– Достаточно будет двухсот и по полтысячи патронов на каждую винтовку.

– Превосходно! Благодарю вас, капитан, от всего сердца!

По-братски обняв Жана, молодой генерал сказал:

– Прощайте! Подберите себе две сотни надежных бойцов и спасите нашу армию…

Сорвиголова тотчас объявил, что нуждается в добровольцах, желающих присоединиться к его отряду, насчитывавшему сорок Молокососов, и через четверть часа откликнулись больше тысячи человек. Буры верили в него и пошли бы за ним хоть в пекло. Жан быстро отобрал нужных ему людей, выстроил их, получил патроны и приказал бойцам наполнить фляги.

Через десять минут боевой арьергард армии генерала Бота уже располагался на позиции, которая господствовала одновременно над переправой и над велдом и представляла собой нечто вроде извилистого прохода среди скал, достигавшего в ширину около шестидесяти метров. Неприступная с флангов, она была полностью открыта со стороны равнины.

По правилам военного искусства, следовало бы возвести земляные укрепления, чтобы затруднить доступ противнику к проходу, но для этого не было ни времени, ни саперного инструмента. И все же Сорвиголова нашел способ укрыть стрелков, оборонявших подступы к переправе. Он снова использовал динамит. Перед самой горловиной прохода, больше походившего здесь на ущелье, были заложены пятьдесят динамитных шашек. Треть бойцов заняли правый, еще треть – левый фланг позиции. Остальные должны были оборонять подступы со стороны равнины.

Ждать пришлось недолго – вскоре на равнине показался авангард английской колонны – несколько отрядов улан и драгун, мчавшихся во весь опор.

Буры, засевшие среди скал, устроили им достойную встречу, которая заметно охладила пыл врага. До тридцати всадников вместе с конями остались на поле битвы. Начало было неплохое и позволило защитникам выиграть несколько минут.

Внезапно дрогнула земля, взвились густые облака дыма, красного песка и камней. Взрывы следовали один за другим, и под их действием в считанные секунды между проходом в скалах и равниной образовалась траншея, представлявшая собой цепочку углублений с брустверами из выброшенных взрывами камней и земли. Они вполне могли служить укрытием для тех, кто решил стоять насмерть.

Сорвиголова с отрядом в шестьдесят стрелков, среди которых были Фанфан, Поль Поттер, доктор Тромп, переводчик Папаша, Элиас, Йоахим и остальные Молокососы, поспешили занять эту линию обороны. Они тесно прижались к земле, словно вросли в нее, выставив наружу лишь стволы своих маузеров.

Командующий английским авангардом решил одним ударом захватить позицию, защищаемую явно малочисленным отрядом. Сигнальщики англичан протрубили атаку, грянуло солдатское «урра!», на позицию лавиной помчались драгуны.

– Огонь залпом! – скомандовал Сорвиголова, когда всадники оказались на расстоянии четырехсот метров.

В одно и то же мгновение справа, слева и в центре линии обороны раздался слитный сухой треск выстрелов. Секунда затишья – и новый залп.

Действие огня буров было ужасающим. На земле корчились в предсмертных судорогах и катались от боли десятки сраженных на полном скаку людей и коней.

– Вперед, вперед! – командовали английские офицеры.

Оглушительно ревели горны, солдаты истошно орали, подбадривая себя криком.

– Беглый огонь! – приказал Сорвиголова.

Ошеломляющая по плотности и меткости пальба в считанные секунды уложила на сухую землю велда половину вражеского полка.

Подход к ущелью был завален телами убитых и раненых, трупами лошадей. Трудно представить, чтобы какая-то горстка смельчаков могла произвести столь разительное опустошение во вражеских боевых порядках. Однако поредевший, потерявший строй и обагренный кровью драгунский полк все же достиг полосы укреплений, где скрывались Молокососы.

Бешено храпящие кони топтали их, в них палили с седел кавалеристы, но они не дрогнули и не отступили ни на шаг. Выстрелами в упор они продолжали укладывать передние ряды неприятеля, в то время как перекрестный огонь буров, засевших на флангах, косил задних.

И все-таки одному кавалерийскому взводу удалось ворваться в проход между скалами. Десятка два чудом уцелевших всадников под командой молодого офицера на великолепном коне пронеслись сквозь строй засевших в окопах Молокососов.

Однако англичане сразу же оказались отрезанными от своих, а Сорвиголова и Поль Поттер одновременно узнали в их командире молодого лейтенанта, чей облик врезался им в память.

– Патрик Леннокс! – воскликнул Жан.

– Сын убийцы! – угрюмо проворчал Поль.

Грянули выстрелы, и взвод, точно скошенный, повалился на землю. Конь Патрика был убит наповал.

Молодой офицер повернулся лицом к неприятелю и заметил Поля, который целился в него с расстояния десяти шагов. С молниеносной быстротой лейтенант выхватил револьвер и выстрелил в Поля в ту же секунду, когда и тот спустил курок.

Два выстрела слились в один.

Уронив маузер, Поль прижал руку к груди.

– Я умираю… – прошептал он. – Разве я не говорил…

В то же мгновение захрипел и покачнулся Патрик Леннокс. В глазах обоих смертельно раненных юношей вспыхнуло пламя ненависти. Даже в эту минуту они стремились сойтись в последней схватке.

Сквозь пелену порохового дыма и огня Сорвиголова заметил, что происходит, но, поглощенный перестрелкой, не мог встать между врагами, непримиримыми даже на пороге смерти.

С губ юношей, покрытых розовой пеной, срывались проклятья, алая кровь заливала грудь, но они нашли в себе силы сблизиться и вцепиться в горло врагу, чтобы отнять у него и без того ничтожный остаток жизни. Потеряв равновесие, оба упали, но все равно продолжали кататься по земле, не разжимая рук. Этих двух умирающих молодых людей разделяла бездна беспощадной и кровавой ненависти, которую вырыла и углубила несправедливая война между двумя народами.

В конце концов схватка отняла у них последние силы, и оба – бур и англичанин – упали на твердую землю велда мертвыми.

В сражении между тем наступило короткое затишье. Потери буров были невелики, но для небольшого отряда и это было чувствительным уроном. Что касается англичан, то все подступы к проходу были усеяны их мертвыми телами. Пораженный этим, командир британского авангарда решил отказаться от лобовой атаки позиций отряда Сорвиголовы. Вместо этого англичане начали выдвигать вперед две артиллерийские батареи и отправили пару эскадронов кавалерии в обход флангов бурской позиции, чтобы попытаться взять ее с тыла. На все эти маневры требовалось время, чего и добивался Сорвиголова

Миновал час. Оставалось продержаться каких-то шестьдесят минут, чтобы армия генерала Бота оказалась в безопасности. Но сумеют ли они продержаться?

Фанфан, лежавший в окопе между командиром и доктором, услышал последние возгласы и шум борьбы Поля Поттера и Патрика Леннокса. Обернувшись снова, он увидел их мертвые тела.

– Боже!.. Наш Поль погиб! – вырвалось у него.

Фанфан рванулся было к своему другу, но Сорвиголова, и сам едва скрывавший свои чувства, сурово одернул его:

– Назад! Не имеешь права впустую рисковать жизнью. И спешить некуда – минутой раньше, минутой позже наступит и наш черед…

Жан был прав: после короткого затишья битва вспыхнула с еще большим ожесточением. Теперь английский генерал готов был принести в жертву любое количество своих солдат, лишь бы сломить сопротивление этой горсточки смельчаков, мешавших ему атаковать армию генерала Бота.

Пушки вели по позиции буров беглый огонь картечью, стрелки поливали ее свинцом, и время от времени то тут, то там падали сраженные бойцы Сорвиголовы. Гибли люди, таяли и запасы патронов, которые в такой обстановке расходовались с угрожающей быстротой.

Двести человек против целой армии! Но так было лишь в самом начале этого героического противостояния. А теперь? Сколько же все-таки их осталось? Шестьдесят? Пятьдесят? Сорок?

Сорвиголова не знал.

Его бойцы уже не видели и не слышали друг друга, они помышляли только о том, чтобы как можно теснее прижаться к земле под свинцовым и стальным ураганом, бушевавшим над ними, и все-таки изловчиться ответить огнем на огонь, уже почти не целясь. Да в этом и не было нужды: на позицию надвигалась сплошная масса людей и коней, снова ринувшихся на приступ.

Примчался вестовой генерала Бота. Раненный в плечо, весь в поту и крови, он упал рядом с командиром Молокососов.

– Что слышно? – спросил Жан. – Как идет переправа?

– Плохо. Огромные трудности. Сильно мешает подъем воды… Генерал просит продержаться еще хоть четверть часа…

– Продержимся!

Молокососы усилили огонь. Они опустошали свои патронташи, расходуя остатки боеприпасов.

Англичане сосредоточили огонь на траншее, в которой скрывались последние защитники ущелья. Пули буквально перепахивали каждый клочок земли, нащупывая зарывшихся в нее бойцов. Спешившиеся драгуны приближались ползком, медленно и осторожно, и каждая минута казалась вечностью…

Горстка отважных продолжала таять – теперь вместе с командиром осталось всего двадцать стрелков. Рядом с Жаном затих убитый наповал переводчик Папаша. Еще одна пуля угодила в переносицу доктору Тромпу – он умер мгновенно, даже не вскрикнув.



И наконец наступил момент, когда Сорвиголова, Фанфан и все остальные, кто еще оставался в живых, израненные, покрытые запекшейся кровью и пылью, поднялись в своих окопах и выпрямились во весь рост. Десять последних бойцов – и десять последних патронов.

– Сдавайтесь! Сдавайтесь!.. – кричали англичане.

Вместо ответа Фанфан принялся насвистывать марш Молокососов, а Сорвиголова в последний раз скомандовал:

– Огонь!

Грянул нестройный залп, а затем несколько звонких голосов прокричали:

– Да здравствует свобода!..

С английской стороны ударили сотни винтовок, и эхо в скалах подхватило звук выстрелов.

Проход к броду через реку Вааль был свободен – его больше некому было защищать. Эскадрон Молокососов перестал существовать, но его жертва не пропала даром: армия генерала Бота была спасена.

Авангард британской армии вступил на позиции защитников прохода с опаской. Солдаты двигались осторожно, то и дело озираясь по сторонам. Впереди, ведя в поводу коней, двигались драгуны. За ними следовал отряд конных волонтеров-канадцев под командованием капитана, печально взиравшего на следы кровавого побоища в ущелье.

Внезапно при виде двух тел в груде мертвецов у него вырвался горестный вскрик:

– Сорвиголова!.. Маленький Жан!.. Праведный Боже!..

То был добрейший канадец Франсуа Жюно, которого превратности войны снова свели с его юным другом. Наклонившись, он приподнял тело Жана и заглянул ему в лицо. Остекленевшие глаза, синие губы, мертвенная бледность… У добряка-канадца замерло сердце.

– Ну уж нет, – пробормотал он, – маленький Жан не погиб, не может этого быть! А его товарищ?

Осмотрев Фанфана, канадец убедился, что тот еще дышит.

– Надо все-таки попробовать…

С этими словами капитан Жюно вскинул Жана себе на плечи.

– Бери другого и следуй за мной, – приказал он одному из своих волонтеров.

Тот легко поднял невесомое тело Фанфана, и оба зашагали в сторону от прохода, где юношей неминуемо раздавили бы копыта коней и колеса орудий.

Выйдя из ущелья, канадцы уложили Молокососов у подножия скал и стали осматриваться – не видно ли где санитарной повозки.

Ждать пришлось недолго. Вскоре неподалеку появился всадник с повязкой с красным крестом на рукаве.

– Доктор Дуглас! – вскричал, завидев его, капитан Жюно. – Вы?.. Какая удача!

– Капитан Жюно! Чем могу служить, друг мой?

– На вас вся надежда… Умоляю, ради нашей дружбы!.. – продолжал Жюно.

– Да говорите же, в чем дело, дорогой капитан!

– Видите этого молодого человека? Это Сорвиголова, командир знаменитых Молокососов. Второй юноша – его лейтенант, Фанфан.

– Дети, сущие дети… – сокрушенно проговорил доктор.

– Да. И герои притом. Но дело вот в чем, доктор: Сорвиголова – француз. Я познакомился с ним в Канаде и полюбил этого мальчика, как сына. И у меня сердце разрывается, стоит мне только подумать, что он умрет.

– Но ведь бедный мальчик, кажется, уже скончался, – усомнился доктор. – А впрочем, сейчас посмотрим…

Доктор прильнул ухом к груди Жана.

– Черт побери, да он жив!.. Сердце бьется. Правда, слабо, очень слабо…

– Жив?! – не помня себя от восторга, вскричал Жюно. – Какое счастье!

– Погодите радоваться, капитан, его жизнь висит на волоске.

– О нет, дорогой доктор, он выкарабкается, я знаю! Жан не из тех, кто сдается. Да и ваше искусство уже совершило немало чудес…

– Будьте спокойны – я сделаю все, чтобы вернуть этих мальчиков к жизни!

– Благодарю вас, доктор, от всей души! Таких услуг порядочные люди не забывают вовек…



Эпилог



«Кейптаун, 20 октября 1900 г.

Дорогая сестра!

Я жив, хотя жизнь вернулась ко мне не без хлопот. И мой славный Фанфан тоже не без труда поладил с нею. Ему всадили одну пулю в живот, другую – в печень, а целых три угодили в ноги. Но парижский мальчишка с улицы Грене оказался живучим как кошка.

А я, хоть родом и не с улицы Грене, но тоже парижанин, и не менее живуч. Представь: одна пуля попала мне в левое бедро, другая – в руку, третья вторично продырявила мое легкое, да еще и у самого сердца. Поэтому, когда мой друг Франсуа Жюно подобрал нас обоих, дела наши были хуже некуда. Мы валялись полумертвые и едва дышали. Добрейший канадец передал нас в искусные руки доктора Дугласа, которому мы отныне обязаны жизнью. Этот медик – самая рыцарственная душа во всей британской армии. Он ухаживал за нами, как родной брат, не жалея ни времени, ни сил, и совершил истинное чудо, воскресив нас. Мы провалялись без памяти несколько суток. А когда очнулись, увидели, что лежим рядом в тесной каморке, где сильно пахнет йодоформом и карболкой, и плавно движемся куда-то.

«Санитарный поезд», – решил я. И не ошибся: нас везли в том самом поезде, в котором я некогда сопровождал миссис Адамс к ее умирающему сыну.

Доктор и весь медицинский персонал трогательно ухаживали за нами. Наши товарищи по несчастью – раненые английские солдаты – относились к нам совсем неплохо.

Санитарный поезд, как и во время первого моего путешествия, двигался рывками. Он то мчался вперед, то пятился назад, чтобы тут же снова ринуться вперед. Все это время мы оба находились в довольно жалком состоянии. И хотя наше путешествие длилось довольно долго, мы на это не жаловались: нам было хорошо!

Мы наслаждались восхитительным ощущением возвращения к жизни, с которой простились еще в Ваальском ущелье, и сознанием исполненного долга: ведь мы сделали все, что могли, в один из самых сложных моментов борьбы бурских республик за независимость.

Лишь по прибытии в Кейптаун, на восьмые сутки путешествия, доктор Дуглас объявил, что теперь готов поручиться за нашу жизнь. В Кейптауне он перевез нас в госпиталь, где передал на попечение своего коллеги, который занимается нашими персонами и по сей день.

Ты можешь, конечно, представить, как горячо благодарил я доктора Дугласа, когда он пришел проститься с нами! На прощанье он предупредил нас, что для полного выздоровления потребуется длительный постельный режим.

Я, разумеется, стал спорить. Мысль о том, что мы не сможем вернуться в Трансвааль и собрать новый батальон Молокососов, приводила нас в отчаяние!

Но когда я сказал об этом доктору, он расхохотался.

– Да вы же в плену! – воскликнул он.

– Ну и что? – ответил я. – Случаются удачные побеги.

– Дорогой Сорвиголова, – мягко проговорил доктор, положив руку мне на плечо, – оставьте эту опасную игру. Поверьте, я говорю с вами сейчас не как англичанин, а как врач и друг. Восемь месяцев подряд вы вели тяжелейшую жизнь, требовавшую сверхчеловеческого напряжения всех ваших сил. Вы были дважды опасно ранены.

– Да ведь, говорят, современная пуля отличается гуманностью! – насмешливо вмешался Фанфан.

– Не очень-то доверяйте этим толкам, – продолжал Дуглас. – Пулевые раны вместе с переутомлением так расшатали ваши организмы, что полное выздоровление наступит не раньше чем через полгода. А к тому времени, надеюсь, эта проклятая война закончится.

Ожидания доброго доктора исполнились лишь отчасти. Прошло уже четыре месяца, как мы с ним простились. Мы почти здоровы, но война вспыхнула с новой силой. И мы все явственнее ощущаем свое положение пленных. По мере нашего выздоровления англичане стали, по выражению Фанфана, все туже «завинчивать гайки» и завинтили так, что с нас ни днем, ни ночью не спускают глаз. Лазарет превратился для нас в тюрьму. А так как больничная клетка кажется нашим тюремщикам не вполне надежной, впереди маячит перспектива недели через две отправиться на понтоны. А может быть, и на остров Цейлон или мыс Доброй Надежды.

Бегство почти невозможно, но все-таки мы рискнем при первом же подвернувшемся случае.

И пусть даже мы при этом погибнем – по крайней мере, я умру с мыслью об исполненном долге, с сознанием, что был достойным той Франции, которая так часто проливала кровь своих сыновей за слабых и угнетенных.

Но мы не погибнем!


И если предчувствие меня не обманывает, дорогая сестра, ты еще не раз услышишь о своем брате, который по-прежнему полон желания оправдать свое прозвище – капитан Сорвиголова».

Фернандо Гамбоа Черный Город

Слова признательности

Данный роман не смог бы появиться на свет без помощи очень многих людей, имена которых не указаны на титульном листе. Среди них в первую очередь было бы справедливо упомянуть моих родителей — Фернандо и Канделярию — и мою сестру Еву. Они втроем были для меня незаменимыми опорными столпами, на которых держалась моя вера в свои способности и моя решимость довести этот замысел до конца.

Также хочу публично поблагодарить моих хороших друзей — Серхио Матарина, Диего Романа, Патрисию Инсуа, Мануэлу Пулидо и особенно Еву Эрилл — за потраченное ими на меня время и за то терпение, с которым они редактировали мою рукопись и делились со мной возникавшими у них при этом идеями и впечатлениями.

Не могу не поблагодарить очаровательных Карину Портильо и Каролину Барко, дававших мне удачные подсказки и выступивших со смелым предложением попытаться экранизировать в Голливуде мой первый роман, посвященный приключениям Улисса Видаля, а также мою подругу и моего агента Лолу Гулиас и всех сотрудников литературного агентства «Керриган», которым удалось заразить своим энтузиазмом вечно осторожничающих издателей, и те согласились опубликовать роман, который вы сейчас держите в своих руках.

Однако больше всего я, конечно же, благодарен тем многочисленным читателям со всего мира, которые прочли мой роман «Последний тайник», тем самым сделав его успешным и дав мне основание решиться потратить почти два года на исследования и работу, чтобы написать продолжение этого романа.

Всем им — моя сердечная признательность.


Фернандо Гамбоа

От автора

«Черный Город», безусловно, является приключенческим романом, содержание которого родилось в воображении вашего покорного слуги. События, происходящие в этом романе, его персонажи и звучащие в нем диалоги — не более чем вымысел, и, как принято говорить в подобных ситуациях, любые совпадения с реальной действительностью являются чистой случайностью. Тем не менее некоторые из фигурирующих в романе персонажей — такие, как полковник Фосетт и его сын, — существовали реально. Не является вымыслом племя менкрагноти, и даже о таинственных морсего и в самом деле ходит множество легенд по огромной и все еще очень плохо изученной сельве в бассейне реки Амазонки.

Не являются вымыслом также геологическая и доисторическая хронология, указанные в романе географические места, изображенная в нем местность и упомянутые в ходе повествования точные географические координаты. Любой любознательный читатель может при помощи этих координат найти в Интернете соответствующие фотографии земной поверхности, сделанные со спутника, и, всмотревшись в эти снимки, он наверняка придет к тому же выводу, к которому пришел я и который заключается в том, что на покрытых непролазной растительностью берегах реки Шингу, протекающей в глубине амазонских джунглей, таится что-то загадочное.

Что-то сокрыто. Найди же. Смело за Грань загляни. То, что пропало за Гранью, — ждет тебя. Встань и иди!

Редьярд Киплинг. Исследователь

«Z»

Январь 1926 года Бассейн реки Шингу, притока реки Амазонки
— Беги, папа! Беги!

— Не останавливайся, Джек! — крикнул в ответ полковник, стреляя два раза в заросли кустарника — туда, откуда доносилось рычание. — Беги вперед и не оглядывайся!

— Нет! — взмолился сын, хватая его за руку. — Без тебя я отсюда не уйду!

В десятке метров от них опять промелькнула странная черная тень. Эти мелькающие тени постепенно приближались к ним, распространяя тошнотворное зловоние, какое исходит от гниющего мяса.

— Мне нужно их задержать! — крикнул полковник.

Джек Фосетт, несколько месяцев назад с юношеским энтузиазмом отправившийся вместе со своим отцом полковником Перси Харрисоном Фосеттом в это рискованное путешествие по амазонской сельве, теперь представлял собой лишь жалкое подобие человека: он был изможден, покрыт ранами, его одежда превратилась в лохмотья, а глаза были вытаращены от страха.

— О Господи! — с ужасом воскликнул он. — Кто они такие? Что это за монстры?

Словно бы в ответ на его слова ночную тишину разорвал жуткий вопль, от которого у молодого человека встали дыбом волосы на затылке.

— Покажитесь, проклятые демоны! — рявкнул полковник Фосетт.

Его лицо исказилось от гнева, и он, прицелившись куда-то в непроглядные джунгли, снова выстрелил из своей старой винтовки «спрингфилд».

— Прошу тебя, папа! Бежим отсюда! — опять стал настаивать Джек. — Они нас окружают!

Полковник оглянулся и увидел позади себя не закаленного в боях солдата — из числа таких, с какими ему доводилось сражаться несколько лет назад в окопах Западного фронта во время Первой мировой войны, — а безусого юнца, своего сына, пришедшего в ужас от нависшей над ними обоими смертельной опасности.

— Черт побери! — рявкнул он, начиная осознавать, что эту битву выиграть невозможно. — Брось все наше имущество, Джек! Брось его все!

Показывая куда-то в темноту, он добавил:

— Следуй за мной! К реке!

Бросив переметные сумы с провизией и боеприпасами, они полезли напролом через чащу, царапая кожу о попадающиеся им на пути многочисленные лианы и деревца, которые они отодвигали ударом руки, отчаянно пытаясь спастись бегством. Джек с трудом переставлял свою израненную ногу. Его отец время от времени передергивал затвор винтовки и стрелял, расходуя последние патроны и даже и не пытаясь целиться.

Двумя днями раньше они обнаружили покрытый мухами и червями труп Рэли (а точнее говоря, то, что от него осталось). Все четыре конечности и голова были грубо оторваны от туловища, а живот и грудная клетка вскрыты и опустошены, словно консервная банка, отчего они стали представлять собой кровавую полость, из которой исчезли все внутренние органы.

Тем самым возникшее у них еще раньше подозрение о том, что за ними следят, получило подтверждение в ужаснейшей форме, и с этого момента они только и делали, что удирали, пытаясь спасти свои жизни.

Джек продирался через чащу, раздвигая кустарник руками, со слабой надеждой на то, что ему удастся выжить. Поддерживаемый короткими криками отца, понуждающего его не останавливаться, идти как можно быстрее, он пытался спастись ради того, чтобы когда-нибудь вернуться в свою любимую Англию.

Когда Джек сквозь последнюю завесу из лиан наконец-таки увидел реку, он тут же с горечью осознал, что выжить им вряд ли удастся.

Перед его глазами предстали бешеные потоки мутной воды, которые под холодным светом полной луны, равнодушно поблескивавшей в самом центре усыпанного звездами неба, бурлили среди огромных валунов с таким неистовством, что их рев заглушал даже вопли тех, кто преследовал их.

— О Господи!.. — с отчаянием прошептал юноша, заметив, что другой берег находится на расстоянии более ста метров.

Впрочем, в данном случае не имело значения, сто ли это метров, или тысяча, или сто тысяч. Суметь перебраться через эти потоки воды и грязи казалось таким же невероятным, как проплыть вертикально вверх по водопаду Виктория.

В этот момент из кустарника появился отец, на спине которого виднелся небольшой кожаный вещмешок. Выпустив последнюю пулю куда-то в темноту, он бросил винтовку и уставился на сына.

— Можно поинтересоваться, чего ты, черт побери, ждешь? — громко пробурчал он. — А ну, прыгай в воду!

— Мы не сможем через нее перебраться! — возразил Джек, показывая на реку глазами, зрачки которых расширились от страха. — Это самоубийство!

— Да простит Господь нам наше безрассудство, — твердо заявил полковник, — но у нас нет другого выхода.

Не давая Джеку возможности ничего ответить, он столкнул его с берега в реку, а затем и сам бросился туда, изо всех сил стараясь не потерять из виду еле различимый силуэт своего сына, мелькающий в воде среди пены, валунов и тины.

Увлекаемые неудержимым течением реки, отец и сын ограничились лишь тем, что пытались держаться на плаву и делали все возможное, чтобы их не искалечило ударом о какой-нибудь валун, а их тела не проткнул какой-нибудь из стволов, снующих по поверхности воды, словно остроносые торпеды. При каждом вдохе вожделенный воздух смешивался с грязной пеной, проникавшей в легкие, и уже одно только дыхание требовало от них таких титанических усилий, что долго продержаться они бы не смогли.

Полковник громко позвал сына, однако шум порогов заглушал все звуки. Через несколько секунд голова Джека окончательно исчезла в клокочущих водах реки. Полковник из последних сил выкрикнул имя сына, продолжая свою героическую, но безрезультатную борьбу с бурным течением, а затем вдруг с ужасом заметил нечто умопомрачительное.

Прямо перед ним горизонт исчез, как будто уже настал конец света, и секундой позже Перси Харрисон Фосетт осознал, что лично для него так оно и было.

Ему, Фосетту, вот-вот предстояло угодить в огромный водопад.

И в эти последние моменты своей жизни, оказавшись на миг в состоянии невесомости перед тем, как рухнуть в пропасть, он на последнем выдохе взмолился перед Богом о том, чтобы когда-нибудь всему миру стало известно о невероятной тайне, которую он, Перси Харрисон Фосетт, узнал в этой чертовой сельве.

Он взмолился о том, чтобы их смерть не была напрасной и чтобы его самого и двух молодых людей, сопровождавших его вплоть до трагической развязки, вечно помнили как авторов самого удивительного и самого важного открытия за всю историю человечества на планете Земля.

1

Ноябрь 2011 года. Утро
Мои руки, облаченные в толстые неопреновые перчатки, так онемели от холода, что я едва мог шевелить пальцами. Я уже больше часа находился на девятиметровой глубине, где продрог даже в костюме для подводного плавания из неопрена пятимиллиметровой толщины. Видимость из-за поднявшихся со дна мельчайших частичек ила была такой плохой, что, если бы надо мной вдруг стало проплывать какое-нибудь судно, я, наверное, заметил бы его киль лишь после того, как он задел бы мою голову. Когда я решил проверить давление в баллонах, мне пришлось поднести манометр почти к самому стеклу своей маски. Я увидел, что стрелка находится ниже отметки в тридцать атмосфер, то есть уже в красном секторе. Времени у меня оставалось немного. Нужно было поторапливаться.

При помощи подводного металлоискателя «Экскалибур-1000» мне за время пребывания под водой удалось обнаружить уже больше десятка не имеющих никакой ценности предметов, которые покоились в рыхлом иле. Морское дно здесь представляло собой очень жидкую кашицу, и, не имея возможности хоть что-то разглядеть, я с большим трудом мог определить, где заканчивается вода и начинается само дно. Поэтому мне приходилось в буквальном смысле слова зарываться в ил, чтобы доставать предметы, обнаруженные металлоискателем, и затем складывать их в сетку, привязанную к моему свинцовому поясу.

Я подсчитал в уме, что на такой глубине мне хватит воздуха еще на пять-десять минут, а потому, несмотря на то что я находился на грани гипотермии и мое тело уже вовсю требовало как можно быстрее выбраться из воды и разыскать ближайшую печку, возле которой можно было бы согреться, решил еще один раз — уже последний — «пошарить» по морскому дну. Я установил металлоискатель на максимальный уровень чувствительности, хотя и знал, что в этом случае он может начать чувствовать даже то железо, которое имеется в ядре Земли.

Я пару раз попытался нащупать регулятор чувствительности, расположенный на корпусе металлоискателя, однако из-за онемения рук и большой толщины неопрена это было все равно что вдевать нитку в иголку пальцами ног.

«Кот в перчатках мышей не поймает», — вспомнилась мне поговорка. «А в таких вот перчатках вообще можно разве что ковыряться в дерьме», — мысленно добавил я.

Я снял перчатку с правой руки и, стараясь не потерять ее, на ощупь нашел в окружающей меня коричневой жиже регулятор чувствительности металлоискателя, а затем повернул его так, чтобы установить уровень чувствительности прибора на максимум.

Как я и предполагал, металлоискатель тут же начал издавать истерические сигналы, означающие, что он обнаружил где-то подо мной какую-то дребедень, в которой содержалось немножко металла. Однако я не мог терять на нее время, а потому решил проигнорировать это пиканье, надеясь, что металлоискатель в конце концов издаст такой специфический звук, который станет надежным подтверждением присутствия где-то рядом со мной металла высокой плотности.

Я чувствовал натяжение веревки, привязанной к тяжелому свинцовому грузу, который служил мне ориентиром и вокруг которого я перемещался по спирали, все время увеличивая зону поиска. Я напрягал слух, стараясь не пропустить сигнал, который был мне нужен, и то и дело подносил манометр к своему лицу, видя при этом, что стрелка находилась уже ниже отметки в двадцать атмосфер. Я чувствовал, что при каждом очередном вдохе мне приходится все сильнее и сильнее напрягаться для того, чтобы втянуть в себя воздух из регулятора.

«Еще одну минуту — и валю отсюда», — подумал я.

И тут я услышал приглушенное и, как мне показалось, доносившееся откуда-то издалека пиканье металлоискателя.

Я с удивлением повернулся и расположился прямо над тем местом, над которым раздался этот сигнал. Сигнал повторился. Я перестал обращать внимание на пиканье металлоискателя и, достав из кармана плавательного жилета что-то вроде маленьких грабель, повернулся лицом к дну и выставил руки перед собой, надеясь, что обнаруженный металлоискателем предмет находится в иле не очень глубоко.

Чтобы повысить чувствительность рук, я снял перчатки и погрузил голые ладони в неприятный на ощупь ил, отчего из него тут же поднялась целая туча каких-то мелких частичек, полностью лишивших меня возможности хоть что-то видеть. Впрочем, для меня это уже не имело значения: здесь, у этого дна, и смотреть-то было не на что, а потому единственное, чего мне в данный момент хотелось, так это побыстрее закончить свое погружение.

Я выпустил из плавательного жилета еще остававшийся в нем воздух, чтобы иметь возможность погрузиться поглубже, и начал все больше и больше погружать руки в донную жижу, разгребая ее «граблями» и все никак не нащупывая своими онемевшими пальцами ничего твердого. Воздух лишь с большим трудом выходил из регулятора. Я уже начал подумывать, что услышанный мною сигнал был всего лишь слуховой галлюцинацией, когда вдруг кончиками пальцев левой руки нащупал что-то твердое. Засунув «грабли» обратно в карман плавательного жилета, я осторожно протянул правую руку и расположил ладонь ниже левой ладони, чтобы не позволить этому предмету выскользнуть у меня из рук и затеряться в иле. Я крепко схватил его, словно какое-нибудь бесценное сокровище, и, поднеся к глазам, с радостью увидел, что это и был тот самый предмет, который я искал все утро. На внутренней поверхности этого золотого кольца четко просматривались дата и девиз: «Навеки вместе».


Слегка подрагивая от холода, я поднялся по ржавым ступенькам лесенки, ведущей из воды на мол, и, оказавшись на самой верхней, бросил прямо перед собой ласты, а затем, в последний раз напрягшись, ступил на бетон мола, продолжая тащить на себе тяжелый баллон со сжатым воздухом, которого в нем уже почти не осталось. Я положил металлоискатель на бетонную поверхность и, с большим облегчением стащив с себя маску для подводного плавания, сделал глубокий вдох, настолько наполняя свои легкие холодным воздухом, насколько это позволял сделать плотно обтягивающий мое туловище неопреновый костюм.

Все небо было затянуто низкими серыми тучами. Лениво моросил мелкий дождик. Прямо над моей головой летали туда-сюда с громкими криками чайки, которые, казалось, были — так же, как и я, — весьма недовольны этим непогожим днем. Когда я стал снимать с себя громоздкое оснащение, все еще находившееся у меня на спине, на мол стремительно заехал черный двухместный «мерседес». Он резко затормозил и остановился всего лишь в нескольких метрах от меня. Из него вышел мужчина примерно моего возраста, то есть тридцати с лишним лет. Он был одет в дорогостоящий серый костюм с блестящим галстуком, а его напомаженные волосы имели такой вид, как будто их прилизала языком корова.

— Ну что, есть? — спросил он, не поздоровавшись.

Я поднял правую руку, показывая ему золотое кольцо, которое я еще в воде надел на кончик своего мизинца.

— Что-то вы уж очень долго возились, — сказал мужчина, делая шаг вперед.

Бесцеремонно стащив с моего мизинца кольцо, он приблизил его к своему лицу, чтобы посмотреть, есть ли на его внутренней стороне соответствующая надпись.

— Это и есть то кольцо, которое… уронила ваша жена? — спросил я, не скрывая своего сарказма.

Мужчина снял солнцезащитные очки и засунул руку во внутренний карман костюма.

— Да, вроде бы оно, — кивнув, подтвердил он. — Вот то, что вам причитается.

С этими словами он достал из кармана конверт с деньгами и швырнул его мне — швырнул, не глядя на меня, и, если бы я своевременно не среагировал, конверт упал бы в воду.

Не дожидаясь, когда я проверю, что в этом конверте лежит, он повернулся и, подойдя к автомобилю, открыл дверь. Однако, прежде чем в него сесть, он — уже в последний раз — бросил на меня взгляд.

— Ты смотри не простудись, — сказал он, «тыкая» мне с насмешливой улыбкой, — а то сегодня довольно сыро.

Я посмотрел на то, как его спортивный автомобиль с двигателем мощностью триста лошадиных сил резко рванулся с места, и с моих губ слетело одно-единственное слово:

— Придурок…


Капая на бетон водой, стекающей по поверхности неопрена, я подошел к старому автомобилю «лэнд ровер» белого цвета, купленному мною с рук, достал ключ, спрятанный под бампером, открыл заднюю дверь, бросил конверт с деньгами на переднее пассажирское сиденье и начал раздеваться.

Моя жизнь была уже совсем не такой, какой она была всего лишь год назад. Я по-прежнему продолжал заниматься подводным плаванием, но, безусловно, одно дело — давать уроки подводного плавания среди коралловых рифов и разноцветных рыб где-нибудь на Карибах или в Таиланде и совсем другое — нырять в загаженных водах порта, очищая корпуса чужих яхт или занимаясь поиском предметов, упавших в море и погрузившихся в ил.

Но так уж обстояли мои дела… И хотя под вечер я частенько скучал по пальмам и пляжам с белым песком, мне пока что приходилось подчиняться своей почти физиологической потребности менять окружающую меня обстановку каждые несколько месяцев.

Как бы там ни было, мне и сейчас довольно редко доводилось, вынырнув, как в этот раз, из воды, увидеть вдали статую Христофора Колумба, с осуждающим видом показывающего на меня пальцем, и весьма своеобразные очертания горы Монжуик, являющейся для меня своего рода фоном для моей дорогой (правда, иногда и надоедающей мне) Барселоны.

2

Хотя баллоны и свинцовый груз остались в автомобиле, я, пройдя со всем остальным оснащением на плечах от того места, где был припаркован мой «лэнд ровер», до дома — то есть двух блоков домов, — почувствовал, как у меня иссякли последние силы. Когда я наконец-таки открыл дверь своей квартирки, расположенной на мансардном этаже на Парижской улице (квартирки, доставшейся мне в наследство от моей любимой бабушки), и поставил тяжелую брезентовую сумку посреди маленькой гостиной, то первым делом сорвал с себя по дороге одежду и зашел в ванную. Там я встал под душ и попытаться при помощи сильной струи горячей воды изгнать из своего тела сырой холод, который проник в него, казалось, до мозга костей.

Смыв с себя всю грязь, приставшую ко мне в водах порта, я закрыл кран и подошел к зеркалу. Из него на меня смотрел смуглолицый мужчина — не красивый, не уродливый, в хорошей физической форме, но явно уставший, с отчетливыми темными кругами под глазами и отросшей за несколько дней щетиной, в которой кое-где уже проглядывали седые волоски. Во взгляде этого мужчины я прочел вопрос, отвечать на который мне не хотелось. «Можно поинтересоваться, чем ты, черт возьми, занимаешься?» — спрашивали меня его карие глаза.

Проигнорировав его вопрос, я вытерся и, обмотав полотенце вокруг бедер, рухнул на кровать — так, как будто меня свалили выстрелом.

— Пять минут, — пробормотал я. — Пять минут отдыха, а затем я встану и приготовлю обед.

Ничего подобного, разумеется, не произошло. Даже и двумя часами позже я все еще находился в той же позе, видя во сне разноцветных брюхоногих моллюсков, показывающих мне обручальные кольца.


Мобильный телефон довольно долго тренькал, прежде чем я осознал, что эти звуки не являются частью моего сна. Я с трудом поднялся с кровати и отыскал телефон в своей брезентовой сумке, все еще стоявшей посреди гостиной. Взглянув на светящийся дисплей, я увидел, что мне звонит мой большой друг, который когда-то был большим другом моего отца, — профессор Эдуардо Кастильо, работавший раньше преподавателем средневековой истории, но уже вышедший на пенсию.

— Привет, проф, — поздоровался я, с трудом вырываясь из объятий сна.

— Привет, Улисс, — мрачным тоном сказал профессор Кастильо. — Как там у тебя дела?

— Более-менее нормально. А вот ваш голос звучит как-то… необычно. Что-то случилось?

На другом конце линии воцарилось долгое молчание, и мне оставалось только догадываться, в чем заключалась его причина.

— Ты можешь приехать ко мне домой? — наконец спросил профессор усталым голосом.

— Конечно, проф. Когда?

В ответ опять последовало молчание.

— Ты можешь приехать ко мне поужинать часов в девять?

Хотя в свои пятьдесят с лишним лет профессор обладал завидным здоровьем, его странная манера разговаривать вызвала у меня на секунду-другую опасение, что у него появились какие-то серьезные проблемы со здоровьем.

— Надеюсь, вы себя хорошо чувствуете?

— Все в порядке. Не переживай. Так ты можешь ко мне приехать?

— Разумеется. Я приеду к вам поужинать.

— Спасибо, — сказал профессор и отключился.

В течение нескольких секунд я удивленно смотрел на дисплей телефона. Я мог лишь только предположить, что же все-таки произошло: профессор еще никогда не разговаривал со мной в такой манере.


Поскольку мой желудок требовал пищи, а заниматься стряпней мне не хотелось, я спустился в находившийся рядом с моим домом китайский ресторан в надежде, что и в такой поздний час мне смогут приготовить какую-нибудь еду. К счастью, ко мне отнеслись с пониманием, и двадцать минут спустя я уже уплетал за обе щеки большую порцию вкуснейшей лапши. Ловко орудуя в тарелке вилкой, я думал о том, что если в своей жизни еще не достиг дна, то, во всяком случае, уже довольно быстро к нему приближался — так, как будто к моим ногам был привязан увесистый свинцовый груз.

Так я сидел, погрузившись в свои мрачные мысли, пока вдруг не заметил, что я — последний клиент ресторана и что пять официантов-китайцев, скрестив руки на груди, смотрят на меня с нетерпеливым видом. Поэтому, чтобы не вызывать у них неприязни и желания наплевать мне в следующий раз в тарелку, я уплатил по счету и направился в бар «Кораблекрушение» — укромное заведеньице с очень подходящим для меня названием в самом центре Готического квартала. Я рассчитывал посидеть там за бокалом не очень крепкой текилы (к чему меня в свое время приучила моя бывшая подружка Кассандра), прежде чем отправиться на ужин к профессору Кастильо.

Этот маленький барселонский бар, разместившийся в корпусе старого судна (в нем стояло несколько старых деревянных столиков, на стенах висели выцветшие фотографии послевоенного времени, на столах лежали смятые бумажные салфетки, а по углам валялись кучки опилок), все еще являлся собственностью бывшего контрабандиста Антонио Романа, которому уже перевалило за девяносто и который передал все свои дела в руки внуков.

Диего — единственный из внуков, согласившийся заведовать этим баром, причем наверняка потому, что никаких других занятий у него не было, — нехотя вытирал пустую стойку бара. Увидев меня на пороге своего заведения, он — в белой рубашке, с волосами, заплетенными в косичку, и с бородкой — лишь слегка приподнял бровь, что было своего рода лаконичным приветствием, используемым при встрече двух хорошо знакомых друг с другом людей.

— Как дела, коллега? — спросил он, как только я уселся перед стойкой бара.

Не дожидаясь моего ответа, он повернулся и взял стоявшую на полке у него за спиной бутылку текилы «Хосе Куэрво».

— Могли бы быть получше…

Наливая мне в бокал текилу, он, не поднимая глаз, сказал:

— Ты не прислушался к моему совету… Разве не так?

— Какому совету?

— А какой я мог дать тебе совет?.. Чтобы ты ей позвонил.

— Я не могу.

— Ты не хочешь, — возразил Диего, вытягивая руки и упираясь ладонями в стойку бара, но тут же на время забывая про меня, потому что другой клиент поднял руку, прося бокал пива.

Он, конечно же, был прав.

Сам того не желая — но и не очень-то пытаясь этому воспрепятствовать, — я стал вспоминать о том, как Кассандра Брукс сидела напротив меня за одним из находящихся в этом зале столов. Она разговаривала со мной со своим восхитительным мексиканским акцентом и улыбалась мне своими изумрудно-зелеными глазами, которыми я зачарованно любовался с того момента, когда я с ней познакомился, и до того момента, когда она навсегда от меня уехала, сказав мне на прощание: «Увидимся» — и затем зашагав со своим маленьким красным чемоданчиком по коридору моего дома прочь. С тех самых пор я пребывал в состоянии, которое иначе как параличом и не назовешь: на душе у меня было скверно, сила воли ослабла, сердце очерствело, а жизненный энтузиазм иссякал сразу же после того, как я открывал утром глаза. Вдобавок ко всему меня мучило осознание, что виновником этого расставания был я сам.

После многих лет скитаний по свету без постоянной спутницы жизни, или хотя бы ее подобия, я так привык к такой полной независимости, дающей возможность ни с кем не согласовывать свои решения и не давать никому никаких объяснений, что несколько месяцев спустя после того, как мы с Кассандрой стали жить вместе, непреодолимая потребность быть свободным вынудила меня уехать на некоторое время за тридевять земель. Я оказался в тихом местечке, где я мог хотя бы на время изменить русло, по которому стала течь моя жизнь, и не видеть Кассандру каждый раз, когда сажусь завтракать.

Когда недели через три я вернулся из этого местечка — а точнее, из Вьетнама, — Кассандра все еще находилась в Барселоне, однако наши отношения уже не могли снова стать такими, какими они были раньше. Я по-прежнему терзался своими непонятными — непонятными даже для самого меня — сомнениями, и через какой-то промежуток времени мы пришли к неизбежному выводу о том, что нам нужно расстаться, пусть даже это расставание и было мучительным.

А оно было мучительным.

Наихудшее последствие всего этого заключалось в том, что Кассандру охватило огромное разочарование от непонятного ей краха наших отношений, хотя она всячески пыталась сделать их крепкими, — а потому она решила принять радикальные меры и уже больше никогда со мной не встречаться. Спустя несколько недель я узнал от общих друзей, что ей удалось вернуться к своему прежнему образу жизни, — по крайней мере применительно к работе, потому что она снова стала заниматься подводной археологией и получила какую-то ответственную должность на раскопках на юге Испании.

Я же оказался в роли старого моряка, который, увидев, как от пристани отплыл самый последний корабль, с прискорбием задается вопросом, чем же он, черт побери, будет теперь заниматься. Как я ни вглядывался в свое будущее, все, что я видел в нем, напоминало мне этот непогожий день в Барселоне: оно было серым и безрадостным.

Поскольку в течение многих лет я то и дело переезжал с места на место, у меня в Барселоне уже почти не осталось друзей, а те немногие из моих прежних приятелей, номер телефона которых я знал, так сильно увязли в рутине своей семейной жизни и прочих дел, что у них не находилось времени для встреч со мной, и поэтому общаться мне, честно говоря, было не с кем. Хуже того, меня уже не очень-то прельщала возможность вернуться к своей предыдущей жизни и разъезжать по тропикам, работая инструктором по подводному плаванию там, где есть хорошие пляжи, красивые женщины и недорогое пиво.

Я слишком поздно осознал, что, хотя жить с Кассандрой было трудно, гораздо труднее мне было жить без нее. Я, как принято говорить, потерял жизненные ориентиры. Вопреки обычным понуканиям со стороны моей матери, старавшейся меня «расшевелить», и ее безуспешным попыткам устроить мне свидание с незнакомой мне дочерью одной из своих подруг, я не имел ни малейшего желания подыскивать замену Касси, потому что понимал: заменить ее невозможно…

— Я по ней скучаю, — прошептал я, глядя на стакан отрешенным взглядом.

— Неужели?.. — усмехнулся Диего, навалившись животом на противоположную сторону стойки бара.

Из маленького динамика, установленного в углу заведения, терзал душу аккордами Жуан Жилберту[51], и мне казалось, что какой-то безжалостный китайский иглотерапевт вонзает мне прямо в сердце иголки под ритм босановы[52].

— Я идиот, — сказал я, отпивая глоток текилы.

— Все мы идиоты, — философски заметил мой собеседник.

Алкоголь обжег горло, отчего мне пришлось сделать глубокий вдох.

— Но звонить я ей не буду.

— Ну, как знаешь…

Мы оба некоторое время помолчали.

— Что было, то прошло, — после паузы решительно заявил я.

Диего пожал плечами, словно бы говоря: «Тебе виднее, парень». Я положил деньги на стойку бара и попрощался с ним, побарабанив пальцами по стойке бара.


После того как я снова стал жить в Барселоне, профессор чуть ли не каждую неделю приглашал меня к себе домой на обед или ужин, чтобы вместе со мной выпить белого вина под воспоминания о наших с ним былых приключениях. При помощи обильных возлияний он, как водится, подключал свое воображение, чтобы приукрасить эти воспоминания. Однако в данном случае, открывая тяжелую металлическую дверь в его доме в районе Эксампле и затем входя в темный подъезд, я вдруг почувствовал, как по моей спине побежали мурашки, и у меня появилось ощущение, что произошло нечто ужасное и что это косвенным образом отразится и на мне.

Старенький зарешеченный деревянный лифт, доехав до шестого этажа, резко остановился. Я вышел из него и оказался на темной лестничной площадке. Горевшая на ней и, казалось, уже вот-вот собиравшаяся потухнуть лампочка освещала потускневшую от времени табличку, на которой можно было прочесть: «ПРОФЕССОР ЭДУАРДО КАСТИЛЬО МЕРИДА».

Едва я нажал на кнопку звонка, как дверь тут же отворилась и на пороге появилась хорошо знакомая мне фигура профессора Кастильо. Он, как обычно, был одет в клетчатую рубашку, простенькие штаны и жилет в крапинку, однако в этот раз на его губах не было широкой улыбки, которой он обычно встречал меня, а через стекла старомодных очков в роговой оправе я без труда заметил встревоженность, застывшую в потускневших голубых глазах.

— Улисс, — профессор в знак приветствия пожал мне руку, — спасибо тебе за то, что пришел. И извини меня за подобную спешку.

Он жестом пригласил меня пройти в гостиную. Я уселся там за стол, пытаясь выглядеть беззаботным.

Профессор ушел в кухню, чтобы принести пару чашечек свежеприготовленного кофе, а я тем временем стал глазеть по сторонам, вспоминая о событиях, связанных с этой гостиной и, в частности, с этим овальным столом из темного дерева.

Книги, как и раньше, были в этом доме абсолютными хозяевами, поскольку они лежали не только на полках высоченных, аж до потолка, этажерок, но и на стульях, и даже на полу, в том числе и в коридоре. Они были разложены в каком-то неведомом постороннему человеку порядке и наполняли всю квартиру тем специфическим духом истории и литературы, который можно почувствовать лишь в дальних уголках существующих уже не одно столетие библиотек. Через расположенное слева от меня большущее окно в комнату падали неяркие лучи вечернего осеннего солнца, освещая красивую красновато-желтую карту земных полушарий, занимавшую бóльшую часть стены.

— С молоком и три кусочка сахара, — сказал профессор, возвращаясь с кухни и неся в руках маленький поднос.

Я взял свою чашку и стал молча ждать, предоставляя профессору возможность начать разговор первым.

Он с рассеянным видом пару раз отхлебнул из своей чашки, и только тут я заметил, что у него под глазами виднеются большие темные круги, а сами глаза покраснели.

— Как у тебя вообще дела, Улисс? — наконец спросил профессор.

— Э-э… Думаю, что хорошо, — ответил я, удивляясь такому — уж слишком общему — вопросу.

— Я рад, я рад… — сказал профессор, уставившись на содержимое своей чашки.

— Послушайте, проф… — Видя, что мой собеседник ничего мне больше не говорит, я решил придать новый импульс разговору. — Вы скажете мне, зачем позвали меня к себе, или мне придется догадаться об этом самому?

Профессор поднял глаза и посмотрел на меня с таким видом, как будто он только сейчас заметил, что в этой комнате кроме него есть кто-то еще.

— Да, конечно, — произнес он с виноватой улыбкой. — А ты не против, чтобы мы немножечко подождали? — Посмотрев на свои наручные часы, он добавил: — Она, я думаю, уже вот-вот должна приехать.

— Должна приехать? Кто?

В этот момент, как будто по заранее отработанному сценарию, из коридора послышался звонок, и профессор пошел открывать входную дверь.

Я, не очень-то интересуясь, кто это там так неожиданно нагрянул, взял свою чашку с кофе и, подойдя к большому окну, выходившему на улицу, стал разглядывать два ряда платанов, тянувшихся с обеих сторон проезжей части. Деревья стояли почти голые, а опавшие листья лежали на тротуарах, разбавляя коричневым и желтым цветами общий черновато-серый фон, характерный для облика фасадов, тротуаров и снующих по улицам пешеходов в этой части барселонского района Эксампле.

Вскоре, похоже, должен был начаться дождь, и я с досадой подумал о том, что не догадался прихватить с собой из дома зонтик. Тут вдруг из коридора донесся звук захлопнувшейся входной двери, и я, повернувшись, чтобы поздороваться с гостем профессора, услышал очень даже знакомый мне голос — голос Кассандры.

— Улисс?! — изумленно воскликнула она. — А ты, черт бы тебя побрал, что здесь делаешь?

Увидев перед собой лицо, которое я уже не рассчитывал когда-нибудь снова увидеть, я почувствовал, как сильно сжалось сердце.

— Привет, Касси, — ошеломленно пробормотал я, сглотнув слюну.

3

Пару минут спустя Кассандра уже сидела напротив меня с другой стороны стола — такая же красивая, какой она и осталась в моей памяти. На фоне вьющихся светло-русых волос, ниспадающих ей на плечи, и загорелой кожи отчетливо выделялись большие зеленые глаза, которые смотрели на меня с несвойственным им суровым выражением, по-видимому требуя от меня каких-то объяснений.

— Можно поинтересоваться, чем вызваны подобные ухищрения? — сразу спросила Кассандра, бросив на меня негодующий взгляд. — Надеюсь, я приперлась сюда из Кадиса, прервав свою работу на раскопках, не только ради того, чтобы выпить с тобой кофейку.

— Не смотри на меня так… — сказал я, поднимая руки. — Я не знал, что и ты тоже придешь сюда.

— Ну да, конечно…

— На что ты намекаешь? Думаешь, это я подстроил, чтобы снова увидеться с тобой?

— А как еще, по-твоему, мне следует это понимать?.. — воскликнула Кассандра, скрестив руки на груди. — Профессор просит меня срочно прилететь в Барселону ближайшим авиарейсом, не объясняя мне, почему я должна это сделать, и первое, что я здесь вижу, — это ты, спокойненько сидящий в его гостиной в ожидании меня.

— Касси, — стараясь сохранять выдержку, сказал я, — клянусь тебе своей матерью, что я не…

В этот момент из кухни пришел профессор, держа в руках еще одну чашку кофе, — видимо, для мексиканки.

— Подождите секунду… — перебил он нас примирительным тоном и поднял руку, призывая к вниманию. — Пока вы еще не вцепились друг другу в горло, позвольте мне объяснить, почему вы сейчас находитесь здесь.

— Я вас очень внимательно слушаю, — пробурчала Кассандра.

Профессор, поставив чашку на стол, с удрученным видом сел за стол рядом со мной.

— Я попросил вас приехать, — начал он встревоженным голосом, — потому что произошло нечто ужасное и… и мне срочно нужна ваша помощь.

Мы с Кассандрой не сказали ни слова в ответ, дожидаясь, когда профессор даст нам более подробные объяснения.

— Я вам когда-нибудь что-нибудь рассказывал об ученом-антропологе Валерии Реннер? — уткнувшись взглядом в стол, спросил профессор после минуты напряженного молчания.

Мы с Касси быстро переглянулись, и затем оба отрицательно покачали головой.

— Ну конечно, не рассказывал… Это произошло много лет назад, и только твой отец, с которым меня связывала большая дружба, — профессор покосился на меня, — знал об этом.

— Знал что? — заинтригованно спросил я.

Профессор поковырял ложечкой в кофейной гуще.

— Дело в том, что между Валерией… — он кашлянул пару раз, — между антропологом Валерией Реннер и мною… существует очень тесная связь.

— Ну и дела, профессор… — Кассандра улыбнулась. — Какой же вы скрытный!

— Когда это вы успели? — удивленно спросил я. — Я ни разу не видел вас ни с одной женщиной.

— Это произошло очень давно, Улисс.

— Но… но почему вы никогда не рассказывали нам о ней?

Профессор, сильно смущаясь, почесал затылок.

— Ну, вы же знаете, что я очень ревностно оберегаю свою личную жизнь, — заявил он, — и я не хотел, чтобы кто-нибудь из университета что-то узнал. Кроме того, мне ни разу не представилась возможность познакомить вас с ней.

Я с недоверчивым видом нахмурил брови.

— За все эти годы у вас ни разу не было такой возможности?

— Валерия — антрополог, — пояснил он, — и она очень много времени проводит в командировках. Однако главная причина, по которой я никогда не рассказывал вам о ней, заключается в том, что она… она не имеет ни малейшего желания снова со мной увидеться.

— Я вам искренне сочувствую, профессор. — Мексиканка сокрушенно покачала головой.

— А-а, теперь мне все понятно… — сказал я и легонько хлопнул профессора ладонью по спине. — Вы позвали нас к себе, чтобы мы помогли вам развеять тоску… Вы не переживайте. В подобных случаях, как вам известно, принято говорить, что в море есть и другие рыбы…

Увидев, что профессор посмотрел на меня каким-то странным взглядом, я запнулся.

— О чем это ты? При чем тут эта фраза про море и рыб?

— Не сердитесь, проф… Я просто пытался вас подбодрить. Я знаю, что после того, как происходит разрыв в отношениях, поначалу белый свет не мил, но вот увидите, со временем вы кого-нибудь встретите, и тогда… — Я, умышленно не договорив, подмигнул профессору.

— Улисс, — сказал тот, откидываясь на спинку стула, — ты все понял неправильно. — И, взглянув на нас обоих, добавил: — Я попросил вас приехать совсем не для того, чтобы вы утешали меня по поводу неразделенной любви или чего-нибудь подобного.

— А-а, ну да… Как скажете.

Профессор, как и обычно в тех случаях, когда ему нужно было объяснить что-то важное, поднялся и начал расхаживать туда-сюда по гостиной — так, как он когда-то ходил в аудитории перед студентами.

— Валерия Реннер является в настоящее время одним из наиболее авторитетных в мире ученых-антропологов, — говорил он, глядя в окно. — Она написала десятки статей, на которые уже принято ссылаться в университетах всего мира, а еще она является автором пары книг, оказавших очень большое влияние на развитие антропологии. — Профессор протянул руку и взял с книжной полки увесистый фолиант объемом где-то в тысячу страниц. — Она — автор знаменитой книги под названием «Социальный состав и антропология жителей города Чамула».

— Ну конечно! — вдруг воскликнула Кассандра, щелкая пальцами. — То-то ее фамилия показалась мне знакомой! Эта книга — исследование, посвященное народности цоцили, живущей на юге Мексики. Я брала эту книгу в университетской библиотеке.

— Я тоже намеревался ее прочитать, — заявил я, скрещивая руки на груди, — но потом решил подождать, когда по этой книге снимут фильм.

Профессор поставил книгу обратно на полку и продолжил:

— Короче говоря, три месяца назад она, получив финансирование от одного филантропического фонда, отправилась с маленькой группой ученых в малоизученный регион, находящийся в бассейне Амазонки, с целью изучения туземного племени менкрагноти… — Профессор сделал паузу и глубоко вздохнул. — Валерия — опытный антрополог. Она подолгу находилась в отдаленных уголках мира и знает, как нужно действовать, поэтому ее коллеги, так и не дождавшись ни от нее, ни от кого-либо другого из ее группы ни одного звонка по спутниковому телефону, очень сильно встревожились.

— А может, они просто потеряли этот телефон или же он сломался? — предположила мексиканка.

Профессор откинулся на спинку стула и мрачно посмотрел на нас с Кассандрой.

— Прошло уже двадцать три дня. За это время они вполне могли найти какой-нибудь другой способ связи с внешним миром. Валерия — женщина изобретательная.

— Вы, получается, хотите сказать, что она и ее спутники… исчезли?

— Они, возможно, просто заблудились и потеряли связь с внешним миром, — с печальным видом ответил профессор. — Как я уже сказал, последний раз они давали о себе знать около трех недель назад. С тех пор никто больше не получал от них никаких известий.

— А полиция? — спросила Кассандра. — Что по этому поводу говорит бразильская полиция? Она их искала?

— Бразильская полиция заявила, что регион, в который отправилась Валерия, — слишком обширный и отдаленный и что у нее, у бразильской полиции, нет ни необходимого личного состава, ни оснований для того, чтобы начать поисковую операцию.

— А разве там, в Бразилии, нет каких-нибудь учреждений и организаций, в которые можно было бы обратиться с просьбой провести расследование? — удивленно спросил я. — Ну, например, посольство Испании, представительство Международного комитета Красного Креста…

Профессор медленно покачал головой.

— Нет. Обратиться там не к кому.

У профессора был такой удрученный вид, что если бы я его не знал, то подумал бы, что он вот-вот расплачется от отчаяния.

— Да уж, невеселая история, проф, — сказал я, погрустнев оттого, что вижу своего старого друга в подобном состоянии. — Откровенно говоря, мне очень жаль вашу подругу… — Поискав одобрения в глазах Касси, я добавил: — Если мы можем для вас что-то сделать…

Профессор тут же поднял голову и впился в меня своими голубыми глазами, в которых засветилась решимость.

— Можете, — заявил он. — Вы можете поехать вместе со мной.

— Понятно, — произнес я. — А куда?

Профессор, не сводя с меня взгляда, показал рукой на висевшую на стене за его спиной карту.

— В бассейн реки Амазонки, Улисс. Искать Валерию.

4

— Куда-куда? — переспросил я несколько секунд спустя, выходя из охватившего меня оцепенения и думая, что я ослышался.

Профессор сделал шаг вперед и, опершись руками о стол, поочередно посмотрел на меня и Кассандру.

— Я отправляюсь в бассейн Амазонки искать Валерию, — сообщил он, чеканя каждое слово, — и мне хотелось бы… нет, мне необходимо, чтобы вместе со мной туда поехали вы.

— Извините меня, — сказала в ответ Кассандра, поднимая руки вверх, — но мне кажется, что вы и сами не понимаете того, о чем сейчас говорите.

Профессор тяжело опустился на стул.

— А кто же поедет туда, если не я?.. И я знаю, что у меня будет больше шансов на успех, если со мной отправитесь вы.

— Даже если бы вы прихватили с собой подразделение видавшей виды морской пехоты, это мало бы на что повлияло, — терпеливо возразила мексиканка. — Бассейн реки Амазонки — огромный. Это все равно что бегать по всей Барселоне, — Кассандра театральным жестом развела руками, показывая, какая Барселона большая, — пытаясь найти оброненную контактную линзу.

— Я знаю, что это непросто, — спокойно кивнул ей в ответ профессор. — Именно поэтому мне и нужна помощь, вы ведь хорошо знаете сельву.

— Один момент, проф, — вмешался я. — Да, мы бывали в сельве, но отнюдь не в джунглях бассейна Амазонки. Насколько мне известно, по сравнению с ними джунгли Центральной Америки и Азии — обычные сады. Кроме того, Касси права: речь идет о непроходимой сельве площадью почти в шесть миллионов квадратных километров. Там может пропасть целая страна, и мы ее никогда не найдем…

— Я не говорил, что Валерия пропала, — перебил меня профессор. — Я сказал, что она, возможно, заблудилась и потеряла связь с внешним миром.

— А в чем разница?

— Разница в том, что ее еще можно найти. Мне известно то место, в котором она находилась месяц назад, и поэтому зона поиска значительно сокращается.

— Но ведь…

— Послушай, Улисс, я понимаю, что тебе это, по-видимому, кажется безумием. — Профессор, прервавшись, сделал глубокий вдох. — Мне и самому это кажется безумием. Но я хочу… нет, я должен отправиться на ее поиски.

Мы все трое в течение минуты — очень долгой минуты — молчали, размышляя над безумной затеей профессора. У меня при этом возникло странное ощущение, что я чего-то недопонимаю, что во всей этой игре в пазлы недостает какого-то одного кусочка.

Первой нарушила молчание Кассандра.

— Чего я не могу понять, — сказала она, пристально глядя на профессора, — так это вашего чувства ответственности по отношению к этой женщине. Если бы какой-нибудь мой бывший женишок исчез и, кроме того, не проявлял бы желания снова увидеть меня, то я… то я вряд ли поехала бы искать его аж на другой конец света.

— Очень рад это слышать… — пробурчал я себе под нос.

Мексиканка в ответ, даже не взглянув на меня, больно врезала мне ступней по голени.

— Ты, возможно, права, — закивал профессор, глядя куда-то в пустоту, — но дело в том, что эта женщина — самый важный для меня человек во всем мире. Валерия Реннер и я… в общем, она…

— Что? — нетерпеливо спросил я.

Профессор поднял взгляд и, с робким видом посмотрев на нас обоих, сказал:

— Она — моя дочь.

Мы с Кассандрой разинули рты от удивления. Нам даже в голову не приходило, что у профессора могли быть какие-то серьезные отношения с прекрасным полом, потому что всем было известно, что смысл жизни для него, преподавателя средневековой истории, заключался целиком и полностью в работе. А у него, оказывается, имелась дочь, о которой он никогда никому ничего не говорил… Это во всех отношениях казалось просто невероятным.

Прошло несколько минут, а я все еще сидел с вытаращенными от изумления глазами и не мог произнести ни одной членораздельной фразы. Для меня это было все равно как если бы моя матушка в один прекрасный день призналась мне, что моим отцом был эскимос.

— Но… но как такое возможно? — пробормотал я.

Профессор, видя, как сильно мы поражены его заявлением, слегка поморщился.

— Как будто ты сам не знаешь… — сказал он, пожимая плечами. — Тебе что, никогда не объясняли, откуда берутся дети?

— Не умничайте. Почему вы никогда не рассказывали нам о ней?

Профессор снова почесал затылок — он явно смутился еще больше, чем прежде.

— Я познакомился с Лореной Реннер, ее матерью, когда учился в университете, в конце 70-х годов, — сказал он, уставившись в потолок и вспоминая события, происходившие в его жизни три десятка лет назад. — Она была настоящей красавицей и отличалась большим умом, но вот характер у нее был весьма скверный, а потому университетские ловеласы ее сторонились и предпочитали ей более легкую «добычу». Однако как-то раз я близко познакомился с ней на каком-то университетском празднике. Мы много пили, нам было хорошо вдвоем, я предложил проводить ее домой… В общем, девять месяцев спустя родилась Валерия.

— Плод одной страстной ночи… — пробормотала Кассандра.

Профессор потупился и тяжело вздохнул.

— Да, что-то вроде того, — согласился он. — Но ее мать и бабушка с дедушкой посмотрели на это совсем под другим углом зрения и, как я ни настаивал, никогда не позволяли мне с ней видеться.

— Вы совсем не общались со своей собственной дочерью?! — ошеломленно воскликнула Кассандра.

— До тех пор, пока ей не исполнилось восемнадцать лет… — печально прошептал профессор. — Она восприняла меня как совершенно чужого человека. Как только Лорена забеременела, я сказал ей, что готов на ней жениться или по меньшей мере признать свое отцовство и тем самым возложить на себя ответственность за содержание ребенка. Однако Лорена отвергла эти мои предложения. Она сказала, что совершила ошибку и что не хочет совершить еще одну, уже более значительную… Она дала дочери свою собственную фамилию и сделала все возможное, чтобы та никогда ничего обо мне не узнала.

Профессор положил руки на стол и посмотрел на нас с Касси невидящим взглядом. Перед его мысленным взором, видимо, мелькали сцены из его прошлого.

— Мне очень жаль, проф, что с вами такое произошло, — сочувствующим голосом сказал я, кладя руку ему на плечо. — А когда вы последний раз ее видели?

— Валерию? Я видел дочь последний раз где-то пару лет назад… на похоронах ее матери.

Он запустил пальцы в карман своей рубашки и, достав оттуда фотографию, показал Кассандре.

— Мы сфотографировались на похоронах, — пояснил он. — Это единственная фотография, на которой мы запечатлены вместе.

— Она очень красивая, — сказала мексиканка, одобрительно кивая, — и глаза у нее такие же, как у вас.

Я, изнемогая от любопытства, протянул руку и взял у Кассандры фотографию. Слева на ней был запечатлен профессор в черном костюме и с черным галстуком, а справа — женщина лет тридцати, тоже одетая в черное. Она превосходила своего отца ростом сантиметров на десять и, как справедливо заметила Касси, была очень красивой: белая кожа с еле заметными веснушками, длинные прямые черные волосы, четко очерченное лицо, милый курносый носик. Челюсть у нее, правда, была широковатой, а скулы слишком сильно выступали вперед над уголками растянувшегося в грустной улыбке рта. Однако больше всего обращали на себя внимание ее прекрасные ярко-голубые глаза, смотрящие в сторону объектива пристальным взглядом.

— Она, конечно же, пошла в свою мать… — сказал я, возвращая фотографию.

Кассандра наклонилась к профессору и взяла его за руку.

— Я вам искренне сочувствую, профессор. Это очень печальная история.

Эдуардо Кастильо посмотрел на нас обоих слегка покрасневшими от выступивших слез глазами.

— Теперь вы понимаете, почему я просто обязан отправиться на ее поиски?

Мы все трое затем довольно долго молчали, погрузившись каждый в свои размышления. Профессор Кастильо, по-видимому, блуждал мысленным взором где-то по бассейну реки Амазонки, я смотрел на профессора, не зная, что мне и думать по поводу того, что только что от него услышал, а Касси смотрела на меня — видимо, она заранее знала, что я сейчас скажу.

— Ну хорошо, проф, — со смиренным видом вздохнул я. — Если вы считаете, что я могу вам чем-то помочь, я поеду с ва…

— Я поеду с вами, — выпалила Кассандра еще до того, как я успел закончить фразу.

— Спасибо, — пробормотал профессор, глядя на нас с благодарностью. — Спасибо вам обоим. Я знал, что могу на вас рассчитывать.

— А как же твоя работа? — удивленно спросил я, поворачиваясь к Кассандре. — Разве ты не говорила, что у тебя полно незаконченной работы на раскопках в Кадисе?

— Моя работа — это мое личное дело, — вызывающим тоном ответила мексиканка. — Кроме того, ближайшие месяцы будут посвящены упорядочиванию и изучению всего того, что мы вытащили из моря, а этим необязательно заниматься лично мне.

Профессор снова поднялся. Теперь на его лице было удовлетворенное выражение.

— Итак, мы договорись, — сказал он, потирая руки и впервые за весь этот наш разговор расплываясь в улыбке. Бросив на нас взгляд, в котором светилась надежда, он добавил: — Мы едем в бассейн реки Амазонки.

— Думаю, завтра нам снова нужно будет встретиться, чтобы решить организационные вопросы и подумать, что нам следует взять с собой, — с задумчивым видом предложил я. — И примерно через неделю мы уже сможем отправиться в путь.

Профессор нарочито громко кашлянул и, пристально посмотрев поверх своих очков на нас с Касси, тихо произнес:

— Вообще-то, я рассчитывал выехать немного раньше.

— Раньше? — насторожился я. — Что значит раньше?

Профессор взглянул на свои часы и как ни в чем не бывало сказал:

— Наш самолет вылетает завтра в семь, так что, получается, у нас остается… примерно девять часов.

Касси изумленно подняла брови.

— Но… Каким образом? — Она с непонимающим видом уставилась сначала на профессора, а затем на меня. — Мы ведь только что сказали вам, что…

Профессор подмигнул ей и лукаво улыбнулся.

— Я купил билеты на самолет еще вчера. Я был абсолютно уверен в том, что вы оба согласитесь поехать со мной.

5

Ровно через двадцать часов после того, как мы выпили по чашечке кофе дома у профессора, мы вышли из аэробуса авиакомпании «Вариг» и спустились по трапу на посадочную полосу. Когда мы покидали Барселону, там было холодно, а затянувшееся свинцовыми тучами небо грозило дождем. Здесь же, выйдя из самолета и направившись к светло-бежевому зданию аэропорта, на котором большими буквами было написано «Аэропорт Сантарен», мы почувствовали, что воздух, горячий, влажный и густой, пахнет сельвой, рекой и керосином. Солнце, висевшее в западной части небосклона над зеленой полосой деревьев, показалось мне похожим на гигантский желтый сигнал светофора, предупреждающий нас о том, что нужно быть настороже.

Подобно тому, как после попойки тащат сильно захмелевшего собутыльника домой, помогая ему держаться по отношению к плоскости тротуара более-менее перпендикулярно, я помогал профессору держаться на ногах, дабы не опозорить себя падением наземь во время преодоления расстояния — не очень-то и большого — между самолетом и терминалом. Профессор то и дело спотыкался, все еще находясь под воздействием прямо-таки лошадиной дозы успокоительных средств, которую он принимал каждый раз перед тем, как ему предстояло сесть в самолет.

— Ну давайте же, проф, просыпайтесь, — понукал я профессора, поддерживая его за плечи. — Я не собираюсь тащить вас на себе аж до отеля.

— Бедняжка… — вздохнула Кассандра, которая в этот момент шла впереди, нагруженная, как мул, тремя тяжеленными рюкзаками. — Он все еще не отошел от своих таблеток. Дай ему время прийти в себя.

— Прийти в себя? Да я дал ему выпить четыре баночки энергетического напитка «Ред Булл». От избытка энергии он уже должен урчать, как мотоцикл.

— Что ты ему дал? — Кассандра остановилась и с удивлением посмотрела на меня.

— А что, по-твоему, я должен был сделать? Отвезти его в реабилитационную клинику?

— Ну ты и осел! От такого количества кофеина с ним мог случиться сердечный приступ.

— Да ладно тебе, не преувеличивай.

В этот момент профессор поднял голову и уставился на нас поверх своих очков.

— Мы уже прилетели? — глядя на нас мутными глазами, спросил он. Его голос дрожал.

— Добро пожаловать в Бразилию, профессор! — воскликнула Кассандра, бросая рюкзаки на бетон и подходя к нему. — Как вы себя чувствуете?

Профессор, часто моргая, посмотрел назад, на самолет, из которого мы только что вышли, затем на голубое небо над нашими головами и, наконец, на свои собственные ладони. Он сжал и разжал их с таким видом, как будто только что заметил, что они у него есть.

— Думаю, что хорошо, — с трудом произнес он. — А… а почему меня так шатает?..

Переезд из аэропорта в отель по предместью города Сантарен и самому городу отнюдь не порадовал нас красивыми видами. С другой стороны окнá такси простирался огромный квартал, состоявший из убогих домишек, которые в большинстве случаев представляли собой четыре стены из кое-как сложенных кирпичей и крыши из больших полиэтиленовых мешков и кусков брезента. Куда ни глянь, везде тянулись аж до горизонта ряды подобных построек, стоящих слева и справа от земляных улочек, которые в сезон дождей, должно быть, превращались в болото и грязевые реки. Время от времени на обочинах дороги, по которой мы ехали, мимо нас мелькали темные силуэты людей с индейской внешностью: то грязные и почти голые детишки, то женщины с корзинами в руках, то мужчины, праздно развалившиеся под деревом или же собирающие пустые банки из-под пива.

Въехав минут через двадцать в более-менее цивилизованный и чистый центр города, мы остановились перед гостиницей «Бразил гранд-отель» и, перенеся свой багаж в предоставленные нам гостиничные номера, договорились встретиться через час, чтобы вместе поужинать. Зайдя в свой двухместный номер со стоявшей возле окна огромной кроватью, я плюхнулся на нее и растянулся еще до того, как за моей спиной закрылась дверь.

Немножко отдохнув, я принял душ, надел свою самую лучшую гавайскую рубашку и в семь часов вечера спустился по лестнице, чтобы, как мы и договаривались, встретиться с Кассандрой и профессором в ресторане.

Когда я пришел в ресторан, они уже находились там. Профессор, побуждаемый своим неуклонным стремлением вести себя очень вежливо и культурно, встал из-за стола и пошел мне навстречу.

Я же окинул его с головы до ног взглядом, еле сдерживая улыбку.

— Привет, проф, — обратился я к нему. — А что это вы вырядились, как исследователь Африки? Хотите пройти по следам Ливингстона?

Профессор внимательно осмотрел свою одежду.

— Очень остроумно… — сказал он, приглаживая рубашку. — Это одежда для тропиков. Самая лучшая из всего, что было у них там, в магазине.

— Глядя на этот наряд, невольно думаешь, что вы собрались охотиться на львов.

— Ну что ж, не у всех имеется хороший вкус по части одежды… — Профессор пожал плечами и, показав на меня, добавил: — Кстати, только что звонил солист рок-группы «Бич бойз». Он хочет, чтобы ты вернул ему его рубашку.

Касси, слушая, как мы подшучиваем друг над другом, и, по-видимому, вспомнив старые добрые времена, улыбнулась.

Я же, хотя и старался этого не выказывать, невольно залюбовался ею: она была очень красивой в своем легком зеленом льняном платье, гармонировавшем с цветом ее глаз. Я почувствовал, что мое сердце забилось быстрее.

Мы уселись за стол, и вскоре к нам подошел щегольски одетый официант. Он принял у нас заказ, и затем мы, дожидаясь, когда нам принесут заказанные нами блюда, решили обсудить все то, что так или иначе было связано с нашей поездкой и чего мы еще не обговаривали.

Наша встреча у профессора дома прервалась довольно внезапно, потому что мне пришлось срочно ехать домой, чтобы подготовиться к отъезду, а во время перелета через океан профессор был настолько напичкан успокоительными средствами, что не вспомнил бы даже номер своего собственного телефона. Поэтому мне с Касси было известно только то, о чем он рассказал нам днем раньше у себя дома. Теперь же, когда мы сидели в ресторане отеля, расположенного менее чем за три блока домов от Амазонки, мне один за другим приходили в голову различные вопросы.

— Проф, — сказал я, наливая себе в стакан немного воды. — Вы знаете, сколько людей участвовало вместе с вашей дочерью в экспедиции?

— Если мне не изменяет память, их было всего пятеро или шестеро, — ответил профессор, почесывая подбородок. — Антрополог, археолог, врач и два или три помощника.

— И, как я догадываюсь, о них тоже нет никаких известий.

— Догадываешься правильно.

— И что, никто не потрудился отправиться на их поиски? Кроме нас, конечно.

Профессор, смутившись от этого моего вопроса, поерзал на стуле.

— В общем-то, никто, — сказал он. — Правда, фонд, который их финансировал, сейчас срочно организовывает спасательную экспедицию. Однако, как вы и сами можете себе представить, — профессор вздохнул и пожал плечами, — на это наверняка уйдет несколько недель, а у нас… точнее говоря, у Валерии такого времени нет.

— Минуточку, — заметил я, — вы уже во второй раз упоминаете этот фонд. Какое отношение он имеет к экспедиции вашей дочери?

— Очень простое — он обеспечивает финансирование. Фонд «Туле» — один из самых значительных фондов мира по части финансирования археологических и антропологических исследований, и в данном конкретном случае он выделил деньги на организацию затеянной Валерией экспедиции. Однако об исчезновении своей дочери я узнал от одного нашего с ней общего знакомого, который иногда сотрудничает с этим фондом, поскольку руководство этого фонда, — профессор недовольно поморщился, — мне совсем ничего не сообщило.

— Обычная история… — хмыкнула Кассандра, покачав головой. — Но у меня имеется еще кое-какое сомнение, профессор. Вам не кажется, что организовывать экспедицию в такой удаленный уголок планеты, имея в своем распоряжении лишь пять или шесть человек и сотовый телефон для связи с внешним миром, — это несколько…

— Я бы сказал, это несколько опрометчиво, — согласился с ней профессор Кастильо. — Мне удалось выяснить, что им пришлось выехать очень срочно и поэтому у них не было возможности должным образом решить вопросы материально-технического обеспечения и безопасности.

— А чем была вызвана такая спешка? — поинтересовался я.

Профессор, откинувшись на спинку стула, с усталым видом провел ладонями по своему лицу.

— Об этом я вам еще не рассказывал. — Он снял свои очки в роговой оправе и положил их на стол. — Регион, в который мы направляемся и который является территорией индейского племени менкрагноти, через несколько недель исчезнет.

6

Мы с мексиканкой от такого заявления профессора разинули рты.

— Что-что вы сказали? — спросил я, думая, что ослышался.

— Я сказал, — повторил профессор, наклоняясь вперед, — что через несколько недель все эти земли исчезнут.

— Не понимаю, — ошеломленно пробормотала Кассандра. — Что вы имеете в виду? Как, черт возьми, может исчезнуть целый регион?

Профессор в ответ открыл желтую папку для бумаг, которая лежала рядом с ним на столе, и, высвободив посередине стола побольше места, разложил там развернутую карту бассейна Амазонки масштаба 1:500 000.

— Это здесь, — сказал он, проводя ладонью по огромной поверхности сельвы. — Вот это — территория индейского племени менкрагноти. По местным — амазонским — масштабам она кажется небольшой, но, вообще-то, на ней поместилась бы вся Австрия.

Профессор на пару секунд прервался, давая нам возможность переварить его слова, а затем коснулся указательным пальцем извилистой голубой линии, пересекавшей территорию племени менкрагноти с юга на север.

— А это — река Шингу, — продолжил он. — Река эта очень большая, хотя она и является всего лишь притоком Амазонки. Шингу, как вы и сами видите, проходит по территории племени менкрагноти. На протяжении многих столетий это было для них буквально даром Божьим, но вот теперь эта река стала для них проклятием, потому что из-за нее они могут погибнуть.

— Объясните подробнее, — с интересом разглядывая карту, попросила Касси.

— Дело в том, — стал рассказывать профессор, не отрывая пальца от реки, — что несколько лет назад одна могущественная бразильская строительная компания положила глаз на этот огромный речной бассейн и, заручившись согласием бразильских властей, решила построить в среднем течении реки большую гидроэлектростанцию, чтобы можно было потом получать от нее немалую прибыль. Когда строительство плотины этой гидроэлектростанции полностью завершится, будут затоплены тысячи квадратных километров сельвы, в том числе и вся территория племени менкрагноти.

— Ничего себе! — воскликнул я. — А когда завершится строительство плотины, о которой вы говорите?

— Да оно уже, в общем-то, завершилось… — Профессор сделал паузу и озабоченно вздохнул. — Плотина практически введена в эксплуатацию, и уровень воды начнет подниматься в ближайшее время.

Кассандра пристально посмотрела на профессора.

— Поэтому экспедиция Валерии выехала так поспешно, без должной подготовки и без всего необходимого оснащения?

— Именно так, — ответил он, тяжело вздохнув. — По этой же причине и нам пришлось сделать то же самое. Валерия хотела изучить племя менкрагноти и собрать как можно больше информации об их древней культуре, прежде чем они будут изгнаны со своих земель и растворятся в других племенах. — Профессор оторвал взгляд от карты и нахмурился. — И вот теперь нам необходимо найти ее… найти еще до того, как весь этот регион будет погребен под миллионами тонн воды.

После скромного ужина, в ходе которого мы, занятые мыслями о трудностях, связанных с нашей затеей, почти ничего не ели, стол был освобожден от тарелок и столовых приборов и на нем разложили карту, теперь уже полностью.

— Итак, — произнес профессор, — последнее известное местонахождение Валерии вот здесь. — Он показал на нарисованный на карте черный крестик. — Деревня племени менкрагноти на берегу реки Шингу. Она сообщила ее координаты.

Это место, помеченное карандашом посреди зеленого массива девственной сельвы, находилось в пяти сотнях километров от ближайшего шоссе.

— Понятно… — пробормотал я. — Но как, черт возьми, мы туда доберемся? Я что-то не вижу, чтобы здесь были обозначены хоть какие-то дороги.

— Это потому что их там нет. — Профессор пожал плечами. — Там нет ни шоссе, ни лесных дорог, ни вообще чего-либо подобного.

— А река? — спросила Касси. — Плыть по реке — это ведь обычно самый удобный способ передвижения по такой местности.

— Да, это единственный имеющийся у нас вариант передвижения, однако у него есть один минус…

— Какой?

Профессор Кастильо склонился над картой и стал тыкать в нее кончиком своей шариковой ручки.

— Видите эти маленькие поперечные голубые штрихи на русле реки Шингу?

— Возле которых написано cachoeiras[53]?

— Это означает «водопады», — пояснил профессор. — Их на этой реке всего семнадцать, причем некоторые достигают нескольких десятков метров в высоту. Ни один из них преодолеть невозможно.

— Но… но тогда как же мы поплывем по этой реке, если на ней имеются такие водопады?

— А так, как это сделала моя дочь, — сказал профессор, стараясь говорить уверенно. — Мы спустимся на речном судне вниз по течению Амазонки до городишка Белу-Монти, находящегося в нижнем течении Шингу, затем поднимемся вверх по течению Шингу на маленьком катере до городка Сан-Фелис-ду-Шингу, а оттуда на пирóге — до нужной нам индейской деревни.

Касси с непонимающим видом нахмурилась.

— Извините, профессор, но я, кажется, так и не услышала от вас, как же мы преодолеем водопады.

Профессор, улыбнувшись, встал в такую позу, как будто он нес что-то тяжелое на спине.

— Нам придется обходить их по суше, — пояснил он, а затем, увидев, как вытянулось лицо Кассандры, добавил: — Не переживай, мы будем идти не одни. Мы наймем носильщиков, чтобы они помогли нам тащить наши лодки и оснащение.

Это звучало ободряюще, но у меня тем не менее возникли еще кое-какие сомнения.

— А сколько времени, по вашим подсчетам, у нас уйдет, если мы будем двигаться подобным образом? — спросил я.

— Трудно сказать… — пробормотал профессор, снова посмотрев на карту. — По моим приблизительным подсчетам это составит от пятнадцати до двадцати дней.

— Многовато, — хмыкнул я, покачав головой.

— Да, я знаю. — Профессор вздохнул. — Но двигаться быстрее мы не сможем, потому что, как я вам уже сказал, другого варианта, кроме как плыть по реке, у нас нет. Это ведь один из самых труднодоступных уголков Брази…

— А по воздуху? — перебил я его. — Почему бы нам туда не прилететь?

Профессор отрицательно покачал головой, показывая, что бóльшая часть карты закрашена сплошным зеленым цветом.

— Это невозможно, — решительно возразил он. — Ты же сам видишь, что в этом регионе нигде нет посадочных полос, да и расстояние до того места настолько большое, что туда не долетит ни один вертолет.

— Вертолет не долетит, а вот самолету топлива хватит.

— Ты меня не слушаешь, Улисс. Я тебе только что сказал, что там нет посадочных полос, я это уже выяснил. Мы не сможем приземлиться.

Я оторвал взгляд от карты и коварно улыбнулся.

— А разве кто-то сказал, что нам нужно будет приземляться?

7

— Обращайся с этим поаккуратнее! — крикнул мне профессор с палубы судна «Баиа ду Гуажара», показывая на маленький черный пластмассовый чемоданчик, который я держал в руке. — В нем лежат GPS-навигатор и спутниковый телефон — наше единственное средство связи с внешним миром.

— Не беспокойтесь, проф, — ответил я, поднимаясь по узким сходням с пристани на борт судна. — Я буду обращаться с ним, как с малолетним сыном.

Касси за моей спиной фыркнула.

— Уж лучше бы как-нибудь по-другому, — вполголоса пробурчала она, — потому что, если бы у тебя был сын, ты в один прекрасный день оставил бы его одного и отправился бы во Вьетнам, чтобы «переосмыслить свою жизнь».

Я сделал вид, что не услышал этого ее комментария, понимая, что она все еще на меня злится и что в ходе нашей поездки, выражаясь боксерским языком, она еще не раз попытается нанести мне боковой удар в челюсть.

Свалив в кучу на палубе свои рюкзаки, оснащение и съестные припасы, купленные в то же утро, мы решили немного передохнуть, прежде чем тащить все это в каюту, зарезервированную нами на этом речном судне, которому предстояло доставить нас из Сантарена в городишко Белу-Монти, расположенный в нижнем течении реки Шингу.

«Баиа ду Гуажара» представляло собой типичное амазонское судно, предназначенное для перевозки пассажиров, — тридцать метров в длину и неполных пять метров в ширину. Оно было сделано из древесины, покрашено в голубой и белый цвета и имело три палубы, две из которых были почти полностью закрыты навесами с целью защитить пассажиров от солнца и дождя, а потому больше походило на плавучий дом, чем на судно. Однако больше всего меня удивило огромное количество людей, лежащих в гамаках, развешенных на палубах где ни попадя, причем зачастую в два яруса — одни над другими.

— Черт побери… — пробурчал я, оглядываясь по сторонам. — Ну и набилось же здесь народу!

— Да уж, — закивала Касси. — Здесь, пожалуй, вдвое больше людей, чем должно быть. Хорошо, что мы зарезервировали каюту.

— Вы правы, — сказал профессор и, глядя на ключ, который ему дали, когда мы покупали билеты и резервировали каюту, добавил: — И не какую-нибудь каюту, а люкс номер один.

У нас, однако, сразу же поубавилось оптимизма, когда мы оказались перед потрескавшейся дверью, на которой шариковой ручкой было написано «№ 1», и открыли ее.

— Матерь Божья… — растерянно пробормотал профессор.

— Я здесь спать не собираюсь, — заявила Кассандра, едва лишь переступив через порог.

Этот так называемый «люкс» представлял собой не что иное, как душную комнатенку с двумя двойными койками, малюсеньким оконцем рядом с дверью, грязными матрасами, сложенными стопкой у стены, и тусклой лампочкой, уныло свисающей с потолка. Запах сырости был прямо-таки тошнотворным, а из угла каюты на нас уставилась парочка бесстрашных тараканов, словно бы удивляясь тому, что кто-то вдруг решился сюда зайти.

— Боже мой, — сказал я, глядя поверх плеча профессора и слыша при этом, как начинают гудеть двигатели судна, — они опять забыли положить на подушку шоколадку…

Решив использовать эту каюту просто как склад и последовав примеру других пассажиров, мы отыскали на одной из палуб в кормовой части судна подходящий уголок и повесили там гамаки, которые заранее купили в то же самое утро вместе с продуктами питания и оснащением, необходимым для того, чтобы можно было разбить палаточный лагерь.

Когда мы наконец-таки устроились, уже начало темнеть и экипаж принялся расставлять старые пластиковые столы, которым вскоре предстояло превратить «прогулочную-палубу-и-общую-спальню» в судовую столовую.

— Улисс, ты смог в конце концов решить вопрос с нашим перелетом? — спросила меня в этот момент Кассандра.

— О-о да, — ответил я, шлепая себя ладонью по лбу. — Забыл вам об этом рассказать. Когда мы послезавтра прибудем в Белу-Монти, нас там уже будут ждать.

— Правда?.. Вот здорово!

— Замечательно… — без особого энтузиазма пробурчал профессор.

— Не переживайте, проф, — попытался подбодрить его я. — И не делайте такое скучное лицо. Все будет очень интересно.

Кассандра улыбнулась и легонько похлопала меня по плечу.

— По правде говоря, я думала, что у тебя совсем свихнулись мозги, когда ты сказал, что приземляться мы не будем. Я подумала, что ты хочешь, чтобы мы прыгали с парашютом или что-то в этом роде.

— Так ведь приводниться — это отнюдь не то же самое, что приземлиться, — сказал я, с невинным видом пожимая плечами. — А мы будем садиться прямо на воду.

— Главное, что нам не придется плыть черт знает сколько дней на пирóге, — воодушевленно произнесла Касси. — Гидросамолет высадит нас прямо возле деревни племени менкрагноти. Кстати, а тебе было трудно уговорить тех парней из строительной компании предоставить нам гидросамолет?

— Нет, не очень. — Я отрицательно покачал головой. — Я рассказал им, какая сложилась ситуация, объяснил, что необходимость принятия срочных мер отчасти вызвана тем, что они построили плотину, и через пару часов мне позвонили, сообщив, что гидросамолет в нашем распоряжении. Пилот высадит нас в том месте, координаты которого я им дал, а потом, когда мы впоследствии позвоним им по спутниковому телефону, они нас разыщут, — с самодовольным видом говорил я. — Все пойдет как по маслу…

И тут — словно дурное предзнаменование — над нашими головами сверкнула молния и раздался оглушительный раскат грома, а затем небесные шлюзы открылись, и на «Баиа ду Гуажара» обрушился проливной дождь.

8

Утром на небе уже не было ни облачка. Со стороны носа судна ослепительно светило солнце, а с обоих его бортов были видны простирающиеся на несколько километров спокойные коричневые воды. На горизонте прорисовывалась тонкой темной линией сельва. Она казалась извилистой зеленой пограничной полосой между рекой и небом, проведенной для того, чтобы они не сливались в единое целое, — каковым они, похоже, были когда-то раньше. Небо сверху, река снизу, а между ними, не принадлежа в полной мере ни бескрайнему небу, ни огромной реке, плыло ничтожное деревянное судно, направляясь, по-видимому, куда-то в бесконечность.

Я, не дожидаясь, когда проснутся мои друзья, вылез из гамака и стал прогуливаться по палубе, чтобы размять мышцы и прийти в себя после долгой ночи, ведь поспать мне толком не удалось, потому что большая компания уже слегка подвыпивших бразильцев, которые, решив, что самое подходящее средство от жары для них — это cachaça[54], почти до самого рассвета без устали поглощали этот алкогольный напиток и горланили какие-то местные, видимо, самые популярные, песни с энтузиазмом, доходящим до безумия.

Воспользовавшись наконец-таки установившейся и, без сомнения, непродолжительной тишиной, нарушаемой только глухим гулом двигателя судна, я оперся о перила и стал любоваться изумительным пейзажем. По Амазонке вокруг нас плыли всевозможные листья, ветви и даже целые деревья (иные из них по своей длине превосходили наше судно), которые, вероятно, смыло с берега вместе с корнями во время вчерашнего ливня и которые река уносила с собой на расстояние в сотни и даже тысячи километров, чтобы вышвырнуть их в конце концов в океан, по которому они, возможно, затем доплывут аж до берегов Африки.

Я, пребывая в полусонном состоянии, предавался подобным размышлениям, когда вдруг в нескольких метрах от судна на поверхности воды появилась пара каких-то больших предметов розового цвета, которые затем снова погрузились в воду, выпустив каждый по небольшому фонтанчику воды.

Я перегнулся через перила, пытаясь понять, что же это такое.

— Мы называем их botos[55], — послышался справа от меня хриплый голос.

Я удивленно обернулся и увидел, что один из пассажиров, которые прошедшей ночью неугомонно орали песни, встал рядом со мной (причем так тихо, что я его даже не заметил) и теперь слегка затуманенным взором внимательно разглядывал реку.

— А вы их называете речными дельфинами, да? — спросил он, не поворачиваясь ко мне, на хорошем испанском языке, хотя и с заметным бразильским акцентом.

— Да, — ответил я, снова бросая взгляд на реку, — но я их никогда раньше не видел. Странно, что они розового цвета.

Мой собеседник пару секунд молча смотрел на реку, а затем, обдавая меня запахом водки из сахарного тростника, сказал:

— Это потому, что они — гринго.

— Гринго?

— Легенда реки гласит, — стал объяснять он очень серьезным тоном, — что, когда наступает ночь, они превращаются в красивых гринго, высоких и светловолосых. Когда в деревнях проходят какие-нибудь праздники, они выбираются на берег и, превратившись в мужчин, соблазняют девушек. Те беременеют, а некоторые и вовсе превращаются в botos-самок и исчезают навсегда.

— А может… — предположил я, поднимая бровь, — когда в этих деревнях проходят праздники, девушки развлекаются с обычными парнями, а затем, забеременев, сваливают вину на бедных дельфинов?

Мой собеседник недовольно взглянул на меня: ему, видимо, не понравилось мое предположение, порочащее местных девушек.

— Но как же тогда объяснить то, что некоторые из них исчезают?

— А разве не может случаться так, что они попросту убегают со своими возлюбленными?

Мой собеседник окинул меня пристальным взглядом. Он явно не одобрял мой скептицизм по поводу рассказанной им местной легенды.

— Откуда вы родом? — спросил он, прищурившись, как будто место моего рождения могло послужить объяснением моей недоверчивости.

— Из Испании, — ответил я.

— А-а… Испанец, — пробормотал он с таким видом, словно это очень многое объясняло.

По правде говоря, я предпочел бы постоять на палубе один, но правила вежливости требовали, чтобы я тоже задал своему собеседнику какой-нибудь вопрос, — так, как, например, принято говорить о погоде с тем, с кем едешь в лифте.

— Вы тоже направляетесь в Сан-Фелис?

— Нет, я сойду на берег раньше, в Порту-ди-Мос. Я ездил в Сантарен за ртутью.

— За ртутью? — переспросил я, подумав, что ослышался.

— У меня есть прииск на юге, — пояснил мой собеседник. — Без ртути я не могу отделять золото.

— У вас есть золотой прииск? — спросил я, сразу же оживляясь. — Вы — garimpeiro?[56]

Мой собеседник нахмурился и посмотрел на меня с таким видом, как будто я его оскорбил.

— Я не garimpeiro, — сердито ответил он. — Я — предприниматель, собственник, а не какой-нибудь зачуханный garimpeiro.

— Я прошу у вас прощения, — извинился я. — Я просто употребил не тот термин, какой следовало бы. Перепутал слова.

— Да ладно, ничего страшного. — Мой собеседник пожал плечами, успокаиваясь. — Многие люди ошибаются.

— По правде говоря, я даже и не подозревал, что в этой части света еще есть золотоискатели, — признался я. — Мне казалось, что золота тут уже совсем не осталось.

Мужчина посмотрел на меня с недоверчивой улыбкой и покачал головой.

— Бассейн реки Амазонки, — не без гордости стал объяснять он, — это регион, в котором больше золота, чем где бы то ни было на планете Земля. Под нашими ногами сейчас находится четвертая часть мировых запасов золота. Это больше, чем в Южной Африке, на Аляске или в Канаде.

— В самом деле? — спросил я, искренне удивляясь. — Я даже понятия не имел, что его тут так много.

— Тысячи и тысячи тонн… — прошептал мой собеседник с таким видом, как будто он сейчас разглашал тайну, известную только ему. — Проблема заключается в том, что добывать его здесь, в сельве, не так-то просто. А еще в том, что власти отдают самые лучшие земли тупым туземцам, которые не в состоянии извлечь из них никакой прибыли.

— Да, но ведь… — начал возражать я, чувствуя, что вступаю на зыбкую почву. — Ведь на землях, о которых вы говорите, туземцы живут с незапамятных времен. Мне кажется, что они им и принадлежат.

— Земля принадлежит тому, кто ее обрабатывает, — пробурчал мой собеседник, снова начиная на меня сердиться.

Мне ужасно захотелось объяснить ему, что есть большая разница между понятиями «обрабатывать землю» и «эксплуатировать землю», но я решил промолчать, потому что было бесполезно спорить по этому поводу с человеком, который занимался добычей золота при помощи ртути и который наверняка знал, что он тем самым загрязняет реки и отравляет сельву.

— Вы находитесь на Амазонке в качестве туриста? — вдруг спросил он после долгого и неловкого молчания, когда я уже начал думать, что он вот-вот повернется и уйдет.

— Ну да, примерно так.

— А куда вы направляетесь?

— Вверх по течению реки Шингу, — ответил я. — Туда, где живет племя менкрагноти.

Мужчина, сделав шаг назад, удивленно вытаращил на меня глаза. От его недавнего гнева не осталось и следа. Он положил руку мне на плечо и, покачав головой, посмотрел на меня сочувственным взглядом.

— Находиться в тех местах очень опасно, это вам подтвердит кто угодно, — сказал он, обводя взглядом других пассажиров судна. — Если вы направляетесь туда…

Он, не договорив, скривил губы и провел большим пальцем поперек своего горла.

Я соврал бы, если бы стал утверждать, что мой непродолжительный разговор с этим типом не вызвал у меня беспокойства. Хотя профессор был уверен, что племя менкрагноти отнесется к нам гостеприимно, у меня на этот счет имелись определенные опасения. Кроме того, в тех местах нам предстояло сталкиваться не только с людьми, но и с всевозможными животными.

Я старался слишком много об этом не думать, но меня, несмотря на это, сильно удручало то, что мы не взяли с собой ни одной дозы противозмеиной сыворотки, а я ведь, прежде чем мы отправились в путь, выяснил, что в этом регионе имеется более десятка видов ядовитых змей со смертельным укусом, в том числе наводящая на всех ужас экис, коварная кайсака, гигантская сурукуку и агрессивная и проворная тайя, о которой я прочел, что, едва завидев человека, она тут же на него нападает. Кроме того, в водах Шингу кишмя кишели кайманы, ядовитые скаты, электрические угри, способные убить человека электрическим разрядом, и вездесущие пираньи, пожирающие все, что падает в реку, в течение всего лишь нескольких секунд. Однако больше всего меня беспокоило то, что мы не успели принять какие-либо превентивные медицинские меры против малярии, а потому обычный укус малярийного комара мог привести к летальному исходу, если сразу же после этого укуса не сделать соответствующую прививку. В общем, ситуация была почти катастрофической.

Именно об этом я думал, возвращаясь к своему гамаку. Кассандра, которая уже встала, поприветствовала меня с усталым и равнодушным видом.

— Я, увидев, что тебя нет в гамаке, подумала, что ты решил спрыгнуть с судна на полном ходу.

Я нехотя забрался в свой гамак.

— У меня был приятный разговор с одним пассажиром, — объяснил я свое отсутствие. — Сам я спрыгивать с судна пока не собираюсь, а вот выкинуть с него кое-кого из пассажиров, причем далеко не одного, мне этой ночью очень хотелось.

— А я бы убила кого угодно ради того, чтобы мне предоставили возможность принять холодный душ, — заявила мексиканка. — У меня сейчас такое ощущение, что я нахожусь в сауне.

— Как это ни печально, но, думаю, это продлится еще долго, дорогая моя, — раздался прямо подо мной голос.

Затем из гамака, висевшего почти на уровне пола, высунулась — как высовывается из своей норы крот — голова профессора. Потерев себе глаза, он надел очки.

— Если, как мы предполагаем, гидросамолет будет ждать нас завтра в Белу-Монти, то мы сразу же на нем вылетим. Поэтому пройдет еще некоторое время, прежде чем нам снова удастся насладиться прелестями цивилизации.


Весь день мы посвятили тому, что бродили по палубе и разглядывали прорисовывающуюся на горизонте сельву. Каждый из нас погрузился в свои собственные размышления, однако всех троих одинаково пугала перспектива оказаться в глубине неведомого мира, в котором мы вполне могли исчезнуть, не оставив после себя ни малейшего следа.

Монотонность этого путешествия была нарушена, когда уже под вечер экипажу из-за какой-то поломки в двигателе пришлось подплыть к берегу, чтобы заняться ремонтом. Мы впервые приблизились к берегу с того самого момента, как покинули Сантарен, и все находившиеся на судне пассажиры, собравшись на правом борту, погрузились в настороженное молчание и стали разглядывать берег, освещаемый с мостика судна мощным прожектором. При свете этого прожектора, однако, мы смогли разглядеть лишь призрачные силуэты бесчисленных деревьев, толстые стволы которых устремлялись вверх прямо из мутной речной воды. Здесь нигде не было ни песчаных пляжей, ни твердой земли: мы видели лишь густую и почти неподвижную растительность, тянущуюся к небу. Несколько членов экипажа и пассажиры, в том числе и я, начали бросать с правого борта на деревья, огромные ветви которых простирались над нашими головами, одну за другой штук шесть веревок, пытаясь как-то умудриться привязать судно к их стволам. Мы делали это для того, чтобы, пока будет ремонтироваться двигатель, наше судно не унесло течением, которое здесь было, конечно же, послабее, чем в центре реки, но доставить кое-какие неприятности все-таки могло.

И вот когда я, перебросив веревку через одну из нависающих над судном толстых ветвей, стал привязывать оба ее конца к утке[57], на нас было совершено самое настоящее нападение.

Сначала я услышал целую серию сильных ударов, напоминающих по дробному звуку град, обрушившийся на верхние деревянные конструкции судна. Многие из пассажиров удивленно посмотрели вверх, но не увидели ничего, кроме легких облаков и звезд, которые ярко светили над нашими головами.

И тут вдруг в мое плечо ударился какой-то твердый предмет, похожий на черный округлый камешек. Отскочив от меня, он шлепнулся на палубу, к моим ногам. Я, заинтригованный, наклонился и поднял его, тут же поразившись тому, каким он был легким. Мое удивление моментально переросло в испуг, когда этот камешек в моей руке вдруг зашевелился, и я инстинктивно бросил его за борт судна. И только тут я заметил, что некоторые из находящихся на палубе людей издают один за другим испуганные крики, что десятки детей бегают туда-сюда, подпрыгивая и смеясь, и что большинство пассажиров с абсолютно равнодушным видом просто надевают себе на головы шляпы и капюшоны своих дождевых плащей, стараясь прикрыть ими лицо.

Я ничего не понимал. Первое, что я подумал, — это то, что пассажиры судна вдруг все вместе сошли с ума. Однако затем я снова почувствовал, что в меня ударилась еще одна такая штуковина, а затем еще одна, и еще одна… Эти маленькие черные шарики ударялись в меня, как будто их с размаху бросал из прибрежных зарослей какой-то хулиган.

Несколько секунд спустя на палубе уже валялось множество этих таинственных черных предметов, которые, появляясь словно бы из ниоткуда все в большем и большем количестве, ударялись о конструкции судна и пассажиров.

Прошло еще немного времени, прежде чем я понял, что эти «предметы» представляют собой живых существ. Это были большие летающие жуки, которые по какой-то причине вдруг стали атаковать наше судно, как камикадзе, ибо, ударившись обо что-нибудь и упав на палубу, они вскоре умирали. Громкие звуки, которые раздавались, когда они дружно ударялись о конструкции судна, были чем-то похожи на пулеметные очереди. Пока одни пассажиры в панике пытались всеми возможными средствами защититься от этого нелепого нападения, другие ограничивались лишь тем, что надевали головные уборы и отворачивались, продолжая играть в карты и оживленно болтать с таким видом, как будто подобная «бомбардировка» жуками-самоубийцами была самым что ни на есть обычным явлением.

Прекращение этого необычного нападения было таким же внезапным, как и его начало: не прошло и минуты, как странные насекомые перестали шлепаться на судно и биться о находящихся на нем пассажиров, и только превеликое множество их черных блестящих тел, валяющихся на палубе и похрустывающих под башмаками расхаживающих туда-сюда людей, не позволяло склониться к мысли, что меня посетила всего лишь какая-то кошмарная галлюцинация, возникшая на почве несварения желудка.

Однако это было еще только начало. Экипаж, тут же вооружившись вениками и лопатами, стал очищать судно от этих маленьких нарушителей спокойствия, сбрасывая их в реку. Все это происходило к величайшей радости огромного числа рыб, из-за которых, при том, что их не было видно в мутной воде, очень слабо освещенной сигнальными огнями судна, эта вода аж бурлила вокруг корпуса судна: они, видимо, устроили грандиозный банкет, поедая мертвых жуков, предложенных им людьми на ужин. Когда же посеянный этими жуками переполох стих, мы начали замечать, что жуки не были единственными насекомыми, решившими устроить нам надлежащий прием. Тишина сельвы и еле слышное журчание реки вскоре стали дополняться весьма знакомыми нам и невольно заставляющими к ним прислушиваться звуками: к нам слетались москиты.

Тот, кто никогда не бывал в сельве, вряд ли сможет даже приблизительно представить себе, каково это — оказаться в центре «облака», состоящего из миллионов москитов. Целая армия этих надоедливых насекомых, привлеченная светом и запахом свежей крови и похожая на густой туман, состоящий из малюсеньких крылышек и жал, устремилась к судну, воспользовавшись тем, что оно не двигалось. Когда я их заметил, мои руки, лицо и одежда были уже полностью покрыты москитами, и мне пришлось предпринимать отчаянные усилия для того, чтобы не позволить им забраться мне в ноздри, уши и рот, и выплевывать тех, кто в мой рот уже забрался. Я почти ничего не видел, потому что эти проклятые твари лезли мне в глаза, застревая между ресницами. Я хотел было пойти в каюту, чтобы взять бутылочки со средством, отпугивающим насекомых (хотя от него при москитной атаке таких масштабов вряд ли было бы много толку), однако затем решил поискать профессора и Кассандру, чтобы выяснить, сумели ли они найти для себя какое-нибудь убежище.

Я шел, чуть-чуть приоткрыв один глаз и выставив вперед руку — как если бы я передвигался по какому-нибудь дому в полной темноте, — и так громко звал профессора и Кассандру, что мой голос можно было различить в начавшемся шуме и гаме. Я ориентировался больше по тому, что я слышал, чем по тому, что я видел, и пытался интуитивно почувствовать, где находятся наши гамаки. И тут вдруг появившаяся словно бы из ниоткуда чья-то рука схватила меня и так грубо и бесцеремонно потащила куда-то в сторону, что я невольно споткнулся и шлепнулся на деревянный пол во весь рост.

Подняв взгляд, чтобы посмотреть, кто это так нехорошо со мной обошелся, я при желтоватом свете висевшей под потолком лампочки увидел, что нахожусь в комнатенке, в которой мы сложили свой багаж, и что примерно с десяток пассажиров, среди которых находились Кассандра и профессор Кастильо, смотрят на меня и ухмыляются.

— Привет, Улисс! — сказала мексиканка. — Я очень рада, что ты к нам сюда… упал.

9

Когда на следующее утро над сельвой взошло солнце, мы уже плыли вверх по течению по желтовато-коричневым водам реки Шингу.

Русло этой реки было гораздо более узким, чем русло Амазонки, так что от нашего судна до обоих ее берегов можно было, так сказать, добросить камень, и поэтому мы время от времени имели возможность разглядеть какую-нибудь обезьянку, сидящую на ветке дерева и что-то жующую, или же баклана, пролетающего возле самого берега. Тем не менее на судне по-прежнему было довольно скучно, и единственное развлечение состояло в том, чтобы подойти к кому-нибудь из других пассажиров и завязать беседу. Впрочем, ужасный бразильский акцент, характерный для этой части бассейна Амазонки, неизбежно приводил к тому, что любой разговор превращался в вереницу недопониманий, тем более что многие жесты зачастую означали здесь совсем не то, что они означали в других частях света.

В середине утра, когда, по словам членов экипажа, плыть до Белу-Монти нам оставалось еще часа четыре, я, бесцельно болтаясь по палубе, увидел, что Кассандра сидит одна на мешках с рисом и задумчиво смотрит на кильватерную струю судна, постепенно теряющуюся в излучине реки далеко за кормой судна.

Я подошел к ней и, ни слова не говоря, сел рядом. Она на меня даже не посмотрела.

— Красивый вид, да? — сказал я некоторое время спустя.

Мексиканка покосилась на меня, но ничего не ответила.

— Ты все еще злишься на меня? — спросил я.

Она медленно повернулась ко мне.

— А я должна на тебя злиться?

— Ну… Думаю, что нет. Просто после того, как мы расстались, я не получал от тебя никаких известий…

Касси посмотрела на линию горизонта и громко вздохнула.

— Те месяцы, которые мы провели вместе… — прошептала она. — Почему все закончилось так плохо? Я искренне верила, что мы с тобой… — Ее незаконченная фраза повисла в воздухе.

— Я тоже в это верил. В самом деле верил. Но в жизни бывает так… В общем, все происходит так, как оно происходит.

— Но почему? — взволнованно прошептала Касси. — Почему мы не смогли справиться с проблемами в наших отношениях?

Изумрудно-зеленые глаза Кассандры поблескивали от солнечного света и казались частью окружающей нас сельвы. Я заметил, что ее волнистые светло-русые волосы теперь были немножко короче, чем тогда, когда я ее в последний раз видел, и лишь слегка касались плеч — то есть были такими, какими они остались в моей памяти после нашей первой встречи на борту совсем другого судна и в составе совсем другой экспедиции — в водах Карибского моря. С тех пор прошло уже восемнадцать месяцев, однако сейчас, глядя в ее глаза, я мог бы поклясться, что прошло всего лишь восемнадцать минут с того момента, как я безнадежно в нее влюбился.

Не удержавшись, я медленно приблизил свое лицо к ее лицу, закрыл глаза и потянулся своими губами к ее губам.

Чего я при этом никак не ожидал, так это того, что поцелую всего лишь воздух.

Я приоткрыл один глаз и увидел, что Кассандра отпрянула назад и теперь смотрела на меня с таким видом, как будто ее попытался соблазнить какой-нибудь вонючий орангутанг.

— Что это ты делаешь? — спросила, хмурясь, она.

Мне, конечно же, было трудно что-то сказать в ответ.

— Я не… не знаю, — растерянно пробормотал я. — Я думал, что ты… что я…

Кассандра посмотрела куда-то вверх и сердито вздохнула.

— Вот видишь? Это именно то, что я имею в виду. Ты не слушаешь того, что я тебе говорю. Я говорила тебе о нашем прошлом, о своих чувствах, о том, что между нами происходило, а у тебя на уме один только секс.

— Да нет, я хотел всего лишь тебя поцеловать — вот и все.

— Может, лучше помолчишь?

— Не пойми меня превратно, Касси. Я всего лишь хочу, чтобы нам было друг с другом хорошо, чтобы мы снова стали друзьями.

— Да, друзьями по постели.

— Вот ты сейчас опять за свое. — Я укоризненно покачал головой. — Сначала ты пудришь мне мозги, заставляя меня поверить в то, чего нет, а затем, когда я начинаю делать то, что считаю правильным, ты обвиняешь меня в безмозглости и черствости.

— Это я-то пудрю тебе мозги? — возмущенно воскликнула Кассандра. — Рассказывать тебе о том, что я чувствую, — это значит пудрить тебе мозги?

— Ну да, — ответил я, не раздумывая. — Хотя… нет. Но ты всегда все усложняешь. С тобой ничто никогда не бывает просто.

— А если ты засунешь свой язык мне в рот, это все упростит?

— Боже мой! — воскликнул я, поднимаясь на ноги и устремляя свой взор в небо. — Уж лучше пойти и утопиться, чем пытаться разговаривать с тобой.

— Ну так давай, топись! — Кассандра показала рукой куда-то за борт судна. — Кто-кто, а я тебя удерживать не стану.

Разозлившись так, как уже давно не злился, я резко повернулся и ушел в носовую часть судна, то есть как можно дальше от этой мексиканки.

По-видимому, с той поры, когда мы жили вместе в Барселоне, абсолютно ничего не изменилось. Несмотря на влечение, которое мы испытывали друг к другу в силу несхожести — а может, наоборот, схожести — наших характеров, мы постоянно спорили и ругались, в том числе и по поводу всякой ерунды, в результате чего наша совместная жизнь превращалась в своего рода утомительные для тела и психики «американские горки»: то короткие подъемы, приводящие к приятной для обоих интимной близости и каким-то веселым похождениям, то долгие спуски, состоящие из ссор, перебранок и недопонимания.

Странным было то, что, несмотря на огромное облегчение, испытанное мною после нашего расставания, я должен был признать, что с течением времени все негативные воспоминания из моей памяти стерлись, а последние пару месяцев редок был тот день, когда я хотя бы раз не вспоминал Касси и не чувствовал, что скучаю по ней.

Понятно, что стычки вроде той, которая произошла между нами на корме этого судна, помогали мне помнить о том, почему мы уже больше не жили вместе.

10

Приблизительно в два часа дня, когда экваториальное солнце находилось прямо над нашими головами, мы покинули судно в толпе людей, пытавшихся побыстрее сойти на берег по узкому деревянному трапу вместе со своими тюками, чемоданами и детьми. Тем временем примерно такая же по величине толпа, стоявшая на берегу, уже напирала в противоположном направлении: этим людям хотелось подняться на судно как можно быстрее, чтобы занять самые лучшие места, где можно было бы повесить свои гамаки и валяться затем в них, дожидаясь, когда судно, отправившись отсюда в обратный путь, прибудет в Сантарен. К этой толпе добавились также два-три десятка торговцев с корзинами на головах — они продавали сушеную рыбу, прохладительные напитки и всякие безделушки, — а также множество голых по пояс носильщиков, громко предлагавших свои услуги всем тем, кому не хотелось самому тащить свой багаж. В общем, началась очень большая толкотня на очень маленькой и убогой речной пристани городишка Белу-Монти — последней пристани на реке Шингу, после которой эта река текла на протяжении примерно двух тысяч километров по девственной сельве. Это была самая дальняя и весьма расплывчатая граница того, что еще можно было бы назвать цивилизацией. Впрочем, если бы я знал, с чем нам предстоит столкнуться в ближайшем будущем, это захолустное место показалось бы мне настоящим раем.


У дальнего конца пристани тихонечко покачивалось на волнах наше следующее средство передвижения, привязанное канатом к деревянному причалу. Это был блестящий легкий самолет-амфибия «Цессна Караван», выкрашенный в темно-синий цвет. На обеих сторонах фюзеляжа у него виднелись большие желтые фигурные буквы «АЗС» — логотип крупной бразильской строительной компании. Как только мы направились к этому гидросамолету, таща на себе все свои вещи, его дверь открылась и из самолета, опираясь на его поплавки, вылез и спустился на землю мужчина с такой внешностью, что я невольно задумался о том, а не правильнее ли было бы все-таки поплыть вверх по течению на пирóге. Все то в человеческой внешности, что аж никак не могло ассоциироваться с образом пилота, было сконцентрировано в ста шестидесяти сантиметрах роста этого смуглого мужчины с неряшливым видом и взъерошенными усами. Я краем глаза увидел, как профессор и Кассандра с нескрываемой антипатией окинули его с головы до ног. Этому человеку в его старых стоптанных башмаках, потертых залатанных шортах и покрытой масляными пятнами футболке не хватало еще только широкополой шляпы и пары пистолетов, чтобы стать похожим на одного из ближайших приспешников Панчо Вильи[58].

— Boa tarde[59], — поприветствовал он нас хрипловатым голосом.

— Boa tarde, — ответили мы хором.

— Вы — пилот гидросамолета? — спросил я, очень надеясь на то, что он ответит на мой вопрос отрицательно.

— Eu sou Getúlio Oliveira, a sua disposição[60], — заявил он, протягивая мне руку и тем самым подтверждая мои опасения.

После небольшой паузы, видимо заметив, с каким выражением лица мы на него смотрим, он с легким смущением показал рукой на самого себя и сказал:

— É meu dia livre[61]

На то, чтобы загрузить наш багаж в самолет и объяснить пилоту, в каком именно месте реки мы хотели бы приводниться, у нас ушло менее двадцати минут. Вскоре я уже сидел рядом с пилотом и развлекался тем, что сравнивал маршрут, указываемый мне GPS-навигатором, с лежащей у меня на коленях навигационной картой, время от времени бросая взгляд через свое окошко на океан растительности, перемещающийся под нашими ногами со скоростью триста километров в час.

Во все стороны до самой линии горизонта простирались одни только джунгли. Не было видно ни одной деревни, ни одной дороги, ни хотя бы какой-нибудь поляны, на который солнечный свет мог бы достичь земли. Сельва в бассейне реки Амазонки, если смотреть на нее из самолета, мало чем отличалась от любого другого тропического леса: деревья, деревья, одни лишь деревья, сливающиеся в бесконечную монотонную зеленую массу, от лицезрения которой на душе возникало ощущение пустоты. Однако опыт пребывания в подобных местах подсказывал мне, что данное впечатление обманчиво, что под крышей из крон деревьев, скрывающей нижние ярусы растительности и землю джунглей, жизнь бурлит так, как она не бурлит ни в одном другом уголке планеты, и что тысячи видов птиц, млекопитающих, пресмыкающихся и беспозвоночных — многие из них еще даже не были изучены биологами — превратили этот регион в свое царство, куда нас никто не приглашал и где появлению людей наверняка никто не будет рад. Мне оставалось только надеяться, что неопрятный пилот, сидящий слева от меня и с невозмутимым видом управляющий самолетом, заботится о техническом состоянии этого летательного аппарата намного больше, чем он заботится о своей собственной внешности, и что нам не грозит аварийная посадка где-нибудь прямо посреди этой растительной пустыни.

Из-за моей спины доносился громкий храп профессора, кое-как уложенного на двух сиденьях и находящегося под воздействием алкоголя и диазепама[62]. Только это и помогло нам с Кассандрой затащить его в самолет, потому что, хотя профессор скрепя сердце и согласился полететь на этом самолете в верхнюю часть течения Шингу (что позволяло нам избежать мучительного многодневного путешествия по реке на пирóгах), у него непосредственно перед посадкой в самолет начался приступ паники после того, как он увидел, что этот летательный аппарат очень маленький и довольно хрупкий.

Попросив нас подождать, пока он примет парочку таблеток, и соврав, что пойдет и выпьет чего-нибудь освежающего, профессор отправился в находившуюся неподалеку от пристани таверну. Вскоре, видя, что он все никак не возвращается, я пошел туда и нашел его сидящим перед стойкой бара. Профессор положил на стойку голову и руки, а перед ним стояли три опустошенных бокала кайпириньи[63]. При этом Кастильо бормотал что-то про «лодку с крыльями» и про то, что он в нее не сядет даже под угрозой расстрела. Я почти волоком притащил профессора обратно на пристань и затем с помощью Кассандры и пилота усадил его в гидросамолет. Там мы разместили его, уже крепко уснувшего, в скрюченном положении на двух сиденьях, радуясь тому, что он сильно напился, потому что, будь профессор трезв, заставить его полететь с нами было бы попросту невозможно.

Кассандра расположилась на последнем ряду сидений, давая мне понять, что отнюдь не горит желанием со мной разговаривать. Пилот, тоже чем-то недовольный (по-видимому, тем, что ему приходится работать в выходной день), не утруждал себя пространными ответами на мои немногочисленные вопросы и ограничивался большей частью междометиями. Поэтому, убаюканный однообразием пейзажа и монотонным гулом двигателя и к тому же измученный двумя бессонными ночами, проведенными на борту речного судна, я, сам того не замечая, стал клевать носом, а затем и вовсе крепко уснул, продолжая держать у себя на коленях навигационную карту бассейна реки Шингу.

В своем сне я бродил по такой сельве, в какой мне еще никогда не доводилось бывать раньше, — сверкающей и усеянной цветами, растущими справа и слева от выложенной камнями дорожки, как в ухоженном саду. Неожиданно неизвестно откуда прилетел красивый попугай с синими, красными и желтыми перьями. Он сел на ветку неподалеку от меня и ни с того ни с сего издал в этом оазисе тишины и спокойствия оглушительный крик. Я стал с интересом разглядывать его, и мне показалось, что голос этой крикливой птицы мне знаком… И тут вдруг выложенная камнями дорожка просела под моими ногами и я рухнул вниз, в какую-то глубокую яму, а затем резко взмыл из нее вверх, а попугай тем временем снова что-то закричал со своим своеобразным мексиканским акцентом.

Открыв глаза, я увидел, как нос самолета начал покрываться пеной и огромными каплями, а затем, к моему ужасу, большая масса темной воды реки Шингу закрыла почти все ветровое стекло. Все это свидетельствовало о том, что мы наконец-таки прибыли к месту назначения.

Когда самолет снова ударился о поверхность воды, я подскочил едва ли не до потолка и не ударился об него головой только благодаря тому, что меня удержал ремень безопасности. Удары поплавков гидросамолета о воду заставляли этот летательный аппарат трястись так сильно, что, казалось, он вот-вот развалится на тысячу кусочков. Кто-то снова что-то крикнул, но на этот раз без мексиканского акцента и гораздо ближе ко мне.

И хотя поначалу этот голос показался мне незнакомым, я в конце концов понял, кто это так исступленно кричит от страха.

Это был я сам.

11

Гидросамолет опять ударился о поверхность воды, едва-едва не задев огромный валун. Этот торчащий из воды камень внешне казался безобидным, но если бы наш гидросамолет, летящий на довольно большой скорости, хотя бы слегка задел его своими поплавками, от этих поплавков остались бы одни обломки.

Пилот пытался приводниться традиционным способом — против ветра, однако при этом получалось, что самолет летит и садится в одном направлении с течением реки, и течение это толкало самолет дальше, не давая ему возможности сбавить скорость и остановиться.

— Черт бы побрал!.. — воскликнула с последнего ряда сидений Кассандра. — Неужели у этой рухляди нет тормозов?!

Пилот в ответ снизил обороты двигателя и при помощи хвостового руля попытался заставить самолет сделать поворот, однако мощное речное течение неизменно заставляло нас двигаться в одном и том же направлении, и вскоре действия пилота привели к тому, что гидросамолет сильно закачался, угрожая вот-вот перевернуться.

К счастью, более чем на сто метров слева и справа от гидросамолета в воде не было никакой растительности, а потому мы не могли столкнуться с каким-нибудь деревом. Однако для нас вполне реальную угрозу представляли огромные камни, которые скрывались под водой и которые мы заметили бы только после того, как гидросамолет наскочил бы на них своим днищем.

— Eu não posso deter-me![64]— крикнул пилот, пытаясь переорать шум двигателя. — Tenho que desdobrar e tentar aterrissar a contracorrente![65]

Я, будучи полностью с ним согласен, энергично закивал.

— Да, да! Взлетайте!

Пилот потянул штурвал на себя и передвинул вперед рычаг управления двигателем, увеличивая его обороты, а вместе с ними и вибрацию, сотрясающую хрупкий алюминиевый корпус самолета.

Я поднял глаза и посмотрел далеко вперед, чтобы убедиться, что у нас имеется достаточно свободного пространства для взлета. То, что я при этом увидел, показалось настолько странным, что мне потребовалось несколько секунд на то, чтобы понять, что там перед нами есть.

А точнее говоря, чего перед нами нет.

А не было перед нами… реки.

В двухстах метрах от нас русло реки куда-то исчезало — как будто кто-то забыл доделать до конца театральные декорации. Начиная с этого рубежа река, сельва и наше будущее в мире живых уже никак не просматривались, словно мы достигли границы мира, за которой ничего нет.

Кассандра, посмотрев туда же, куда и я, и быстрее меня сообразив, что тут к чему, с каким-то отрешенным спокойствием пробормотала:

— Боже мой! Это водопад…

Вцепившись рукой в поручень на потолке, как будто это могло меня спасти, я ошеломленно смотрел на то, как граница пропасти все быстрее и быстрее приближается к нам. Теперь я уже мог разглядеть облачка водяной пыли, поднимающиеся в воздух с нижней части водопада. Я покосился на пилота. Тот, слегка наклонившись вперед и не произнося ни слова, напряженно смотрел прямо перед собой. Выражение его вспотевшего лица не предвещало ничего хорошего.

Стрелка спидометра показывала уже сорок узлов, однако, поскольку мы не поднялись относительно воды и на сантиметр, мне было понятно, что даже при такой скорости взлететь мы не можем.

До водопада оставалось менее ста метров. Двигатель, работая на максимальных оборотах, громко рычал.

Семьдесят метров.

Я так сильно сжал поручень, что мои пальцы, наверное, побелели.

Пятьдесят метров.

Сорок пять узлов. Мы все еще не могли оторваться от воды.

Тридцать метров.

Я услышал, как чей-то голос за моей спиной произнес мое имя.

Двадцать метров.

Я обернулся. Кассандра посмотрела мне прямо в глаза.

Десять метров.

Касси стала шевелить губами, пытаясь мне что-то сказать. Я улыбнулся.

Самолет вдруг перестал вибрировать и раскачиваться из стороны в сторону, и мне показалось, что мы с Кассандрой, пристально глядя друг другу в глаза, зависли — как по мановению волшебной палочки — в воздухе.

Я открыл рот, чтобы что-то ответить Кассандре, но тут из моих легких вышел весь воздух, а сердце решило отделиться от моего тела: самолет вместе со всеми нами пересек край водопада и начал резко снижаться, можно сказать, падать, устремляясь к камням, которые поджидали нас, спрятавшись в облаке водяной пыли и нагромождениях пены.

Мысленно сравнив себя с беспомощной тряпичной куклой, которую кто-то вышвырнул в картонной коробке через окно с высокого этажа, я закрыл глаза, ожидая, что вот-вот почувствую сокрушительный удар. У меня не было душевных сил ни на то, чтобы закричать, ни на то, чтобы начать молиться. Я был уверен, что еще несколько секунд — и всем нам крышка.

Я чувствовал, что падаю в бездну.

Одна секунда.

Две секунды.

Три секунды.

Двигатель стал реветь еще сильнее.

Я все еще был жив…

Как такое было возможно?

Я посмотрел на пилота и увидел, что он изо всех своих сил тянет штурвал на себя. Он смотрел, не отрываясь, в ветровое стекло. Вены на его шее так набухли от напряжения, что, казалось, вот-вот лопнут.

У меня было такое ощущение, словно я постепенно просыпался после кошмарного сна, потому что, посмотрев вперед, увидел, что под нами снова появились река и сельва, а гидросамолет, опять приняв строго горизонтальное положение, начал постепенно набирать высоту, толкаемый вперед шестьюстами лошадиных сил своего двигателя, ветром и вздохами облегчения тех, кто в нем находился.


Пять минут спустя, когда мы уже более-менее пришли в себя, Жетулиу Оливейра снова зашел на посадку над тем же самым участком реки, на котором мы так неудачно пытались приводниться, но на этот раз уже против течения, отчего при контакте с водой ударов и толчков стало больше, но зато, когда гидросамолет сел на воду, управлять им было намного легче. Пилот без особого труда мог преодолеть течение и причалить к берегу там, где нам было нужно.

Проблема заключалась в том, что причаливать было попросту негде.

Берег полностью зарос деревьями, достигавшими двадцати, а то и тридцати метров в высоту, и их бесчисленные ветви с густой листвой не давали нам абсолютно никакой возможности пристать к берегу.

К сожалению, никто из нас не учел возможность возникновения этого препятствия, а потому нам не пришло в голову прихватить с собой на всякий случай надувную лодку.

Я посмотрел на GPS-навигатор. Если координаты, которые сообщил мне профессор, были правильными, то деревня племени менкрагноти находилась всего лишь в нескольких сотнях метров от берега, неподалеку от которого мы приводнились.

— Это вон в той стороне, — произнес я, показывая направо от себя. — Нам нужно высадиться здесь.

Пилот, повернувшись ко мне, пожал плечами.

— Desculpe, mas eu não posso chegar mais perto.Há muitas árvores, e se a aeronave for danificada, a companhia de seguros não pagará nada[66], — сказал он, а затем, кивнув на видневшийся неподалеку узкий песчаный островок, добавил: — Tudo o que posso fazer, é deixá-los no banco de areia logo à frente[67].

Я повернулся к Кассандре и вопросительно посмотрел на нее.

— А ты что думаешь? Он, по-моему, говорит, что не рискнет приближаться к берегу, потому что там растут деревья. Единственное, что он может сделать, так это высадить нас вон на тот песчаный островок.

— Ну что я могу тебе сказать?.. Мне кажется, что было бы не очень умно высаживаться посреди неизвестной нам реки, да еще и за пару часов до наступления темноты.

— С этим я согласен.

— Тем не менее я думаю, что у нас нет другого выхода, — произнесла Кассандра и со смиренным видом пожала плечами.

— И с этим я тоже согласен, — кивнул я.

Снова повернувшись к пилоту, я попросил его высадить нас на этот песчаный островок.

12

Как только мы закрепили гидросамолет у берега при помощи нескольких мотыг и веревок, нам потребовалось несколько минут на то, чтобы выгрузить свой багаж на этот маленький островок площадью каких-нибудь сто квадратных метров. На его мелком красновато-желтом песке виднелось множество следов кайманов, и мы с Кассандрой, присмотревшись к ним, пришли к выводу, что этот островок — одно из тех мест, где кайманы, регулируя температуру своего тела, греются по утрам на солнце. Оставалось только надеяться, что, когда они придут сюда на следующее утро, нас здесь уже не будет.

Профессор все еще спал, и мы уложили его на рюкзаки в надежде, что он скоро все-таки проснется, а затем попрощались с Жетулиу Оливейрой, по-простецки пожав ему руку. Он пожелал нам удачи, и мы договорились с ним, что он прилетит забрать нас отсюда, когда мы позвоним ему по спутниковому телефону.

Затем этот пилот, внешне чем-то похожий на одного из повстанцев-сапатистов, поднялся в свой гидросамолет, завел двигатель и, сняв крепления, состоявшие из мотыг и веревок, направил его в сторону водопада. Вскоре гидросамолет, подталкиваемый течением, набрал скорость, красиво взмыл в воздух и, полетев в направлении севера, превратился в еле заметную точку на горизонте.

Когда я оторвал от него взгляд и посмотрел на профессора Кастильо, тот, уже проснувшись, растерянно озирался по сторонам.

— Где… где мы находимся? — спросил он.

— В реке Шингу, — ответила Касси, сидевшая рядом с профессором. — А точнее, как раз посреди ее русла.

— Ничего себе… — Профессор, приподнявшись, увидел, что нас со всех сторон окружает вода. — А как прошел полет?

— Очень спокойно, проф, — ответил я, косясь на Кассандру. — Можно сказать, как легкая развлекательная прогулка.

— Да уж, развлекательная, — усмехнулась мексиканка, поднимаясь на ноги и стряхивая со своих штанов песок. — Меня, кстати, сейчас мучает один глупый вопрос… — Она повернулась к берегу реки и, напряженно всматриваясь в него, спросила: — Как, черт возьми, мы отсюда выберемся?

Обсудив сложившуюся ситуацию, мы пришли к выводу, что, если деревня племени менкрагноти и в самом деле находится так близко от нас, как мы предполагаем, кто-нибудь из туземцев наверняка видел или слышал, как садился на воду гидросамолет, а потому этот «кто-нибудь» наверняка придет посмотреть, что же тут происходит, и тогда мы обратимся к нему за помощью и попросим, чтобы его соплеменники вывезли нас с этого острова на своих пирóгах.

Таков был наш план, который, следовало признать, не отличался оригинальностью, но ничего другого в сложившихся обстоятельствах мы придумать не смогли. Бурные темные воды реки не очень-то располагали к тому, чтобы пуститься в сторону нужного нам берега реки вплавь, тем более что, судя по многочисленным следам кайманов на песке, этих рептилий в округе имелось превеликое множество и они наверняка находились сейчас где-нибудь неподалеку.

— А что мы будем делать, если туземцы не появятся? — спросила Кассандра, сидя на своем рюкзаке и чертя что-то веточкой на песке.

— Они появятся, — заявил я, стараясь излучать уверенность, которой у меня в действительности отнюдь не было. — Вряд ли в этих местах летает много гидросамолетов, и местных жителей наверняка начнет мучить любопытство.

Профессор, уже более-менее придя в себя, вытер платком пот со лба.

— Однако, похоже, что они относятся к гидросамолетам весьма равнодушно. Прошло уже довольно много времени с того момента, как мы сюда прилетели, но никто из аборигенов так и не появился.

Я вытянул руку в сторону солнца и, расположив ладонь под его диском, увидел, что между ним и линией горизонта помещаются четыре пальца.

— Думаю, у нас остается еще примерно час светлого времени, — сказал я, принимая каждый палец за пятнадцать минут. — Этого вполне достаточно для того, чтобы они нас обнаружили и вытащили отсюда еще до наступления темноты.

— Я очень на это надеюсь, — усмехнулась мексиканка, показывая на несколько стволов деревьев, плывущих возле самого берега реки, потому что, насколько я вижу, нами начинает интересоваться кое-кто другой.

Я повнимательнее вгляделся туда, куда она показывала, и сразу же почувствовал, как у меня по коже побежали мурашки: похожие на стволы деревьев длинные предметы отнюдь не были стволами.

И тут вдруг за моей спиной, заставляя меня испуганно вздрогнуть, громко вскрикнул профессор. Я быстро обернулся, чтобы посмотреть, что случилось, и увидел, что Кастильо скачет по песку, как полоумный.

— Что… — начал было спрашивать я.

— Ну наконец-то! — воскликнула, перебивая меня, Кассандра.

И тут я его увидел.

На берегу реки — том самом, на который нам было необходимо попасть, — высунулся из зарослей абсолютно голый, если не считать маленькой набедренной повязки, туземец, держащий в правой руке огромный лук. Его кожа была покрыта замысловатыми рисунками. Он разглядывал нас, никак не реагируя на приветственные жесты и крики профессора Кастильо, как будто те были адресованы кому угодно, но не ему.

Мы с Кассандрой тут же последовали примеру профессора, и вот уже мы все втроем стали подпрыгивать, махать руками и орать, надрывая легкие, — то есть вели себя так, как ведут себя потерпевшие кораблекрушение, которые оказались на необитаемом острове.

— Эй! — крикнула Касси, махая рукой. — Привет!

— Мы здесь! — заорал я.

— Друг, нам нужно, чтобы ты привел своих соплеменников и чтобы они побыстрее вытащили нас отсюда, пока не наступила ночь! — стал громогласно объяснять профессор, сложив руки рупором.

Мы с мексиканкой переглянулись.

— Проф… Он ведь наверняка не говорит на нашем языке.

— Да, но…

— Эй, смотрите, — перебила нас с профессором Касси, показывая на туземца. — Он уходит!

Туземец, так и не ответив на наши жесты и крики и не соизволив хотя бы махнуть на прощание рукой, повернулся с невозмутимым видом и исчез в зарослях — наверное, чтобы продолжить свою вечернюю прогулку.

— Не может быть… — с досадой пробормотал я.

— Как вы думаете, он нас заметил? — спросил профессор, озадаченно почесывая затылок.

— А как он мог нас не заметить? — ухмыльнулась Кассандра. — Нас, наверное, было слышно аж в Рио-де-Жанейро.

— И что теперь?

— Он наверняка пошел в свою деревню за помощью, — предположил я.

Кассандра снова уселась на свой рюкзак.

— А может, — с пессимистическим видом покачала головой она, — к чужакам здесь относятся совсем не так доброжелательно, как нам хотелось бы…


Когда солнце опустилось уже так низко, что его оранжевый диск отделяли от верхушек деревьев лишь два моих пальца, а густые заросли, покрывавшие берега, стали заметно темнеть и приобретать все более зловещий вид, я решил, что мы должны что-то предпринять.

— Нам необходимо отсюда выбраться, — сказал я, поднимаясь на ноги.

— Это мы уже знаем. — Касси пожала плечами. — Вопрос заключается в том, как это сделать.

— Как получится, — не унимался я. — Если придется плыть, то поплывем.

— А как быть с кайманами? — спросил профессор. — Может, для нас будет безопаснее подождать здесь?

— Я так не считаю. Насколько мне известно, кайманы предпочитают охотиться ночью, и если мы останемся на этом дурацком острове, то станем для них ужином.

Мексиканка покачала головой.

— А мне кажется, что если мы полезем в воду, то нас ждет то же самое, — сказала она, а затем, показывая вокруг себя, добавила: — Эти гады притаились вон там, и нас они не пропустят. Как только мы войдем в воду, они тут же на нас нападут.

— Вполне вероятно, но я придумал, как можно их отвлечь и тем самым выиграть время.

— Собираешься спеть им песенку? — съехидничала Касси. — Если поднатужишься, то тебе, наверное, удастся их напугать.

— Я говорю серьезно, — пробурчал я. — У меня родился один замысел, который, скорее всего, сработает, — сказал я. — Но вы должны мне помочь. У нас, кстати, осталось уже совсем мало светлого времени.

13

Пока профессор и Кассандра разворачивали походную палатку, которую мы купили в Сантарене, я расстилал на песке одну из москитных сеток, растягивая ее на всю длину и ширину.

— Готово, — послышался за моей спиной голос Касси. — И что теперь?

— Несите ее сюда, — сказал я, — и положите сверху на москитную сетку.

Когда Кассандра и профессор это сделали, я быстренько привязал тонкую сетку с трех сторон к палатке при помощи имеющихся на краях палатки отверстий и тесемок.

— Я так до сих пор и не понял, — смущенно произнес профессор Кастильо. — Для чего тебе нужно, чтобы палатка была покрыта москитной сеткой? Ты думаешь, что это удержит кайманов?

— Это не убежище, в котором мы стали бы скрываться, проф, — ответил я, переворачивая палатку так, чтобы москитная сетка оказалась сверху. — То, что мы только что сделали, — рыболовная сеть.

Касси с озадаченным видом посмотрела на меня.

— Мы окружены кайманами… А ты хочешь заняться рыбной ловлей?

— Именно так, — кивнув, подтвердил я. — Но это будет совсем не та рыбная ловля, о которой ты подумала.

— Расскажи нам, что ты собираешься делать, — попросил профессор.

Я взял самодельную сеть и, подойдя к воде, опустил ее в реку.

— Идея заключается в том… — стал объяснять я, зайдя в воду по колено и крепко ухватившись за один угол «сети», — что мы наловим рыбы и используем ее в качестве отвлекающей приманки для кайманов. Если нам удастся заманить их на один край этого островка, мы сможем беспрепятственно переплыть на нужный нам берег.

— Ты говоришь серьезно? — спросила Кассандра. — Ты что, собираешься привлечь сюда всех кайманов, какие только есть в радиусе одного километра?

— Мне эта затея тоже кажется крайне неудачной, — сказал профессор, проявляя солидарность с мексиканкой. — Мне приходят в голову буквально тысячи причин, по которым она может закончиться очень плохо.

— Мне тоже! — воскликнул я. — Но пока никому не пришло в голову ничего другого, это — единственный имеющийся у нас план нашего спасения. Или мы попытаемся его реализовать, или просто будем сидеть и пассивно ждать, чем все закончится.

Кассандра и профессор с сомневающимся видом переглянулись. И хотя они щелкали языком, закатывали глаза и качали головой, в конце концов все же согласились со мной и тоже зашли в воду, внимательно следя за тем, чтобы ни одно существо, превышающее по размерам форель, не приближалось к ним слишком близко.

— Нам нужно стараться держать ее так, чтобы она не двигалась, — сказал я им. — Река толкает рыб к нам, а потому нам всего лишь нужно быть начеку и резко поднять сеть, как только мы заметим, что в нее кто-то угодил.

— А если в нее никто не угодит? — спросил профессор, то и дело нервно озиравшийся по сторонам.

— Угодит, не переживайте. Вы только следите за тем, чтобы к нам не подкрался кто-нибудь со спины.

— Не бойся, не подкрадется. Уж я-то об этом позабочусь…

Темная, цвета крепко заваренного чая, поблескивающая вода текла между нашими ногами с ощутимой силой. Несмотря на то что она доходила лишь до колен, нам приходилось следить за тем, чтобы не поскользнуться на донном иле, потому что в противном случае течение могло отнести нас аж до водопада, находившегося менее чем в пятистах метрах от того места, где мы оказались.

Три минуты спустя Касси начала нервничать.

— Это какая-то глупость, — недовольно заявила она. — Рыбы, наверное, над нами сейчас смеются.

— Немножечко терпения…

— Нам следовало бы придумать что-нибудь другое.

— Терпение… Какие-нибудь рыбы обязательно попадутся в сеть.

— Ну, если ты думаешь, что рыбы — идио…

Она не договорила, потому что в этот момент сеть дернулась, причем так сильно, что мы едва удержали ее в руках.

— Там есть рыба! — восторженно крикнул профессор. — В сеть угодила рыба!

— Тяни, Касси! — крикнул я. — Тяни как можно сильнее!

Профессор тоже стал тащить «сеть» за один из ее концов, и мы втроем, изрядно потрудившись, вытянули ее из воды.

— Черт бы ее побрал, какая она тяжелая! — воскликнула Кассандра.

И это было неудивительно, потому что в сеть умудрился угодить огромный сом, который весил килограммов пятнадцать, не меньше.

Он лихорадочно извивался, угрожая порвать тонкую москитную сетку, а потому мы, начав с радостными криками пятиться на песчаный островок, немного погрузили «сеть» с угодившим в нее сомом в воду, чтобы ослабить тяжесть, которую ей приходилось выдерживать.

— Как нам повезло! — ликовал профессор.

— Ну, теперь у нас есть приманка для кайманов! — радостно улыбаясь, воскликнул я.

Не успел я произнести эти слова, как увидел краем глаза в паре метров справа от себя какую-то тень. Когда я с любопытством и все еще с улыбкой на губах повернул голову, рядом с «сетью», которую мы тащили, вдруг забурлила и запенилась вода. Пока мы втроем продолжали тащить самодельную рыболовную сеть, все еще не понимая, что начало происходить, из воды появилась огромная чудовищная голова. Открыв жуткую пасть c острыми желтоватыми зубами, речное чудовище набросилось на сома, и, не успели мы и глазом моргнуть, как оно силой вырвало «сеть» из наших рук. Чудовище потащило ее куда-то вниз по течению, ударило по воде мощным хвостом и погрузилось вместе с «сетью» в глубину реки.

Понятно, что через секунду мы все трое уже выскочили на песчаный островок и встали подальше от воды, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя после перенесенного испуга.

— Ну что за сукин сын!.. — сердито пробурчал, отдышавшись, профессор. — Я даже… я даже не заметил, откуда он вообще взялся.

Кассандра, усевшись на песок и жадно втягивая воздух в легкие, подняла голову и посмотрела на меня.

— Мы же говорили тебе, что это плохая затея… Одна из самых худших затей, которые тебе когда-либо приходили в голову.

Я опустился на колени на песок и вдруг почувствовал, что меня почему-то охватывает желание расхохотаться.

— А вы посмотрите на позитивную сторону происшедшего, — оптимистическим тоном сказал я. — Мы, по крайней мере, утолили голод одного каймана. Так что забот у нас теперь немножко поубавилось.

Стоя в центре малюсенького песчаного островка, я отрешенно наблюдал за тем, как солнце постепенно пряталось за кроны деревьев и как река и ее берега погружались в темноту.

— Если бы у нас была хотя бы какая-нибудь древесина, мы развели бы костер и тем самым отпугнули кайманов, — громко посетовал я, глядя на верхушки деревьев.

— Мы могли бы пустить на костер одежду и часть оснащения, — предложил профессор, похлопывая по рюкзаку, на котором он сидел. — Многие из наших вещей будут гореть очень хорошо.

— Даже слишком хорошо, — съязвила Касси. — Через каких-нибудь полчаса мы уже все спалим и окажемся в той же самой ситуации, что и сейчас.

Пока мы разговаривали, я открыл металлический ящичек, в котором хранилось наше оснащение, чувствительное к влажности, и, достав из него три налобных фонарика, дал по одному профессору и Кассандре.

— Теперь, когда стало ясно, что входить в воду — это все равно что пытаться совершить самоубийство, — сказал профессор, — нам не остается ничего другого, как оставаться на острове, а потому необходимо как-то умудриться развести костер.

— Я согласен, — кивнул я, пристраивая налобный фонарик себе на голову, — однако, вместо того чтобы разводить костер из нашей одежды, мы могли бы сделать факелы и затем, когда догорит один, зажечь второй, за ним — третий… Они, в общей сложности, будут гореть дольше, чем костер. Ну, как вам моя идея?

— Мне кажется, что другого выхода у нас просто нет… — неохотно согласилась с моим предложением Кассандра.

Открыв свой рюкзак, она достала из него один из алюминиевых прутиков, придававших его конструкции жесткость, намотала на конец этого прутика хлопчатобумажную футболку и затем, достав из походной аптечки нужную бутылочку, побрызгала на нее спиртом.

Профессор и я последовали ее примеру, и через несколько минут мы все трое уже держали в руках примитивные факелы, дожидаясь того момента, когда нам придется их зажечь.

Темнота вскоре стала почти кромешной, потому что неожиданно набежавшие на небо облака закрыли собой убывающую луну еще до того, как та успела четко прорисоваться на небосводе.

— Черт побери!.. — прошептала, слегка вздрогнув, Кассандра. — Что-то уж очень быстро наступила ночь.

Теперь весь свет, который у нас имелся, исходил исключительно от наших налобных фонариков, которые мы установили на минимальную мощность свечения, чтобы поберечь батарейки и чтобы не ослеплять друг друга. Однако вскоре я, обеспокоившись тем, что буквально в паре метров от нас уже ничего не было видно, установил фонарик на максимальную мощность, чтобы иметь возможность видеть подальше.

Я направил свет фонарика на реку и тут же невольно удивился тому странному зрелищу, которое предстало перед моим взором: я увидел множество блестящих желтых шариков, которые, казалось, плывут по поверхности воды со всех сторон от нас.

Я напряг зрение, всматриваясь в ближайшие из них и безуспешно пытаясь понять, что же это такое.

И тут вдруг парочка из них исчезла, а мгновение спустя опять появилась.

Она моргнула.

Эти многочисленные маленькие янтарные шарики представляли собой не что иное, как глаза.

Десятки глаз, смотрящих на нас из воды, изучающих нас, осторожно приближающихся к нам под покровом ночной темноты.

14

— Зажгите факелы! — приказал я. — Быстро!

Прошло несколько секунд, прежде чем Кассандра и профессор Кастильо, увидевшие то же самое, что и я, очнулись от охватившего их оцепенения и отреагировали на мои слова.

— Это кайманы! — испуганно вскрикнул профессор. — Они уже здесь!

— Они со всех сторон! — Мексиканка со смешанным чувством страха и удивления стала показывать пальцем в разные стороны одновременно. — Эти твари окружают нас!

Я тем временем, достав из кармана зажигалку и подставив ее под свой факел, начал щелкать ею, пытаясь его зажечь.

Скрученные в узел и пропитанные спиртом футболки быстро воспламенились, и на конце алюминиевого прутика вспыхнуло робкое голубоватое пламя, которое, к моему великому разочарованию, давало света лишь немногим больше, чем обычная свеча.

— Черт побери… — прошептал я.

Попытку отпугнуть при помощи этого смехотворного огонька голодных кайманов можно было бы сравнить с попыткой преградить дорогу целой ораве львов, угрожая им канцелярской кнопкой.

— Из этого ничего не выйдет, — мрачно произнесла Кассандра, с разочарованным видом глядя на свой факел.

— Надо попробовать, — сказал я в надежде подбодрить ее. — Нам необходимо постараться использовать хотя бы то, что у нас есть.

И тут вдруг огромный кайман, появившись словно бы из ниоткуда, выскочил на песок всего в паре метров от того места, где мы стояли.

Я невольно вскрикнул и резко отпрянул назад, натолкнувшись при этом на находившуюся за моей спиной Кассандру. Секундой позже еще два каймана один за другим выскочили из воды и направились к нам со своими ужасными приоткрытыми пастями.

Мы стали отчаянно размахивать факелами перед этими огромными рептилиями, с испугу выкрикивая в их адрес оскорбления и всякие непристойности, как будто они могли все это понимать.

Затем Кассандра, расхрабрившись и сделав шаг вперед, поднесла свой факел почти к самым глазам ближайшего каймана. К моему удивлению — хотя удивилась, наверное, и сама Кассандра, — этот кайман резко повернулся и заскочил в спасительную для него воду так же быстро, как он перед этим из нее выскочил.

— Ага, понятно! — воскликнула Кассандра, поворачиваясь к нам. — К глазам! Подносите пламя к их глазам!

Мы вдвоем с профессором последовали ее совету и, смело приблизившись к двум другим кайманам и ткнув им своими факелами чуть ли не в самые глаза, заставили их обратиться в бегство.

— У нас получилось! — заорал профессор, видя, как рептилии ретируются с островка. — Мы их прогнали!

Нас охватила эйфория по поводу того, что нам, как ни странно, удалось отбить вторжение кровожадных рептилий на этот наш островок, ставший для нас своего рода маленькой родиной, и мы начали радостно вопить и скакать по песку.

— Наша взяла! — воодушевленно кричал я. — Люди — один, ящерицы — ноль!

— Ну давайте, идите сюда, твари! — крикнула в темноту мексиканка, высоко подняв факел и угрожая этой темноте кулаком. — Ну что же вы, ящерицы? Что, боитесь огня, да?

И тут, как будто мать-природа решила наказать нас за наше бахвальство, в темном небе сверкнула ослепительной вспышкой молния, несколько секунд спустя раздался раскат грома, а в следующее мгновение начался дождь, быстро переросший в настоящий тропический ливень.

— Не может быть… — Я, совершенно обескураженный, мотал головой, недоверчиво глядя на то, как мой факел гаснет от льющейся на него с неба воды. — Не может быть, чтобы с нами такое произошло…

Вскоре все вокруг нас снова погрузилось в темноту, на этот раз усугубленную завесой ливня, в падающих каплях которого отражался свет наших налобных фонариков. Теперь мы могли видеть максимум на четыре-пять метров, но, даже и не видя больше кайманов, мы знали, что они находятся где-то неподалеку и что рано или поздно снова попытаются на нас напасть.

Промокшие, безоружные и почти лишенные возможности что-либо различать в темноте, мы уже всерьез начали беспокоиться о своей дальнейшей судьбе.

— Если у кого-нибудь есть какие-либо предложения, — сказал я, стоя с потухшим факелом в руке и всматриваясь в кромешную тьму, — то сейчас весьма подходящий момент для того, чтобы…

— Вон они! — крикнула, перебивая меня, Кассандра. — Они возвращаются!

Я, чувствуя, как душа уходит в пятки, повернулся и посмотрел туда, куда смотрела мексиканка. И в самом деле, из темноты появилась огромная рептилия, неуклюже шагающая по песку. Вслед за ней из темной воды начали вылезать на песок и другие кайманы, как целое войско изголодавшихся адских чудовищ.

Самый большой из них, первый вылезший из воды гигант длиной более пяти метров, медленно приближался к нам, глядя на нас своими желтоватыми глазами. Он вел себя невозмутимо и никуда не торопился, как будто знал, что спастись от него мы уже не сможем.

Мы, испуганно замолчав, начали пятиться и в конце концов сбились в кучу в центре островка, окруженные зловещими силуэтами речных чудовищ, подступающих к нам все ближе и ближе.

— Улисс, я… — прошептала Кассандра за моей спиной дрожащим голосом.

Я повернулся к ней и увидел — или же мне показалось, что я увидел, — в ее глазах что-то особенное. Что-то такое, чего я в них не видел уже очень давно.

— Я знаю, — ответил я, сам толком не понимая, почему я ей отвечаю именно так.

Самый большой кайман взобрался на один из наших рюкзаков, лежащих на песке, и открыл свою огромную пасть, видимо готовясь напасть на меня, потому что ближе всего к нему стоял именно я.

Вспомнив эпизод из какого-то кинофильма, я быстренько стащил с себя поясной ремень и просунул его конец в пряжку так, что получилось что-то вроде петли.

— Зачем это ты вдруг стал сейчас раздеваться? — удивленно спросил профессор.

— Откровенно говоря, я и сам толком не знаю зачем, — ответил я, не оборачиваясь.

После этого я поспешно вытащил из ножен маленький нож для подводного плавания, который всегда носил с собой прикрепленным к ноге чуть выше щиколотки, и, взяв в одну руку его, а в другую — сделанную из ремня петлю, стал ждать, когда на меня нападет кайман, с нелепой надеждой на то, что успею отпрянуть в сторону, а затем, молниеносно стянув ему челюсти ремнем, тут же нанесу ему быстрые удары ножом по обоим глазам — двум его единственным, ничем не защищенным местам. Рассчитывать на то, что я смогу выйти победителем из противоборства с огромным кайманом, было, конечно же, несусветной глупостью, но на что мне еще оставалось надеяться?

Гигантская рептилия неуклюже дотопала до того места, где я уже мог до нее дотронуться, если бы протянул руку далеко вперед. Кайман, приподнявшись на своих передних лапах и подняв голову, приготовился к нападению.

Чувствуя, как ливень хлещет меня по лицу, я напрягся всем телом и приготовился отскочить в сторону.

Кайман еще выше поднял голову, поворачивая ее при этом, чтобы не потерять меня из виду, и с проворством, неожиданным для существа его размеров, бросился вперед, напрягая мышцы, весившие в общей сложности, пожалуй, целую тонну.

Я моментально отскочил в сторону и приготовился перейти в контрнаступление. Но тут я услышал какой-то свист. Кайман на мгновение замер, а затем шлепнулся на песок, окатив меня брызгами жидкой грязи и воды. Крепко сжав нож, я приготовился было броситься к нему, но тут мое внимание привлекло нечто весьма странное.

Из прочного черепа этого каймана, лежащего теперь неподвижно на песке, торчала очень длинная и тонкая деревянная палочка, на конце которой виднелись белые перья.

Я смотрел на рептилию, не понимая, почему я все еще жив, а она, похоже, уже мертва. И тут вдруг снова послышался свист, и еще один кайман, который начал было карабкаться вслед за первым, тоже рухнул наземь, сраженный длиннющей стрелой, пробившей ему затылок и вышедшей из челюсти.

— Боже мой!.. — воскликнула Кассандра, уставившись на проступившие в темноте силуэты каких-то людей, которые приближались к нам, скользя по поверхности воды на пирóгах и держа в руках кто весла, а кто огромные луки. — Это туземцы из племени менкрагноти.

15

Туземцы подплыли к островку на трех узких пирóгах, в каждой из которых два человека, сидя, соответственно, в носовой и кормовой частях лодки, работали веслами, а еще один, находясь в центре и держа в руках почти двухметровый лук, быстро и очень точно стрелял по всем тем кайманам, которые хотя бы на пару секунд поднимали голову из воды. Поэтому вскоре около десятка этих гигантских рептилий уже лежали мертвыми на песке: их прочнейшие черепа были насквозь пробиты длинными стрелами туземцев.

Не успели мы прийти в себя от охватившего нас смешанного чувства радости и удивления, как эти три пирóги причалили к нашему островку. Лучники поспешно встали вокруг нас, образовав своего рода оборонительное оцепление и все еще целясь в кайманов, хотя те уже и бросились наутек, а гребцы положили весла и, молча схватив нас за руки, довольно бесцеремонно потащили к своим пирóгам.

— Минуточку! — запротестовал профессор. — Позвольте мне взять с собой хотя бы чемоданчик, в котором лежит спутниковый телефон!

Туземцы, игнорируя этот его протест, — они, по всей видимости, не понимали того, что он говорил, — силой заставили его усесться в одну из пирóг и угомониться.

— Не переживайте, — громко сказал я, обращаясь к профессору, когда меня тащили ко второй пироге. — Мы заберем отсюда свое имущество попозже, а пока что кайманы последят за тем, чтобы его никто не трогал.

Оглядевшись по сторонам, я увидел, что Кассандру усадили в третью пирóгу. Затем эта пирóга, отчалив от островка, быстро растворилась в темноте, а вслед за ней в эту темноту нырнула и лодка, в которой находился профессор Кастильо.

Не успел я поудобнее устроиться в своей пирóге, имевшей метров десять в длину и изготовленной из одного ствола дерева, как лучник этой лодки одним прыжком заскочил в нее и показал мне жестами, чтобы я погасил свой фонарик. Потом гребцы, не теряя больше времени, взялись за весла, и пирóга заскользила по темной воде.


Мы плыли под глухой шум дождя, лупившего по поверхности реки, и под ритмичные звуки ударов весел о воду. Хотя темень вокруг нас была кромешной, туземцы, похоже, прекрасно знали, в каком направлении им следует плыть. Оставив за спиной усеянный трупами кайманов песчаный островок, они энергично гребли, по-видимому, к берегу реки, который лично я, как ни всматривался в темноту, пока не мог разглядеть.

Я вцепился все еще дрожащими от пережитых треволнений руками в борта пироги, сидя прямо посередине нее и чувствуя, что из-за дождя на ее днище накопилось воды на добрых три пальца. Однако после того, как мы побывали на волосок от смерти и спаслись лишь благодаря неожиданному появлению туземцев (за которых я теперь был готов молиться), я не очень-то переживал по поводу того, что у меня немножко намокнет задница.

По правде говоря, я все еще не мог поверить, что нам так сильно повезло, и, хотя у меня в какой-то момент возникло желание чертыхнуть этих туземцев за то, что они не появились немного пораньше и не избавили нас от того ужаса, который нам все-таки довелось пережить, больше всего мне сейчас хотелось сердечно поблагодарить и обнять каждого из них, как только мы ступим на землю.

Чувствуя, как пирóга периодически дергается, я догадался, что мы идем вверх по течению реки. Когда же она начала двигаться более плавно, а гребцы стали грести медленнее, я понял, что мы покинули основное русло Шингу и поплыли по какой-то боковой протоке, в которой уже не было сильного течения. При этом дождь время от времени внезапно прекращался, а затем так же внезапно начинался снова, как если бы мы иногда вдруг оказывались под крышей. Чуть позже я заметил, что это происходило потому, что мы плыли под большими ветвями с густой листвой, которые иногда играли роль естественного зонтика.

Вскоре пирóга уперлась днищем в песчаное дно. Сидевший прямо передо мной лучник тут же выпрыгнул из нее в воду, гребцы последовали его примеру, и затем они все вместе затащили пирóгу в маленькую бухточку, а я тем временем по-прежнему продолжал сидеть в лодке, не зная, что мне делать.

Один из туземцев темной тенью приблизился ко мне и, взяв меня за руку, жестами показал, чтобы я вылезал из лодки.

— Спасибо, — сказал я, всматриваясь в темноту и надеясь, что говорю не с призраками. — Большое спасибо вам, друзья… Вы спасли нам жизнь. Muito obrigado[68]

Туземцы, то ли не заметив, что я обратился к ним, то ли ничего не поняв, никак не отреагировали на мои слова.

Зато профессор и Кассандра, которых привезли сюда раньше меня, откликнулись сразу.

— Не напрягайся, — послышался голос профессора, и из непроглядной тьмы ко мне стала приближаться какая-то тень, — эти наши друзья не очень-то разговорчивые.

— Я попыталась одного из них обнять, — донесся до меня голос Касси, — но он очень грубо меня оттолкнул.

Я осмотрелся по сторонам, но увидел лишь какие-то тени, которые вытаскивали пирóги на берег. Затем кто-то легонько толкнул меня в спину, и я догадался, что туземцы хотят, чтобы мы куда-то с ними пошли.


И вот мы уже брели один за другим под редким дождем по узкой тропинке, справа и слева от которой росли кусты, шипы и острые листья которых царапали мне лицо и руки. Профессор и Кассандра шли позади меня. Они оживленно разговаривали друг с другом — видимо, чтобы было не так страшно идти ночью по джунглям в темноте. Я же шел молча, ломая себе голову над тем, каким же это образом шагающие впереди меня туземцы определяют, куда им ставить свои босые ступни и в каком направлении идти, если нет возможности ориентироваться по звездам на небе или по каким-нибудь отметинам на земле. Единственное, что мне пришло в голову, так это то, что они гораздо лучше видят в темноте, чем мы, европейцы. Впрочем, в такой кромешной тьме даже кошка и та, наверное, не смогла бы столь быстро пробираться по лесу с подобной легкостью и непринужденностью.

Во время этой, так сказать, прогулки по лесу, которая показалась мне бесконечно долгой (хотя в действительности она длилась всего лишь несколько минут), я пару раз попытался зажечь свой налобный фонарик, однако наши «конвоиры» тут же заставили меня его потушить, показывая мне жестами, что я их ослепляю. Моим глазам в конце концов пришлось привыкнуть к полной темноте, и я уже начал различать — не столько видеть, сколько интуитивно догадываться, — где именно под моими ногами находится узкая тропинка и куда мне нужно ступить в следующий раз, чтобы с нее не сбиться. Я даже умудрялся своевременно уклоняться от попадающихся время от времени на моем пути ветвей.

Точно так же и мой слух постепенно адаптировался к тишине сельвы — тишине, которая, вообще-то, не была абсолютной, потому что, как только я стал различать звуки своих собственных шагов и дождя, хлещущего по верхнему ярусу густой растительности сельвы, мир наполнился еле слышными звуками — не только приятными, но и такими, от которых становилось не по себе. Над нашими головами слышалось монотонное кваканье древесных лягушек, сливающееся со звуками, издаваемыми различными птицами, — от приглушенных криков попугаев до воркования каких-то неведомых мне пернатых обитателей сельвы. Эти тихие звуки изредка заглушались воплем какой-нибудь обезьяны или доносящимся откуда-то издалека рычанием крупного представителя семейства кошачьих, определяющего границы своей территории.

Я так увлекся, прислушиваясь к этим бесконечным звукам, доносившимся до меня со всех сторон, что внезапный громкий возглас Кассандры заставил меня вздрогнуть.

— Я вижу там, впереди, свет костра! Они ведут нас в свою деревню!

16

Мы вдруг совершенно неожиданно для меня вышли из зарослей тропического леса и оказались на огромной поляне овальной формы, освещенной множеством костров и робкой луной, начавшей время от времени выглядывать из-за постепенно рассеивающихся туч после того, как перестал идти дождь, — он прекратился так же внезапно, как и начался. Четких границ этой поляны видно не было, однако мне показалось, что она равна по площади двум или трем футбольным полям. По ее периметру находились хижины с крышами из пальмовых листьев — каждая примерно по двадцать метров в длину и неполных десять метров в ширину, с фасадом, обращенным к центру поляны. Однако все они заметно уступали в размерах сооружению, находившемуся в центральной части поляны, где ничего больше, кроме этого сооружения, не было. Это сооружение представляло собой сильно увеличенную копию тех хижин, которые располагались по периметру поляны. Оно было точно такой же формы и с точно такой же крышей, однако размеры его показались мне огромными: оно насчитывало метров сорок в длину и метров двадцать в ширину, а его пирамидальной формы крыша, начинаясь почти у самой земли, поднималась более чем на пятнадцать метров в высоту. Данная постройка напомнила мне когда-то увиденную мною канадскую походную палатку размерами с баскетбольный зал, вот только состояла она, конечно же, не из металлического каркаса и брезента, а из стволов деревьев и пальмовых листьев.

Как только мы появились на этой поляне, к нам с разных сторон тут же бросилось множество детей, вслед за которыми стали подходить и их матери, а также десятки других людей. Все они почти без умолку что-то тараторили и кричали — в отличие от наших спасителей, которые по-прежнему не произносили ни одного слова.

Взглянув при свете костров на сопровождавших нас воинов, рассмотреть которых у нас раньше возможности не было, мы увидели, что вся их одежда состояла из одной лишь набедренной повязки, однако на голове у них красовались плюмажи из прикрепленных к затылку разноцветных перьев, на запястьях — цветные браслеты, на шее — ожерелья, в ушах — круглые серьги, изготовленные из костей каких-то животных. Их тела были полностью покрыты замысловатыми рисунками. На женщинах мы увидели только набедренные повязки, простенькие серьги и два-три скромненьких ожерелья. Перьев, браслетов и нательных рисунков у них вообще почти не было. Еще более скромно выглядели в плане одежды местные дети: весь их наряд состоял только из их лохматой шевелюры.

Однако во внешности у всех этих людей без исключения имелось нечто общее, а именно красная полоса, пересекавшая их лоб от виска до виска и проходившая чуть-чуть повыше бровей. Это, видимо, был отличительный признак людей данного племени, позволяющий не путать их с соседями.

Мы уже направились было к гигантской центральной хижине (Кассандра мимоходом сообщила нам с профессором, что подобные хижины с крышей из пальмовых листьев называются «малока»), как вдруг какой-то маленький ребенок подошел к мексиканке и протянул к ней руку, намереваясь прикоснуться к ее светло-русым волосам. К нашему удивлению, один из сопровождавших нас воинов поспешно подскочил к этому ребенку и, не произнося ни единого слова, дал ему такую затрещину, что тот, отлетев в сторону, упал на землю и громко заплакал.

— Ку алаве манин! — крикнул воин собравшимся вокруг нас людям увещевательным тоном. — Ку алаве!

Толпа в ответ слегка подалась назад, женщины взяли своих маленьких детей на руки, и я при свете костров заметил, что все эти люди стали смотреть на нас уже не с любопытством, а с настороженностью.

Пляшущее пламя костров, разведенных в различных местах этой поляны, освещало все вокруг таким причудливым светом, что невольно возникало ощущение, будто мне все это снится и утром, когда я проснусь, исчезнет. Почти все обитатели деревни шли толпой слева и справа от нас, образуя своего рода подвижный коридор. Они шушукались и бросали на нас настороженные взгляды, однако, понукаемые окриками и толчками воинов, держались от нас на некотором расстоянии.

Наконец мы подошли к входу в малоку и увидели, что сооружение охраняется двумя украсившими себя перьями стражниками. Каждый из них держал в одной руке копье, а в другой — факел. Как только мы приблизились, они скрестили копья, преграждая нам дорогу.

Гомон, поднявшийся среди обитателей деревни с того самого момента, как мы здесь появились, вдруг резко стих, и вместо него воцарилось напряженное молчание, нарушаемое только потрескиванием горящих факелов. Я повернулся к профессору и Кассандре и вопросительно посмотрел на них, но они пожали плечами в знак того, что и сами не понимают, что сейчас происходит.

Туземцы, кстати, не только замолчали, но и замерли, став похожими на безжизненные статуи, и даже маленькая собачка, которая только что носилась туда-сюда и тявкала, встала как вкопанная и не издавала больше ни звука — как будто это было уже не живое существо, а всего лишь чучело. Я подумал, что подожду еще минутку, а потом попытаюсь у кого-нибудь спросить, что сейчас, собственно, происходит, как вдруг из темного проема, ведущего в хижину и похожего на огромное горло, послышался мрачный и усталый голос: кто-то внутри хижины произнес несколько непонятных мне слов.

Стражники тут же убрали свои копья, преграждавшие нам путь, и расступились, а воины, довольно бесцеремонно пнув меня и Кассандру с профессором в спину, завели нас внутрь малоки. Едва мы оказались в малоке, раздался все тот же мрачный голос, и воины заставили нас остановиться.

В этой громадной хижине не было даже маленького костерка, который освещал бы ее изнутри, а потому здесь было намного темнее, чем снаружи. Мне уже даже начали действовать на нервы и воцарившаяся тишина, и эта непонятная церемония.

— Привет! — сказал я в пустоту. — Здесь кто-нибудь есть?

— Улисс… — услышал я увещевающий голос Кассандры. — Имей немножечко терпения.

— Так они, похоже, оставили нас здесь одних и теперь хихикают там, снаружи, над нами.

Я протянул было руку к своему налобному фонарику, намереваясь его зажечь, но тут внезапно в нескольких метрах от меня вспыхнула маленькая искорка. Секунду спустя эта искорка превратилась в огонек, огонек — в костер, и при свете пламени этого костра мы увидели очень пожилого туземца, сидевшего на полу и смотревшего на нас с суровым выражением лица.

— Ве алекэ ла ба малока, — сказал он тем мрачным голосом, который мы уже слышали раньше, — ану ла мере кала, ми ароа канэ ха Вана!

Я, конечно же, не понял ни единого слова из того, что только что услышал, и, судя по напряженному молчанию профессора и Кассандры, ничего не поняли и они.

Но тут перед нашим взором предстал новый персонаж, появившийся откуда-то из-за спины старика. Это был молодой мужчина, немного выше ростом, чем остальные туземцы, и с более светлой кожей, однако прежде всего его отличали от всех них необычные голубые глаза, которые на его лице цвета меди невольно привлекали к себе внимание. Кроме того, его одежда представляла собой не набедренную повязку, а старые спортивные шорты. Красная полоса на лбу у него, правда, имелась, но зато, в отличие от остальных мужчин этой деревни, у него не было ни нательных рисунков, ни украшений в виде перьев на голове.

— Я быть Иак, а он быть nosso[69], шаман и великий вождь Менгке… — сказал молодой мужчина на ломаном испанском языке, показывая сначала на себя, а затем на старика, — и мы приветствовать вы в наш деревня…

— Спасибо, — поспешил ответить профессор. — Мы тоже очень…

Иак не дал ему договорить, прервав его энергичным жестом.

— Но вы не мочь находиться здесь, — заявил он, а затем, показав рукой в сторону выхода, добавил: — Менгке говорить, что вы нужно уходить из nossa[70] деревня. Сейчас.

17

Уж чего-чего, а такого я от этих туземцев никак не ожидал.

Слегка опешили от такого «гостеприимства» и профессор с Кассандрой. Касси, впрочем, первая пришла в себя и спросила:

— А почему?

Иак с почтительным видом наклонился к старику и перевел ему этот вопрос.

Старик произнес несколько непонятных нам фраз, которые он, однако, сопроводил весьма выразительными жестами: сначала поочередно показал рукой на нас троих, затем показал на себя самого и, наконец, положив себе ладонь на грудь, высунул язык и наклонил голову в сторону.

— Vocês[71]— прóклятые, — стал переводить его слова Иак. — Если branco[72] человек оставаться в деревня, мы умирать.

Я с ошеломленным видом повернулся к своим спутникам и спросил:

— Он и вправду сказал такую ерунду или мне послышалось?

— Насколько я его понял, — ответил профессор, удивляясь не меньше меня, — мы — прóклятые и если останемся в деревне, то их всех убьем.

— Что за чушь! — вспылил я. Повернувшись затем к переводчику, я уже более спокойно сказал: — Скажите шаману, что мы не прóклятые, что мы не собираемся никого убивать и что…

— Ану ароа манья! — нетерпеливо перебил меня старик. — Та уарэ ме илае ла алекэ ану!

— Менгке говорить, что все brancos[73] приносить enfermidade[74]. Если вы оставаться, мы тоже заболеть и умирать.

— А-а, теперь я понимаю, — заявила Кассандра. — Они хотят сказать — и они, кстати, правы, — что мы, белые люди, являемся переносчиками болезней, которые могут оказаться для них смертельными. И если мы останемся здесь, они рискуют заразиться…

— Минуточку! — перебил Кассандру профессор. — Он имеет в виду болезни, которые белые люди заносили сюда из Европы в эпоху конкистадоров? Но ведь с тех пор прошло уже несколько столетий!

— Да, прошло, но ситуация почти не изменилась. У тех племен, которые не контактируют с белыми людьми, еще не выработался иммунитет от многих инфекционных заболеваний, которые ходят-бродят по остальному миру. Даже самый обычный насморк может привести к гибели аж половины этой деревни.

— А если мы пообещаем им, что не будем ни на кого чихать? — усмехнувшись, предложил я.

Профессор, проигнорировав мои слова, сделал шаг вперед и с торжественным видом обратился к шаману:

— Мы искренне благодарны вам за то, что вы спасли нас в реке, и я уверяю вас, что мы не собираемся причинять вам ни малейшего вреда.

Подождав, когда Иак переведет его слова, он затем добавил:

— Однако уйти отсюда, даже если бы мы и сами этого хотели, мы не можем.

Старик выслушал его до конца и затем что-то сказал.

— Менгке говорить, чтобы вы не переживать, — стал переводить его слова Иак. — Этот ночь вы все мочь спать здесь, а завтра наши воины отвезти вы на пирога вниз по река, до следующий деревня.

— Muito obrigado… — поблагодарил профессор, слегка склоняя голову. — Но мы пришли сюда по очень важному делу и уйти отсюда пока еще не можем.

Достав из своей папки фотографию, он показал ее старику.

— Это моя дочь, Валерия, — сказал профессор, подходя поближе к переводчику, чтобы тот мог взять фотографию и передать ее шаману. — Нам известно, что она находилась здесь несколько недель назад, но затем исчезла. Мы приехали, чтобы ее разыскать.

Старик, взяв фотографию, рассматривал ее в течение нескольких секунд, а потом с равнодушным видом отрицательно покачал головой и передал фотографию обратно Иаку, а тот, в свою очередь, вернул ее профессору.

— Менгке говорить, что никогда не видеть этот женщина, — сказал молодой туземец.

Профессор, растерянно заморгав, уставился затем на фотоснимок с таким видом, как будто засомневался в том, что показал именно ту фотографию, какую хотел показать.

— Но… но вы не могли ее не видеть, — смущенно пробормотал он. — Она была здесь. Я знаю это совершенно точно.

Туземец в спортивных шортах, как будто в чем-то засомневавшись, посмотрел на шамана. Тот в ответ на его взгляд еле заметно покачал головой. Тогда туземец снова обратился к профессору.

— Você[75] ошибаться, — заявил он тоном, не допускающим возражений. — Никакой branca[76] женщина не быть в этот деревня. Никогда.

— Но…

— Кауалэ! — решительно воскликнул шаман, поднимаясь на ноги при помощи своего посоха.

— Никогда, — повторил переводчик.

Затем двое воинов, зайдя внутрь малоки, встали между шаманом и нами и с не очень-то дружелюбным видом показали нам на выход.

— Спокойно, проф, — прошептал я своему старому другу, пытаясь его утешить. — Из этих людей мы больше уже ничего не вытянем, и сердить их, я думаю, нам не стоит.

— Этого не может быть… — не унимался профессор, все еще держа фотографию в руке. — Координаты наверняка были правильными.

— Возможно, была допущена какая-то ошибка при переводе. — Кассандра ласково взяла профессора за руку. — Будет лучше, если мы сейчас с ними согласимся, пойдем спать, а утром, возможно, что-нибудь да и прояснится…

— Но ведь…

— Касси права, — спокойно произнес я, тоже беря профессора за руку. — Утром мы взглянем на все это уже совсем другими глазами, а потому нам сейчас лучше лечь спать.

— Валерия была здесь, — сказал как бы самому себе профессор, уже направляясь вместе с нами в сопровождении воинов к выходу. — Она наверняка была здесь.

Выйдя из малоки, мы увидели, что собравшиеся перед ней обитатели деревни все еще стоят с выжидающим видом — замерли в напряженном молчании, не рискуя подойти поближе.

— Давайте пока про это больше не говорить, — предложил я, видя, что нас ведут к маленькой хижине без стен, находящейся в стороне от всех остальных хижин. — Можно даже и не сомневаться в том, что для этой неувязочки имеется какое-то логическое объяснение. Вот увидите.

— Ну конечно, — закивала Касси, помогая мне утешить профессора, растерянность которого очень быстро сменилась подавленностью. — Мы наверняка что-то упустили из виду, потому что вполне очевидно, что… — она повернулась к большой хижине, у входа в которую стоял, глядя нам вслед, вышедший из нее шаман, — что у этих славных людей нет никаких оснований нас обманывать. Разве не так?

18

Место, куда нас привели спать, представляло собой примитивную хижину без стен, состоявшую из крыши из пальмовых листьев и поддерживающих ее нескольких столбов, к которым туземцы прикрепили три старых гамака. Поскольку никаких предметов повседневного пользования в этой хижине не имелось, невольно напрашивался вывод, что в ней никто не живет. По всей видимости, это был своего рода примитивный гостевой дом, а точнее, «помещение», в котором нежданные гости могли повесить свои гамаки и провести ночь.

От затянутой облаками луны и находившихся довольно далеко отсюда костров исходил очень слабый свет, и дальше пары десятков метров мы почти ничего не видели, однако различить силуэты двух воинов, которые расположились неподалеку от нас, видимо взяв нас под свою охрану, мы могли.

— Они будут охранять нас или же будут следить за нами? — спросила Кассандра, кивнув в их сторону.

В поведении этих двух стражников, усевшихся на ствол поваленного дерева и начавших непринужденно болтать друг с другом, не чувствовалось даже и малейшей воинственности, тем не менее я интуитивно чувствовал, что они внимательно следят за тем, что происходит вокруг них.

— Можешь не сомневаться, что их приставили следить за нами, — сказал я, глядя на профессора, который, плюхнувшись в свой гамак, лежал в нем, не произнося ни слова.

— Ну, я их в этом упрекать не стану, — заявила мексиканка. — Они ведь рисковали своими жизнями ради того, чтобы спасти нас от кайманов, хотя и знали, что контактировать с нами для них небезопасно. Это было с их стороны очень даже благородно.

— Да, очень благородно… Однако затем они без долгих раздумий дали нам ногой под зад.

— Ногой под зад?

— А ты что, не заметила, что они, по сути дела, собираются вышвырнуть нас из своей деревни?

— Не будь таким несправедливым, — упрекнула меня Касси. — Уже само наше пребывание здесь представляет для всех для них серьезную угрозу, и, если дочь профессора не была в их деревне, вполне логично, что они не хотят, чтобы мы здесь находились.

— Хм!..

— Что ты хмыкаешь?

— Знаешь, у меня сложилось неприятное впечатление, что единственное, что их волнует, так это возможность побыстрее выпроводить нас восвояси… Кроме того, я не уверен, что они сказали нам правду.

Кассандра кашлянула.

— Не болтай глупостей, Улисс. Не пытайся усложнять все, выдумывая всякую ерунду.

— Ты считаешь, что я выдумываю всякую ерунду?

— Я считаю, что сегодняшний день был тяжелым и что ты… что мы слишком сильно устали для того, чтобы можно было рассуждать здраво. Вот увидишь, завтра утром все тебе будет казаться другим и ты поймешь, насколько ты был не прав.

— И в самом деле… — задумчиво произнес профессор, вмешиваясь в наш разговор. — Вполне возможно, что произошла какая-то ошибка и что моя дочь действительно никогда здесь и не была.

— Ах вот как? — скептическим тоном спросил я. — И как это могло получиться?

— Видите ли… — Профессор, приподнявшись, поднял какую-то палочку и нарисовал на земле извилистую линию. — Вы, наверное, помните, что, по моим словам, Валерия прибыла сюда не так, как мы, а поднялась на пирóге вверх по течению реки Шингу.

Произнеся эти слова, профессор провел маленький поперечный штришок на одном из концов извилистой линии.

— Да, что-то такое вы говорили, — поддакнула мексиканка.

— Это означает, — продолжал, наклонившись, профессор, — что ей пришлось плыть по реке в течение нескольких дней или недель, и она наверняка сталкивалась с различными племенами, которые могли вызвать у нее не меньший, а то и больший интерес, чем это племя.

— К чему вы клоните? — нетерпеливо спросил я.

Профессор Кастильо выпрямился, и в его голосе, вопреки всему тому, что с нами произошло, зазвучала надежда, пусть даже и слабая.

— А к тому, что Валерия, возможно, так и не добралась до этой деревни.

Кассандра, со скептическим видом посмотрев на профессора, пожала плечами.

— Вы полагаете, что она решила остаться в каком-нибудь другом племени? В другой деревне?

— Да.

— А вы ничего не упускаете из виду? — спросил я. — А как же координаты, которые она сообщила? Они соответствуют именно тому месту, в котором мы сейчас находимся, и никакому другому.

— Этому тоже может быть свое объяснение. — Профессор, сняв очки, стал протирать их стекла краем своей рубашки. — Наверное, координаты этой деревни указывали не на то место, где она находилась, а на то, куда она направлялась. В полученном от нее сообщении, возможно, была допущена ошибка, в результате которой мы оказались сейчас совсем не в том месте, в какое нам нужно добраться.

Кассандра слегка тряхнула головой, словно бы пытаясь навести порядок в своих мыслях.

— Минуточку!.. — воскликнула она, выгибая брови дугой. — Вы хотите сказать, что… что кто-то перепутал «я нахожусь» с «я буду находиться» и что из-за этого мы оказались черт знает в каких южноамериканских дебрях у туземцев, которые нас не хотят даже и видеть, причем перед этим мы лишь чудом не угодили в пасть к кайманам?

Профессор робко кивнул, глядя на Кассандру поверх своих очков в роговой оправе.

— Ну да, примерно так… Именно это я и имел в виду.

— Вот ведь… — Кассандра, отвернувшись, чтобы мы с профессором ее не слышали, грязно выругалась.

— Ну и дела!.. — фыркнул я, откидываясь на спину в своем гамаке. — Аж не верится…


Посреди ночи, когда мы втроем, изрядно подустав за предыдущий день, крепко спали и когда, по-видимому, двое наших стражников, решив, что мы уже никуда больше не пойдем, оставили свой пост и ушли, меня кто-то осторожно потеребил за плечо. Я открыл глаза и увидел пристально смотрящие на меня голубые глаза.

Это был тот туземец, который несколько часов назад выступил в роли переводчика. Держа в руке маленький факел, он поднес указательный палец к своим губам и затем жестами попросил меня разбудить Касси и профессора.

— Что тебе нужно, Иак? — угрюмо спросил я его, еле ворочая от усталости языком. — Ты пришел сказать, что нам уже пора убираться восвояси?

Туземец в смущении опустил голову.

— Я что-то приносить для вы, — тихо произнес он.

— Подарок на прощание? — пробурчал я, даже не пытаясь скрывать своего дурного настроения.

— Нет, нет… — Иак отрицательно покачал головой. — Это быть просто… — Он, по-видимому, попытался подыскать подходящее слово и, не найдя его, снял со своего плеча и положил себе на колени сумку, сделанную из пальмовых листьев.

Затем, засунув в эту сумку руку, он достал из нее ржавый латунный ларец размером с коробку для обуви. На его крышке виднелось какое-то выпуклое изображение, похожее на щит.

Иак с благоговейным видом показал мне взглядом на этот ларец, а сам при этом все время посматривал по сторонам — похоже, он боялся, что его кто-то может увидеть.

— Это принадлежать мой отец, — торжественно сказал он. — А раньше принадлежать отец мой отец, от который я получить имя «Иак».

Он снял крышку с ларца — причем снял с таким трудом, что мне невольно подумалось, что снимал он ее, видимо, не часто.

— Я быть виновный в то, что brancos люди идти в земля, где жить морсего, — прошептал он. — Старики запрещать мне это делать, но я хотеть знать, кто быть мой дедушка. — Иак посмотрел на меня с горестным видом, и мне показалось, что он нуждается в сочувствии. А может, ему нужно было успокоить свою совесть. — Я не повиноваться и показывать это женщина, который на фотография… и два дни позже она уходить.

Затем он стал рыться внутри этого ларца, и я при свете маленького пламени смог рассмотреть в нем несколько предметов, выглядевших так, как будто их приобрели у антиквара, — в том числе карманные часы, старые выцветшие фотографии, компас и что-то похожее на поломанный заржавевший секстант. Иак с величайшей осторожностью извлек из-под этих предметов какую-то книгу, у которой, по-видимому, изначально имелась добротная кожаная обложка, но теперь эта обложка была потрескавшейся и заплесневелой, а вся книга напоминала собой слоеный пирог.

Потом Иак протянул мне эту книгу.

Я, едва не онемев от удивления, настороженно посмотрел на Иака, терзаясь сомнениями, стоит ли мне брать то, что он мне сейчас дает. Помедлив, я все-таки не удержался, взял эту книгу и раскрыл ее. Хотя бумага очень сильно пожелтела, а кое-где от влажности еще и почернела, я смог прочесть на первой странице заголовок.

Мое сердце тут же екнуло, потому что я осознал, что здесь, в этой книге, могут содержаться ответы на многие мучающие нас вопросы — а еще и на те вопросы, которые у нас пока даже не возникли.

— Касси, профессор! — тихо позвал я, с величайшим трудом сдерживая охватившее меня волнение. — Мне кажется, вы должны на это взглянуть.

19

Мы, усевшись кружком, склонились над этой книгой, лежавшей теперь на коленях у Кассандры и, как выяснилось, представляющей собой вовсе не книгу.

Многочисленные записи, сделанные ровным почерком на ее листах, которые когда-то были белыми, позволяли заключить, что перед нами — дневник. Дневник, который был написан на английском языке и заголовок которого — прочтенный мною минуту назад, — перевела вслух Касси:

— Данные записи представляют собой дневник Джека Фосетта, посвященный преисполненной трудностей экспедиции, в ходе которой моему отцу полковнику Перси Харрисону Фосетту, моему близкому другу Рэли Раймелу (да упокоятся они с миром!) и мне довелось обнаружить потерянный город Z.

Мексиканка, почти на целую минуту замолчав, затем подняла взгляд и посмотрела на нас с профессором. Мы же сидели с открытыми ртами и глазели, не отрываясь, на первую страницу дневника, в содержании которой чувствовалась некоторая меланхолия.

— Это как-то… неправдопо