Гибель [Леонид Николаевич Андреев] (fb2) читать постранично

Л. Н. Андреев Гибель

Наше отечество в опасности, — так уже давно заявило Временное Правительство в одном из своих воззваний. Верно ли это? Или эти страшные, но уже привычные слова есть только запугивание, как думают многие? Так ведь и врач нередко запугивает больного, дабы побудить его лечиться, а сам прекрасно знает, что дело вовсе не так плохо. И это вовсе не значит, что врач дурной человек, шарлатан, — нет, это просто один из приемов психологического воздействия; и это вовсе не значит, что Правительство наше, если оно обманывает про опасность, руководится дурными побуждениями: нет, оно также может хотеть только добра для больной родины и в преувеличении опасности ищет источника врачующей энергии. Но разница, во всяком случае, чрезвычайно велика, и если доктор мне серьезно скажет, что мой любимый сын болен опасно, что жизнь его «в опасности», я брошу все, чтобы остаться у его постели, отдам все внимание и силы, чтобы вырвать его из темной пасти. И иначе я поступлю, если за дверью, с улыбкой, доктор шепчет мне, что на самом деле ничего страшного нет, а это так, чтобы мальчик глотал горькое лекарство.

Так как же на самом деле: в опасности наше отечество, Россия, или нет?

Сейчас время слов прямых, ответственных и ясных. Уклончивое молчание, двусмысленные речи, острая и пряная политическая болтовня, за которой не стоят чувства ответственности и долга, — преступление перед народом и бессмыслица. Не нужно, наконец, и обманчивых утешений, сглаживания острых углов, наивного подбадривания, которое в известные эпохи равняется прямой лжи и опять таки преступлению перед народом. Да и от кого таиться? Мы одни с нашей судьбой, как один всякий человек перед смертью и роком. И как можно лгать и улыбаться, подбадривать, когда хлещет кровь из перерезанных артерий, когда земля на аршины пропиталась кровью, когда с каждою минутою бледнеет истекающий кровью, когда воистину священна каждая минута, как последний грош бедняка!

Настала пора говорить прямо.

И я отвечу прямо, как мне подсказывает совесть и все то, что я вижу кругом: да, Россия в смертельной опасности, она близка к смерти, и я не знаю, будет ли она еще жива через полгода, через месяц, или погибнет. Не знаю! Хочу верить, что будет жива, зову на помощь историю и чудеса, все силы свои собираю, чтобы верить и не прийти в отчаяние и… не знаю, не знаю. Быть может, моя речь неуместна и все еще надо делать веселое лицо при плохой игре, но я не могу больше думать о такте и корчить спокойствие перед постелью умирающего. Конечно, противно, что могут подслушать германцы, но только противно, а не вредно: что им нужно знать, они и так знают хорошо, гораздо лучше, чем это знаем мы. Наивные идеалисты, любопытные простаки: требуем раскрытия каких-то тайных договоров, будто что-нибудь сейчас зависит от договоров, будто смерть приходит по контракту, как артельщик, а за угол, где стоит она сама, и не желаем заглянуть!

Вот страшное, что я вижу.

Голод. Он надвигается неудержимо. Еле кормится армия, не имея никаких запасов. Лошади уже дохнут от недостатка фуража. Еле кормимся мы в наших городах. Сколько может продлиться такое положение вещей? Никто не знает. До нового урожая еще долго, а пока… неизвестно что. Может быть, еще протянем, а может быть, через неделю уже ничего не будет, и голодная армия, бросив окопы, попрет в тыл, стихийно разрушая все на своем пути. Бессильно виснут в воздухе все нерешительные меры Правительства и его воззвания к народу. Темное, невежественное недоверчивое крестьянство замкнулось и замкнуло хлеб: оно опять не верит. Была минута в первые дни революции, когда как-будто дрогнуло оно и начало даже дарить какие-то вагоны с хлебом, но вот проходят дни и месяцы, и оно снова не верит, оно снова ушло в глубину своих темных переживаний, в потемки своекорыстия и страха, создаваемого недоверием к власти. Разница лишь в том, что прежде оно не верило одному Николаю II, а теперь не верит ни Временному Правительству, ни Совету Р. и С. Депутатов.

Как ему верить Правительству, когда десятки газет ежедневно твердят: не верьте Милюкову и его товарищам, они империалисты, буржуи, они себе на уме! Но что газеты: как может далекий и темный народ поверить Правительству, против которого принимаются такие острые меры, как недавние демонстрации? Мы-то, петроградские, еще знаем, в чем дело, а уже в Москве ходят сказки, а еще дальше — слухи… а во что превратились эти события в далекой деревне? В каком чудовищном виде докатились они туда? Насколько преувеличена цифра убитых? Какие темные страхи и столь же темные надежды разбужены в этих замкнутых людях, от которых зависит голод армии и наш?

И как народу верить непонятному и загадочному Совету, против которого кричат другие десятки газет, который — не то власть, не то нет, который ведет какую-то свою «пролетарскую» линию, который остерегает относительно войны, сомневается относительно займа («не давайте, пока мы не убедимся…»), то пускает, то задерживает солдат. --">