Что предназначено тебе… Книга вторая [Нэйса СоотХэссе neisa] (fb2) читать онлайн

1

Страна, куда Доминико привёз Стефано, была краем бескрайних расстояний и резко меняющегося ландшафта. На востоке тянулись горные массивы Катена ди Вулкани и Сьерра-Неви, на западе — скалистая цепь Креста ди Роцца, отделявший просторную зеленую долину посреди гор от берега залива. На севере, как и на юге, скалы Креста ди Роцца сливались, отрезая плато Ларго, где расположилась вилла Таскони, от остального материка. На востоке от виллы к облакам возносились пики Сьерра-Неви, напоминавшие Стефано огромные сахарные головы из гранита. Кое-где скалы уступали место широким плоскогорьям без признаков жизни. Эти угрюмые территории не могли похвастаться ни плодородной почвой, ни быстрыми ручьями, и переселенцы избегали их. Севернее же её располагалась полоса земли около двухсот пятидесяти миль между заливом Голфо ди Онде Гриджи и Сьерра-Неви. Мир этот был переполнен тем, чего Стефано не видел раньше никогда. Здесь смотрели в небо каменистые вершины, одетые пелеринами нетающих снегов, бескрайние луга, пестреющие дикими цветами; волшебные озёра, в водах которых отражались корабельные сосны, стоящие по берегам, и такие высокие деревья, каких он не видел никогда — Доминико сказал, что они называются секвойи; тесные расщелины, бегущие вдоль скал, и покрытые лесами долины. Пологие холмы, леса самых крупных и самых старых деревьев из тех, что Стефано видел когда-нибудь. Жаркие пустыни, усеянные кактусами, и отвесные склоны, с которых реки водопадами падали в бурные ледяные воды Голфо ди Онде Гриджи. Пляжи золотого песка, тихие реки с прозрачными водами и бурные потоки, в которых поблёскивали золотыми чешуйками загадочные мшистые камни. И всё это великолепие там, за стеклянной стеной, оставалось для него неприступным и неприкосновенным, потому что Стефано не мог покинуть дом.

Этот нелепый и несвоевременный поцелуй только подлил масла в огонь.

Больше Таскони не приближался к нему и своих угроз («Или всё-таки обещаний?» — с лёгким расстройством думал Стефано) не выполнял.

Он целыми днями сидел у себя в кабинете или в спальне, вполголоса разговаривая с кем-то — видимо, раздавал указания своим людям на станции. Стефано не пытался подходить к нему в такие часы — в первую очередь потому, что не хотел касаться того, чем занимался Доминико в рабочее время. Услышать какие-либо приказы о том, чтобы убить кого-то или что-то ещё в этом духе, означало бы принять на себя ответственность за то, что он не делает ничего. А мысли о собственной беспомощности и так как никогда терзали его.

Стефано по-прежнему ощущал, что Доминико — преступник, и по всей разумной логике он, как полицейский, должен сделать всё, чтобы усадить того в тюрьму.

«А кто сделал что-то, чтобы вытащить из тюрьмы тебя? — тут же всплывал в его голове вопрос. — Кто засадил убийц Джессики или убийц Габино?» «Никто», — тут же приходил ответ. Никому, кроме него самого, не была нужна эта месть, а он — после трёх месяцев в камере предварительного заключения — уже сам не знал, чего хотел.

Доминико не вызывал ненависти — только чувство долга тревожаще шевелило хвостом у него в груди. Но усталость была сильней, и по большому счёту на любые моральные принципы в эти дни Стефано было наплевать.

Он сам много спал, восстанавливая силы после заключения. Раз в три дня его посещал врач — уже не тот, что проводил осмотр в звездолёте, а более молодой. Никаких комментариев состоянию Стефано он не давал — только выписывал один рецепт за другим — через копирку, отдавая одну копию Доминико, а другую — суровому аборигену, который охранял Стефано чаще всего.

В остальное время Стефано сходил с ума от скуки. Из дома Доминико его по-прежнему не выпускал, к себе не вызывал. В доме же развлечений было немного — несколько книг на каноническом итальянском, который Стефано настолько резал глаз, что было практически невозможно читать, и телевизор, который принимал два канала — новостной и канал «Спорт». Последний его немного развлекал в первые дни, но уже к концу недели от бесконечных повторов бейсбольных матчей у Стефано рябило в глазах.

В конце второй недели он выучил всю охрану по именам. Аборигена звали Густав, и он, судя по обрывкам разговоров, которые успел уловить Стефано, работал у Доминико уже десятый год.

Второго из охранников, который почти всегда стоял у входа в комнату, где находился в тот момент Доминико, звали Джанни, и он был чистокровным корсиканцем.

Ни тот, ни другой заводить со Стефано дружбу или хоть какое-то её подобие не спешили. Оба походили на каменных истуканов, и это, пожалуй, больше всего отличало их от остальной прислуги в доме.

Остальные сопровождавшие Доминико, если не считать двоих его приближённых, которые почти сразу же покинули виллу — Мариано и Лоренцо — были весьма говорливы и большую часть времени проводили за азартными играми в выделенных для них подсобках. Туда Стефано ход тоже был закрыт.

Прислуга — кухарка и две горничных — тоже любила поболтать, но их навязчивое внимание только раздражало Стефано, мгновенно возвращая его к мыслям о Джессике, которых он как мог старался избежать.

В итоге всё время, когда он не был занят сном или не говорил с врачом, Стефано просто шатался по дому, разглядывал стоявшие на полках немногочисленные статуэтки — лишних предметов в доме вообще было немного, и самое значительное место среди них занимал стенд с наградами, на каждой из которых читалось имя «Пьетро Таскони». Комната на третьем этаже всегда была закрыта, на втором, кроме них с Доминико, тоже не было никого, так что кому предназначалась третья спальня — Стефано не знал.

В конце концов скука настолько измотала его, что он стал уже мечтать о том, чтобы Доминико позвал его к себе или хоть как-нибудь выразил свой интерес. Всё в доме носило незримый след прикосновения его рук — и не имея другой пищи для ума, Стефано стал пытаться вычислить что-нибудь о характере корсиканца по тем предметам, которые окружали его.

Доминико, однако, оставался загадкой, как Стефано ни силился её разгадать. А то, что корсиканец занимает его мысли чуть больше, чем целиком, через некоторое время он стал замечать и сам.

Как-то после полудня — обедали они с Доминико тоже порознь: каждому еду приносили туда, где он находился в этот момент — Стефано хотел было спуститься на самую нижнюю из террас, но остановился, заметив, что комната в спальню Доминико приоткрыта, и оттуда, как и практически всегда, слышатся голоса. Охранника, вопреки обыкновению, не было.

Он поколебался секунду, но любопытство довольно быстро взяло над сознательностью верх, и Стефано, прислонившись к стене, стал слушать, о чём идёт разговор.

— Нет, нет и нет, Горацио. Я уже сказал — с Аргайлами мы не будем торговать.

— На сегодняшний день это один из самых больших скупщиков…

— Мне всё равно. Я всё уже сказал.

— Дон Таскони, мы не можем так ограничивать себя. Корсика мало заинтересована в перелётах по Ветрам сейчас. Плациус идёт не очень хорошо.

— Мы давно уже решили этот вопрос. Ты знаешь, как обработать его, чтобы он шёл хорошо.

Невидимый Горацио испустил вздох.

— В том-то и проблема, капо. Пудра теряет спрос. После того, как были открыты двадцать миров, в казино снова появился опиум… Какой-то новый сорт.

— И вы не можете решить этот вопрос? — поинтересовался Доминико, и в голосе его мелькнула злость.

— Как?! Мы же не можем уничтожить всех поставщиков. В Манахате всё останется по-прежнему, но нас — и вас тоже — интересует не только она, разве не так?

Доминико некоторое время молчал.

— Раскрутите его. Вы что, только и умеете, что убивать?

— Что вы предлагаете?

— Не знаю… может, какой-нибудь известный музыкант? Устройте ему передоз?..

Теперь Горацио не отвечал.

— Мы поищем подходящего кандидата, — сказал наконец он и, судя по звуку гудков, нажал отбой.

Стефано стоял ещё несколько секунд, пропитывая сознание тем, что услышал только что. Таскони было даже немного жаль — он был своего рода реликтом, и карьера его, похоже, достигла максимальной точки.

Стефано ругнулся вполголоса — жалеть мафиози за то, что у того плохо уходит наркота — это был уже перебор.

И тут же из комнаты раздалось насторожённое:

— Кто здесь?

Если Стефано и колебался, то не больше секунды. Он решительно шагнул внутрь и остановился в нескольких метрах от сидевшего на диване капо.

Всего таких диванчиков в его спальне было два — и между ними стоял накрытый прозрачной столешницей стол. Доминико как раз убирал с него ноутбук.

Стефано облизнул губы и сделал шаг вперёд.

Доминико смотрел на него равнодушно и выжидающе, и тогда Стефано произнёс:

— Ты ничего не хочешь от меня?

Доминико поднял бровь.

— Что я должен хотеть?

— Брось, Таскони. Зачем ты меня сюда приволок, если я совсем не интересую тебя?

Таскони не ответил ничего. Стефано заметил, что он подстригся, и хотя не растерял прежний лоск, но стал выглядеть немного проще — и, пожалуй, старше на несколько лет. Он был небрит — но абсолютно точно не от того, что не следил за собой, а просто потому что так хотел. Даже здесь, на глухой земле, где почти что не было людей, на нём был чёрный костюм, рубашка и галстук — и эта сбруя внезапно разозлила Стефано, он сам не знал почему.

— Может, прикажешь, чтобы я тебе отсосал? — спросил наконец он.

Доминико сильнее изогнул бровь, и на губах его заиграла усмешка.

— А ты бы этого хотел?

Стефано скрипнул зубами и промолчал.

— Иди сюда, — подумав, сказал Доминико, — сядь напротив меня.

Стефано подошёл и сел на противоположный диван.

— Ещё ближе, — жёстче приказал Доминико, и по венам Стефано пробежал знакомый огонь.

Он поднялся и, обогнув стол, ненадолго остановился, пытаясь решить, чего конкретно от него хотят. Доминико не дождался — поймал его за руку и дёрнул на себя, так что Стефано пришлось опереться коленом на диван, чтобы не упасть. Теперь до него дошло.

Он поставил на диван другое колено — так что оказался сидящим над Доминико почти что верхом на нём.

Ладони Доминико скользнули по его бёдрам, вызывая к жизни новую волну огня.

Было странно. Стефано немного пошевелился, привыкая. Он никогда и ни с кем не оказывался лицом к лицу вот так. Так могла бы сидеть Джессика — если бы он разрешил ей, но не он сам.

Руки Доминико, помяв слегка его ягодицы, обтянутые джинсами, двинулись назад и забрались под футболку, которая была у Стефано на плечах. Пробежались кончиками пальцев по его спине, так что у Стефано потемнело в глазах.

— Что мне сделать? — глухо спросил он, подаваясь навстречу этим рукам и слегка покачивая бёдрами вперёд, так чтобы членом ощутить твёрдый бугор у Доминико в штанах.

— Что бы ты хотел? — так же глухо спросил корсиканец, продолжая поглаживать его. Глаза его потемнели, радужку почти целиком закрыли чёрные, как и его волосы, зрачки.

Стефано наклонился. Он отлично знал, чего хотел — продолжить тот поцелуй, который так и не достался ему до конца. Тогда, в прошлый раз, Таскони только лишь скользнул языком по его губам, оставив их гореть как свежий ожог.

Сейчас губы Таскони были так близко, что, казалось, можно было позволить себе всё — но он так и не смог.

Прочертил кончиком носа дорожку по покрытой щетиной щеке, вдохнул исходивший от Доминико сладостно-горький аромат и запечатлел пониже подбородка единственный лёгкий поцелуй.

Ему показалось, что по телу Доминико под ним пронеслась дрожь. Таскони закрыл глаза и откинулся немного назад, подставляя шею новым поцелуям. По горлу стремительно метнулся кадык.

Стефано, почувствовав себя немного уверенней, коснулся губами его кожи ещё раз.

Затем, поймав галстук, потянул его на себя, заставляя узел ослабнуть и, расстегнув воротничок, отвёл его чуть в сторону.

Руки Доминико продолжали гулять по его спине, но движения их стали медленней, зато пальцы теперь сжимали его сильней.

Стефано прошёлся ладонью по груди Доминико, собирая накрахмаленную рубашку в складочки, и накрыл ею бугор на штанах.

Доминико подкинул бёдра, стараясь усилить прикосновение и, поиграв с ним немножко, Стефано принялся расстёгивать молнию. Свободной рукой он подхватил затылок Доминико и принялся ласкать. Губы его исследовали небольшой участок кожи, оказавшийся доступным ему в вырезе раскрывшейся рубашки. Затем вернулись обратно наверх, к самому уху, и взялись за него.

Справившись с брюками Таскони, Стефано обнаружил, что его собственные уже были расстегнуты — руки Таскони покинули его спину и теперь старательно изучали обнаженный, чуть приподнятый над бёдрами Доминико, зад.

На секунду Стефано запаниковал — хотя мысль почувствовать Таскони внутри себя и обожгла его тело новой волной огня. Решив не дожидаться, когда Таскони перехватит инициативу, он стиснул в ладони оба члена, Доминико и свой, и принялся быстро двигать ладонью по стволам.

Таскони прогнулся ему навстречу и испустил глубокий вздох. Руки его снова оказались у Стефано на спине, притянули его к себе, так что Стефано грудью ощущал исходивший от его тела жар.

Он кончил первым, но продолжал двигать рукой, пока сперма Таскони на их животах не смешалась с его собственной, уже бывшей там.

Таскони же продолжал гладить его и прижимать к себе. Он тяжело дышал, и Стефано тоже не хотел его выпускать. Он напоследок мягко поцеловал краешек уха и прошептал:

— Ты держишь меня здесь как в тюрьме. Ты не это мне обещал.

Руки Таскони замерли и напряглись.

— Я обещал, что ты будешь меня развлекать, — жёстко сказал он.

— Так дай мне тебя развлекать.

Таскони в тот день не ответил ничего.

2

Если смотреть на джунгли из окна спальни Стефано, можно было увидеть вдалеке, на самом горизонте, длинный скалистый хребет. Его заснеженные пики вздымались высоко над лесом, образуя могучую каменную стену, пересекавшую реку А Качча.

Скалистые горы эти служили главным водоразделом планеты: с их западных склонов реки несли воды в залив Голфо ди Онде Гриджи, а потом, текущие уже на восток, становились притоками многоводной реки Велоче и впадали в залив Скольера Кораллина моря Ураганов.

Каждое утро, открывая глаза, Стефано видел сквозь стеклянную стену этот пейзаж. Несколько недель назад, когда он впервые ступил в этот дом, планета показалась ему сном. Теперь она больше походила на кошмар.

Он чувствовал себя птицей, запертой в клетке. Великолепие горных хребтов и чистейший воздух, напитанный ароматами цветов и запахом секвой, душили его.

Врач перестал приходить, и теперь Стефано окончательно не с кем было поговорить. А через некоторое время после того недолгого подобия разговора, который произошёл между ними, в предрассветном полумраке раздался треск взлетающей корриеры, и, вскочив с кровати, Стефано понял, что Доминико оставил его одного.

Над планетой висела тьма. Где-то в джунглях недовольно каркнула дикая птица, и ей тут же отозвался чей-то вой. На секунду Стефано одолел страх. Он ни черта не понимал в Доминико, но мысль о том, что тот вдруг решит попросту бросить его, показалась ему ужасающе реальной. Он метнулся к двери, распахнул её настежь — и едва не бросился в объятья сурового аборигена, наставившего на него дуло дробовика.

— Густав… — с облегчением выдохнул Стефано.

— Капо просил вас оставаться в комнате, сеньор. Будьте добры, вернитесь в кровать, — Густав передёрнул затвор.

Стефано и не думал выполнять приказ.

— Куда он полетел? — спросил он.

— Вам не нужно это знать.

— Чёрт бы вас всех побрал! — взорвался было Стефано — и замолк. В сущности, Густав был прав. Он не хотел ничего знать. Он должен был бы остановить Доминико, если бы знал — но сделать этого всё равно бы не смог. — Можно мне хоть каких-то развлечений достать? — спросил он, резко меняя направление разговора. — Я скоро сойду с ума.

Лицо аборигена просветлело, так что Стефано почти что было решил, что тот сейчас улыбнётся.

— Сеньору нужны игрушки? — ласково спросил он. — У моей дочки есть пара старых погремушек…

— Пошёл ты! — Стефано в ярости захлопнул дверь перед его носом и в самом деле вернулся в кровать.

Долго скучать ему, однако, не пришлось. Ещё до заката корриера снова коснулась земли. Стефано как раз стоял в это время у окна и смотрел на приземляющийся звездолёт.

Доминико спустился по трапу и, подняв взгляд на окна второго этажа, безошибочно заглянул ему в глаза.

Стефано вздрогнул, а на лице Доминико отразилась улыбка — в первый раз за всё то время, что Стефано его знал. И ему вдруг захотелось улыбнуться в ответ.

Впрочем, он тут же отвернулся и углубился в полумрак.

Доминико поднялся к нему на этаж почти сразу — даже не скинув плащ. Только раздал распоряжения охране, занявшей свои места на обоих этажах, и, ворвавшись в спальню Стефано, плюхнулся в одно из двух кресел, стоявших у окна.

Комната, которую он выделил Стефано, была почти столь же просторной, как и его.

Доминико расстегнул плащ — теперь Стефано видел, что он запыхался — и произнёс:

— Скучал, bambino?

— Пошёл ты, — огрызнулся Стефано почти машинально и замолк.

— Вижу, что скучал, — протянул Доминико, — иди сюда, — он поманил Стефано рукой.

Стефано, поколебавшись секунду, в самом деле подошёл. Доминико тут же дёрнул его на себя, усаживая на подлокотник. У него был такой взгляд, как будто он собирается Стефано поцеловать. И Стефано ждал этого, приготовившись отвечать, но ничего так и не произошло.

— Я очень удачно решил весьма неприятный вопрос, — сказал Доминико, всё так же внимательно глядя на него.

Стефано не знал, что сказать. Было бы глупо поздравлять мафиози с тем, что дела у того шли хорошо. И всё же, пожалуй, он был рад.

— Что ты будешь делать со мной? — спросил Стефано, отворачиваясь к окну.

Он подозревал, что Доминико усмехается, но, скосив взгляд, обнаружил, что тот вполне серьёзен и так же, как и он, смотрит на водопад.

— Пока не знаю, — сказал Доминико совсем другим тоном, спокойным и задумчивым.

— Но что-то же ты планировал, когда забирал меня с собой?

Доминико молчал какое-то время. Потом встал и подошёл к окну.

— Я хотел показать тебе это место, — сказал он, касаясь стекла, — тебе нравится здесь?

Стефано тоже встал и, приблизившись вплотную, остановился около него.

— Мне бы нравилось больше, если бы я мог выходить за порог, — честно сказал он.

— Но тогда ты можешь сбежать, — Доминико изогнул бровь.

Стефано поколебался, подбирая ответ, но, так и не придумав ничего, просто сказал:

— Могу.

Вообще-то мыслей о побеге у него не было уже давно. В первые дни он машинально просчитывал варианты, но потом ему стало всё равно. Прежде чем вернуться туда, в мир людей, ему нужно было получить ответы от самого себя — о том, чего он хотел теперь, и о том, ради чего было это всё.

Ответов не было. В одну из ночей, проснувшись, он необычайно отчётливо ощутил своё одиночество перед лицом стихии, и что-то сломалось в нём. Он не хотел больше стоять на стороне закона, который предал его. Но и встать на сторону тех, кого ненавидел всю жизнь, по-прежнему не мог.

Это место было идеальным островком тишины, где можно было передохнуть и спрятаться от вопросов, терзавших его.

— Ты умелый психолог, — сказал Стефано, глядя сквозь Доминико на струи водопада и думая о своём.

Доминико отвернулся к окну.

— Ты не поверишь, — сказал он, — но я когда-то пытался завязать.

— Завязать с мафией, — Стефано фыркнул, — и что?

— И ничего.

Доминико надолго замолк.

— Ты рассказал мне, как мафия пришла в Манахату, — сказал он, — но ты ничего не знаешь об этой земле. История Манахаты — это история о том, что даже последний продавец подержаной одежды с Альбиона или ненужный этому миру японский эта* могут в реальных условиях открыть в себе невероятные способности к выживанию, умению руководить или милосердию. Только здесь можно по-настоящему обнаружить внутреннюю силу человеческого характера. Из глупости и ошибок, из желания заработать быстро и легко, из неверных посылов и сумбура в голове человек творит легенду о самом себе. Этой истории нет начала — как и конца. Оседлав очередного Росинанта, невежественное человечество неожиданно для самого себя проявляет первые признаки ума. И не так важно то, что человек воюет с ветряными мельницами — важно, что он противостоит всем вольным и невольным силам зла. В желании достичь мечты люди показывают свою внутреннюю силу.

— Ты хочешь мне рассказать? — спросил Стефано.

Доминико пожал плечами.

— Вряд ли ты захочешь слушать меня.

Стефано молчал какое-то время, а затем Доминико резко обернулся и в упор посмотрел на него.

— Есть одно место, — сказал он, — которое я хотел бы тебе показать.

— Если бы я отказался — был бы дураком, — усмешка озарила лицо Стефано.

Доминико кивнул.

— Завтра утром — будь готов. Вылетим в шесть часов.

— Первыми колонизаторами этих мест были последователи одной из сект Ветров — Ордена Пути, — рассказывал Доминико, прорубая дорогу впереди. Вопреки обыкновению, он был не в своём неизменном чёрном костюме, а в скромном комплекте в стиле сафари, и Стефано никак не удавалось оторвать взгляд от его предплечий в засученных рукавах, покрытых тонкой паутинкой выгоревших волос.

Они в самом деле вылетели в шесть утра, и несколько часов корриера несла их на северо-восток. Стефано как ребёнок, опустив руку на боковое стекло кабины, смотрел за окно, где полоса джунглей стремительно сменялась лесостепной. И почти всю дорогу Доминико говорил, как будто, раз открыв вентиль, уже не мог закрутить его назад.

Приземлилась корриера на каменистой пустоши, в нескольких сотнях метров от леса, и дальше они пошли уже пешком.

— Они устроили миссии на Манахата-Плэнет на свои собственные средства, — продолжал Доминико, — чтобы аборигены услышали от них слово Ветров. Для Альбиона станция в любом случае была лишь местом краткой остановки для пополнения запасов галеонов, идущих из дальних рейсов. Пастырь миссионеров — отец Микеле — переправился через реку Серпенти в район Валле ди Сабия, где и основал миссию и стал объяснять аборигенам Писание Ветров. Его, правда, больше интересовали новые впечатления, нежели обязанности пастыря. Он дошёл до песков пустыни и у самого ее края на крутом утесе решил построить церковь, а по берегу залива приметил симпатичную заводь, названную Белиссима Байя. Вдоль залива стояли деревни аборигенов. У местных жителей была розоватая кожа, мужчины носили бороды, все выщипывали себе брови и ходили без какой-либо одежды. Только малая часть для защиты от холода надевала небольшую накидку из кожи или травы, доходившую до талии и оставлявшую открытым то, что по всем правилам приличия нужно было бы прикрыть в первую очередь.

Так появились двадцать три миссии от Виа Сакра до Миеты, на расстоянии около суток пути между ними. В их окрестностях образовались крохотные села, заселённые бывшими солдатами и их жёнами-аборигенками, и городки, где стояли небольшие пограничные отряды. У каждой миссии были свои сельскохозяйственные угодья, и все работы выполнялись новообращёнными аборигенами, жившими в ранчериях — маленьких поселениях. Ветродувы не только учили их постулатам веры, но и «давали знания» в обработке полей, уходе за скотом… объясняли, как варить мыло, изготовлять из винограда вино, а из злаков — муку и хлеб.

Офицеры гарнизонов, те, кто был доволен пейзажами и прекрасным климатом, с удовольствием оставались в этих землях и при выходе в отставку. Государство предоставляло им землю в аренду, они организовывали приезд своих жен и детей и счастливо жили в обустроенных поместьях, где наслаждались беззаботным и приятным времяпровождением, пока аборигены пасли их стада. В одном из немногих местных городов, Тремоне, жили в основном военнослужащие и чиновники.

Когда я прибыл сюда, тут не было ни одного постоянного жителя — только солдаты, женатые на аборигенках, жившие в пределах фортов, да конные наряды охраны, рассредоточенные группами по миссиям и рудникам. Да ещё такие же искатели наживы, как я.

Местное же население оказалось в абсолютном рабстве. Неистовое желание донести веру, демонстрируемое монахами, сочеталось с бескрайними жестокостями. Они не столько показывали достоинства новой религии, сколько принуждали к ней. Лишь немногие восставали — зато многие просто уносили ноги от проповедников. В итоге аборигены не только потеряли свободу, но и принесли в родные племена болезни переселенцев. Сифилис, например, стал причиной гибели десятой части всего народа аборигенов, живших в миссиях.

Планету регулярно посещали альбионские охотники на местных морских животных и китов. Между приезжими и местными шла бойкая торговля шкурами и салом, хотя формально перевозить товары по линиям Ветров и было запрещено. Приезжая домой, альбионские промышленники взахлёб рассказывали о богатствах Манахаты, и еще большее количество желающих легко заработать летело туда.

В числе первых переселенцев были трапперы. За ними прибыли испанцы и французы из дальних провинций Корсики. Леса были полны непуганым зверьем, аборигены дружелюбны.

Лес, по которому они шли, занимал площадь в тысячи гектар на высокогорном плато между хребтами окружающих гор, достигавшими почти четырех километров высоты.

И плато, и хребты были сложены из вулканических пород. Тут и там по обе стороны от них Стефано видел потоки застывшей лавы, а когда они наконец выбрались в долину, взгляду их предстал огромный утёс, целиком состоявший из вулканического стекла.

То тут, то там в долине реки, прорезающей плато, встречались горные источники, гейзеры и лужицы, а то и целые котлы горячей булькающей грязи.

Струи некоторых гейзеров били в небо на добрую сотню метров.

Они шли рука об руку — когда закончился лес, Доминико больше не было нужды держаться впереди. Но он то и дело поглядывал на Стефано с затаённым торжеством, а тот, казалось, полностью тонул в новых впечатлениях, окруживших его.

В одной из овальных каменных чаш в клубах пара кипели и пузырились мельчайшие частички фарфоровой глины белого и розового цветов, причём частички различных оттенков не смешивались между собой.

Другой гейзер раз в минуту выбрасывал в воздух букет из множества голубоватых струй, отдалённо напоминавших фигуру в балахоне.

Струя третьего била из озера со скалистыми крутыми берегами. Перед извержением поверхность озера начинала волноваться, окутывалась клубами пара, а затем точно из центра водоёма с грозным рокотом вырывался гигантский столб кипятка. Тучи пара вздымались ещё выше. Окрестности оглашал свист, грохот и рёв, из-под земли раздавались взрывы; высоко в воздух взлетали камни, а земля дрожала под ногами. Но постепенно гул стихал, столб воды становился ниже — и вдруг исчезал так же неожиданно, как и появлялся.

Они миновали эту часть долины и оказались на берегу одного из многих горных озёр, раскинувшихся в этих местах. Когда наплывали тучи, вода в них становилась тёмно-серой, почти свинцовой, но стоило выглянуть солнцу — как глубину их озарял радужный блеск.

Самое большое из озёр простиралось едва ли не до горизонта. В водах его отражались окрестные хребты с их скалами, снежниками и лесистыми склонами, а у подножия хребтов, возле самой воды, били горячие источники. Вокруг источников и гейзеров на поверхности земля была желтовато-белой и рыхлой. Так что жерла многих гейзеров или источников представляли собой довольно высокие конусы из той же породы с отверстием-кратером на верхушке, и они напоминали маленькие вулканы — только извергающие не лаву, а кипяток.

Озёра эти были наполнены жизнью: там обитали теплолюбивые водоросли — пурпурные, жёлтые, оранжевые, зелёные и голубые — и в итоге окраска их придавала воде самые неожиданные оттенки.

А добравшись до северного предела долины, они оказались среди живописных желтоватых террас, напоминавших застывшие колоннады.

На деревьях каменного леса сохранились даже тонкие ветви и листья. А местами на плато можно было увидеть стволы, имевшие и вовсе фантастический облик. Их окаменелая древесина состояла из полупрозрачного агата, кое-где сверкающего кристаллами белого кварца, аметиста и мориона.

Та терраса, на которой они остановились в конце концов, представляла собой холм высотой более ста метров, по крутому склону которого разноцветными каскадами спускались шеренги белых, голубых, зелёных и жёлтых чаш из известнякового туфа. Среди них матовые и сверкающие, словно хрусталь, гладкие и ребристые, сухие и заполненные горячей водой. Вода, стекая по стенкам каскадов, придавала им вид ледяных замёрзших водопадов.

Доминико зачем-то достал нож и опустил его в воду — лезвие мгновенно начало покрываться белой пенкой. Он выпрямился и заговорил.

— Этот лес образовался, должно быть, сотни тысяч лет назад, — сказал Доминико, глядя на пойму реки, раскинувшуюся далеко внизу, — его создали лавовые потоки и пласты пепла. Затем сотни лет он сглаживался под действием ледников и талых вод. Поверхность плоскогорья зарастала лесом. Но спустя несколько тысяч лет вулканическая активность возобновлялась, и отложения вулканического пепла погребали под собой растительность. Однако жизненные силы природы брали своё, и вновь плато покрывалось пышными лесами — до следующего извержения.

Стефано подошёл к нему со спины и обнял. Опустил подбородок на плечо. Он догадывался, что пытается Доминико ему сказать. Но не знал, что может сказать в ответ.

— Прости меня, — только и прошептал он — и тут же замолк.

Доминико потянул его, так что тот оказался с ним лицом к лицу, и сказал:

— Сделай что-нибудь.

— Например… что?

Он обнял Доминико за талию и демонстративно опустил взгляд.

— Отсосать?

Доминико поморщился.

— Сделай… что-нибудь, — просто сказал он. И Стефано потянул его на себя и начал целовать.

Доминико ответил, и для Стефано это означало, что тот даёт добро на всё.

Он подтолкнул Доминико к стене и неторопливо, не прерывая поцелуя, принялся расстёгивать его рубашку. Доминико слабо придерживал его под поясницу, оставляя простор для движения — но не для того, чтобы сбежать.

Стефано огладил обнажившуюся грудь Доминико и опустил взгляд — он получил возможность разглядеть его в первый раз за всё то время, которое знал.

Руки Стефано скользили по узким лепесткам мускулов — Доминико в самом деле был ужасно худ. Не удержавшись, Стефано сполз вниз, на корточки, и обвёл языком запавший пупок. Живот Доминико тут же задрожал, а во взгляде запылал огонь. Он опустил руки Стефано на плечи, но тот серьёзно был настроен сделать «что-нибудь ещё».

Продолжая целовать подрагивавший живот, Стефано осторожно стянул брюки Доминико до середины бедра. В лицо ему тут же выскочил напряжённый член. Стефано скользнул дыханием по стволу и встал. Оказавшись на одном уровне с лицом Доминико, он снова принялся его целовать, потираясь об освободившийся пах бедром.

Руки Доминико заскользили по его спине, и Стефано показалось, что он вот-вот утонет в волнах, причём никто из них не знал, куда эти волны вынесут его.

Пока сознание ещё не оставило его до конца, Стефано стянул немного собственные джинсы, так что члены их ненадолго соприкоснулись. Доминико до боли впился пальцами в спину Стефано, а в следующую секунду тот рывком развернул его к себе спиной.

— Урод! — только и успел выдохнуть Доминико и поспешно замолк, когда рука Стефано скользнула к его промежности и принялась оглаживать анус, ещё не проникая в него.

— Тебе понравится, — прошептал Стефано, прикусывая мочку его уха.

Доминико тяжело дышал и молчал, так что не понять было, что творится у него в голове — но насколько Стефано мог судить по себе, там не должно было происходить вообще ничего.

Стефано смочил пальцы слюной и, снова запустив руку между поджавшихся ягодиц Доминико, пощекотал вход, а затем стал понемногу проникать в него.

Доминико бился в его руках, то ли пытаясь податься навстречу, то ли сбежать от него, но Стефано уже не соображал ничего.

Решив, что время пришло, он надавил головкой на вход.

Доминико сухо крякнул, и в голосе его слышалась злость.

Стефано тут же принялся целовать его плечи, понемногу толкаясь ещё и ещё, пока не вошёл до конца.

Доминико замолк.

Стефано гладил его по бокам, прикусывал кожу на загривке и вдыхал запах его волос — свежего пота и секвой. Он приник к спине Доминико целиком и, сместив руки, стал поглаживать живот Доминико. Бёдра Стефано медленно покачивались, но не двигались всерьёз.

Наконец он поймал член Доминико, по-прежнему стоявший колом, и, лаская его, начал двигать бёдрами в такт движениям своей руки.

Доминико дышал всё быстрей. Бёдра его со шлепком ударялись о бёдра Стефано при каждом толчке, и Стефано почти не сомневался, что того так же вело. Впрочем, в эти секунды он соображал не особо хорошо.

Доминико кончил первым, забрызгав семенем скалу, и Стефано не решился кончить в него. Вынув член, он провёл по нему рукой, и эта секунда стоила ему стратегического преимущества — в следующее мгновение он обнаружил себя прижатым к скале, так что пятки его болтались в паре сантиметров от земли. Горло его Доминико прижимал к камню предплечьем одной руки, а другая с силой сдавила его член, причиняя боль.

— Никогда больше не делай так, коп, — прошипел Доминико ему в лицо, — ты понял меня?

Ярость блестела в глазах Доминико, и такая же отразилась в глазах Стефано, но тот молчал.

— Ты моя игрушка, коп. Не наоборот.

Доминико подержал его ещё для острастки. Стефано задыхался и пытался оторвать от себя его ладонь, но никак не мог.

Наконец, Доминико отступил на шаг назад и отпустил его.

Стефано закашлялся и согнулся пополам.

Доминико, отступив, неторопливо застёгивал одежду.

— Но тебе же понравилось! — выдохнул Стефано.

Доминико не ответил. В тот день он вообще молчал.

В молчании они спускались вниз по реке Синих мхов. Петляя по плато, она срывалась стометровым водопадом в мрачном крутостенном каньоне и с огромной скоростью мчалась по ущелью, делая на пути ещё два головокружительных прыжка.

Корриера ждала их на том же месте — и двое охранников равнодушно смотрели на них.

Доминико вдруг стало неуютно, когда Густав посмотрел на него — как будто бы он мог знать, что произошло.

* каста «нечистых» в Японии

3

Место, где приземлился корабль, сразу же захватывало воображение потрясающей красотой.

Девственный лес раскинулся так далеко, как только мог проследить взгляд. За полуразрушенными строениями, буквально подпирая их задние стены, возвышались горы Неба — один из хребтов величественной горной цепи Енохадо, часто содрогающейся от землетрясений.

— Почти пятьдесят лет здесь была деревня переселенцев, — сказал Доминико, раскуривая сигарету, — никому в голову не приходило, что находится под ней.

Доминико помолчал. Сделал затяжку, выпустил в кристально чистый воздух струю чёрного дыма и продолжил:

— В джунглях вокруг руин и сейчас, как и века назад, обитают редкие семьи аборигенов племени Кобни. Они-то и нашли подземный ход. Аборигены зовут руины Ниоммитаутту — Город, Стремящийся к Небу. Идём.

Стефано огляделся по сторонам. Как бы ни красив был окружающий пейзаж, назвать его городом он никак не мог.

После ссоры в долине гейзеров Доминико не разговаривал с ним несколько дней.

Стефано решил уже, что ему не удастся по новой установить контакт — и от этого ему стало неожиданно тоскливо, хотя, казалось, ещё недавно у него в мыслях не было устанавливать с корсиканцем какой бы то ни было контакт.

Молчаливое презрение, которым, как казалось, одаривал его Таскони, когда они случайно пересекались в комнатах первого этажа, едва не разрывало Стефано на части — впервые он ощутил подобие чувства вины.

Терраса, на которую Стефано привык выходить по утрам и которая была его единственным способом покинуть стены дома, имела две двери. Одна вела в его спальню, другая — в спальню Доминико. Если поначалу от этой второй двери, как казалось Стефано, веяло угрозой и холодным сумраком, теперь его неудержимо тянуло подойти поближе и заглянуть через стекло.

Иногда, заглядывая туда, он видел, как Доминико спал. Неспокойно, несмотря на свежий воздух окружавшего виллу леса. Как дёргаются во сне губы корсиканца и подрагивают веки.

Стефано хотелось подойти и разгладить морщинки, образовывавшиеся в такие минуты на его лбу — но он твёрдо верил, что дверь заперта, пока однажды, без особой надежды, не решился её толкнуть.

К удивлению Стефано, дверь легко открылась внутрь, и оттуда пахнуло прохладой.

Стояло утро. Терраса уже заметно прогрелась под первыми лучами солнца.

Стефано постоял с минуту, покусывая губу, затем решительно шагнул внутрь. Опустился на край кровати Доминико и провёл кончиками пальцев в миллиметре от щеки корсиканца.

Стефано был уверен, что не прикоснулся к коже, но Доминико резко распахнул глаза, и в зрачках его не было и тени сна.

Стефано сглотнул, ощутив себя под этим пристальным взглядом как в перекрестье прицела.

— Неосторожно засыпать так, — сказал он, — с открытой дверью.

— Ты думаешь? — спросил Доминико. Знакомый огонёк блеснул в чёрных глазах.

Стефано облизнул пересохшие губы.

— Если бы я хотел пристрелить тебя…

— Стреляй.

Стефано молчал. Дело было даже не в том, что у него не было пистолета — его вполне можно было раздобыть при желании в доме, набитом охраной, как горошинами стручок. Дело было и не в самой охране, и даже не в том, что ему некуда было бежать. Возможно, Доминико был прав, рассчитывая на это всё, но будь они в доме вдвоём — Стефано всё равно не смог бы его пристрелить.

— Доминико… — произнёс он и сглотнул, чувствуя, что слова не хотят покидать гортань. — Я не хотел обидеть тебя.

Доминико лежал, не думая шевелиться. Его изучающий взгляд скользил по лицу Стефано.

— Сколько тебе лет? — спросил корсиканец вдруг.

— Двадцать девять, — машинально произнёс Стефано и умолк, увидев усмешку на губах корсиканца.

«Пичотти…» — читалось в чёрных глазах. Злость поднялась в сознании Стефано — и осела: он не хотел поссориться ещё раз.

— Доминико, я… — он замолк. Облизнул губы, но больше ничего не произнёс.

— Иди к себе, — спокойно приказал Доминико, чуть привстав на локтях.

— Я… — «я бы хотел посидеть с тобой» — металась безумная мысль у Стефано в голове, но произнести её вслух он не смог.

В то утро Стефано ушёл и думал, что Доминико больше его не позовёт. Но вечером Густав передал ему приказ — быть готовым к вылету на рассвете. Густав не сказал куда — и Стефано промучился весь вечер, пытаясь угадать.

Вещей у него не было, и потому, что бы ни задумал Доминико, с собой Стефано было нечего взять. Ближе к середине ночи мысль о собственном бессилии успокоила его, и Стефано уснул. А в шестом часу утра его разбудил стук в дверь.

Здесь, неподалёку от окраины Поющего леса, высота была около сотни метров над уровнем моря. До развалин, впрочем, оставалось несколько километров пешего хода. Они преодолели этот путь минут за сорок.

В паре десятках футов виднелись пирамиды разной величины, за ними уходили в небо скалистые пики, заросшие труднодоступными лесами.

Со стороны фасадов зданий — от входа во дворцы и храмы — открывался превосходный вид на бескрайний изумрудный ковёр. Море заповедных джунглей протянулось на добрую сотню миль и заканчивалось у настоящего моря — залива Скольера Кораллина.

Центр того, что Доминико назвал городом, образовывали четыре большие пирамиды, посреди которых стоял «дворец» — огромное, свыше, должно быть, шестидесяти ярдов здание, нёсшее на себе следы множества перестроек.

Здание имело четырёхугольный фундамент, а в сердце периметра обнаружилось четыре внутренних дворика — два средних и два побольше. Вокруг этих двориков тянулись террасы, впоследствии, видимо, разделённые на отдельные комнаты — правда, для чего они были предназначены, установить теперь уже вряд ли было возможно.

С фасадов дворец украшали искусные барельефы, некоторые из которых ещё можно было рассмотреть.

Путники пробрались внутрь. В галерее юго-западного дворика обнаружились остатки бани и даже три прилично обустроенных туалета. С юга к зданию вела просторная лестница.

Создавалось впечатление, что весь город стремится к небу, к населявшим его существам. Верхушку дворца венчала башня обсерватории, где, должно быть, жрецы по траекториям движения звёзд узнавали повеления богов и читали законы жизни. Сама башня состояла из пяти этажей, и на верхнем обнаружилась древняя нефритовая скамья. Ступени, ведущие к обсерватории, начиналась со второго этажа, и чтобы подняться к основанию башни, Доминико пришлось подсадить Стефано, а затем Стефано втянул его за руку наверх. Оба замерли, глядя друг на друга. Доминико шумно выдохнул и, легко оттолкнув Стефано в сторону, стал подниматься дальше по ступеням.

По сторонам от дворца возвышались ещё три пирамиды. Они были невысокими, а на вершине их располагались такие же миниатюрные храмы, богато украшенные геометрическими знаками. Изнутри стены святилищ были расписаны изображениями солнц, листьями и спиральными завитками Ветров.

Почти всё путешествие проходило в гробовом молчании — Доминико больше не рассказывал ни о себе, ни о народе этой планеты. Они шагали плечом к плечу, касались друг друга, когда нужно было преодолеть очередное препятствие, но Стефано казалось, что Доминико бесконечно далеко.

— Доминико… — позвал Стефано, когда они обследовали одну из пирамид. Доминико остановился. — Почему ты доверяешь мне? Почему… решил показать эти места?

Доминико молчал, желваки гуляли по его щекам.

— Не знаю, — сказал он наконец, оборачиваясь. В полумраке в зрачках его блеснул больной огонёк, — может быть, я просто… — «устал не доверять никому» — хотел сказать он, но замолк. После долгой паузы Доминико продолжил: — Когда я поверил человеку в последний раз, он отнял у меня сына. Теперь мне вроде как… больше нечего терять.

Стефано не ответил ничего.

Миновав множество ступеней, они поднялись на уровень шестого этажа — к вершине одной из пирамид. Там, наверху, располагался ещё один храм. Его наружные стены и колонны, обрамлявшие вход, испещряли барельефы, каких не было ни в одном другом здании здесь. Барельефы изображали мужчин и женщин с грудными младенцами на руках — Стефано содрогнулся, разглядев, что ноги младенцам заменяли змеи.

— Аборигены верят, — произнёс Доминико, осветив факелом одну из фресок, — что умершие в родах женщины, как и воины, погибшие в битвах, попадают в особое место на небесах. Туда, где живёт Господин Змей.

— Ты много знаешь о них? — спросил Стефано.

Доминико усмехнулся.

— Можно сказать и так.

Задняя стена святилища состояла из трех панелей, покрытых загадочными иероглифами.

Пол помещения устилали каменные плиты. Доминико подошёл к одной из них, и в трепещущем сиянии факела Стефано увидел, что на краях её пробито множествоотверстий, заколоченных каменными штифтами. Плита эта слегка приподнималась над полом.

— Иди сюда, — попросил Доминико, — помоги.

Вместе они подцепили плиту и сдвинули её в сторону.

Взгляду Стефано предстала лестница, частично засыпанная горами щебня и земли, но окружающие ее стены, впрочем, сохранились достаточно хорошо. Спуск вел вниз на несколько этажей. Там он заканчивался — и начинался узкий проход, до середины заваленный обрушившимися камнями — когда-то, видимо, здесь была стена, перекрывавшая проход в следующую залу.

Перебравшись через эту развалину, они оказались перед останками ещё одной стены, шириной в добрых четыре ярда. За ней же лежал небольшой каменный сундук с останками нескольких человек. Кости погребённых были переломаны — видимо, чтобы уместить их в этот небольшой короб.

Стефано зажмурился, прикрыл нос и отвернулся, но Доминико бросил на него насмешливый взгляд, и Стефано пришлось снова посмотреть вперёд.

За ящиком располагалось последний барьер — огромная монолитная панель из камня. Совместными усилиями отодвинув её в сторону, они вошли в широкую крипту.

Просачивающиеся капли непрекращающихся сезонных дождей создали на потолке наросты из причудливых каменных сосулек.

Большую часть пола закрывала очередная плита.

Сама же крипта была довольно просторной — возможно, двенадцать ярдов шириной и в несколько человеческих роста высотой. Одну из стен покрывали рельефы фантастических существ.

Стефано взял Доминико за запястье и поднёс к ним факел, чтобы получше рассмотреть.

— Откуда всё это здесь? — спросил он.

— Надо думать, от дикарей, — усмешка исказила губы Доминико. Взгляд его продолжал пристально исследовать Стефано, склонившегося к стене.

Пол святилища и жертвенный алтарь были завалены богато декорированными ритуальными предметами. Внимание Стефано привлекла искусно выработанная мужская голова, бывшая, должно быть, некогда частью куда большей скульптуры. Мастеру удалось не просто передать портретное сходство с натурщиком. Отлитое из золота лицо выражало всё то, что надлежало бы увидеть на челе властителя — возвышенность духа, напряжённую работу мысли и покорность судьбе, которую ему не дано изменить.

Стефано развернулся и обнаружил, что Доминико стоит прямо напротив него. Ещё несколько месяцев назад подобная близость испугала бы его. Сама мысль о том, что они с корсиканцем глубоко под землёй, должна была его угнетать — но она лишь мельком проскользнула у Стефано в голове, и он тут же посмеялся над собой.

В холодном влажном помещении подземной гробницы, казалось, только от тела Доминико исходил настоящий живой жар.

Стефано шагнул вперёд и опустил ладони ему на плечи. Подождал немного, не зная, что произойдёт теперь.

Доминико, казалось, размышлял. Он шагнул вперёд и провёл носом по виску Стефано — Доминико был немножко выше его, хотя, пожалуй, и уже в плечах.

— Прости меня, — прошептал Стефано и плотнее приник к нему.

Доминико не отвечал. Стефано чувствовал, как бешено бьётся его сердце совсем рядом. Руки его сами двинулись по плечам Доминико, оглаживая их.

Доминико тоже гладил его. Стефано ощущал тепло его рук на спине. Ему мучительно хотелось, чтобы руки Доминико спустились ещё чуть-чуть.

Доминико шагнул вперёд, вытесняя Стефано к монолиту, служившему, должно быть, жертвенником для древних богов.

— Ты суеверен? — прошептал он.

— Никогда не замечал.

— Вот и хорошо, — руки Доминико резко рванули джинсы Стефано вниз, так что пуговица с глухим позвякиванием покатилась прочь.

Стефано выдохнул. Спина его коснулась холодного камня, покрытого росой.

Секунду ноги Стефано ещё касались пола, затем Доминико запрокинул их далеко назад. Колени Стефано оказались спутаны его собственной одеждой, и он почувствовал себя беспомощным.

Страх всё же коснулся его, когда пальцы Доминико, влажные и скользкие, проникли в него сзади. Не от того, что Доминико делал с ним, но от нависшего над ним мрака и могильного холода этого места.

Доминико, было всё равно. Он старательно подготавливал его, оставив Стефано прислушиваться к незнакомым ощущениям, осознать которые от нависшей над ним тревоги тот всё равно не мог.

Наконец Доминико приставил головку к приоткрывшемуся входу и, поиграв с ним немного, вошёл.

Стефано ухватил воздух ртом. Незнакомое чувство переполнило его до краёв. Ощущение правильности происходящего мешалось со страхом, охватившим его, и возбуждение становилось ещё сильней.

Силуэт Доминико накрыл его сверху, закрывая свет факела, оказавшегося на земле. Доминико мерно раскачивался, вбиваясь в него, а Стефано оставалось лишь протягивать руки, силясь прикоснуться к корсиканцу.

— Доминико… — выдохнул Стефано. Напряжение подходило к пределу. Он поймал собственный член, и рука Доминико накрыла сверху его ладонь.

На сей раз они кончили почти одновременно, с разрывом в несколько секунд.

Доминико позволил Стефано опустить ноги и потянул его за руку, помогая встать.

Стефано прислонился лбом к его плечу и обнял. Он тяжело дышал, и странное, почти могильное спокойствие овладело им.

Доминико поколебался и опустил руки ему на плечи, а затем зарылся носом в волосы.

— Ragazzo sciocco*, — прошептал он и поцеловал Стефано в висок.

— Я люблю эту планету, Стефано, — сказал Доминико, когда они уже покинули храм и, вернувшись к корриере, поднимались по трапу, — и дело не в плациусе и не в деньгах, которые она может принести. Я люблю эти джунгли и тех, кто населяет их. И я не хочу, чтобы сюда пришёл кто-нибудь другой.

Они уже были внутри, когда Стефано ответил:

— Не думал, что во Вселенной есть другие народы, способные строить нечто подобное, кроме нас, — он всё ещё до конца не пришёл в себя и тяжело дышал.

— Не стоит их идеализировать, — усмешка вновь исказила лицо Доминико, когда тот посмотрел на него, — для собирателей, идущих по тропе Чита Феде, аборигены представляли немалую угрозу. Некоторым караванам приходилось двигаться по земле племени Ниумани ночами, чтобы не выдать своего присутствия — снимать с лошадей колокольчики. Один мой знакомый, Ноа Франс, рассказывал, что его караван, состоявший из двух сотен человек, наткнулся на отряд из двух тысяч Ниумани. Люди немедленно приготовились к худшему. Кое-кто даже принялся писать завещание. Другой рассказывал о том, как Ниумани напали на его отряд. Вырезали его компаньонов и похитили жену с ребёнком. Конечно, земляне тоже хороши. Они никогда не стремились урегулировать конфликт. Захватывали свободно пасущихся пони аборигенов, например. Аборигены остерегались стрелкового оружия, но никогда не стеснялись воровать у землян — лошадей, скот и просто утварь. Но они же и снабжали собирателей продовольствием, мулами и лошадьми. Другие становились переводчиками и проводниками, держали паромы. Они те ещё ловкачи, можешь у Густава спросить. Так что обе стороны хороши.

*глупый мальчик

4

— Мы жили в лагерях как солдаты в военное время. Одни — в палатках, другие — под прикрытием навесов листвы. Спали прямо на земле, закутавшись в одеяло, порой подложив под голову сапоги вместо подушки. Те, кто собирался провести в горах зиму, строили бревенчатый домик — самый простой. Пол в комнате земляной, окна без стёкол, зато в таком срубе был большой очаг — для тепла и приготовления еды. Вдоль стен располагались деревянные двухэтажные нары из грубо отёсанного дерева. Другие и вовсе жили в норах, вырытых в склоне горы, в хижинах из шкур и шалашах. В центре хижины стоял стол, обычно сколоченный из четырёх вбитых в землю колов и нескольких брёвен, положенных сверху. На полках можно было расставить посуду, провизию, сложить мешки с добычей. В углу хранили инструменты — ну и, конечно, ружьё.

Лагеря были временными. Исчерпав месторождение, собиратели отправлялись в другое место. Если лагерь задерживался достаточно долго, какой-нибудь торгаш открывал торговый пост. Иногда пансион, который одновременно работал как салун и бордель. Таким салуном часто становилась такая же точно палатка, в каких жили мы все.

Проснувшись до рассвета, ты натягивал отвратительную старую рубаху и рваные, испачканные глиной штаны. Весь утренний туалет состоял в том, чтобы почистить зубы и наспех ополоснуть в ручье лицо.

Остаток дня проходил на реке.

Всё это не имело значения. Главным было то, что начать было легко: купить осла, вьючное седло… взвалить сверху провиант: фунтов пятьдесят муки, лярд, фасоль, молотый кофе, соль… кофейник, сковородку, что ещё? Всё, что нам требовалось — пара грубых сапог, дешёвые штаны, фланелевая рубаха и мягкая шляпа от солнца. И, конечно, кольт. На пояс нож. Многие таскали ещё писание Ветров.

Большинство сопровождали друзья — и мы выходили в путь, толком не зная, куда планируем попасть. Поначалу в Манахату-Плэнет ехали отдельные собиратели. Затем стали складываться крупные компании. Впрочем, для большинства авантюристов богатство осталось миражом.

После месяцев, а то и лет поиска, большинство собирателей, растеряв здоровье и упав духом, покидали планету — но дальше пересадочной станции добраться не могли.

Поначалу добыча велась свободно, действовал простой закон: если между двумя собирателями возникал спор, конфликт разбирали другие обитатели лагеря, решение принималось большинством голосов.

В то время на приисках ещё преобладала честность: если у кого-то из собирателей не оказывалось денег, он мог попросить у первого встречного. Любой давал взаймы — и долг возвращался в условленное время.

А плациус можно было найти и собрать так легко, что некоторые собирали по нескольку сотен фунтов в день — а затем, рассчитывая, что удача будет улыбаться им всегда, тут же растрачивали деньги на выпивку, игры, покупку хороших лошадей.

Потом всё поменялось — кто-то загребал груды денег, другим не доставалось ничего. И это ещё полбеды.

На другой чаше весов обычно лежало здоровье — а то и жизнь. К изнурительной усталости прибавлялись холера, отнимавшая последние силы цинга, вызываемая скудной пищей, дизентерия, все виды лихорадки, пьянство, раны от пуль, стрел и ножей. Врачей толком не было. Зато те, что были, драли столько, что не снилось скрягам с Альбиона. Так я познакомился с Лоренцо.

На торговых постах можно было купить продукты, боеприпасы, инструменты, одежду, виски и табак, узнать новости — но цены были не лучше, чем у врачей.

Со временем в Манахате-Плэнет собралось такое количество людей, лишённых совести, что, отправляясь за покупками, приходилось брать небольшие весы.

Зато вечера… О книгах почти не вспоминали — если бы они и были в лагере, при такой стоимости свечей чтение стоило бы нам всего, что мы успевали собрать. Самые трезвые с наступлением темноты собирались у костра и проводили вечер за шутками, пением и болтовнёй. Песни напоминали многим о доме… Тем, разумеется, у кого он был. Одиночество приходило вместе с темнотой. Когда всё стихало, и тишину нарушало только уханье сов, крики диких гусей и вой волков. А субботними вечерами устраивали танцы — в нашем сугубо мужском кругу.

Доминико замолк.

Они лежали на отмели в прохладной воде протекавшей под домом реки.

Доминико смотрел в синее прозрачное небо над головой. Пальцы корсиканца перебирали волосы Стефано, порядком отросшие за месяцы, проведённые в тюрьме, а затем и здесь.

Стефано молчал. Ему было хорошо. Впервые не только за эти месяцы, но и за много, много лет.

Находиться рядом с Доминико, под его защитой и в его власти было хорошо. Не нужно думать ни о чём.

Конечно же, мелькали мысли о том, что будет, когда они возвратятся в мир людей — но Стефано прогонял её.

Он поднял руку, опустил её на шею Доминико и, притянув к себе, заставил погрузиться в долгий страстный поцелуй.

Доминико позволял ему почти всё. Трудно было представить, что недавно их разделяла ненависть.

Доминико стал частью его жизни — настолько большой, что Стефано уже боялся лишиться её.

Страх был вещественен, осязаем. Достаточно было отпустить руку, позволить Доминико удалиться в соседнюю комнату — и страх затоплял его.

По ночам, лёжа в спальне и глядя, как гаснут и разгораются звёзды на ярко-синем небе планеты, Стефано касался стены рукой, чтобы почувствовать, что Доминико спит там, за ней.

Утром, выходя с сигаретой на террасу, постоянно бросал взгляды на стеклянную дверь и не уходил, пока та не открывалась, и Доминико не выходил к нему, чтобы поцеловать.

— Что со мной? — спросил он как-то, забыв, что находится не один.

— А что с тобой? — во взгляде Доминико промелькнул насмешливый огонёк. Стефано стушевался и замолк.

Хотя Стефано давно уже не считал себя мальчиком, теперь он необыкновенно отчётливо понимал, что Доминико намного старше его. Корсиканец прожил целую жизнь — даже не одну. В нём обитало сразу три человека, и каждый говорил своим языком.

— Мне нравится, какой ты здесь, — сказал Стефано, забираясь пальцами в короткие, стриженные ёжиком прядки на затылке Доминико и внимательно разглядывая неожиданно красивое лицо.

— Интересно… Какой?

Стефано пожал плечами.

— Живой. Ты никому ничего не пытаешься доказать.

Доминико прикрыл губы рукой, будто хотел закурить.

— Я никогда никому ничего не хочу доказать, — жёстко возразил он.

Стефано замолк, глядя ему в глаза, и в его собственных глазах должно было читаться: «Перестань».

Доминико легко охватывала злость, но он, похоже, отлично знал эту свою черту и мгновенно загонял её обратно внутрь.

Стефано же не знал, как эту ярость преодолевать. В такие секунды Доминико казался чужим, и легко было поверить, что этот человек многих убил.

Впрочем, Доминико говорил:

— Убивать нужно с холодной головой.

Когда они завели этот разговор в первый раз, Стефано думал, дело закончится новой войной.

Доминико застал его за просмотром новостей: очередной предприниматель оказался жертвой неизвестных, и Доминико сказал:

— Идиот. Не надо было выделываться на чужой земле.

Стефано медленно повернулся и внимательно посмотрел на него.

— Ты думаешь, это нормально? — спросил он. — У него было двое детей.

— Santissima Venti*, — Доминико закатил глаза, — ты коп. Давно пора перестать удивляться подобным вещам.

— Я уже не коп, — веско возразил Стефано.

— Тем более, — Доминико опустился на подлокотник кресла напротив и выжидающе посмотрел на Стефано будто тот должен был сказать что-то. Стефано догадывался, что.

— Ты, очевидно, хочешь знать, что я буду делать теперь? — спросил он.

— Я бы сказал иначе — что ты хотел бы делать теперь.

— Мне не стоит забывать, что я принадлежу тебе, да?

Доминико пожал плечами и, достав из кармана сигарету, закурил, чего в стенах дома не делал никогда.

— Я, Стефано, очень терпеливый человек.

— К чему ты ведёшь?

— Я просто отвечаю на вопрос. Так вот. Я не из тех, кто начинает войну по поводу и без. Но. Есть вещи, которые я не прощаю. Я считаю, что договоры следует исполнять.

— Тогда к чему этот разговор? — Стефано поднялся и подошёл к стеклу.

Доминико покрутил в руках сигарету.

— Там, наверху, — сказал он, — идёт война. Я хочу знать, на чьей ты стороне.

Стефано молчал. Поджав губы, он смотрел в окно.

— У меня нет причин быть на твоей, — сказал наконец он.

— Я спас тебя от тюрьмы.

— А может, ты и упёк меня туда?

Доминико молчал. Делал вид, что курит, и не спешил отвечать.

Где-то на дне сознания Стефано понимал, что это так. Слишком много совпадений произошло.

— Ты приезжаешь в Сартен, — сказал он, — через пару недель меня вышвыривают из дома. Ещё через некоторое время умирает единственная девушка, которая согласилась дать мне приют. Затем — мой напарник, и обвиняют меня.

Доминико неторопливо затянулся сигаретой.

— Во-первых, — неторопливо произнёс он, — ты пропустил один пункт. Ты, мягко говоря, повздорил со мной.

— И за это должна была заплатить Джессика? — Стефано резко повернулся лицом к Доминико.

— Я, если на то пошло, её не убивал.

Стефано изогнул бровь, и злая усмешка проскользнула по его губам.

— Само собой. Это сделала змея.

— Идиот, — коротко бросил Доминико. Не дожидаясь, пока Стефано перебьёт его, он продолжал, — твой Габино, если хочешь знать, работал на Дель Маро. Так что мне его не жаль — он играл в нашу игру и проиграл.

Стефано ошарашенно смотрел на него.

— Доказательства! — бросил он, прежде чем Доминико успел сказать что-то ещё.

— Мы не в суде, — отрезал тот. — К счастью. Иначе подобная шваль всегда была бы права.

— Ты признаёшь, что убил его? — Стефано стиснул кулаки.

— Этого я не говорил.

— Хватит вилять!

— Дай мне договорить! — рявкнул Доминико и стукнул кулаком по столу. Стефано замолк. Доминико перевёл дух и продолжил.

— Дело не в этой девочке и не в Габино, дело в тебе. Ты влез в опасную игру. Она завела тебя в тупик. И кроме того, что произошло между мной и тобой, было ещё кое-что… — «что вынудило меня так поступить», — хотел закончить он, но оборвал себя на полуслове, — одним словом, Стефано, дело не во мне, и не в моём приезде в Сартен. Дело в том, что ты пытался защищать закон, который не защищает никого.

Стефано спорить не стал. Не было никакого смысла обсуждать с гангстером то, как он видел закон.

— Если всё это правда, — только и произнёс он, — скажи, кто на самом деле их убил?

Доминико негромко рассмеялся своим восхитительно сексуальным бархатистым смехом.

— Разумеется, я тебе этого не скажу, — ответил он. Встал. Бросил сигарету в пепельницу и, неторопливо подойдя к Стефано, толкнул его к окну, разворачивая к себе спиной.

Ладони Стефано легли на стекло, и он обнаружил, что Доминико стаскивает с него штаны.

— Прекрати, — попросил Стефано, чувствуя, как поднимается член, когда руки Доминико сжимают его зад.

— О, бамбино, собираешься сказать, что не хочешь меня? — Доминико не сильно надавил на его член, отгибая его вниз. Возбуждение стало сильней. Стефано тяжело дышал. Он подался бёдрами назад и насадился на поджидавший член корсиканца.

Доминико обхватил его, сдавил в руках, и прижал спиной к груди. Бёдра его задвигались, легко врываясь в успевший привыкнуть проход.

— Нико… — прошептал Стефано, чуть поворачивая голову, и губы его накрыл поцелуй.

— Хватит болтать, — прошептал Доминико и крепче сдавил его член.

Стефано не смог бы сказать, что у них всё хорошо.

Например, его понемногу начинал угнетать тот факт, что Доминико предпочитал видеть в нём зад, а не член.

Но в корсиканце всё равно было то, что заставляло Стефано терять контроль. Сдавшись на волю странной тяги, Стефано просто плыл по её волнам, пока в один прекрасный день не случилось то, чего следовало ожидать.

Утро начиналось так же, как всегда — разве что краешек горизонта украсила кружевная кромка нависших над горным массивом туч. Собирался дождь, который, впрочем, мог и не добраться до виллы.

— Если будет ливень — поднимемся на крышу. Я прикажу установить тент и пообедаем там. Я люблю дождь, — сказал Доминико, выбираясь из комнаты и обнимая его. Стефано почти машинально накрыл ладонями кисти, лежавшие на его животе, и потёрся о небритый подбородок Доминико щекой.

— У меня парочка дел, — сказал тот, — подождёшь внизу пару часов?

Стефано кивнул и запечатлел на губах Доминико невесомый поцелуй.

Поласкавшись немного, они разошлись по своим сторонам. Доминико снова разговаривал с ноутбуком — он по-прежнему посвящал этому занятию несколько часов в день. Стефано спустился на первый этаж и принялся в очередной раз осматривать дом.

За те месяцы, что он провёл на вилле Доминико, он успел разведать каждый уголок. Бросив взгляд на стопку книг, которые Доминико категорически отказывался убирать, Стефано подумал, что и сам скоро возьмётся читать «Государя» или «Декамерон».

В доме оставалось одно место, где Стефано не бывал, и это начинало его раздражать.

Стефано поднялся на второй этаж, зашёл в спальню и прошёлся кругом.

«Я ведь коп, — сказал он себе. — Мне просто нужно выяснить, что там».

Он снова спустился вниз и, отыскав в гостиной единственный острый предмет — булавку для галстука, до которой горничная не добралась — стал подниматься на третий этаж.

Время уже близилось к полудню. Стефано вставил булавку в замок и повертел туда-сюда.

Снизу послышались голоса — снаружи начался дождь, и Доминико отдавал кухарке распоряжение подать на крышу обед.

Стефано повернул булавку ещё раз. Замок поддаваться не хотел.

За спиной послышался звук шагов. Кухарка уже появилась за поворотом лестницы, когда дверь наконец поддалась. Стефано торопливо нырнул внутрь и захлопнул её за спиной.

Он перевёл дух и огляделся по сторонам. К счастью — или к разочарованию, — в комнате не было ни трупов убитых любовников, ни каких-либо ценных бумаг.

В углу стояла небольшая кровать. На полке над ней — пластиковые фигурки супергероев, некоторые с отломанной головой.

В углу у кровати прислонённая к стене стояла лупара — Стефано не видел такой, и ему захотелось посмотреть поближе. Пока он колебался, решая, стоит ли рисковать, дверь хлопнула.

Стефано заледенел. Поворачиваться он не хотел — слишком хорошо догадывался, кто стоит в проёме.

Однако время шло. Нужно было что-то делать, и Стефано медленно повернул голову.

— Доминико, — сказал он негромко, — привет.

— Ты что-то искал?

Стефано молча смотрел на хозяина.

— Я идиот, — сказал он.

— Это, безусловно, так.

— Доминико, я не хотел.

— Если ты хотел что-то узнать, то мог спросить у меня.

— Доминико, я ничего не хотел знать! — к тому времени, когда он начал выговорил это, Доминико уже распахнул дверь и, рванув Стефано за руку, выволок на лестницу, а потом осторожно прикрыл дверь за спиной.

— Сюзанна! — крикнул он. — Распорядись поменять замок.

— Замок? — полная фигурка кухарки показалась в проёме, ведущем на крышу двери. — Прямо сейчас? А обед?

— Прямо сейчас. Я не хочу есть.

— Доминико! — увидев, что тот спускается к себе, Стефано бросился следом, но Доминико скрылся в спальне и, захлопнув за спиной дверь, повернул ключ. Стефано нырнул к себе и попытался подобраться к Доминико через балкон — но и тот был закрыт. Стефано оставалось наблюдать, как Таскони мечется по комнате через стекло.

Прошло, должно быть, полчаса, прежде чем Доминико заметил, что Стефано смотрит на него. Доминико резко распахнул дверь и приказал:

— Иди к себе.

— Не хочу.

— Густав! — рявкнул Доминико. Краснокожий показался в дверях с дробовиком на перевес. — Отведи Бинзотти к себе.

— Нико…

— Не смей! — перебил его Доминико. Стефано обжег разъярённый взгляд, и он умолк.

Остаток дня Стефано провёл между двух запертых дверей. Он ожидал, что Доминико быстро отойдёт — как случалось всегда, но этого не произошло. Вечером ему принесли ужин, но когда Стефано попытался завести с горничной разговор, та извинилась и сбежала в коридор. Больше о нём не вспоминал никто. Только на рассвете сильная рука Густава рванула его за плечо — Стефано не сразу понял, что спит. Раньше, чем он успел распахнуть глаза, его вытолкали в коридор.

* пресвятые ветра

5

Запрет на торговлю по линиям Ветров существовал с самой встречи с кочевниками. Казалось, он должен был повлиять на снижение численности поставок таких редких ресурсов как плациус — но этого не произошло.

Несколько семей — по большей части бакуто, шотландских и корсиканских — обладавшие достаточными средствами, чтобы снарядить и вооружить пару десятков грузовых кораблей, практически сразу охватили сетью своих торговых путей большую часть земных планет.

Конкуренция между ними давала о себе знать не так часто, как конкуренция, скажем, корсиканских кланов между собой. Все три организации понимали, что для обмена нужны двое — и плациус Аргайлам был нужен точно так же, как Таскони нуждались в тяжёлых металлах, которые добывал Альбион.

Капитул мог апеллировать к своей древности и не признавать Манахату одной из центральных корсиканских планет. Рафинированные мальчики с Сартена могли предпочитать вернувшийся в моду опиум плациусу или травить себя чем-нибудь ещё. Но корабли Аргайлов летали только на плациусе, и только плациус позволял им развивать такую скорость, чтобы кочевники, сохранявшие монополию на торговлю по линиям Ветров, не могли взять их на абордаж. Точно так же, как только Аргайлы могли продать Доминико кареал*.

Таскони всё это отлично понимал. Кочевники, занимавшиеся официальными перевозками плациуса внутри Содружества, реально транспортировали около тридцати процентов всего груза. И хотя весь этот груз приходился на топливо, его всё равно было слишком мало, чтобы Аргайлы могли свободно осуществлять экспорт собственных товаров, пользуясь только поставками кочевников. Таскони был менее зависим от шотландцев в том плане, что имевшихся у него кораблей хватило бы на несколько десятков лет. Однако, во-первых, структуры станции, где до сих пор проживало больше обитателей системы Манахаты, чем на всех трёх её обитаемых планетах, требовали ремонта и замены. Во-вторых, если Аргайлы твердо держали в руках все шотландские регионы благодаря поддержке монархии, то кланы, подвластные Доминико, были куда менее надёжны. Официальные власти, назначенные Альбионом, в корсиканских провинциях мало влияли на ход экономических войн, и именно поэтому Доминико требовался Капитул. Капитул, ставший своего рода атавизмом и на первый взгляд неразделимо связанный с одной только Корсикой, благодаря существованию омерты довольно прочно удерживал перемирие между семьями. Формально ни одна перестрелка не могла начаться, если против неё выступал Капитул. И хотя власть его по мере удаления от Корсики становилась всё слабей, Доминико брался утверждать, что, став представителем Капитула, он сможет укрепить своё влияние в Манахате достаточно, чтобы никто из его подчинённых не захотел продавать плациус Аргайлам помимо его ведома.

Последствия получения нового статуса, однако, пока что не были столь радужными, как он ожидал.

Тициано настаивал на том, что разрыв соглашений с Аргайлами, сколь эфемерными не были договоры о сотрудничестве, сулил огромные финансовые потери. Позиция Лоренцо оставалась не совсем ясна. И всё чаще Доминико ловил себя на мысли, что даже Мариано он уже не доверяет до конца.

Покушение в Сартене отчётливо показало, что Доминико нажил опасных врагов, которые не собирались оставлять его в покое ни ночью, ни днём. За несколько месяцев, проведенных на планете, он успел получить с десяток анонимных звонков. Письма с угрозами приходили едва ли не каждый день.

Судя по разговорам с некоторыми из приближённых, на многих покушение возымело и обратный эффект. «Люди чести», которые были наслышаны о случившемся, теперь относились к Доминико с суеверным почтением, он даже получил прозвище «стальной котелок».

Однако факт оставался фактом — Доминико продолжали угрожать. К тому же, имя того, кто нанимал неудачливых киллеров, Доминико до сих пор узнать не удалось.

Это могли быть люди одного из тех донов, кого он задел за время своей недолгой поездки в Сартен. Если Пабло Дельпачо, семья которого теперь должна была погрузиться в собственные разборки, не слишком беспокоил его, то люди Дель Маро вполне могли отомстить. Расчет Доминико строился на том, что они не нарушат воли Капитула в Сартене — а Капитул, приняв Таскони в свои ряды, свою волю показал достаточно хорошо. Здесь же, в Манахате, возможностей у Сартенских мафиози было куда меньше, чем у него.

Однако Доминико и без клана Дель Маро имел достаточно врагов. Его семья, объединившая пять Манахатских коск**, завладела почти всем подпольным рынком плациуса на станции, покровительствовала почти всем тайным борделям, где шла бойкая торговля наркотиками и можно было выгодно купить дорогую проститутку. Спрос на последних в городе был не меньше, чем спрос на наркотики. И вряд ли кто-нибудь из противников клана Таскони на этом направлении решился бы выступить против Доминико, не имея должных покровителей со стороны.

Увы, следовало признать, что во внешнем мире существование Доминико не устраивало как минимум двоих.

Первым, безусловно, был нынешний князь Аргайл. Нарушенное соглашение о торговле больно ударило по нему. Но сколь бы невыгоден был Доминико этот разрыв, он не собирался уступать.

Вторую опасность представлял Сабир Ар Маариф. Доминико прекрасно осознавал, что этот человек приезжал в Манахату не просто так. Сабир интересовался плациусом — и если не атаковал в прошлый раз, то, скорее всего, лишь потому, что на станции он был слабей. Доминико вполне готов был к удару с этой стороны.

Кто именно из трёх основных его врагов — Аргайлы, кочевник или семья Дель Маро — опустился до пошлых угроз, Доминико не знал, но Тициано продолжал на него давить. И в конце концов Доминико согласился провести столь интересовавший Тициано разговор.

Доминико сидел и курил сигару, рассеянно глядя, как горизонт Манахата-Плэнет проплывает за окном корриеры, когда открылась дверь, и Густав втолкнул в салон Стефано, раздетого до трусов.

— Почему так долго, — поморщился Доминико и выпустил струю дыма, не отрывая от копа внимательного взгляда. Прошло уже несколько недель, а Доминико по-прежнему хотелось трахнуть сицилийца, едва тот оказывался вблизи. Доминико начинал подозревать, что нездоров.

— Он сопротивлялся, сеньор, — сказал Густав и, видимо, ткнул Стефано под лопатку кончиком ствола, потому что тот ойкнул и зашипел.

— Иди сюда, — приказал Доминико. Стефано, поколебавшись, сделал шаг вперёд.

— Если ты думаешь, что я буду тебе сосать при нём…

— Ты думаешь, после случившегося я смогу остаться с тобой наедине? — перебил его Доминико.

Стефано поджал губы. Покосился на Густава. На лице его появилась какая-то непонятная досада.

— Пусть он выйдет, — попросил он.

— Нет, — отрезал Доминико.

Стефано продолжал мяться с ноги на ногу. Ему было неуютно. Потом он решительно сделал ещё один шаг и, опустившись между ног Доминико, положил руки ему на бёдра.

Доминико, который абсолютно не планировал ничего подобного, решил подождать и посмотреть, что произойдёт.

Стефано, казалось, всё ещё боролся с собой. Однако через несколько секунд, решительно потянув на себя молнию, попытался расстегнуть Доминико штаны.

Доминико дёрнул его за подбородок и заставил поднять взгляд.

— Какого дьявола творится у тебя в голове? — прошипел он, склонившись так низко, чтобы никто, кроме Стефано, не мог слышать его.

— Я не хотел тебе навредить, — шёпотом произнёс Стефано и отвёл глаза.

Доминико сжал губы в плотную черту. Обида и злость всё ещё душили его, но показывать их при Густаве он абсолютно точно не хотел.

— Ты никогда не поумнеешь, проклятый коп, — сказал Доминико всё так же негромко.

— Доминико, я не…

— Заткнись.

И хотя Стефано замолк, сам Доминико не спешил говорить. Что делать теперь — он ещё не решил.

— Я хотел ввести тебя в свою охрану, — сказал наконец он.

Стефано молчал. Он с сомнением покосился на корсиканца.

— Только что толку от чёртова копа, которому нельзя доверять? Не лавки же трясти мне тебя отправлять?

— Доминико… — повторил Стефано, но взгляд Доминико обжёг его, и Стефано опять умолк.

— Ты понимаешь, Стефано, что ты абсолютно не нужен мне? По всем правилам моего мира я должен тебя убить.

Стефано кивнул. В глаза Доминико он не смотрел.

— Я дам тебе ещё один шанс. Но как мне быть, если теперь я не могу оставить тебя одного?

Стефано молчал.

Доминико поднёс к губам сигару и глубоко затянулся. Стефано с завистью смотрел на неё — он не курил со вчерашнего дня.

— Кассандра подгонит для тебя костюм, — наконец сказал Доминико, — через два часа мы будем на станции — после выхода из моего дома на Манахате ты ничем не должен отличаться от моих людей. Ты не член коски, пока не пройдёшь посвящение, но сейчас никому не нужно об этом знать. Никому так же не нужно знать о том, кем ты был до сегодняшнего дня.

Стефано медленно кивнул.

— Держись у меня за спиной, смотри, слушай и запоминай. Мы заедем домой, а затем сразу поедем в Клуб.

— Ты дашь мне оружие? — спросил Стефано, с лёгким удивлением глядя на Доминико.

— И я надеюсь, ты не заставишь меня об этом пожалеть.

Стефано после бессонной ночи точно отпустила судорога. На секунду он поймал себя на безумном желании поймать ладонь Доминико и поцеловать — потому что за то время, пока Густав мариновал его в тамбуре, уже успел трижды попросить у Ветров прощения всех грехов. Он, однако, прогнал от себя эту неуместную мысль и, поднявшись, вышел в коридор.

Кассандра, взявшая на себя заботу о его внешнем виде, стала одной из трёх достопримечательностей, которыми встретил его дом Доминико. Стефано не сразу понял, что эта корсиканка с сильной примесью испанской крови — какая, впрочем, была, по-видимому, у всех Таскони, — не только стилист капо, но и его племянница — дочь старшего брата Доминико и сестры Лоренцо Фебини, одного из его приближённых друзей.

Пользуясь тем, что это был непосредственный приказ Доминико, Стефано слушал и запоминал — благо, Кассандра любила поболтать.

Едва корриера приземлилась на крыше городского дома Доминико, и тот перебросился парой слов с делегацией встречавших их мужчин — у которых, надо сказать, полуголый Стефано вызвал живейший интерес — присутствовавшая при встрече Кассандра с лёгкой руки Доминико утащила Стефано на нижний этаж, отправила его в душ, а потом, усадив в кресло перед зеркалом, принялась что-то творить у него в волосах. Стефано, который и без того никогда особенно не следил за собой, за последние недели основательно оброс, но, кажется, Кассандра испытывала к заросшим мужчинам живейший интерес.

Руки её то и дело соскальзывали с головы Стефано и зачем-то принимались исследовать плечи и достаточно рельефную грудь.

— Значит, ты новый охранник дяди? — спросила она.

Стефано кивнул. Глядя на отражение Кассандры в зеркале, он старался внимательно следить за её рукой, спускавшейся по его груди вниз.

— С чего это вдруг он решил подпустить тебя к себе?

— Может, потому, что я хороший специалист?

— Может быть, вопрос только — в чём, — Кассандра хмыкнула и снова вернулась к его волосам.

В следующие полчаса Стефано узнал около двух десятков имён, ради которых в полиции рыл бы носом землю не один год. Сознание его привычно раскладывало их по полочкам, стараясь ничего не упустить, а в груди копилось сожаление о том, что причастность этих людей к торговле плациусом ему никак не удастся доказать.

Избавив Стефано от лишней растительности на лице и голове, Кассандра ещё раз осмотрела его со всех сторон и пригласила в гардеробную.

— Ты работаешь со всеми охранниками Доминико? — поинтересовался Стефано, оглядывая стройные ряды костюмов на любой случай жизни.

— Нет. Он попросил тебя просветить, чтобы ты не вёл себя как идиот, — не глядя больше на Стефано, Кассандра вела рукой по костюмам, что-то отыскивая среди них. Стефано же порядком упал духом, поняв, что не узнал ничего, кроме того, что Доминико хотел ему рассказать. — Вот, — сказала она, извлекая один из костюмов, — только не говори Доминико, где я его взяла. Пьетро всё равно ни разу его не надел. А у вас одинаковый размер.

— Пьетро? — переспросил Стефано.

— Да, — Кассандра помрачнела и больше ничего не сказала. Впрочем, Стефано к тому времени и сам многое знал.

Вторым человеком, который надолго завладел вниманием Стефано, стал начальник охраны Доминико — Лýка Джелмини. Доминико сам представил их, а Стефано буквально впал в ступор, потому что он этого человека знал — и знал слишком хорошо.

Лука Джелмини был арестован по обвинению в рекете почти пять лет назад и оказался в Окружной тюрьме Сардинии. Там Лука совершил ещё одно преступление — до смерти избил одного из арестантов, которого подозревал в намерении совершить на него покушение по приказу сидевшего в той же тюрьме босса враждебной семьи.

После этого инцидента Лука был приговорён к смерти — и выход у него оставался только один. Он должен был согласиться сотрудничать с ФБС*** или умереть.

Лука тогда сдал полиции едва ли не все имена, что знал. Стефано знал об этом, потому что в допросах участвовал сам. За пределами полиции имя Луки как информатора ФБС никто не знал. И потому, когда их со Стефано глаза встретились, последнему показалось, что Лука сейчас выхватит пистолет и выпустит всю обойму в него, наплевав на то, что на них смотрит Доминико и ещё пара человек.

Сам Стефано понятия не имел, как поступить. Сообщить ли Доминико о том, что знал, или позволить Луке и дальше работать на две стороны. Он отлично понимал, что если не предпримет ничего, то завтра же полиция узнает о том, что сам Бинзотти примкнул к корсиканской семье, и тогда уже дорога обратно в Сартен будет полностью перекрыта для него.

— Не смей ему ничего говорить! — прошипел Лука, улучив момент, когда Доминико оставил их наедине. — Завтра поговорим!

Стефано кивнул, хотя требование и не убедило его.

И когда Лука, вернувшись к официальному тону, закончил показывать ему дом, и Стефано оказался предоставлен самому себе, он, повинуясь секундному порыву, направился туда, где располагалась библиотека Доминико. Стефано успел запомнить, что тот отдыхал именно там.

Стефано распахнул дверь, полный готовности сдать Луку, но вместо этого замер, разглядывая огромного, длиной в человеческий рост, а то и больше, бенгальского тигра, сидевшего у ног Доминико. На коленях Таскони лежала большая пушистая голова, и тот задумчиво гладил зверя по загривку. Это было третье существо, которое поразило Стефано до глубины души.

— По воскресеньям на приисках, — произнёс Доминико, проследив за его взглядом, — никто не работал. Только не думай, что мы тратили время на песнопения во славу Ветров. Самые мудрые посвящали выходной заботам по хозяйству, поискам новых месторождений… или охоте, — во взгляде Доминико засветился насмешливый огонёк, потому что Стефано всё ещё стоял в дверях неподвижно, опасаясь шагнуть вперёд, — охота была больше, чем способом отвлечься от однообразных будней. Она придавала жизни остроту. Джунгли кишели зверьем и птицами: олени, антилопы, куропатки, голуби… тигры. Чтобы добыть дичь на обед, хорошему стрелку не требовалось много времени. Но ты знаешь, всегда найдётся слабак, который вместо лупары пустит в ход капкан.

Доминико опустил взгляд на тигра, который, выражая согласие, раскрыл пасть, и потрепал его за ушами.

— Этот бедняга едва не лишился передней лапы, когда я его нашёл, — продолжил Доминико и поднял на Стефано взгляд, — закрой уже эту чёртову дверь и подойди сюда. Шерри не съест тебя, если я ему не прикажу.

Стефано машинально прикрыл дверь и, повинуясь приказу, сделал несколько шагов вперёд.

Когда он оказался достаточно близко, Доминико потянул его вниз за полу пиджака и неторопливо поцеловал.

— Тебе идёт, — прошептал корсиканец, — так и хочется снять с тебя всё это дерьмо.

— Ты меня простил?

Доминико проигнорировал вопрос.

— Встреча через полтора часа, Стефи. Думаю, ты ещё успеешь мне пососать.

* тяжёлый металл для строительства кораблей, способных выносить удары Ветров

** коска — мафиозная семья

*** Федеральное Бюро Содружества

6

Дымок сигар курился не только в зале, где стояло всего несколько столиков и играла тихая музыка, но и в прихожей, куда доносился лишь отдалённый гул голосов.

— Мистер Таскони, — Рой Фрейзер протянул руку дорогому гостю и заискивающе улыбнулся.

Новый, довольно молодой управляющий «Исторического клуба» Манахаты нравился Доминико куда больше, чем прежний. Этот мальчик умел держать себя в руках и знал, что Аргайлы далеко — а Таскони здесь, под боком. И лучше лишний раз не рисковать.

— Полагаю, меня ждут, — сказал Доминико.

Стефано поправил пиджак, который, как ему казалось, всё время пучился там, где находилась кобура — к костюмам подобного кроя он абсолютно не привык, но, оглядываясь по сторонам, отдавал себе отчёт в том, что в обычных своих джинсах оказался бы здесь белой вороной.

Это, конечно, был не Альбион — но, судя по всему, нечто очень близкое к тому.

Пока они с Доминико добирались до этого здания, слишком архаичного на его вкус, Стефано успел во всей красе оценить знаменитые Манахатские антигравитационные платформы — а так же их количество на слишком узких дорогах. Даже с учётом того, что платформы строились в три горизонтальных и три вертикальных ряда, проехать по улицам было очень нелегко.

Место, куда привез его Доминико, достаточно сильно отличалось и от Сартена, и от Палермо. Невиданные в корсиканских городах технологии сочетались здесь с удивительно старомодными одеждами и вычурностью манер. Тогда ещё, во время войны, Стефано доводилось общаться с альбионцами — в основном на допросах, но даже тогда они не забывали говорить: «Пожалуйста, сэр».

— Пожалуйста, сэр, — подтянутый мужчина в плотном костюме-тройке изящно провёл в воздухе рукой, указывая Доминико, куда тот может пройти.

Доминико кивнул, и они стали подниматься по лестнице, состоявшей из нескольких пролётов и устеленной зелёным суконным ковром.

Мальчик в таком же старомодном костюме указывал им путь.

— Второй этаж, семнадцатая комната, — манерным голосом сообщил сопровождающий, — вас ждут.

Стефано терпеть не мог таких, но теперь, кроме прочего, задумался о том, любит ли их Доминико? И зачем корсиканец вообще посещал это место, где явно торговали не только сангрией и вином?

Мальчик остановился в отдалении, а Доминико — напротив двери. Он кивнул, и Густав, стоявший за другим его плечом, посмотрел на Стефано, который, очевидно, должен был догадаться, что от него хотят. Стефано занял место сбоку от двери, а Густав осторожно приоткрыл её, заранее направив в щель дробовик.

Внутри, впрочем, всё было спокойно — только на полукруглом диване сидели трое людей: двое молодых и женщина средних лет. Ещё один стоял за спинкой дивана. Он был шире в плечах, и его пиджак тоже оттопыривал пистолет. Вся четвёрка была русоволосой и сероглазой — только у женщины оттенок собранных на затылке волос был несколько теплей. Отличалась она от остальных и некоторой полнотой — которая, впрочем, намечалась и у парня, стоявшего у них за спиной.

— Всегда так? — шепнул Стефано, дождавшись, пока Доминико пройдёт вперёд.

Густав окинул его хмурым взглядом.

— Тут не полицейская академия, сам должен знать.

Стефано скрипнул зубами и решил, что больше не спросит краснокожего ни о чём.

Судя по всему, у противоположной стороны состав их делегации вызвал такое же молчаливое любопытство, как и у Стефано.

Доминико опустился в одно из свободных кресел — Стефано отметил, что руки корсиканец никому не пожал, и показал ему, чтобы он налил в стоявший на столе стакан виски.

Сам Доминико больше всего был удивлён присутствием женщины — это не лезло ни в какие рамки. С женщинами не говорили оделах.

Впрочем, говорить об этом вслух он не спешил. Доминико достаточно хорошо знал альбионцев, чтобы осознавать, что умом их не понять.

Младшего из мальчишек Доминико уже знал — это был Конахт Аргайл, новый князь. Вот ещё один недостаток системы наследования, установленной Альбионом — похоже, что остальная троица попала в зависимость от него. А что может натворить мальчишка, в руках у которого даже не гранатомёт, а целый могущественный клан, Доминико примерно представлял.

Поболтав виски в бокале и принюхавшись, Доминико спросил:

— Вы хотели со мной переговорить?

Мальчик смотрел на Доминико так, будто был погружён глубоко в себя, и женщина толкнула его локтем в бок.

— Да, мистер Таскони, — Конахт выпрямился и более осмысленно посмотрел на собеседника, — речь идёт о сотрудничестве.

В глазах Таскони промелькнула насмешка.

— На тех же условиях, что предлагал прежний князь Аргайл?

— Это мы и хотели бы обговорить.

— Мы? — Доминико поднял бровь. — Разве не вы князь Аргайл?

Конахт заёрзал, но сделал вид, что не понял вопроса.

— Эван Аргайл предлагал вам вступить в семью шотландских кланов. Я прав?

— Может быть, и так, — Доминико пожал плечами и снова пригубил содержимое стакана. — Но это был прежний князь.

— Тем не менее, — вмешалась женщина, — семья Таскони торговала с Аргайлами двадцать лет. Это было до того, как к власти пришёл Эван Аргайл, и я считаю — должно продолжиться теперь, когда он покинул нас.

Таскони сдержал улыбку.

— Простите, вы кто?

Стоявший за спиной троицы мужчина потянулся к револьверу, и Стефано с Густавом повторили его жест.

— Изабель Аргайл, — женщина знаком приказала охраннику держать себя в руках, и голос её прозвучал важно и величественно — как колокольный звон.

— У Аргайлов теперь… — Доминико хмыкнул, — княжна?

— Я консультирую его сиятельство Конахта в тех делах, в которых он не успел разобраться сам.

— Ну-ну, — Доминико уселся поудобней и чуть наклонился вперёд. Он смотрел на Конахта, — знаешь, что сделал с моим сыном твой дядя, мальчик?

— Это было недоразумение, — осторожно заметил Конахт.

— Ему вспороли живот и вышвырнули на перекрестье Ветров. Он болтался там, в невесомости, ещё живой, несколько часов, и смотрел, как его кишки кружатся вокруг него.

— Это было недоразумение, — повторил Конахт, но кровь отлила от его лица.

— Мистер Таскони, — перебила сына леди Изабель, — зачем нам говорить о вчерашних делах? Я тоже потеряла мужа в ваших… спорах. Сейчас наша задача — смотреть в будущее. Вам невыгодно иметь слишком много врагов. Нам невыгодно иметь дело с кочевниками. Ещё несколько лет — и ваши корабли устареют, а новые можем продать только мы.

— Я не заглядываю так далеко.

— Я всё же уверена, что для нас возможен компромисс.

— Компромисс… — задумчиво произнёс Доминико, — очень может быть, — злая улыбка озарила его лицо. — Мне нужен Эван Аргайл.

— Вы хотите, чтобы мы эксгумировали его труп и отдали вам?

— Эван Аргайл нужен мне живой.

Теперь уже заёрзала и Изабель, что подтверждало мысли Доминико как нельзя хорошо.

— Но он мёртв! — воскликнула она.

— У меня есть основания считать, что Эван Аргайл живее всех живых. И я не знаю как, сеньора, но я хочу, чтобы вы достали мне его. Потому что он ваш князь.

— Абсурд! — выдохнула Изабель.

Доминико встал и, подав знак охранникам, двинулся к дверям. Аргайлы остались сидеть.

Уже в машине Стефано заметил, что Доминико всё ещё сам не свой.

Густав сидел за перегородкой, на месте шофёра, так что в просторном заднем салоне они с Доминико оказались вдвоём.

Стефано, поколебавшись, поймал ладонь корсиканца и сжал. Тот недоумённо посмотрел на него.

— У тебя всё хорошо?

Губы Доминико дёрнулись. Он со свистом втянул воздух.

— Я потерял сына, — сухо сказал Доминико и отобрал у Стефано ладонь, — у меня ничего не может быть хорошо.

Доминико хотелось разбить стекло, отделявшее от пыльной улицы салон, или врезать кому-нибудь — что угодно, только бы не чувствовать постоянно эту ноющую боль.

Стефано молчал, но Доминико больше не мог сидеть в тишине и потому произнёс:

— Я хочу, чтобы ты вступил в семью.

Стефано пожал плечами.

— Я, кажется, уже в ней. Даже согласился нацепить пиджак.

От мысли о том, что на нём костюм человека, который столько значил для Доминико — и которого теперь уже нет — Стефано на какое-то время стало нехорошо.

— Нет, — сказал Доминико, — можешь считать это глупостью, но ты должен пройти обряд. Ты должен поклясться, и семья примет тебя. Ты станешь одним из нас.

Стефано облизал губы. Его не слишком пугали какие бы то ни было обряды. Но он не был уверен, что хочет идти вперёд по предложенному Доминико пути. Всю свою жизнь Стефано считал мафию неизбежным злом. И сейчас только один человек заставлял его усомниться в этом. Но… Клятва ничего не изменила бы в нём — так он считал. Копы, годами работавшие под прикрытием, наверняка тоже приносили её — и оставались собой.

— Тогда ты поверишь мне? — спросил Стефано.

Доминико кивнул.

— Хорошо, — сказал Стефано.

— Лука подготовит всё.

— Доминико… — Стефано хотел было рассказать про то, что узнал Джелмини, но решимость испарилась как не бывало. Это было уже куда серьёзней, чем какой-то ритуал.

Пока он пытался решить, должен ли продолжать, платформа замерла. Шаги Густава послышались за крылом. Открылась дверь, и пришло время выходить.

— Я говорил с нашими, — сказал Лука Джелмини, когда по приказу Доминико они остались вдвоём. — Тебя никто не посылал.

Стефано пожал плечами.

— Это значит, что ты просто переметнулся в другой стан.

— С нашими… — протянул Стефано, — Джелмини, так говоришь, как будто ты сам — коп.

— Заткнись! — прошептал Лука.

Стефано насмешливо смотрел на него.

— Ты просто чёртова дрянь, Джелмини. Ты не крот, ты крыса, которая продаёт копам своих.

— Будто ты не продал своих!

Стефано замолк. Кровь отхлынула от его лица, и он необыкновенно ясно понял, что Джелмини прав. Он предал всё, во что верил много лет.

Там, на планете, легко было поверить, что Доминико просто его любовник. Но здесь… Стефано пока не получал приказа кого бы то ни было убить. Возможно, Доминико и вовсе собирался скрывать подобные приказы от него. Но Доминико был убийцей — даже если сам не держал при этом пистолет. В этом и состояло обманчивое обаяние мафии — ты видел перед собой порядочного человека в дорогом костюме, но не кровь, скопившуюся на его руках.

— Я сказал, что говорил с нашими, — продолжал тем временем Джелмини, — они готовы позволить тебе вернуться назад.

— Как это понимать? — Стефано надломил бровь. — Я вне закона, Джелмини. Этого не изменить.

— Всё можно переиграть. Тебе нужно только помочь нам.

— В чём?

— Информация.

Стефано облизнул губы.

— Они хотят, чтобы я сдал Доминико, да?

Джелмини молчал.

— Но зачем им я? Ты много лет наблюдаешь за домом Таскони, разве нет?

— Таков их план, — Джелмини пожал плечами. — Решай, хочешь ты вернуться в полицию или нет.

Стефано молчал.

— Всё готово, — за спиной хлопнула дверь, и Стефано вздрогнул.

— Идём, — Джелмини подтолкнул его к выходу.

Обряд посвящения проходил в помещении, расположенном на территории, находящейся в сфере интересов семьи Таскони.

Стефано выслушал ритуальную речь, которую произнёс Лука Джелмини, в то время как в паре шагов от них два других члена почтенной семьи ожидали её завершения с понятным для свидетелей столь торжественного события уважением. Церемония до мельчайших нюансов повторяла ритуалы инициации, которые в свое время создали члены секты Блаженного Паоли — те, кто под покровом ночи в черных плащах, скрывшись под капюшоном, выбирались из катакомб и вершили суд во имя бедных и обездоленных. Те, чьими потомками считали себя «люди чести» со времён Старой Земли.

Лука начал свою речь с обличения социальной несправедливости. Затем перешёл к проповеди в защиту вдов, сирот и семьи. Потом в неё добавились слова о метафизической «силе», которой было достаточно для того, чтобы покончить с несправедливостью царившей в Содружестве.

— Эта «сила», — он говорил, — ставит перед собой цель защитить слабых и уничтожить несправедливость.

— Готов ли ты, Стефано Бинзотти, перед лицом творящегося беззакония присоединиться к этой «силе»? — спросил наконец он.

Стефано для борьбы с беззаконием был готов на многое. И хотя сюда его привели совсем другие побуждения, решительно произнёс:

— Да.

Лука попросил свидетелей уколоть указательный палец на левой руке Стефано. Один из наблюдателей приблизился к Стефано с иголочкой дикого апельсина в руках. Из пальца брызнула кровь, и капля упала на старинный образок, который всё это время Стефано должен был держать перед собой. Кто изображён на иконе, Стефано не знал — очевидно, изображение было такое же, как до того, когда человечество пришло к просветлению Ветров.

Образок подожгли. Стефано стоял и держал его в руках, хотя пальцы начинало жечь. Когда жар стал нестерпимым, он перекинул его в другую руку, а потом назад — так, пока образок не догорел до конца.

— Повторяй за мной, — приказал Лука, и следом за ним Стефано произнёс:

— Да сгорит моя плоть, как сгорает тот священный образ, если я нарушу мою клятву.

Это был корсиканский вариант десяти заповедей.

Лука Джелмини подошёл и запечатлел на губах Стефано ритуальный поцелуй. И только тогда «сила» обрела имя — Ндрангета.

В это же время Доминико вышел из своей машины возле офиса центрального банка Манахаты. Едва он успел ступить на мостовую, неизвестные пичотти скрутили ему руки, затащили в стоявший рядом автомобиль. Когда Доминико вытолкали наружу, он обнаружил, что стоит на самом краю посадочной площади, и в десятке метров от него колыхаются разноцветные спирали Ветров.

Доминико вытащили из машины, и пока двое пичотти в чёрных костюмах держали его вывернутые руки, а третий удерживал самого Доминико в прицеле пистолета, ещё двое принялись методично его избивать. Один из пичотти дважды пырнул Доминико ножом. И только когда Доминико потерял сознание, его швырнули в скважину, где из металлической плоскости станции вырывались скрещенные потоки Ветров.

Доминико пришёл в себя в невесомости, но как ни старался, шевельнуться не мог. Всё тело пульсировало болью — сильнее всего болел вспоротый живот.

С невероятным трудом ему удалось подгрести к поверхности станции и, подтянувшись, выбраться на берег.

Он снова потерял сознание и больше уже не приходил в себя.

Сколько он пролежал так в беспамятстве, стало ясно уже потом — около шести часов. Его обнаружили рабочие, пришедшие драить пол. Доминико доставили в госпиталь, где он провёл неподвижно следующие несколько дней.

7

О случившемся Стефано узнал только на следующее утро после того, как Доминико привезли в больницу — и его невольно кольнуло разочарование. Он надеялся, что Доминико в случае чего в первую очередь вспомнит о нём.

Удивляясь собственным претензиям и тому, как изменилось его отношение к корсиканцу за последние несколько месяцев, Стефано в числе трёх других телохранителей отправился в госпиталь. По мере того, как платформа приближалась к больнице, беспокойство овладевало им всё сильнее. Двое охранников, с которыми он не был знаком, вполголоса переговаривались о том, что произошло.

— Два раза пырнули ножом, — говорил один.

— Santa Venti, — другой осенял себя спиралью Ветров.

Стефано только стискивал зубы и молчал. Густав, сидевший рядом с ним, оставался мрачен, как всегда, так что Стефано при всём желании не смог бы понять, что творится у него в голове.

К тому времени, когда он добрался до приёмного покоя, его уже трясло — но дверь палаты была закрыта, и оттуда лишь раздавались едва слышные голоса.

— Может, тебе укрыться в тюрьме? — говорил Тициано.

Стефано не нравился этот плотный невысокий мужчина с курчавыми волосами. Впрочем, ему не нравились все — кроме, разве что, Густава и Кассандры, которая стояла тут же у широкого окна, обращённого на город, и поминутно срывалась с места, чтобы сделать по приёмной круг.

Улучив момент, Стефано подошёл к ней и положил руку на плечо.

Кассандра вздрогнула и покосилась на него, но вырываться не стала. Только плотнее сжала зубы, и Стефано увидел, что в глазах её стоят слёзы.

— Знаешь, — сказала она, — когда я была маленькой, мы жили в небольшом доме на самой окраине. Ничего особенного. Самый обычный двухэтажный кирпичный дом. Там… — она облизнула пересохшие губы, — там жили мать, отец, Доминико и ещё один его брат — Эмануеле. А теперь… теперь остался только он.

Когда мне исполнилось четырнадцать, меня отдали в дорогую частную школу — я и представить никогда не могла, что попаду туда. Мне никогда не нравилось там. Родители почти не навещали меня, а Доминико… он всегда приезжал на Рождество. В своём огромном сверкающем додже. Брал нас покататься по городу и привозил кучу всего: сладости, фрукты и множество подарков…

Кассандра сделала глубокий вдох, но это не помогло, и она прижала ладонь к губам, чтобы не разрыдаться.

— Всё будет хорошо, — Стефано крепче стиснул её плечо.

— Ты говоришь это как коп? — ядовито поинтересовалась девушка сквозь подступавшие слёзы.

— Как человек, который тоже не хочет его потерять.

— Есть ещё кое-что, — раздалось у них за спиной, и Кассандра торопливо отпрянула, обнаружив, что дверь приоткрылась, и на пороге появился Тициано, — ФБС арестовали троих дистрибьюторов плациуса. Ищейки считают, что они имели контакт с семьёй.

— В чём их обвиняют?

— Подозрение в контрабанде.

Доминико недовольно закряхтел.

— Этого ещё не хватало. Мне ждать, что копы явятся прямо сюда?

— Всё может быть. Моё мнение ты знаешь.

— Мариано советует мне перебираться домой.

— Дело твоё.

Тициано вышел и, заметив, что Стефано пристально смотрит на него, кивнул на дверь.

— Хорошо же работает охрана, — сказал он, — дерьмо…

Густав первым направился в палату — двое других парней уже стояли по обе стороны от двери снаружи от неё.

Стефано вошёл следом и поёжился — на Доминико, разукрашенного ссадинами и синяками, было тяжело смотреть. Один глаз его заплыл, а пальцы на правой руке были упакованы в гипс.

— Соглашусь с Тициано, — произнёс Доминико, увидев обоих внутри, — где Лука? Как я должен это понимать?

— Лука занимается поиском виновных, — ответил Густав, нарушив своё правило ограничиваться минимумом слов, и Стефано догадался, что он, кажется, всё-таки волнуется. — С вами всё в порядке?

— Лучше некуда.

Отдав Густаву распоряжения насчёт организации охраны, он попросил:

— Иди, разберись. Потом встанешь снаружи. А ты, — Доминико ткнул на Стефано, — останешься со мной.

Только когда дверь закрылась за краснокожим, Стефано понял, как был напряжён. Он глубоко вдохнул, успокаивая сердцебиение, и на негнущихся ногах шагнул вперёд. Доминико пристально смотрел на него правым глазом.

— Как ты? — тихо спросил Стефано, присаживаясь на край кровати и пытаясь отыскать ладонь.

Доминико продолжал молчать, и в его глазах Стефано почудился страх, который Доминико тут же сморгнул.

— Дерьмово выгляжу, да?

— Хочется верить, что это пройдёт.

Доминико вздохнул и перевёл взгляд на окно.

— Полное дерьмо… — пробормотал он.

— Как они выглядели?

Доминико покачал головой.

— Было темно. Шляпы, плащи. Чёрт, я даже национальность их не разглядел — что уж говорить про лицо.

— И правда дерьмо, — подтвердил Стефано. Помолчал и добавил: — У тебя много врагов?

Доминико пожал плечами.

— Когда я приехал, в городе было два десятка банд. Теперь только пять, и все дружат со мной. Что говорить про внешних врагов?

Стефано кивнул.

— Я хочу, чтобы ты занялся этим, — сказал Доминико после долгого молчания.

— Я?

— Ну да, ты же у нас коп.

— А… — «А Лука?» — хотел было спросить он, но замолк. Лука и сам мог быть на стороне врагов. Какое-то время Стефано внимательно смотрел на Доминико, пытаясь понять, не стоит ли сказать ему сейчас, но потом отказался от этой мысли — если бы Доминико доверил ему вести расследование, он смог бы сам разобраться с Лукой и выяснить степень его вины. — А Густав? — всё-таки спросил он.

— Густав… — задумчиво протянул Доминико, — Густав родился на Манахата-плэнет, в небольшом городке колонистов. Он мечтал учиться, стать таким же, как белые. Когда ему было пятнадцать, он сбежал от миссионеров и пробрался на паром, но дальше Манахаты улететь не смог. На переправе его остановила таможня — в одной рубашке и рваных штанах. Густав так и остался жить в порту. Нашёл себе работу там же — разгружал корабли кочевников. Однажды он поссорился с белым, который так же зарабатывал на разгрузке, как и он. Тот не хотел разгружать ящики, пока не получит приказ, а Густав хотел закончить дело поскорей. Завязалась драка, и Густав придушил его. Копы взяли его сразу же. К тому времени краснокожих уже признали людьми, и их можно было отдавать под суд. И шестеро свидетелей — таких же точно грузчиков — в один голос заявили, что драку начал он. Густав был приговорён к высшей мере наказания — смертной казни. Его отправили в особую тюрьму для смертников. Его брат — они прибыли в город вместе — просил меня обжаловать приговор. Смертную казнь удалось отложить, но дело пересмотрели только через восемнадцать месяцев, — тут Доминико усмехнулся, — зато на этот раз все шестеро свидетелей отказались от данных ими показаний. Теперь они говорили, что спор и драку затеял не Густав, а его товарищ. Что тот пытался убить Густава, и Густаву пришлось спасать свою жизнь. Приговор был аннулирован. А Густав нашёл новую работу у меня. Я думаю, ему можно доверять. Но он не детектив.

— Так кто же всё-таки был виноват? — спросил Стефано, пристально глядя на Доминико.

— А разве в жизни можно найти виноватых, а, коп? Что вообще такое вина?

Стефано не успел ответить, потому что Доминико заговорил о другом:

— Мне самому пришлось пригрозить одной сельской учительнице пистолетом, чтобы она всерьёз взялась учить меня читать. Конечно, ведь зачем корсиканцу знать алфавит? Корсиканские эмигранты прибыли на Альбионы одними из последних. К тому времени китайцы уже заняли ведущие позиции в производстве готового платья, прочное положение в торговле и банковском деле. Ирландцы, приехавшие ещё раньше, оккупировали строительный бизнес, работу на транспорте и в портах. О скоттах и говорить нечего… они сразу же заняли выгодное положение в политической системе, и многие из них работали в полиции. В результате мы столкнулись с тем, что все пути к успеху были уже заняты. У нас не было ни образования, ни профессиональной квалификации. Даже в церковной иерархии всё уже заняли сицилийцы. Если первая волна корсиканцев готова была довольствоваться жизнью в нищете, что касалось и работы, и проживания, то их дети, родившиеся на Альбионе, готовы были на всё, чтобы вырваться из гетто. Не имея легальных возможностей добиться успеха, они, конечно же, вставали на преступный путь. Мафия? О ней много говорят, но, скорее, это подлинное товарищество, состояние духа, свод правил поведения, позволившие нам объединиться. Любой имеет право стать кем-то. А законы только мешают свободному предпринимательству, вот и всё.

— Ты хорошо говоришь. Но я тоже родился в бедном квартале в Палермо, и вот тебе немного цифр: за первый год моей работы в полиции в городе было совершено двести убийств. Только семь из них были раскрыты, и виновные осуждены. Когда я перебрался в Сардинию, криминальная статистика насчитала триста шестьдесят семь — триста шестьдесят семь людей, убитых за год, Доминико. И те, чьи трупы не нашли, не входят в их число. Из них сто двадцать девять так и остались нераскрыты. А из числа арестованных тридцать семь были оправданы, тридцать девять осуждены на тюремное заключение, шестнадцать покончили с собой, а одиннадцать стали жертвами отмщения. Что ты об этом скажешь? Они все — стали кем-то, так? Трупами в реке?

— Скажу, что в Сардинии полиция работает ещё куда ни шло, зато прокуратура — дерьмо. Твои слова только подтверждают то, о чём я говорю. Аргайлы взяли на себя контроль за соблюдением закона на Альбионе — но им плевать, если друг друга убивает «корсиканское дерьмо». Чтобы не стать трупом в реке — надо уметь вести войну. Когда я выбрался с Манахаты с полными мешками плациуса, оказалось, что всё — весь мой труд — не значит ничего. Треть населения станции составляли корсы, примерно столько же — ирландцы, ещё двадцать процентов — шотландцы, и двенадцать — краснокожие. Но мы все — все, Стефано! — были для них дерьмом. Чтобы продавать то, что я добыл непосильным трудом, я должен был идти к шотландцам на поклон.

— И ты решил, что это не для тебя?

— Конечно, нет. Они заключили соглашение с кочевниками, не я. Я не собирался отдавать всё, что заработал, и снова сидеть в нищете. И знаешь что? Когда продажу плациуса запретили окончательно — это же был «запрещённый лекарственный препарат» — это оказалось только на руку мне.

— Скажешь, что ты лучше шотландцев? Разве ты не отбираешь людей точно так же, по цвету волос?

— Естественно, — фыркнул Доминико, — каждый босс выбирает себе помощников и охрану из своей общины. Каждый хочет окружить себя людьми, которым доверяет, кто вырос в том же квартале, что и ты.

— Доминико… — устало произнёс Стефано, — зачем тебе это всё? Ты уже заработал достаточно, чтобы не голодать.

Доминико поднял брови и тут же поморщился, когда левую, надорванную, обожгла боль.

— Когда я прибыл на станцию, здесь не было ничего. Только гостиница, склёпанная из ржавых алюминиевых листов, почта, бордель, тюрьма и множество лавочек, где втридорога продавали переселенцам необходимое для жизни добро. Несколько забегаловок с отвратительной шотландской едой, и в порту — четыре корабля. Экипажи бросили их, отправившись на поиски плациуса, и три из них превратились в склады. Ещё в одном расположились мэрия и дворец правосудия — два в одном. На юте проходил суд, в каюте капитана совещались присяжные, а трюм служил тюрьмой. В полубаке расположилась городская больница. Зато виселица стояла прямо на улице. Четыре пятых города состояло из временных домишек. Люди сколачивали здесь громадные состояния, но никто и не думал остаться здесь насовсем. Оглядись по сторонам теперь, — Доминико провёл в воздухе здоровой рукой, — таких небоскрёбов не было даже на Земле. У нас есть опера, и почти что у каждого в доме — водопровод. Может похвастаться этим Альбион или Сартен?

Стефано промолчал.

— Я никогда не уеду отсюда, — продолжил Доминико, — пусть Аргайлы думают что угодно. Этот город — мой. Я построил его.

— Ты не сможешь противостоять всем.

— Мы ведём переговоры с Тумули ди Сеполтура, Ло Стретто, Карита Фратерна, Ке Фиорише, Нуова Венециа, Пьетра Росса и Нелла Степпа. Почти все они с радостью присоединятся к нам.

— Ты сошёл с ума.

Доминико пожал плечами и снова уставился в окно.

— Не понимаю, чего ты хочешь добиться, — продолжил Стефано, — новой гражданской войны?

— Если и так — то до неё ещё далеко.

Доминико помолчал и уже тише, как-то даже устало, продолжил:

— Оглядись по сторонам, — сказал он. — Капитул, где никто давно уже не помнит об омерте, где брат идёт против брата войной. Шотландцы, которые с каждым годом всё сильнее превращаются в англичан. Полиция, которая не может ничего. Богатый выбор, да?

— Ты знаешь, на какой я стороне.

Доминико бросил на него быстрый взгляд.

— А я не выбираю сторон. Когда жизнь прижимает меня к стене, я беру всё на себя. Я сам становлюсь новой стороной. Я пытался договориться с Аргайлами — ты знаешь, к чему это привело.

Стефано покачал головой, но отвечать не стал. Опустил руку и провёл кончиками пальцев по опухшей щеке.

— Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-нибудь ещё.

Доминико вздрогнул и затравленно посмотрел на него.

— Тогда сделай так, чтобы эти ублюдки больше не ходили по земле, — охрипшим голосом произнёс он.

Стефано не ответил. Наклонился и поцеловал разбитые губы.

Какое-то время Доминико не отвечал — но легко впустил его в себя и через несколько секунд оплёл шею Стефано рукой.

— Не уходи, — попросил он, когда поцелуй подошёл к концу, — посиди со мной.

Стефано кивнул.

— Почитай мне что-нибудь. Там, на тумбочке — Кассандра принесла какой-то роман.

Стефано взял в руки книгу и принялся читать.

8

— Размышляя сам с собою, любезные дамы, сколь великими и совершенными были те божественные и возвышенные умы, которые как в древние, так и в новейшие времена сочинили всевозможные повести, при чтении коих вы вкушаете немалое удовольствие, я понимаю…* — Стефано запнулся. — Я понимаю… — вновь произнёс он, — Доминико, нет! Я больше не могу.

Стефано захлопнул книгу и с грохотом опустил на прикроватную тумбу.

— Пожалей меня. Засунь в подвал и прикажи своим громилам избить меня до полусмерти, но эта пытка выше моих сил!

— Это классика! — обиженно возразил Доминико и, взяв книгу в руки, бережно погладил по обложке, как будто дул на ушиб. — Ты хоть знаешь, сколько мне стоило это издание?

— Не знаю и знать не хочу.

— Ты невежественен, как все сицилийцы!

— А ты высокомерен, как все корсиканцы! Ещё немного — и в вашем снобизме вам будет завидовать даже Альбион!

— О! Ты выучил слово «снобизм» — скоро нам с тобой будет о чём поговорить.

Стефано наградил корсиканца яростным взглядом. Отобрал книгу и, вернув на тумбочку, опустился на кровать рядом с Доминико, положив под голову руку. Осторожно погладил по плечу — он всё ещё опасался, что более серьёзные воздействия могут быть для Доминико вредны.

Доминико провёл в больнице три дня — как только врачи признали, что его можно перевозить, он приказал доставить его домой. Врача Доминико, впрочем, забрал с собой.

Здесь, в его трёхэтажном особняке на окраине Манахаты, он приказал утроить охрану, которой и без того в доме и окрестностях всегда было полно. Кроме того, видимо, чтобы обеспечить себе полный покой, Доминико все последующие дни держал Шери рядом с собой.

На следующий же день после визита в больницу Стефано принялся выполнять поручение Доминико и первым делом попросил Кассандру организовать ему доступ в дядин кабинет — действовать через Луку он не рисковал, а двое помощников Доминико и подавно не стали бы ему доверять.

Наверное, Кассандра вначале справилась у дяди — а может быть, и нет, Стефано не знал. Но она в самом деле позволила ему просмотреть документы, хранившиеся у Доминико в столе.

В общей сложности команда Таскони состояла из семисот человек, пятая часть которых числилась в розыске.

Больше половины его доходов, как понял Стефано из сводных таблиц, составляла продажа плациуса. Четверть — игорные дома и собачьи бои. Десятую часть — танцзалы и публичные дома. Видимо, с развлечениями в Манахате по-прежнему было не так уж хорошо. Оставшиеся десять процентов Доминико получал с рэкета, так что, увидев финальную цифру, Стефано только присвистнул — за неделю Доминико зарабатывал больше, чем сравнительно честный коп — за год. Последнюю статью прибыли составлял спорт — начиная от скачек и конных бегов и заканчивая боксом и игрой в бейсбол. С нескольких десятков букмекерских контор Манахаты Доминико получал постоянный доход.

Естественно, расходы тоже были довольно велики — в первую очередь дорого обходился персонал: конгрессмены, копы, таможенные агенты, контролировавшие выполнение торговых соглашений. И всё-таки треть выручки Доминико мог оставлять себе.

Любопытным штрихом к сложившейся картине стала для Стефано папка с распечатанными на принтерной бумаге портретами — Доминико был изображён на всех до одного, и по мере того, как старело на портретах его лицо, цифра под ними неуклонно росла. Стефано вдруг осознал, что найти организатора недавнего нападения может быть очень нелегко — особенно, если заказчик и организатор не были одним и тем же лицом.

Кассандра и сам Доминико, которых он допрашивал подробнее всего, рассказали Стефано о том, как обычно проходил его день. Фактически, Доминико имел два офиса — каждый из которых офисом можно было назвать только с большой натяжкой.

Первый располагался на окраине Манахаты, в небольшом по размерам, но далеко не последнем по богатству районе Цероне. Здесь на квадратный ярд приходилось самое большое в городе количество отелей, ресторанов, казино. Эта штаб-квартира Доминико располагалась в отеле Тихоро — четырёхэтажном кирпичном домике с металлическими ставнями на окнах. Добраться до Доминико в этом месте не смог бы никто.

К холлу, где Доминико принимал посетителей, вёл длинный коридор шириной девять ярдов. По обеим сторонам коридора тянулось два ряда диванчиков и кресел, в которых десяток мужчин постоянно просматривали журналы или курили сигары, но в случае самого незначительного подозрения на опасность каждый готов был выхватить из-за полы пиджака пистолет. О визите приглашённых объявлял стоявший у входа охранник — естественно, что без особого приглашения попасть сюда было нельзя.

В подземном этаже отеля располагался настоящий арсенал.

Вторая штаб-квартира Доминико располагалась в деловой части города, в отеле «Премьер». Все, кто хотел повидаться с капо, приезжали сюда, причём каждому оказывался великолепный приём. В распоряжении посетителей был бар, а погреб был заполнен старинными винами и редким спиртным. Неподалёку от отеля располагался выставочный зал-галерея Palazzo delle Arti, где в особых комнатах можно было попробовать плациус, который, как обещал владелец галереи, позволял по-настоящему распробовать вкус искусства. Зал заполняли картины, выкупленные, очевидно, по бешеным ценам, так как большую часть их привезли ещё с Земли. Здесь Доминико тоже частенько бывал.

«Премьер» и выставочный зал также были хорошо защищены.

Был ещё и офис фирмы, которая позволяла Доминико легализовывать доход — высотное здание Нью Хаус Екселлент в порту, где в основном решались вопросы о застройке и обустройстве города.

Последним местом, которое Доминико время от времени приходилось посещать, были перерабатывающие цеха, которые не значились ни на одной карте, кроме той, что лежала у Доминико на столе.

Переработка плациуса требовала специального оборудования для работы — как и сама продажа «плесени», содержание подобного оборудования было запрещено.

Пройдя обработку по одной из двух технологий, плациус расходился по публичным домам или уходил на экспорт — раньше большая его часть перепродавалась на Альбион, теперь этот путь поставок почти что угас.

Плациус перевозился крупными партиями — для этого требовались грузовые транспортники, способные развивать хорошую скорость и в то же время не позволявшие развивать нездорового любопытства. Часто на корабль нападали конкурирующие организации — чаще всего те же Аргайлы или кочевники, хотя иногда это могли быть и просто корсы из других семей. Такая процедура называлась «хайджекинг», потому что «знакомство» обычно начиналось с фразы: «Hi, Jack!».

Результатом нападений становилась утрата драгоценного груза, а пойти с заявлением в полицию, разумеется, было нельзя. Поэтому дистрибьюторов всегда сопровождала вооружённая охрана.

Бывали случаи, когда груз задерживала и полиция. Тогда у поставщиков существовало два выхода: или товар оставался полицейским, а потери позже компенсировались более высокой ценой в следующем курсе, или посредник вступал в переговоры с служителями закона и выплачивал им солидную сумму, но сохранял груз. Таким образом, иметь дело с полицией оказывалось проще, чем с конкурентами.

Помимо грузовиков использовались и кораблики поменьше — те, что у скотов именовались клипер, а корсы называли корриерами. Корриеры позволяли скрыться от преследователей или добраться до любого места в кратчайший срок.

Знали люди Таскони толк и в наземном транспорте — как в космосе, так и на поверхности, здесь окружение Таскони выбирало самые современные модели. Прочитав перечень закупленных в последние месяцы машин, Стефано лишь присвистнул — любая из них опережала то, к чему он привык в Сартенской полиции, как минимум на несколько лет. Удивляться, впрочем, было нечему — уровень автомобиля часто имел решающее значение во время стычек между бандами, помогал застать противника врасплох или свести с ним счёты.

Многие дела решались ещё проще: выстрелом из одного автомобиля в другой. Но автомобиль Доминико был бронированным, как и его корриера. Кузов из стали, пуленепробиваемые стёкла, устойчивые к ударам крылья. Этот номер, безусловно бы, не прошёл.

Дверные замки на его гравиплатформе открывались только с помощью специального кода — чтобы никто не мог тайно подбросить бомбу. Это же гарантировало и невозможность, к примеру, подменить водителя — в любое время рядом с Доминико должен был оставаться хотя бы один доверенный человек. Кроме того, в обычной ситуации капо должна была сопровождать одна или две машины охраны — но именно в этот раз, как удалось выяснить Джелмини, телохранители застряли в пробке и отстали почти на милю.

Одним из популярных способов убрать конкурента, как знал Стефано ещё по работе в полиции, было, что называется, «взять его с собой на прогулку» — «клиента» заставляли сесть в нужный автомобиль, где он получал пулю в затылок из пистолета с глушителем. Проехав некоторое расстояние, водитель вышвыривал жертву на обочину.

Тем более странным был тот способ, который выбрали, чтобы расправиться с Доминико. Стефано не видел никакого смысла в том, чтобы везти его куда-то и там избивать. Разве что бандиты вообще не собирались его убивать — или вершили личную месть.

Чем больше подробностей про Доминико Стефано выяснял, чем больше погружался в то, чем Таскони жил, тем более странно он себя ощущал. Он не мог ненавидеть Доминико. Как ни старался. С ним происходило самое страшное, что только могло бы произойти с копом — он начинал Доминико понимать.

— Что же предпочитаешь ты? — спросил Доминико. — Наверное, что-то вроде комиксов? Впрочем, нет, не могу представить в твоих руках литературу со Старой Земли.

— Мне нравится Ниро Вулф.

Доминико закашлялся, поперхнувшись смешком.

— Ниро Вулф? — повторил он, одарив Стефано взглядом, полным издёвки. — Кто бы сомневался. А Бетмена в твоей коллекции нет?

Щёки Стефано порозовели, и он отвёл взгляд.

— Знаешь, Стеф, — Доминико придвинулся чуть ближе к нему, хотя двигался до сих пор ещё не очень хорошо, — твои герои не так уж и чтили закон.

— Они работали головой.

— И в чём связь между законом и головой?

— В том, что всегда надо соизмерять — где можно немножко переступить черту, а где нужно остановиться около неё. Например, мы оба понимаем, что если мне надо будет догнать преступника — я не стану ждать, пока переключится светофор.

Доминико фыркнул.

— А если для того, чтобы арестовать его, тебе надо будет подсунуть ему пакетик с наркотой?

Стефано закатил глаза.

— Ты всё ещё злишься? Я думал, ты мне с три короба отомстил.

Доминико молчал. Он не знал, отомстил он или нет. Так же, как и не знал, осталась ли в нём злость. Стефано приходил к нему на пару часов каждый вечер. После месяцев, проведённых вдвоём, этого казалось невозможно мало — хотя Доминико и понимал, что сам приказал ему взять расследование на себя.

За все свои сорок лет Доминико не испытывал подобного никогда. Первое желание обладать уже прошло, хотя прикосновения Стефано и продолжали пьянить его.

В сицилийце не было будоражащей, признанной всеми красоты, которая привлекала Доминико в Миранде. Сейчас, спустя два десятка лет, Доминико мог быть достаточно откровенен с собой, чтобы признать, что Миранда привлекала его в первую очередь потому, что это была возможность доказать — альбионцам, мафии, себе — доказать, что он достаточно хорош, чтобы светловолосая северянка из хорошей семьи по уши влюбилась в него.

Конечно, если бы Миранда была жива, Доминико никогда бы не оставил её. Возможно, приобрёл бы дом на Альбионе в придачу к тем, что были у него здесь, так что она жила бы, не зная бед, вдалеке от всего того, что окружало его.

После её смерти Доминико не интересовал никто. У него хватало других дел. Жизнь его всегда была наполнена стремлением вперёд, так что времени остановиться и подумать о своём одиночестве он не имел. К тому же, до недавних пор у него был сын. Доминико отчётливо осознавал, что всё, чего добьётся сам, со временем получит Пьетро — а значит, всё это делалось не впустую.

Теперь всё изменилось слишком резко, чтобы он успел найти новую опору. Понять, зачем живёт. «Может быть, Стефано просто попался мне в нужный момент?» — думал он. Доминико не знал. Он не хотел ни думать об этом, ни говорить. И без того их близость создала ему достаточно проблем.

Вырывая его из задумчивости, раздался стук в дверь.

— Да, — ответил Стефано за него. Доминико отметил про себя, что коп порядком обнаглел.

— Что у вас тут? — дверь приоткрылась, и кучерявая голова Кассандры просунулась в образовавшуюся щель.

— Нико хочет, чтобы ты почитала ему Караваджо. Он только что о тебе вспоминал.

— Да? — Кассандра, сделав вид, что не замечает полулежачего положения Стефано на просторной кровати корсиканца, подошла к тумбочке и взяла с неё красный томик с облезшей позолотой на обложке, залитый в ламинат. — Какая прелесть. Я не читала его с тех пор, как… Нет, я не читала его никогда. В старшей школе мне поставили высший балл за то, что я подсмотрела все ответы в учебнике.

— Вот видишь, — заметил Стефано, поднимаясь с кровати, — твои дурные привычки передаются младшему поколению твоей семьи.

Доминико мгновенно помрачнел, и Стефано пожалел о том, что сказал.

— Извини, — мягко произнёс он и попытался поймать ладонь Доминико, но тот убрал её в последний момент.

— Иди, — сухо сказал он.

Стефано не мог избавиться от ощущения, что в доме Доминико и теперь есть комната, куда ему запрещено заходить.

*Джовани Франческо Страпарола Ла Караваджо. «Приятные ночи»

9

Ни с кем и никогда у Стефано не было столь целомудренных отношений, как с Доминико Таскони в эти дни.

Всё время, что они проводили рядом, Стефано читал корсиканцу — или же Доминико рассказывал о временах, когда добывал плациус сам.

Из всех возможных прикосновений допустимы оказались только поцелуи, и то они до некоторой степени нарушали режим, потому что кровь тут же приливала Доминико к животу. Поцелуи были глубокими, долгими и частыми — так что Стефано ощущал себя школьником, который других удовольствий ещё не успел испытать и потому яростно пытается насытиться тем, что у него есть.

— А почему бы мне не стричь капусту с казино? — спрашивал Доминико, когда им доводилось завести разговор о делах.

— Может, потому, что это не честная игра?

Доминико только фыркал.

— Вот ты, Стефано, ходишь в казино?

— Конечно, нет. Я же не идиот.

— Вот именно! — Доминико поднимал палец вверх. — Нормальный, порядочный человек в казино не пойдёт. Тот, кто приходит в казино, отлично знает, что может проиграть. Он забирает деньги у семьи, скажем, оставляет без средств жену или берёт их у отца. А затем приходит «ко мне». Я считаю, что у такой скотины самое правильное — всё отобрать. Лучше пожертвовать эти деньги на приют или на строительство библиотек.

Стефано оставалось закатить глаза. У Доминико всегда выходило, что прав только он. Выявить логическую брешь в его абсурдных построениях Стефано не удавалось никак.

— Ну хорошо, — спрашивал Стефано тогда, — а спорт?

— А что спорт?

— Когда мне было шестнадцать лет, меня занимал бокс.

— Ну и что?

— Ну и то, что я неплохо шёл. Победил на районных соревнованиях, и в городской таблице мог занять второе место. Когда ко мне подошёл красавчик вроде тебя и предупредил: «Наш чемпион Джани должен победить».

Стефано выжидательно посмотрел на Доминико.

— Так вот оно что, — протянул тот, — личные обиды, стало быть. Хочешь, сделаем тебя чемпионом?

— Проклятие, нет! Дело не только во мне!

— Могу сказать только, что спорт не сильно отличается от казино. У меня нет сочувствия к обывателям с пивным брюшком, которые в свободное время приходят посмотреть, как два сильных мужика мутузят друг друга, и поставить деньги на одного из них.

— Но как насчёт самих спортсменов?

— Невинные жертвы будут всегда, — Доминико развёл руками, и Стефу оставалось только вздохнуть. Доминико ни в чём не мог убедить его. И всё же в его словах, в представлении корсиканца о мире было куда больше честности, чем в мировоззрении тех, с кем Стефано имел дело в полиции каждый день. — Не мы изобрели методы насилия. Перечитай историю Старой Земли, чтобы вспомнить, сколь обычным было использование оружия во все времена. Всё прошлое человечества наполнено проявлениями насилия — коллективного или индивидуального.

— Ты преследуешь благие цели, но средства твои неприемлемы. Идёшь на компромисс с моралью, совершая проступки, которые якобы не можешь не совершать. Убийства, воровство, пытки… Из тебя получился бы хороший коп, если бы ты…

Доминико рассмеялся, и Стефано умолк.

— Я никогда не ищу компромисс. И последний, кем я мог бы стать в жизни — это коп.

О личном Доминико по-прежнему предпочитал не говорить. Только однажды, когда Стефано пришёл к нему чуть позже обычного, он обнаружил, что Доминико лежит в полумраке, включив один ночник, и смотрит в потолок.

— Санти Венти, Нико, надеюсь, ты не пытался в такой темноте читать?

Доминико ничего не ответил, и Стефано, подсев к нему, провёл рукой по начавшим отрастать волосам.

Неожиданно для него Доминико заговорил, но совсем не для того, чтобы ответить на вопрос:

— Стефано… — Доминико облизнул губы, прежде чем продолжить, — скажи, ты правда думаешь, что это я во всём виноват?

— Что? — рука Стефано замерла в его волосах.

— Помнишь, ты сказал, что мой пример делает моих детей такими, какие они есть?

Стефано недоумённо молчал.

— Ну, тот случай с Кэси…

— Я помню, — перебил его Стефано, — если хочешь знать правду, Доминико, то да. Я достаточно видел людей, которые становились преступниками только потому, что воровство процветает в их семье.

— Но я же не хотел…

Стефано молчал.

— Я хотел, чтобы у них было всё, можешь это понять? — он дёрнулся, пытаясь притянуть Стефано к себе, и тут же пронзённый болью упал назад. — Я всё сделал… — устало сказал он, — всё им отдавал…

— Доминико… Ты ведь понимаешь, что они — не те корсиканцы из трущоб, к которым ты привык себя причислять?

Теперь уже молчал Доминико.

— У них было всё с детских лет.

— Это не так, — перебил его Доминико и зажмурился, но потом заставил себя открыть глаза и снова уставился в потолок. — Всё то время, что я искал плациус на этих чёртовых приисках, Пьетро швыряло из одного приюта в другой. Я же не знал… Не знал, что Миранды уже нет. Если бы я мог его забрать с собой…

Стефано вздохнул. Комната, вкоторую он так долго не мог проникнуть, приоткрывалась, но он ни черта в ней не понимал.

— Нико, — мягко сказал он, — как твой охранник я не должен этого говорить, потому что угроза ещё не миновала, но мне кажется, что тебе пора начать выходить.

Доминико непонимающе посмотрел на него.

— Тебе вредно слишком долго находиться одному.

Доминико усмехнулся.

— Думаешь, будет хорошей идеей начать прятаться от себя среди людей?

— Не знаю, — Стефано наклонился и поцеловал Доминико в висок.

Затем провёл рукой по его груди и осторожно прошёлся по животу, который всё ещё стягивали бинты.

— Больно? — спросил Стефано, наблюдая за собственной рукой.

Доминико зябко повёл плечами.

— Такое чувство, что твоя рука находится прямо во мне.

Стефано невольно поймал его взгляд, пытаясь выяснить, понимает ли Доминико, что говорит; но тот, кажется, ничего не имел в виду, и Стефано пришёл к выводу, что попросту сходит с ума.

Желание опустить руку ниже и поймать ладонью член было почти нестерпимо. Огладить его, наблюдая, как он твердеет в руках.

Стефано никогда не делал с Доминико так. У него попросту не было возможности его приласкать — а теперь Стефано хотел этого больше всего.

— Нужно идти, — через силу отодвигая руку в сторону, сказал он.

— Не надо, — Стефано заметил, как язык Доминико метнулся по пересохшим губам, — останься до утра. Я не хочу быть один.

Стефано разрывался на части. Он тоже не хотел, чтобы Доминико продолжал лежать вот так, в одиночестве, и мучить себя — но представить, как проведёт ночь рядом с этим гибким, жилистым телом, таким близким — и таким далёким сейчас, он не мог.

Чаша весов качнулась и с треском опрокинулась, когда рука Доминико поверх брюк накрыла его собственный член.

— Что мне сделать, чтобы ты не ушёл?

Стефано со свистом выпустил воздух. Он не слышал последних слов — кровь шумела в ушах, заглушая всё.

Распрямившись, он сдёрнул с себя пиджак, рубашка отправилась на пол следом, а за ними — брюки и бельё.

Стефано скользнул под одеяло и, изо всех сил стараясь не причинить лишней боли, обхватил Доминико поперёк живота и прижался к нему всем телом.

Рука Доминико снова нашарила его член. Стефано наклонился, целуя его, и тоже стиснул рукой пах корсиканца.

Доминико испустил стон и прогнулся.

— Тихо, — выдохнул Стефано в его губы, и Доминико кивнул.

Он чуть развёл ноги, позволяя гладить себя, и сам стал двигать ладонью по стволу Стефано, то и дело обнажая нежную плоть, уткнувшуюся ему в бедро.

Стефано не смог отказать себе в удовольствии — приласкав член Доминико и дождавшись, когда тот затвердеет, он скользнул рукой дальше между ног. Пальцы его едва заметно щекотнули промежность и обвели колечко плотно сжатого входа.

Доминико попытался возразить, но Стефано снова поцеловал его.

— Хочу тебя всего, — прошептал он, — хочу, чтобы мне было можно всё, Доминико. Бери меня. Я буду тебе сосать, подставлять зад. Трахай меня у всех на глазах. Но пусти меня в себя. Я хочу, чтобы ты — весь ты — целиком был со мной.

— Ты чокнулся, коп.

— Определённо, да.

Стефано не стал настаивать. Возможность прикасаться к корсиканцу уже пьянила его, а рука Доминико на его собственном члене заставляла стонать.

Они уснули, обнимая друг друга, не слишком уставшие, понимая, что сейчас не лучшее время, чтобы доводить себя до предела.

А на следующее утро, морщась от боли после каждого неловкого движения, Доминико попытался встать, и, убедившись, что в этом нет ничего невозможного, решил приступить к обычным делам.

Одеваясь сам, он не преминул проследить взглядом за тем, как Стефано облачается в костюм, и покритиковать:

— Осторожный человек всегда имеет при себе два револьвера, где второй?

Стефано, плохо выспавшийся и рано вставший, мрачно посмотрел на него.

— Твой второй револьвер тебе помог?

— Пару раз.

— Тот, когда я трахал тебя ты пос…

Доминико метнулся вперёд, прижимая его к стене, и накрыл рот рукой. Стефано сбросил с себя его ладонь.

— Второй в кармане пиджака, — огрызнулся он.

Доминико залез к нему в карман и проверил револьвер.

— Смотрю, ты чувствуешь себя уже вполне хорошо, — заметил Стефано.

— Всегда выбирай крупный калибр. Винчестер или томпсон тоже пойдёт. Надо сказать, чтобы Лука занялся тобой.

Упоминание о Луке изрядно испортило Стефано настроение.

Джелмини, естественно, был первым подозреваемым в деле, которое поручил Стефано Доминико. Однако что-то подсказывало Стефано, что это было бы слишком просто — слишком легко было бы доказать, что охрану отвёл именно он. К тому же, Джелмини работал на ФБС, а ФБС не стало бы убирать Доминико вот так — если его всё ещё не взяли с поличным, значит, кому-то наверху было выгодно его не брать.

Стефано узнал, кто из охранников сопровождал Доминико в день нападения и кто сидел за рулём. Последнего звали Беппе Ламберти, и Стефано решил взять его на примету. Взяв у Доминико небольшую — по меркам корсиканца — сумму, он купил себе старенькую платформу, которая на переполненных улицах Манахаты никому не бросалась бы в глаза, и провёл в слежке за Беппе три дня.

Все контакты были аккуратно записаны, но пока не говорили Стефано ни о чём — Беппе ездил к своей девушке, живущей в небогатом квартале, заглядывал по вечерам в бар. Только однажды в баре к нему кто-то подсел — но имени этого человека Стефано не узнал.

Стефано не мог быть уверен, что наниматель вообще выйдет с Ламберти на связь.

Обычно для подобных дел нанимали человека, который не жил в городе. Машину угоняли и меняли номера — в этом смысле Стефано несколько не хватало полицейской картотеки, но он почти не сомневался, что додж, на котором Доминико увезли в порт, никто уже не найдёт.

Если жертва вела размеренный образ жизни, это всегда облегчало профессионалу работу: выход из дома в одно и то же время каждый день, обед в одном и том же кафе, один и тот же маршрут прогулок, один и тот же автомобиль. В этом отношении Доминико было достаточно легко рассчитать.

Все три места, где он появлялся, сменяли друг друга как по часам.

У Стефано были ещё некоторые мысли относительно того, кому Доминико мог помешать — слишком уж напоминало происшествие его же собственный рассказ о том, что произошло с Пьетро год назад. Но ничего более конкретного за ту пару недель, что Доминико провёл в кровати, он не нашёл — и потому продолжал ждать.

10

Отель «Премьер» был достаточно затерян среди офисных зданий и банков Манахаты, чтобы быть приятным и удобным местом для увлекающих встреч политиков и бизнесменов.

Доминико устраивал им великолепные банкеты каждую среду. На обедах, поражавших своей роскошью, встречались самые высокопоставленные лица станции. Там они предавались безудержному веселью.

Больше всего Стефано впечатлил бой пробками от шампанского, о котором он слышал, но которое до сих пор считал мифом о жизни тех, у кого денег куры не клюют: для него бутылки раскупоривали из десятков коробок. Само шампанское тоже находило применение — гости щедро поливали друг друга дорогим напитком из лучших винных погребов Корсики и Альбиона и смеялись как дети в парке аттракционов. Моэт и Шандон и Дом Периньон текли рекой в самом прямом смысле.

Само собой, ни один политический деятель или представитель законодательных органов не мог появиться в «Премьере» без согласования с Таскони. Это место принадлежало только ему.

— Дело не только в деньгах, — говорил Доминико вполголоса, когда они со Стефано оставались почти что наедине — если не считать наряда охраны, замершего кругом, — я представляю определённые группы людей. Мои соотечественники будут делать всё, что я говорю. Я могу, к примеру, обеспечить конгрессмену голоса. Могу обеспечить поддержку по наведению порядка, объединив несколько десятков мужчин, которые в день голосования будут контролировать выборы или, в крайнем случае, заполнят урны, проголосовав в нескольких участках. Мы нуждаемся друг в друге — правительство Манахаты и я.

Прошла неделя с тех пор, как Доминико начал выходить. Каждую среду он ездил в отель «Премьер», и в тот вечер как раз была среда.

Доминико держался от общего веселья в стороне, предпочитая наблюдать, и если заводил с кем-то разговор, то только о делах.

Стефано опасался, что здесь, в естественной для себя среде, Доминико окажется совсем не таким, каким Стефано его знал — но ничего подобного не произошло. Это был всё тот же человек, который последние месяцы сводил его с ума.

Доминико был молчалив и, похоже, одинок. Так что, стоя за спинкой его дивана среди шума и веселья, Стефано с трудом удерживался от того, чтобы наклониться к Доминико и поцеловать его.

Как обычно в такие вечера, посетители сами подходили к Доминико и после недолгих приветствий и заверений в верности заводили интересовавший их разговор.

Так же началась и беседа с Тициано Донетти, который протянул Доминико хрустящую недавно отпечатанную газету и спросил:

— Свежую речь МакФолена читал?

Доминико покачал головой и принял газету из его рук.

«Алкоголизм, — значилось в заметке, на которую Тициано указал ему, — это продукт экспорта с Корсики».

Доминико, порядком уставший от подобных однотипных статей, закатил было глаза, но Тициано ткнул пальцем в газету:

— Читай, читай.

Со вздохом Доминико снова опустил глаза на текст.

«Мы утверждаем, что мы — ревнители Ветров, а мораль и добропорядочность — основы нашего общества. Толпы мигрантов, стремящихся воспользоваться благами, созданными руками наших честных людей, или те взгляды, что они несут с собой и учат им наших доверчивых сограждан, трансформируют нас в неверников и возводят аморальность на престол. Несчастное Содружество, изнурённое послевоенными проблемами, недостатком еды и антисанитарией, сопровождающейся отсутствием доступной медицины, отправляет к нам своих любителей алкоголя».

Доминико не удержался и негромко хрюкнул.

— Читай, — повторил Тициано, и Доминико продолжил читать.

— «…тех, кто ставит производство алкоголя на верхнюю ступень своих жизненных ценностей; своих пьяниц и тех, кто еще не до конца погряз в этом грехе, но делает все возможное, чтобы до него дойти; с неприемлемыми нами взглядами на мораль и государственную политику. Они делаются частью нашего общества, но не интегрируются. Лишённые какой-либо свободы в стране, откуда они прибывают, они призывают за неограниченные права у нас, но и слышать не хотят об обязанностях и моральном долге. Из-за нашей либеральной политики и свободы они принимают участие в выборах, из-за нечистоплотных политиков… — Доминико пробежал глазами несколько строк, где автор статьи описывал конгресс, — они осуществляют управление нашей верой и огромными округами нашей Манахаты! Они вместо нас навязывают нам же нормы поведения, которые абсолютно безнравственны». Тициано, что это за бред? Почему я должен это читать?

— Ты не понял ни черта, — вырвав у босса газету, Донетти зло посмотрел на него. — Он предлагает ввести сухой закон.

— И что ты хочешь от меня?

— А ты не понимаешь что?

Стефано напрягся. Он-то как раз всё отлично понимал. Впрочем, Стефано не сомневался, что понимает и Доминико — и, скорее всего, просто не хочет произносить решение проблемы вслух.

— Его надо убрать.

Стефано широко распахнул глаза. Он впервые слышал, чтобы кто-то произносил подобные слова вслух.

Доминико повёл плечами, поудобнее устраиваясь в кресле, и, достав из портсигара сигару, стал раскуривать её.

Разнообразие и уровень питейных заведений Манахаты действительно не оставляли равнодушным никого — Стефано в том числе.

Большую их часть составляли салуны — что среднее между баром и пабом, куда с удовольствием бежали представители сильного пола, и очень часто слава этих мест была далека от хорошей.

Стульев, диванчиков и кресел там не было, чтобы клиенты «не засиживались» и пили стоя — но народ все равно с удовольствием захаживал туда — больше поболтать, чем выпить: салуны с самого момента основания станции служили центрами политических переговоров.

Доминико, как и другие капо, выплачивал владельцам салунов определенную сумму. За это те проводили агитацию среди посетителей, подбирали для семьи новых людей и помогали сбывать товар.

Ещё одним видом злачных мест были танцевальные клубы — эти появились в Манахате заметно поздней. Четыре минуты танца чередовались здесь с пятнадцатью минутами передышки, во время которой можно было выпить, освежиться и поговорить.

В тех танцклубах, где Стефано успел побывать, стояла невыносимая духота и густой дух плациуса клубился со всех сторон. Вентиляцию хозяева отказывались устанавливать наотрез: жара способствовала продаже спиртного, а запах — соблазну попробовать плесень для тех, кто ещё не пробовал её.

Среди восьмидесяти шести тысяч человек, посещавших танцевальные залы Манахаты субботними вечерами, основной процент падал на подростков от тринадцати до девятнадцати лет. Здесь проводились маскарады, в которых призом был ящик бордо, кег пива или пара пинт виски. Директор танцклуба мог назначить приз в сотню фунтов девушке, которая за месяц закажет в зале клуба больше всех коктейлей или скотча. Если учесть к тому же, что распивание горячительных напитков напрямую было связано с проституцией, то оба эти места были для Таскони золотым дном.

— Не обижайся, Тици, но я начинаю от тебя уставать.

— Как это понимать?

Доминико вздохнул.

— Пусть вводит свой чёртов закон, мне-то что?

Тициано скрипнул зубами.

— Мы потеряем ещё одну статью дохода. Доминико, ты сошёл с ума, у нас и так накрылся канал торговли с Аргайлами…

— Аргайлы тут ни при чём, — Доминико в упор посмотрел на него. — Давай говорить откровенно, Тици, Аргайлы заботят только тебя, потому что ты привык перекупать у них виски и перепродавать на Корсику, а наши продукты — наоборот, на Альбион. Но я уже сказал тебе — этого больше не будет. Торгуй с кем-нибудь ещё. Что же касается этого, — он постучал кончиком пальца по свежеотпечатанной газете, — то если закон пройдёт, он окажется только на руку нам. Мы продолжим вести дела так же, как сейчас. Только цены можно будет поднять.

Тициано собирался ответить что-то, но в эту минуту мужчина в чёрном костюме появился из толпы и, остановившись около него, что-то зашептал Тициано на ухо.

Стефано заледенел. «Вот оно», — промелькнуло у него в голове.

Подозрение нарастало у Стефано по мере того, как он пытался раскрутить дело о покушении на Доминико. В этом деле неизбежно должен был быть замешан один из его людей. И был это, безусловно, не простой боец.

Теперь Стефано знал кто — его правая рука, Тициано Донетти. Друг настолько близкий, что даже дом он построил рядом с резиденцией самого Доминико.

Человека, который отозвал его в сторону только что, Стефано уже видел — в салуне, где выпивал Беппе Ламберти.

Воспользовавшись недолгой паузой, Стефано коснулся плеча Доминико и прошептал.

— Давай отойдём.

Доминико поднял бровь.

— Прямо сейчас? Ты так хочешь меня, что не можешь дождаться, когда я освобожусь?

Стефано скрипнул зубами.

— Да, Доминико, — сказал он немного громче, — хочу, чтобы ты трахнул меня прямо сейчас.

Со стороны охранников послышался смешок. В глазах Доминико промелькнуло удивление.

— Ну, хорошо… — произнёс он. — Тици, ты нас подождёшь?

Тициано, который был занят собственным разговором, не обратил никакого внимания на слова капо.

Доминико встал, и они вместе направились в «кабинет» — небольшую изолированную комнатку со стенами, обитыми красным плюшем, где Доминико иногда проводил переговоры.

Едва дверь закрылась за спиной Доминико, тот плотоядно уставился на своего подручного и попытался его обнять, но Стефано увильнул от его рук.

— Нико, надо поговорить.

Доминико недовольно смотрел на него.

— Тициано — ты хорошо знаешь его?

— Почти десять лет, — ответил Доминико с неохотой.

— Он может тебя предать?

Доминико убрал руки в карман и повернулся лицом к электрокамину, горевшему в углу.

— Вот ты о чём, — сухо сказал он и подошёл к огню.

Какое-то время Доминико молчал. Стефано собирался уже привести свои доводы, когда Доминико произнёс:

— Я ничего не могу поделать. Тициано — член моей семьи. Может, мне и следовало бы убить его, но у меня нет никаких доказательств.

— Время дружбы окончилось, Доминико, — с нажимом произнёс Стефано, — настало время предательства.

Но Доминико не ответил ему ничего.

Стефано вздохнул и, подойдя к нему, обнял со спины, а подбородок опустил Доминико на плечо.

— Не бери в голову, — сказал Стефано уже тише и зарылся носом в его волосы.

— Мне нужны доказательства, Стеф, — повторил Доминико с нажимом.

Стефано развернул его лицом к себе и поцеловал.

— Положись на меня, — прошептал он в приоткрывшиеся ему на встречу губы. — Доказательства — это мой конёк.

11

Донетти была одной из знаменитейших семей Корсики. И Тициано Донетти с ранних лет знал, кто были все те люди, которых отец встречал с объятиями у входа, называя братьями, и которые всегда были одеты в строгие костюмы из дорогого материала и широкополые шляпы. В чем заключается их бизнес — он тоже понимал.

Тициано восхищался их одеждой и однажды «присвоил» шляпу у одного из друзей отца.

Но кары не последовало — потому как воровство в его семье было основой процветания. Тициано научился без раздумий беспрекословно выполнять приказы отца, обучавшего его омерте. Одним из главных принципов, которые внушил ему Эванджелисте Донетти, было то, что что бы ни случилось — о делах своей семьи надо молчать. За этот хорошо и своевременно освоенный урок Тициано был награжден: в коробке, с которой он сорвал упаковку в день рождения, лежали пистолет и вожделенная шляпа. Шляпу он носил и теперь, спустя более чем двадцать лет.

Во время войны семья Донетти покинула Палермо, и в то же время Тициано впервые зарядил подаренный ему пистолет — но не для того, чтобы сражаться с альбионцами, а для того, чтобы выполнить поручение отца.

В те дни в городе проводили расследование агенты ФБС, приехавшие с Альбиона и готовившие разгром почтенных семей — Фалчи и Донетти.

Возглавлял группу агентов Брицио Казатрелли, родители которого много лет назад покинули Корсику и переселились на Альбион.

Тициано поручили ликвидировать его — и он выполнил возложенную на него задачу: убил одним выстрелом в висок. Своё первое убийство Тициано Донетти совершил через две недели после того, как ему исполнилось восемнадцать лет.

Всё прошло замечательно. Тициано сбежал в Манахату. Ни обстоятельства убийства, ни угроза оказаться на виселице не тревожили его.

Не прошло и трех недель после его прибытия в порт Манахаты, как по рекомендации одного из друзей Тициано сдал экзамен на управление тяжелым транспортным звездолётом, получил лицензию и начал трудовую деятельность в фирме грузоперевозок.

К Тициано сразу же поступило предложение сотрудничать с одной из Манахатских семей, в те времена занимавшейся контрабандой местной кактусовой водки на Корсику и Альбион. Работа на «людей чести» устраивала Тициано гораздо больше. Он понимал, что получил возможность продвинуться наверх. Так Тициано стал перевозить спиртное.

Он быстро вошел во вкус предоставленных ему возможностей, работа его устраивала, хорошие заработки вдохновляли.

Прошло не так много времени, и Тициано стал не только перевозчиком, но и дилером.

Его шефы были довольны им, а Тициано был доволен собой ещё больше. Он не уставал говорить спасибо судьбе за то, что она дала ему шанс жить так, как он хотел, и делать то, что он хотел. В его руки стекались тысячи фунтов. Тициано с удовлетворением называл себя богачом, каким никогда не стал бы на Корсике.

Умения Тициано и его изворотливость закрепили за ним репутацию успешного контрабандиста на межпланетарном рынке. Именно поэтому Доминико Таскони заинтересовался им и решил переманить к себе. Теперь Тициано получал самую высокую заработную плату из тех, на какую только мог рассчитывать рядовой гангстер. Доминико Таскони предоставил ему полную свободу действий в развитии торговых отношений с криминальными кланами с обеих сторон.

Вслед за увеличением экспорта нелегального алкоголя Тициано с помощью семей бакуто начал организовывать и импорт плациуса и других хорошо растущих на Манахата-плэнет культур: например, анаши. Все шло лучше некуда. Тициано был назначен десятником группы наркодилеров и контрабандистов, специализировавшихся на торговле сделанных в подпольных винокурнях винами и виски.

Со временем Тициано были поручены и другие посты. Под его командованием оказался ещё один отряд — профессиональных рэкетиров, которые «искали подход» к самым прибыльным ресторанам манахатского округа Уайт Холла. Карьера Тициано шла вверх огромными шагами, и к нему постучалась в двери слава: среди коллег по «бизнесу» его вспоминали как человека, который всегда знал, «куда и как следовало направить дуло револьвера».

К тому времени Тициано уже был очень богат. Спустя всего одиннадцать лет после переезда на Манахату он построил в респектабельном районе Цероне трёхэтажный изящный особняк, который вышел ему в весьма круглую сумму. В гараже на приземном этаже особняка он парковал свою платформу Ducati последней модели. На номерных знаках его платформы красовались всего лишь две большие буквы: ТД1 — его инициалы, а цифра — то, что он первый получил эту эксклюзивную, ещё не вошедшую в серийное производство платформу.

Ещё через десять месяцев Тициано женился на второй сестре Мариано Лучи, которую звали Беренис. Свадьба была отпразднована в одном из самых дорогих ресторанов Манахаты, и на ней присутствовало около двух сотен гостей.

Сама свадьба стоила Тициано диких денег. Не прошло так уж много времени, и на свет стали появляться дети: один за другим четыре сына, а потом и дочь. Независимо от своего резковатого, как и у всех корсиканцев, нрава, Тициано всегда относился с любовью и уважением к жене и детям.

Он умел сдерживаться и при разногласиях с коллегами по семье.

Тициано старался не показываться донам лишний раз на глаза и сходок почтенных семейств по возможности избегал. Если же дела заставляли его прийти, то он, как правило, молчал, стараясь уравновесить похвальные отзывы о нём.

Осторожность и молчаливость его у многих вызывала недоверие. Но именно это и стало причиной того, что Доминико назначил его на пост консильери.

Стефано отложил папку, частично состоявшую из информации, полученной из открытых источников, частично — раздобытую путём опросов и даже подкупов кое-кого из обитателей дома.

Всё сходилось — он был уверен, что прав. Именно Тициано организовал покушение. Стоило иметь в виду и Аргайлов — вполне логично было предположить, что они выходили с Донетти на контакт.

Стефано знал пару способов просмотреть список использованных телефонных номеров, не имея ордера на обыск или арест — но сильно сомневался, что контакты Донетти можно будет выявить так легко.

Не стоило рассчитывать и на то, что он захочет связаться с Аргайлами ещё раз.

«Как бы я передал информацию врагу?» — спрашивал он себя.

По некотором размышлении Стефано решил всё же посетить телефонную станцию — но большие надежды возлагал на личные вещи Донетти — следовало незаметно извлечь оттуда планшет или телефон, а лучше и то, и то. Так он разом получил бы не только список контактов, но и пароли, и много чего ещё.

С момента последней встречи Доминико и Тициано прошло несколько дней. Значит, следующую можно было ожидать ещё через четыре дня. Времени было достаточно, чтобы всё организовать — оставалось надеяться, что за это время ничего не произойдёт.

В последние дни Лука дважды заводил с ним разговор — один раз по приказу Доминико провёл внеочередной инструктаж, в другой — по своим собственным делам.

— Ты что-то решил? — спрашивал он.

— Как видишь, я тебя не сдал, — ответил Стефано тогда.

— Хорошо, значит, я могу рассчитывать на тебя?

Стефано пожал плечами и промолчал. Он не хотел давать лишних обещаний — на которых затем его можно было бы поймать, как не хотел он вызывать у Луки какие-либо подозрения. Лучшей политикой оставалось молчать.

— Стеф, ты не собираешься открывать? — дверь распахнулась, и на пороге показалась Кассандра. Только теперь Стефано понял, что, кажется, пропустил её стук — и не один раз.

— Был немного занят.

— Чем? — Кассандра шагнула к нему, и Стефано, отложив папку, торопливо спрятал её в стол.

— Поручение твоего дяди.

— Ну-ну, — любопытство из глаз Кассандры никуда не делось, но тему она всё-таки решила сменить, — он как раз хочет с тобой поговорить.

Стефано кивнул и проверил, запер ли ящик на ключ. Встал и направился было к двери.

— Стеф… — окликнула его Кассандра на полпути.

Стефано остановился и посмотрел на неё.

Кассандра облизнула губы, будто хотела, но не решалась что-то сказать.

— Ну же, Кэси, я тебя не съем.

Девушка фыркнула.

— Закрой дверь, — попросила она.

Стефано покосился на выход, но просьбу выполнил.

— Он с тобой о Пьетро не говорил? — спросила девушка.

Стефано напрягся. О Пьетро Доминико в самом деле не говорил. И это не переставало Стефа напрягать.

— Нет, — сухо сказал он.

— Ну, вот и хорошо, — Кассандра, казалось, выдохнула с облегчением. — Знаешь… — сказала она, отворачиваясь к окну, — Пьетро был та ещё вонючка. Не то чтобы это оправдывало такую паршивую смерть.

Стефано молчал. Он не был уверен, говорит ли Кассандра всерьёз. Сам он уже успел кое-что выяснить об этом человеке, которого Доминико ставил так высоко. Приводов в полицию у Пьетро Таскони было не счесть — начиная от банальных кутежей и заканчивая кое-чем посерьёзней. Его обвиняли в убийстве, совершённом с особой жестокостью и, похоже, из прихоти — но доказательств, конечно же, никто не нашёл.

— Я знаю, что ты думаешь, — сказала Кассандра, покосившись на него, — он был моим братом. Так что мне трудно поверить всему, что о нём говорят. Но он был заразой — это факт. И если бы он не был сыном Доминико, я бы не стала по нему скучать.

Больше она не сказала ничего.

Доминико сидел в одной из своих комнат — всего их было три: библиотека, спальня и кабинет. В руках его был бокал с бренди, и он смотрел на потрескивавший в электрокамине огонь.

Настоящие камины были на станции запрещены — они потребляли кислород. И это был один из немногих законов, которые Доминико предпочитал не нарушать.

«Принцип разумности», — так он говорил.

Когда дверь открылась, корсиканец не обернулся, и Стефано невольно подумал, что будь он убийцей — у него всё получилось бы слишком легко. От этого по позвоночнику пробежала неприятная дрожь.

Он подошёл, остановился у Доминико за спиной и, опустив руки ему на плечи, поцеловал в висок.

— Ты по мне соскучился? — спросил он и прочертил носом линию к уху Доминико, вдыхая аромат его одеколона — дубовой коры и бренди.

Доминико накрыл его ладонь своей рукой и закрыл глаза.

— Знаешь, какое сегодня число? — спросил он.

Стефано качнул головой.

— Двадцатое февраля.

Стефано эта цифра не говорила ничего, а Доминико, похоже, не собирался ничего объяснять.

Стефано огляделся по сторонам и увидел фото, стоявшее на каминной полке — мальчишка, одетый в форму пилота с серебряным кантом выпускника лётной школы был неуловимо похож на того, чьё фото Стефано видел уже один раз.

— Побудь со мной, — попросил Доминико.

— Я всегда с тобой, — Стефано запечатлел на его виске ещё один поцелуй, но затем добавил, — только не здесь, Доминико. Сходим куда-нибудь?

Доминико устало посмотрел на него.

— Что ты хочешь от меня?

— Чтобы ты тоже был со мной. Вот и всё.

12

В Мидлтауне кинозалы были открыты с тринадцати до двадцати трёх часов, и Стефано рассчитывал провести время в одном из них. Доминико молча следовал за ним — ему, похоже, было всё равно.

Фильмы в прокате менялись часто — два или три раза в неделю. Каждый второй житель Манахаты ходил в кино, и киномагнаты были заинтересованы в том, чтобы поддерживать интерес. Не посещали кино разве что те, кто хотел сэкономить — или те, кто вынужден был сидеть с маленькими детьми.

Владельцы кафетериев, профсоюзные организации и спортивные клубы не переставали выражать недовольство, но ничего не смогли изменить: с тех пор как кинотеатры появились на станции, они настолько завоевали интерес её обитателей, что ради просмотра фильмов те готовы были отказаться от многих других занятий.

Как только посещаемость кинозалов падала, реклама торопилась простимулировать зрителей настойчивыми и неплохо продуманными аргументами: «Идите в кино — вас ждёт небывалое зрелище. Вы достойны этого удовольствия».

Стефано встречал такие лозунги на каждом шагу, но сам испробовать модное местное развлечение не успел.

Добравшись до кинотеатра, он усомнился однако, что пришёл сюда не зря: зрителям на выбор предлагалось два фильма.

Один из них назывался «Пансион», и аннотация на рекламном буклете гласила: блестящие мужчины, потрясающие красотки, море шампанского! Ночные балы, флирты на рассвете, всё это заканчивается чудесным и наводящим ужас финалом, останавливающим дыхание».

Второй фильм назывался «Мужчины и флирты». «Флиртуете ли вы? — обращался к нему неизвестный кинокритик: — А что насчёт вашей жены?»

Стефано покосился на Доминико и не заметил ни грамма радости на его лице.

— Плохая была идея, да? — спросил Стефано, откладывая буклет. — Хочешь вернуться домой?

— Он тоже любил кино.

Стефано вздохнул. Поймал его за локоть и потянул прочь.

— Можно сходить в порт, — сказал он, когда оба выбрались на мостовую, и платформы снова засвистели мимо них. — Говорят, Матерь изгнанников на закате смотрится особенно хорошо.

Доминико покачал головой.

— Его там нашли, — сказал он.

— Вот чёрт… Есть какое-то место, которое не напоминало бы тебе о нём?

— Идём к водохранилищу. Там, по крайней мере, тихо и светло.

Стефано кивнул, и они пешком направились в ту сторону, где в обрамлении деревьев раскинулся громадный прямоугольный водоём, обеспечивавший станцию водой.

Молчание, воцарившееся между ними, казалось незыблемым и тяжёлым, и потому, силясь разрушить его, Стефано спросил:

— Что с ним произошло?

Доминико долго молчал. Заговорил он, только когда оба выбрались к воде. Остановился и, глядя на голубоватую гладь, произнёс:

— Он влюбился в шлюху.

Стефано помолчал.

— Но ведь от этого не умирают, — уточнил он.

— Я даже сомневаюсь, что это любовь, — продолжил Доминико, не обращая внимания на его слова. — Он просто хотел, чтобы этот дерьмовый мальчишка отдался ему. Не знаю, что это было… Настоящее желание или идиотский каприз. Когда Пьетро чего-то хотел — его было не остановить.

Стефано молчал, понимая, что, в сущности, не имеет значения, что он скажет сейчас. Доминико был погружён в воспоминания о человеке, которого потерял.

Он отломил веточку от дерева, стоявшего рядом, и скомкал в руках.

— Этот мальчишка… Из-за него мог начаться конфликт. Аргайл… Эван Аргайл, тогдашний долбанный князь, требовал, чтобы я выдал ему Пьетро — кажется, он тоже на эту шлюху запал.

Доминико вздохнул и, помолчав, продолжил.

— Знаешь, что самое паршивое?

Стефано качнул головой.

— Он верил в меня. До последнего верил, что я его спасу. А я не смог. Я сказал ему: «Пьетро, оставь в покое этого мальчишку, их миллион». И ещё сказал: «Если ты влезешь в дерьмо в этот раз, я не стану тебе помогать». А он рассмеялся, понимаешь? Рассмеялся и ответил: «Ты не бросишь меня».

Стефано на секунду стиснул зубы.

— Это был наш последний разговор. Потом — только звонок… О том, что его нашли. Выбросили на обочину, как мешок с барахлом. И я не верил, что это происходит со мной.

Доминико помолчал и повернулся к Стефано, но смотрел куда-то ему за плечо.

— У меня было два брата и сестра. И сын. И племянница. И маленький дом, в котором из еды часто был только чай. А теперь у меня ничего нет, Стефано. Понимаешь? Ничего! Только этот грёбаный особняк, такой пустой, что хочется кричать.

— У тебя есть Кэси.

— Да, — Доминико по-прежнему не смотрел на него.

«И у тебя есть я», — хотел сказать Стефано, но так и не смог.

— Если ты меня предашь — я сойду с ума, — сказал Доминико вдруг, и Стефано дёрнулся. Ему показалось, что тот услышал, что творится в его собственной голове. Стефано молчал.

— Я не собираюсь тебя предавать, — сказал он, но его собственный голос дрогнул — он не знал. Стефано был уверен — или почти уверен — что не сможет причинить Доминико зла, но вокруг него были десятки людей, которые не заслужили по отношению к себе такого тепла.

Доминико отвернулся, сделав вид, что не расслышал ни слов, ни интонации, прозвучавшей в них.

— Когда я узнал, — повторил он, — я решил, что убью его. Во что бы то ни стало убью — и Аргайла, и его маленькую шлюшку. Но я не успел. Прошло всего полгода, и он умер сам — так говорили все. А ещё через несколько месяцев ромейский иммигрант предложил мне купить информацию о том, что на самом деле произошло с Эваном Аргайлом. Я отправился на Корсику и почти что успел — если бы не ты.

Стефано кашлянул. Ему стало неуютно при воспоминании о том, что произошло между ними в первую ночь.

— Нико… — осторожно сказал он и замолк.

— Ты уже извинялся, — Доминико дёрнул плечом. — Правда, это не объясняет какого чёрта ты решил сделать то, что сделал.

Стефано обнял его со спины и положил голову на плечо.

— У меня много причин ненавидеть вас, — сказал он.

— Ненавидеть меня?

Стефано покачал головой и крепче стиснул его.

— Я тебя не знал, — сказал он.

— А если бы знал?

Стефано помолчал.

— Если бы знал… — сказал он задумчиво, — не дал бы выпустить тебя.

Доминико повернулся, пытаясь заглянуть ему в глаза, но Стефано не позволил — накрыл его рот своими губами и поцеловал.

— Я бы не дал тебе уйти от меня, — прошептал он, — никогда. Я хочу, чтобы ты всегда был со мной, Доминико — и только мой. Ты предназначен для меня.

— Quella destinata per te… — прошептал Доминико, касаясь дыханием его уха, и Стефано ощутил что по телу его пробегает обжигающая дрожь, — nessuno la prenderà.

— Обожаю, когда ты так говоришь, — Стефано поймал мочку уха Доминико и запечатлел на ней лёгкий укус.

Первым вопросом, который Стефано решил прояснить для себя в отношении состоявшегося уже почти месяц назад покушения, был вопрос о том, какого чёрта так удачно переключился светофор. Стефано долго мучился с мыслью о том, в самом ли деле могла охрана так не во время отстать.

Водители платформ кортежа уверяли в один голос, что вдруг совсем внезапно сломался светофор на перекрестке, показывая то красный, то зеленый сигналы через пять секунд. Началась неразбериха, и как ее результат — образовалась пробка, выбраться из которой не было никакого шанса.

Понять из их рассказов, что там было на самом деле, оказалось сложно — один ругался на грузовик, вставший в самом центре перекрестка, другой не слишком вежливо отзывался о перегородившим ему проезд такси. У третьего виновной оказывалась тупая корова в форде, которой лучше бы готовить ужин мужу на кухне, а не ездить среди нормальных мужиков по улицам станции. Выход оказался очень простым, и если бы Стефано знал о нем раньше — то, возможно, все решилось бы куда быстрей.

Корсике было далеко в плане технического обеспечения до Манахаты, и то, что на улицах станции могут быть установлены камеры видеонаблюдения, оказалось буквально шоком для Стефано. На Корсике этим могли похвастаться только очень обеспеченные люди — банкиры, крупные промышленники и главы уважаемых семей. Полицейские считали выигрышем в лотерею, если в машине была хотя бы рация. О наличии камер он совсем случайно прочитал в заметке о трогательном спасении котенка на оживленной улице — фотографии были напечатаны в газете Манахата Экспресс и вызвали шквал умиления от публики. Под каждым снимком было написано, что это — запись видеокамер. В этот момент сицилиец понял, что дело сдвинулось с мертвой точки.

Он выяснил адрес дорожной службы — куда сходились все записи. Конечно, без полицейского значка и удостоверения никто не собирался пускать его внутрь — но приобрести на рынке сувениров комплект с фуражкой полиции Манахаты, парой наручников из жестянки и, главное, латунный значок и красивые корочки оказалось довольно легко. Теперь, правда, Стефано Бинзотти звали «Нэш Бриджес», зато фотографию он вклеил свою.

Здесь он узнал о еще одном достижении технического прогресса Манахаты — оказывается, все светофоры были подключены к единому автоматизированному центру управления. И для переключения нужен был всего лишь централизованный сигнал.

Найти оператора и допросить его тоже не заняло много времени — как оказалось, тот очень заботился о своём лице — и к вечеру Стефано уже знал, что переключение светофора было необходимо очень серьезному господину, и отказать ему оператор не мог — потеря работы плохо бы сказалась на положении его семьи. Голос у господина был властный, говорил он жестко, правда, оператор не понял, к чему тот упомянул про сердитые вишни. Но господин был убедителен, и оператор думать про рассерженные ягоды перестал быстро. Стефано же решил, что бедный человек, наверное, совсем сошел с ума от страха и уже заговаривается.

— Кто же этот господин с вишнями? — бормотал Стефано, отстаивая в очередной пробке по дороге домой.

Доказательством, однако, полученная информация служить не могла. Поразмыслив, Стефано решил пойти другим путём — и, завернув на блошиный рынок ещё раз, приобрёл набор жучков. Всех этих игрушек у него теперь стало двенадцать штук. Несколько Стефано развесил в разных комнатах особняка — по большей части там, где могли проходить деловые встречи Доминико, или там, где он любил говорить по телефону. Осталось шесть. Три Стефано разместил в отеле «Тихоро». Ещё два — дождавшись следующей среды — в отеле «Премьер». Оставался ещё один, самый главный жучок, прикрепить который было не так легко. В самом начале вечеринки Стефано поймал одного из мальчишек, обслуживавших банкет, и, помахав у него перед носом сотней фунтов, попросил уронить около Тициано Донетти поднос. Мальчишка колебался — видимо, не хотел рисковать. Стефано прибавил ещё пару купюр.

— Он не станет убивать тебя из-за такой ерунды, — сказал он. Мальчишка вырвал банкноты из его рук и поспешил прочь. Оставалось улучить момент и оставить Доминико одного — ставить того в известность о ходе расследования раньше времени Стефано не хотел.

Когда настал обозначенный срок — часы пробили девять часов — Стефано шепнул на ухо своему боссу:

— Отпустишь отлить?

Доминико притянул его за галстук к себе:

— А мне можно посмотреть?

— Ты давно не видел мой член?

— Почти целый день.

Стефано коснулся носом щеки Доминико.

— Вечером, Нико. Ты получишь его целиком.

— Вечером я бы предпочёл кое-что ещё.

Доминико тронул его за щеку и быстро, так чтобы никто не успел заметить его движения, втянул в себя нижнюю губу. Стефано шумно выдохнул и, вывернувшись из его объятий, скрылся в толпе. Поймав взглядом мальчишку, он кивнул ему, и тот, описав вокруг столика Тициано полукруг, едва ли не на голову ему опрокинул поднос. Пока охрана глазела на парня, которого Тициано вздёрнул за шиворот и, кажется, собирался бить, у Стефано были пара минут. Он подхватил лежавший на диване рядом с Тициано телефон и быстро пролистал список контактов. «Ciliegie*» — имя пробежало по венам зарядом ток. Нет, оператор в дорожном управлении не сошел с ума… Но времени читать переписку не было. Стефано быстро вжал в щель между панелями жучок и вернул на место телефон. Послав мальчишке воздушный поцелуй, он снова скрылся в толпе.

* Вишня, ит.

13

Вечером Доминико по обыкновению вызвал Стефано к себе — они не спали вдвоём, если Доминико не высказывал особого пожелания на этот счёт, а он не высказывал его почти никогда.

Стефано подозревал, что тот боится показать свою слабость, которая, впрочем, к тому времени всем окружающим была уже налицо.

— Как ты хочешь сегодня? — спросил он, толкнув Стефано к стене и без лишних прелюдий покрывая поцелуями его шею, стягивая галстук и забираясь руками под пиджак.

Все прелюдии были потом — когда они слишком уставали, удовлетворив первую похоть, но ещё не хотели расходиться по спальням и искали хотя бы маленький повод побыть немного вдвоём.

Стефано не видел смысла отвечать — того единственного, чего ему хотелось больше всего, Доминико по-прежнему не позволял. Зато всё остальное, что он мог предложить, было настолько сладким, что Стефано трудно было выбирать.

— Трахни меня, — прошептал он, прогибаясь, чтобы плотнее прижаться к горячему телу мужчины, обнимавшего его.

Доминико плавно опустил руки, проникая Стефано под ремень, и стиснул упругий зад.

— Это я готов сделать для тебя всегда.

Стефано застонал, подаваясь навстречу его рукам.

— Семья, должно быть, считает, что ты сошёл с ума.

— Заткнись, — Доминико резко развернул его лицом к стене, так что Стефано едва успел подставить ладонь, чтобы не удариться лицом.

Несколько быстрых рывков потребовалось, чтобы Доминико расправился с ремнём и, не раздевая Стефано до конца — лишь слегка приспустив брюки — ворвался в него.

Стефано всегда был готов. Он знал, куда идёт. Доминико любил играть с ним, заставляя стонать — и тут же причиняя боль. Он не считал, что должен готовить любовника сам — в этом деле любые промедления были не для него. Зато, добравшись до своей жертвы, он мог долго ласкать её, не позволяя кончить, мучить ласками, от которых сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Стефано полностью терял над собой контроль, когда чуткие тонкие пальцы корсиканца изучали его тело, каждый уголок. Проникали в такие места, где до Доминико не бывал никто. Он дрожал и извивался, силясь глубже насадиться на терзавший его член, пока наконец не кончал на дорогие обои — или кожаный диван в библиотеке, успевший повидать его со всех сторон.

— Ещё чуть-чуть, — шептал Доминико и пережимал пальцами его член.

— Пусти, хочу… — Стефано перехватывал его руки на своём животе, но справиться с ними не мог.

А потом Доминико кончал внутрь него, и они вместе падали на кровать — если удавалось добраться до неё. А иногда просто оседали на пол.

Доминико требовалось несколько минут, чтобы прийти в себя — а затем он шёл за вином.

Стефано предпочитал скотч, но пить его в постели с Доминико было опасно — да и тяжело потом подниматься с утра. Он тоже соглашался на вино. Потягивал его из бокала, который Доминико наполнял для себя и возвращал сицилийцу, позволяя выпивать сладкий, как патока, напиток только со своих губ.

Он видел, как тяжело вздымается грудь Доминико — не совсем гладкая, покрытая лёгкой сеточкой волос. И иногда, не сдержавшись, ловил губами бордовый, как корсиканскоевино, плоский сосок.

Доминико шипел и, избавившись от бокала, опрокидывал его на спину. Рывком заставлял раздвинуть ноги и снова брал. Стефано стонал, распластавшись на кровати и глядя, как растрёпанная голова Доминико, в такие мгновения наиболее похожего на живого человека, то и дело заслоняет потолок.

С силой стискивал его бёдра, вжимая глубже в себя, и сам вжимался в плечо Доминико лицом.

«Я люблю тебя», — вертелось на языке, но Стефано понимал, чего стоят произнесённые в постели слова — и молчал.

— Как проходит расследование? — спросил Доминико, наливая вино в третий раз и устраиваясь подле него.

— Потихоньку.

— Не слишком ли долго?

— Ты хочешь доказательств — а их получить не так легко.

Стефано, мягко говоря, врал.

К тому времени доказательства были уже налицо.

Спустя неделю или около того после установления жучков, посев дал первый всход — Тициано Донетти позвонил некий Лаоро, как называл его Тициано. Тем же вечером, прослушивая у себя в комнате запись разговора, Стефано узнал интересные вещи.

— Все будет прекрасно, сеньор Донетти, не первый раз проводятся наши семейные вечера, и до сих пор все оставались довольны меню и напитками.

— Я не сомневаюсь в вашем гостеприимстве, мой дорогой Лаоро, но все-таки меня беспокоят возможный шум на улице и визиты проповедников.

— Напрасно, сеньор Донетти, квартал тих, а проповедники, как и всегда, заботятся о тишине, ведь наше участие в их благородном деле не остается без последствий! Даже маленький Ачилетто не боится местных хулиганов и придет поболтать с нами.

— Но чтобы совсем убедить вас, позвольте мне передать вам приглашение Вишенки, — добавил собеседник Донетти, и Стефано вздрогнул, почувствовав, что его прошиб пот.

— Это неожиданная и очень приятная новость, думаю, я найду время для встречи. Когда?

Лаоро назвал адрес и число.

К моменту, когда Доминико задал Стефано вопрос, до встречи оставалось три дня.

Прослушав разговор, Стефано колебался какое-то время, не зная, что должен предпринять. Можно было доложить о том, что он узнал, Доминико — но что потом? Поверил бы тот ему или нет?

Как показывал последний разговор, Доминико доверял ему далеко не во всём. Тициано же нужно было, как говорили в полиции, «брать».

К тому же оставался ещё один человек, которого мог заинтересовать этот разговор. И без него операция не обошлась бы всё равно.

Поколебавшись, Стефано набрал номер Луки и спросил, куда ему подойти, чтобы переговорить.

Лука назначил встречу в кафе на Лонг стрит через полчаса, и в назначенное время Стефано сидел там. От мыслей о том, сколько людей может услышать их, ему было не очень хорошо, но Стефано твёрдо приказал себе не паниковать.

Лука появился в назначенное время, и едва они получили заказанный кофе, Стефано изложил новости о таинственной встрече.

Лука закурил.

— Откуда ты об этом узнал?

Стефано колебался. Не хотелось открывать карты до конца.

— Я установил ему в телефон жучок, — наконец сказал он.

— Значит, у нас есть время встречи и объяснение, что кто-то придет на семейный ужин? Сам знаешь, этого мало! Еще какие-то имена есть, кроме этого Лаоро и Тициано?

— Упомянули какого-то маленького Ачилетто, но не знаю, кто это.

— Ого! — усмехнулся Лука. — Это же коротышка Ачиле Рицце! Он в розыске уже год, вот это уже заинтересует полицию.

Лука затянулся ещё раз.

— Я свяжусь, чтоб они организовали захват, — сказал он.

Стефано, поколебавшись, кивнул.

— Я могу рассчитывать, что с меня снимут обвинения? — спросил он.

— Может быть. Если всё пройдёт хорошо.

Лаоро Комацо, главный секретарь пресс-центра при губернаторе Манахаты и по совместительству доверенное лицо общего собрания уважаемых семей, председательствовал в своём имении на всех тайных встречах достопочтенных капо и их консильери — как малых, так и больших. В этот раз на встречу явилось всего около двух десятков человек. Комацо был абсолютно убежден в её безопасности и неприкосновенности со стороны ФБС, так как прекрасные и взаимовыгодные связи с руководством местного отделения Манахатской полиции были отлажены давно: по поручению командного состава криминальных семейств Комацо вполне удачно провел в свое время переговоры, и некоторые из офицеров полицейского управления благожелательно относились к подобным заседаниям неподалёку от квартала Цероне.

Все предыдущие собрания под началом Лаоро Комацо проходили гладко. И теперь он гарантировал Тициано Донетти и его оппонентам полную конфиденциальность и защищенность от полиции. Именно эти обещания были причиной, по которой Тициано дал согласие присоединиться к остальным.

Тициано приехал с эскортом из пятерых доверенных людей, среди которых был его шурин — Мариано Лучи.

Комацо предварительно оповестил всех о вопросах, которые предстояло обсудить.

Программа включала три пункта.

Первым из них было обсуждение возможных результатов принятия закона о запрещении торговли, ввоза и употребления спиртосодержащих напитков, который МакФолену удалось на прошлой неделе провести. Договаривающимся сторонам предстояло обсудить новые, более эффективные меры хранения информации о своей деятельности и новые методы ведения бизнеса.

Вторым пунктом шли сложности, связанные с нерегулярной платой определенными главами кланов и их советниками «членских взносов» в фонд поддержки семей «людей чести». Эти деньги были предназначены для компенсации расходов на услуги адвокатов и предоставление денежной помощи семьям высшего круга Ндрангеты, если они попадали в непростые обстоятельства. Система была введена Доминико Таскони, когда тот стал капо ди тутти капи, и сейчас многие выступали против неё.

Последний по счёту, но первый по важности вопрос выносили на обсуждение специальные гости с Альбиона, которых на подобных собраниях застать было нелегко. Заключался он в том, кто должен управлять мафией, если с Доминико Таскони что-нибудь произойдёт. Вариантов было два: власть могла достаться Тициано Донетти или Лоренцо Фебини.

Члены ассамблеи уже были готовы приступить к прениям по программе заседания, когда в дом Лаоро Комацо ворвались агенты отдела по борьбе с организованной преступностью и приказали всем оставаться на своих местах.

Никто из донов и их консильери не воспринял всерьёз приказ лейтенанта. Они мигом кинулись кто куда. Кто-то попрятался по другим помещениям просторного дома, кто-то побежал задними дворами, некоторые — к своим платформам. Командир полицейских сил успел преградить им дорогу своим бронированным бусом, за которым находилась группа оперативных агентов. Были арестованы девять участников ассамблеи, другим удалось бежать. Среди арестованных оказались и Тициано Донетти, и Мариано Лучи.

Ещё одним неприятным нюансом оказалось то, что среди арестованных оказалась почтенная и глубокоуважаемая во всех мирах содружества княгиня Аргайл. Разумеется, леди Изабель была с извинениями отпущена в тот же день — она так перепугалась, что едва стояла на ногах, когда покидала участок.

— Подвести, Вишенка? — услышала она со стороны заботливый мужской голос.

Княгиня Аргайл нахмурилась.

— Вишенка я для друзей. Для вас, господин губернатор, я княгиня Аргайл. Но если хотите — можете помочь мне добраться в порт.

Доминико узнал о случившемся через несколько часов. Он стоял и слушал доклад бледный, как мел.

— Дерьмо… — прошипел он. — Где Лука? Проверить весь дом.

Доминико боялся, но страх пульсировал где-то на грани сознания. Опасность так часто ходила кругом него, что он давно уже не верил в её реальность до конца.

Доминико закурил. В голове промелькнула мысль позвать Стефа — присутствие сицилийца всегда успокаивало его. Но он посмотрел на часы — было ещё только девять часов утра. Они расстались четыре часа назад.

Доминико не любил надоедать.

Он подошёл к бару и смешал себе лёгкий расслабляющий коктейль. Сделал глоток, но осушить бокал не успел, потому что раздался стук в дверь.

— Да, — крикнул Доминико и провёл рукой по волосам, машинально приглаживая их.

Лука вошёл и без лишних слов положил на стойку бара перед Доминико небольшой предмет.

Доминико покрутил его в руках и поднёс к глазам.

— Что это за дерьмо? — спросил он.

— Это жучок, — спокойно ответил Лука.

— Копы?

— Не совсем.

— Куда идёт сигнал?

— Недалеко. В комнату Стефано Бинзотти.

Рука Доминико, сжимавшая бокал, задрожала.

— Привести его ко мне, — очень спокойно сказал он.

— Прямо сейчас?

— Да! — Доминико всё-таки сорвался на крик и швырнул бокал в стену — туда, где несколько часов назад прижималась щека сицилийца.

14

— Я не хотел…

Очередной удар перебил Стефано на полуслове, и тот, покачнувшись, сделал шаг назад, оступился и начал сползать по стене.

Двое охранников тут же подхватили его под локти и вернули на прежнее место, чтобы Доминико смог нанести ещё один удар. На сей раз Стефано не удалось отступить — голова безвольно мотнулась, и на губе показалась кровь.

— Чего ты не хотел?

Глаза Доминико горели нездоровым, безумным огнём, которого Стефано не видел в его зрачках до сих пор.

— Отвечать! — рявкнул Доминико, хватая его за волосы и заставляя посмотреть себе в глаза. — Ты не хотел подставить моих братьев, поганый коп?

— Нико!.. — ещё один удар заставил его замолчать.

Стефано сплюнул на пол скопившуюся во рту кровь.

Доминико изображал допрос, но он не задавал вопросов, на которые Стефано мог отвечать.

Единственный вопрос, который имел смысл, прозвучал в самом начале, около часа назад:

— Ты поставил этот жучок?

— Да, но… — ответил Стефано, и тогда руки ему выкрутили в первый раз.

Доминико нанёс удар — потом ещё и ещё. Сначала по лицу, потом по корпусу один за другим.

— Доминико! — пытался выдавить Стефано, но никак не успевал произнести больше двух слогов, потому что его скручивала новая боль.

Наконец он обвис на руках охранников, и на какое-то время те ослабили хватку, заставив его стоять самого.

Голова кружилась, и Стефано трудно было соображать, а Доминико нанёс очередной удар и, придавив его к стене, схватил за горло.

— Ты предал меня, feccia*, — прошипел Доминико в самое лицо, и трудно было поверить, что эти губы несколько часов назад целовали его. — Предательство нельзя прощать.

— Ты приказал…

— Я знаю, что я приказал! — перебил его Доминико и нанёс новый, не такой сильный, как прежние, удар — просто чтобы Стефано замолчал.

— Дай хотя бы сказать…

— Мне не нужны твои слова. Я предупреждал тебя. Разве не так?

Стефано молчал.

— Я говорил тебе, Стефано — никогда не смей меня предавать. Я говорил, что я этого не перенесу. Тебе было плевать.

— Доминико! Он пре….

Новый удар выбил воздух из его лёгких. А затем, уже без всякой причины, Доминико ударил его ещё раз, и ещё.

Стефано казался сам себе боксёрской грушей, набитым опилками мешком, который нужен только для того, чтобы на нём срывали злость.

Это понимание постепенно занимало место в его голове, пока он вовсе не перестал отвечать: для Доминико не имело значения, что он собирался сказать. Только возможность причинить кому-то боль.

Сам Стефано не знал, чем окончился налёт: о том, что Тициано был арестован, он мог лишь догадываться по тому приветствию, которое Доминико устроил ему с самого утра.

И ещё о том, что Лука, видимо, предал его. Сделал то, что с самого начала должен был сделать он — рассказать Доминико обо всём.

Стефано чувствовал себя идиотом, и более того — неприятное ощущение дежавю наполняло его. Так же глупо, как он верил Габино, по словам Доминико предавшего его, он попался и сейчас.

Никому нельзя было доверять. Стоило усвоить это давно.

И теперь только кровавые цветы боли один за другим наполняли его, когда Доминико наносил очередной удар.

Когда Стефано думал, что больше уже не сможет стоять, ему показалось, что злость Доминико испарилась, улетучилась из его глаз. Корсиканец выдохся и теперь смотрел на него с усталым разочарованием, так что Стефано ещё больше захотелось объяснить, что всё-таки произошло.

— Доминико, Лука предал….

Он не успел договорить.

Размахнувшись, Доминико нанёс последний, самый сильный удар, и Стефано осел на пол.

Доминико встряхнул в воздухе онемевшим кулаком.

— В подвал его, — приказал он. — Приковать к трубам и держать на хлебе и воде, пока не отдам другой приказ.

Очнулся Стефано уж в темноте, разбуженный собственным стоном.

— Вот дерьмо… — пробормотал он. Болело всё. Глаз, кажется, заплыл — хотя точно Стефано не мог сказать, вокруг всё равно не было видно ничего.

Он попытался встать или по крайней мере сесть, но тут же обнаружил, что руки его скованы за спиной, а ошейник крепится к водопроводной трубе на высоте в половину человеческого роста.

Стефано закашлялся, слишком сильно натянув его, и тут же снова осел на пол.

Поза была неудобной, и всё же неподвижность позволяла немного собраться с мыслями и попытаться понять, что делать теперь.

Доминико не напугал его. Только обида на несправедливые обвинения давала о себе знать. Даже теперь Стефано невольно продолжал думать, что любит его. И что хотел бы, пожалуй, вернуться на день назад и что-то переиграть. Может быть, всё-таки рассказать Доминико о том, чего следует ждать.

Следом за воспоминаниями о последних днях, когда Доминико, казалось, уже стал частью его самого, стали всплывать мысли и о том, что было недели, месяцы назад.

О том, как Доминико заставлял его читать вслух этот чёртов «Декамерон», и о том, как дремал в его руках.

О том, как трахал его на влажных камнях старинного алтаря, и как их со всех сторон окружала темнота.

Сейчас пол казался таким же влажным, его покрывала роса, а темнота была такой же плотной — только теперь Доминико не было около него.

— Проклятый корс… — прошептал Стефано и продолжал вспоминать.

Необыкновенно отчётливо перед глазами встали воспоминания и о месяцах, проведённых в камере предварительного заключении, где он мог бы сгнить заживо, если бы Доминико не вытащил его.

«Если бы я сам не согласился работать на него», — тут же поправил Стефано себя, и его охватила тоска.

Всё шло не так. Следовало с самого начала подумать о том, что они не смогут понять друг друга никогда.

— Доминико… — прошептал Стефано. Ему было приятно произносить это имя, и Стефано покатал его на языке ещё.

Он задумался о том, что может случиться теперь. Было очень похоже на то, что в лучшем случае его ждёт новый ад в темноте — до каких пор? Пока Доминико не надоест? Или пока тот не забудет про него?

Стефано прикрыл глаза.

— Или пока он не пристрелит меня? — спросил он сам себя.

Всё, что он знал о законах мафии, говорило за то, что наиболее вероятен последний вариант.

Ответ Стефано получил спустя несколько часов, сколько точно — он не знал, но время тянулось так бесконечно долго, что ему уже начинало казаться, что он сходит с ума.

Щелкнул замок, дверь скрипнула, и узкий луч света упал на пол. А затем на фоне тускло жёлтого прямоугольника показался силуэт мужчины в плаще. Стефано узнал бы его из сотни в самой непроницаемой темноте.

— Доминико… — прошептал он. Рванулся было, чтобы встать, но не смог.

Дверь снова скрипнула, и они оказались в темноте — но уже вдвоём.

Доминико молчал.

— Доминико, я просто выполнял твой приказ… — пробормотал Стефано.

— Я приказал тебе прослушивать меня?

Стефано решил, что Доминико готов вести диалог, и поспешил продолжить:

— Нет же. Я прослушивал Тициано. Я постарался обложить его со всех сторон…

— И сдал копам.

Стефано молчал.

— Я приказал тебе сдавать копам моих людей? — повторил Доминико, и по звуку шагов Стефано догадался, что тот неторопливо приближается к нему.

— Я хотел защитить тебя.

— Ты не ответил, — Доминико поймал его за подбородок и развернул лицом к себе, — на мой вопрос.

Глаза Стефано уже достаточно освоились в темноте, чтобы он смог различить контуры лица корсиканца.

Стефано молчал. Глаза Доминико, тускло отсвечивавшие во мраке, гипнотизировали его.

Пальцы корсиканца скользнули по щеке Стефано. Очертили разбитый рот.

— Мне будет жаль расставаться с тобой, — сказал он.

— Ты меня убьёшь?

— Предателей нельзя прощать.

Стефано молчал. Он не верил, что скоро умрёт, и не собирался умирать.

Склонив голову, он ткнулся носом в живот Доминико, пытаясь разглядеть пистолет — но если у Доминико и была кобура, то он её не нашёл. Значит, он не собирался делать это сам. И значит, у Стефано ещё было время, чтобы попытаться бежать.

— Поцелуй меня, — прошептал он, — в последний раз.

Стефано не рассчитывал, что Доминико согласится — но тот наклонился и проник языком между его губ. Губы Доминико давили и причиняли боль — и в то же время его язык облегчал её, заставляя Стефано впадать в состояние, подобное трансу, когда всё становится безразлично и ты просто ждёшь, что ещё произойдёт.

Кровь приливала к паху, и когда Доминико, щёлкнув замком, расстегнул наручники, а затем снял ошейник. Потом рывком повернул Стефано к себе спиной, так что тому пришлось упереться руками в стену, всё казалось правильным как никогда.

Доминико привычным движением сорвал со Стефано штаны — тот ещё не успел переодеться и был одет в одни только флисовые спортивные брюки и футболку, в которых вышел с утра в туалет.

Рука Доминико огладила обнажившиеся ягодицы с несвойственной ему осторожностью, а в следующую секунду член корсиканца ворвался в ещё наполненный вчерашней спермой зад.

Стефано вскрикнул. Обида пересиливала возбуждение, но Доминико, кажется, было плевать. Он продолжал трахать его — как в последний раз.

Рука Доминико сдавила член Стефано и резкими рваными рывками принялась ласкать.

Стефано тяжело дышал, сердце билось где-то в ушах.

Губы Доминико коснулись его плеча в растянувшемся вырезе футболке. Стефано чуть повернул голову, рассчитывая на поцелуй — и тут же получил его — жадный и долгий.

А потом всё закончилось в один миг. Сперма Доминико выстрелила внутри него, и Стефано, лишившись поддержки удерживавших его рук, осел на пол. Он не заметил, когда успел кончить сам.

Кровь по-прежнему шумела в ушах, и как в тумане Стефано видел, как Доминико двигается к дверям. Снова мелькнул свет, и дверь закрылась у него за спиной.

Некоторое время потребовалось ему, чтобы прийти в себя настолько, чтобы заметить: дверь после выхода Доминико скрипнула, но не было щелчка. Стефано медленно поднял к глазам руки и теперь только понял, что они больше не скованы. Секунду он сидел неподвижно, глядя на них, а затем метнулся к двери. Отчаяние придало ему сил, и, толкнув её ударом ноги, он с разбега налетел на охранника, оказавшегося в шаге от него. Грянул выстрел из-за спины — Стефано едва успел присесть, и лицо бойца, которого он сжимал в руках, окрасила кровь. Раздался вскрик — второй охранник явно не ожидал подобного результата своего выстрела, и это дало Стефано преимущество в несколько секунд, которых ему хватило. Стефано метнулся к нему и, перехватив руку с револьвером, завёл ее вверх. Три выстрела прогремели один за другим, а когда барабан опустел, Стефано резко отпустил руки противника и ударил его по лицу, так что тот тоже стал сползать вниз по стене. В коридоре царил полумрак, но Стефано нашарил на полу второй пистолет и бросился вперед по коридору.

У двери из подвала он остановился — как бы ни толкал его бежать со всех ног адреналин, коп в его голове был убежден, что человек в пижаме только привлечет излишнее внимание на улице. Осторожно выглянув за дверь, Стефано поискал взглядом, есть ли кто-нибудь еще поблизости — но никого не было. Он поднялся по лестнице, соображая, где может найти хоть какую-то одежду, и решил, что комната охраны вполне сможет сойти за такое место. Раз оба охранника сейчас лежали внизу, то вряд ли им могли понадобиться в этот момент их плащи.

В маленькой комнатушке на столе валялись карты, в углу на вешалке висели плащ и куртки, под вешалкой валялись чьи-то ботинки. Плащ был немного великоват, зато ботинки оказались вполне хороши. Он прихватил ещё и солнечные очки, лежавшие на полке, чтобы прикрыть синяки.

Соседняя дверь вела в прачечную — там Стефано разжился не самым чистым свитером и штанами с пятном от кофе — но он понимал, что сейчас ругаться с прислугой не время, придется походить в не слишком чистой одежде.

Кое-как натянув все это на себя, он подхватил мешок с мусором, в котором спрятал плащ, и пошел к двери. Камеры запечатлели рабочего кухни, выбрасывающего мусор — правда, рабочий был в очках, но никто не запрещает выкидывать отходы в модном аксессуаре. Завернув за угол, рабочий пошел к контейнерам, но, оказавшись вне радиуса просмотра камер, вынул плащ, надел его и ушел вверх по улице. Так и сказали охранники впоследствии капо Таскони.

* подонок

15

Выйдя с задней улицы у дома Доминико, Стефано первым делом проверил карманы плаща. В фильмах, идущих в салонах Манахаты, герои часто надевали чужие вещи по разным поводам — и всегда находили там если не ключ от банковского сейфа или древний артефакт, то крупная сумма денег была им обеспечена. Стефано тоже нашел деньги — мелочью собралось чуть меньше двух шиллингов, кроме них он стал обладателем рекламного флайера стриптиз-клуба и грязного носового платка. Он сомневался, что флайер или платок могут послужить пропуском на корабль — а что надо уносить ноги отсюда, он понимал очень хорошо. Денег же могло хватить добраться до порта и выпить кофе в зале отлета. Ему отчаянно были нужны деньги и документы. И он знал, где может их найти.

Любой не самый дорогой отель мог ему предложить на выбор тех, кто горит желанием расстаться и с тем, и с другим — подвыпившие туристы из других стран всегда пользовались повышенным вниманием мошенников и воров. Все свое они обычно носили с собой. А полиция Манахаты вряд ли работала лучше корсиканских коллег в этом вопросе — в этом Стефано был абсолютно убежден. Опрос, заявление, обращение в посольство, распространение сведений о паспорте — все это занимало по крайней мере неделю на Корсике, в Манахате, может, на пару дней меньше, учитывая техническое обеспечение.

Добравшись до туристического района, Стефано запахнул плащ получше, чтобы скрыть немного странную одежду на себе, и повернул к бару, который с началом вечера уже заполнялся людьми. До вступления сухого закона в силу оставалось чуть больше недели, и народ стремился вкусить плод, который скоро ему запретят.

Оглядев присутствующих и увидев минимум две уже хорошо загрузившиеся виски компании, говоривших с альбионским акцентом, Стефано нашел среди них человека, хоть как-то похожего на него цветом волос и возрастом — и отправился ждать к туалету. Через минут двадцать он понял, что не ошибся — его «двойник», покачиваясь и смеясь неизвестной шутке, направился как раз туда. Стефано встал и пошел за ним, в дверях слегка ударив по ногам туриста. Тот споткнулся, Стефано, извиняясь, подхватил его, помог устоять на ногах, подержал дверь и едва ли не помог зайти в кабинку. Парень отправился заниматься своими делами, а Стефано покинул бар. На улице он открыл бумажник, оказавшийся в кармане его плаща. Звали его теперь Арчибалд Койен, тридцати лет, уроженец Альбиона, в бумажнике был билет до туда и пара сотен фунтов. Оставалось всего-то сменить билет и сесть на корабль — и Стефано незамедлительно отправился в порт, на ходу репетируя рассказ о внезапно заболевшем дедушке, жившем на пенсии на Корсике.

Когда Стефано Бинзотти добрался до Палермо, город встретил его лихорадочным волнением и удушающим маревом пустынного зноя. Жители были взбудоражены слухами о скором приезде Изабель Аргайл. Он ещё не знал, что город находится на пороге одного из тех кризисов, разрешить которые может только война.

Впрочем, Стефано об этом приезде знал заранее — и приехал сюда в непосредственном расчете на него.

Едва покинув космопорт Промонторио ди Сперанца, Стефано костным мозгом ощутил зачатки умопомешательства, которое обступало дома и улицы со всех сторон. Один только этот космопорт, срока жизни которому был едва ли год, стоявший на узкой полосе между скалами и линией морского прибоя, выглядел характерной чертой того, как жил и строился этот город, одолеваемый алчностью и отсутствием страха перед смертью. Любой — даже самый устойчивый — звездолёт при его приближении к земле качало как корабль в бурных волнах сицилийского моря.

Ещё не до конца восстановив самообладание после посадки, которая, как ему казалось, только по высшей воле Ветров не превратилась в приводнение, Стефано разглядел в конце взлётной полосы сооружения со стеклянными окнами, благодаря которым космопорт и носил гордое имя межпланетарного. Сойдя с ферибота, он утонул в ощущениях, казалось, повернувших время вспять: в самом воздухе витали ароматы родной земли. Пока Стефано пробивался сквозь толпы пассажиров, получавших багаж, жара немного спала — тусклые лучи вечернего солнца уже не согревали, но лишь окрашивали стёкла и мостовые розоватыми отсветами и напоминали о едва отступившем палящем зное сицилийского дня. Город изменился — и в то же время остался таким же, каким был десять лет назад.

Порою город этот называли воротами, которые были открыты для всех, пропускали всех и не выпускали никого. Здесь шуршали длинные одеяния кочевников. Собирали милостыню иммигранты с севера. Приезжали покупать краденые, но такие редкие ценности со Старой Земли богатые альбионцы. Каждый из ступавших сюда оставлял в городе свой след — и потому напыщенные барочные арки мешались здесь с остатками ромейских колонн, золочёные минареты властителей Ветров перемежались спиральными храмами новых церквей, и над всем этим архитектурным попурри возвышались высотки новостроек, предназначенные не для всех. Некоторые из них вздымались прямо из разбитых мостовых, напротив заброшенных трущоб, испещрённых тысячами надписей, и полуразвалившихся построек первых колонистов, оставшихся после бомбёжек гражданской войны.

Один из таких новых муравейников и стоял напротив окон деревянного домика с провалившейся крышей, где обосновался Стефано на эти несколько недель.

Поскольку «телеграф», охвативший все подразделения структуры корсиканских семей, как он догадывался, уже разнес весть о его побеге с Манахаты, Стефано Бинзотти, прибыв в Палермо, пришлось придерживаться некоторых правил, призванных обеспечить его безопасность.

Он знал к тому же, что для человека Таскони, которого теперь ищут и Ндрангета, и органы правосудия, лучше Палермо ему не найти: во время войны между семьями количество объявленных в розыск членов группировок, спокойно гуляющих по бульварам и проспектам, было не сосчитать. Для спокойного существования в Палермо на положении нелегала надо было всего лишь соблюдать пару-тройку простых условий: не задерживаться надолго в одной квартире, обладать фальшивыми, но надёжными документами, а главное — быть особенно осторожным при передвижении по улицам.

Стефано Бинзотти принял решение свернуть количество своих перемещений до санитарного минимума, и главное — не ходить пешком. Он знал, что если возникнет необходимость выбраться из дома, лучшей возможностью для этого будет время в промежутке от тринадцати до шестнадцати пополудни. Как бывший сотрудник полицейского департамента он был в курсе, что сразу после двенадцати — и до раннего вечера — вероятность увидеть на улицах города слуг правопорядка близилась к нулю: после полудня все предавались сладкой дреме.

Приняв все это во внимание, Стефано смог повидаться с несколькими давними друзьями: большая часть из них, как и он теперь, находилась вне закона.

Когда Стефано покидал этот город, отправляясь в колонию, Палермо занимал семьдесят девятое место среди корсиканских провинций по объёму промышленной продукции, теперь же, когда город стали восстанавливать после войны, для него наступил своего рода золотой век.

Впрочем, это не меняло того, что, как и в довоенные годы, Палермо оставался одним из самых дорогих и самых небезопасных для жизни городов в Содружестве.

Семьи этого города, как узнал Стефано в первые же дни, почти что полностью игнорировали Капитул.

— Мы были столицей до того, как Сартен построил свой первым дом! — говорил один из товарищей Стефано по двору, рассказывая о том, как изменилась в последние годы их жизнь. — Пусть мнят себя королями, но мы-то знаем, кто они — и кто мы. Пусть продолжают торговать лимонами и прочей ерундой. У нас есть кое-что ещё.

Стефано кивнул, предлагая ему продолжать, и Томми, как звали его товарища по духовной семинарии, жестом фокусника извлёк из нагрудного кармана куртки пакетик с белоснежным порошком.

— Пусть и дальше возятся со своими грёбаными традициями, — сказал он, — у нас уже достаточно автоматов, чтобы можно было не бояться этих дураков.

Стефано молча сидел на ступеньках дома, где укрывался в эти дни, и курил.

За проведённые рядом с Доминико недели мнение его относительно мафии не стало лучше. Если говорить откровенно, всё это время у него не было возможности думать о мировых проблемах вообще.

Теперь же он довольно-таки отчётливо понял, что семьи, в которые верил Доминико, при всей их жестокости были, пожалуй, не самым большим на свете злом. Томми и его ребята даже не пытались прикрываться кодексом чести. Они не уважали никого. Стефано мог лишь гадать: не страшно ли им самим, что в следующий раз пуля покинет ствол, чтобы убрать одного из них.

Здесь, в Палермо, как и прежде, людей убивали каждый день. И у Стефано не было особых иллюзий относительно того, может ли полиция это остановить. Если некоторое время назад он ещё надеялся вернуться в ряды своих, то теперь оно напрочь прошло.

Торговля наркотиками смела с пути все договоры и нормы, регулировавшие жизнь старых семей.

Об имевшем место в Сартене разделении труда между семьями было забыто. Отныне каждый занимался чем хотел, как хотел и с кем хотел.

Кровные узы и принадлежность к общине больше не имели значения, так же как и не имела значения репутация в Капитуле или омерта.

Главой местных наркоторговцев стал Гаэтано Ганталагетти, который решением Капитула был исключён из Ндрангеты с год назад — этот факт его биографии вызывал у Томми только смех.

— Он пользуется влиянием на своей территории, — говорил Томми, — от космопорта Промонторио ди Сперанца до самых окраин всё принадлежит ему. Это всё, что нам с тобой надо знать.

— Копы нам не мешают, — спокойно продолжал Томми, — они давно уже никто. Схема отработана до мелочей, ну, не мне тебе объяснять.

Стефано кивнул, а Томми продолжал:

— Они, конечно, могут посадить карманника или замести в обезьянник выводок проституток, но дураков в департаменте нет. Никто из них не станет связываться с серьёзными людьми.

Стефано снова кивнул.

— Ну что, ты со мной? — спросил Томми, заканчивая разговор и выплёвывая окурок на тротуар. Стефано проследил его траекторию. Встал. Тщательно затоптал и, подняв, выбросил в урну.

— Надо подумать, — сказал он.

Томми пожал плечами.

— Решай.

Он уже встал со ступенек и собирался уходить, когда Стефано окликнул его.

— А кто правит в городе? — спросил Бинзотти.

— В смысле… кто?

— Ну, если копы не могут ничего. Мэр, я так думаю, тоже на вашей стороне.

— Ну, конечно, он получает кое-что на пирожки.

— Так кто тогда главный? — Стефано очертил собственной сигаретой полукруг.

Томми пожал плечами.

— Я тебя не пойму.

— Не все же состоят в вашей… группе, так?

— Ну и что?

— Больницы, транспорт, строительство…

— Я же тебе говорил, с недвижимостью работает Большой Джон. Покупает, продаёт. Отбирает у всяких лохов. Туда лучше не лезть. Да тебе-то что?

— Ничего, — Стефано покачал головой и, махнув рукой, направился в дом.

Он поднялся по полуразвалившейся лестнице и замер на втором этаже, увидев на фоне разбитого окна силуэт в просторном чёрном плаще.

Надежда всколыхнулась в груди, а рука непроизвольно легла на пистолет.

— Хочешь меня убить?

Стефано молчал.

Доминико шагнул на свет и остановился в шаге от него.

Стефано с трудом заставлял себя стоять смирно вместо того, чтобы броситься ему на шею и расцеловать.

— А ты хочешь убить меня?

Доминико тоже не ответил.

— Впустишь? — он кивнул на дверь.

Стефано молча отпер замок и пригласил его войти. Пока он ставил чай на небольшой электрической плитке, Доминико стоял, прислонившись плечом, затянутым в дорогущий плащ, к помятому засаленному холодильнику, испещрённому наклейками от жвачки, и смотрел на него.

— Чёрт бы тебя побрал, скажи хоть что-нибудь, — взорвался наконец Стефано, поворачиваясь к нему.

— Я пытаюсь тебя понять, — спокойно произнёс Доминико.

— А я пытаюсь понять тебя!

Доминико, казалось, не слышал его.

— Ты хотел вернуться к копам, да?

— Что?.. — Стефано замер, в недоумении глядя на него. Потом негромко сказал. — Нико, я не хотел тебя предавать. Я бы никогда не сдал тебя. Именно тебя.

— Но Тици ты сдал.

Стефано сглотнул и отвёл взгляд.

— А что, — произнёс он, снова поворачиваясь к Доминико и начиная заводиться, — мне должно было нравиться, что меня обвиняют в убийстве, которого я не совершал? Я должен был сидеть на задних лапках у твоей кровати и радоваться, что ты меня подобрал?

Доминико склонил голову вбок.

— Тебе было плохо со мной?

— Я тебе уже сказал…

— Ты ни черта не сказал.

Стефано закрыл глаза. Молча шагнул вперёд и опустил лоб Доминико на плечо.

— Конечно нет, — совсем тихо сказал он, — Доминико, я сделал это только потому, что он предал тебя.

— Но ты сдал его копам. Не мне.

Стефано не заметил, как пальцы его стиснули Доминико плечо, но он ничего не сказал.

— Ты такой идиот, Стефано, — устало произнёс Доминико, прижимая его к себе, — я только надеюсь, что это пройдёт.

Стефано запрокинул голову назад и, поймав его губы своими, втянул Доминико в медленный, сладкий поцелуй.

— Ты прощаешь меня? — отстраняясь, спросил он.

— Я и не злился.

— О да, ты избил меня просто так.

— Избил, потому что ты идиот! — раздражение прорвалось в голос Доминико. — Ты что думал, Тици посадят или что?

— Его посадили, разве нет?

— Конечно. Ему дали условно год. Ты мне этим очень помог — особенно если учесть, что я же и выкупил его.

Стефано непонимающе смотрел на него.

— Ладно, — Доминико устало вздохнул и провёл кончиками пальцев по его волосам, — расскажу потом. Меня сейчас интересует только одно — ты хочешь остаться здесь или поедешь со мной?

Стефано пристроил голову ему на плечо и молча уставился в окно. Он думал о Томми и о том богатстве выбора, что стоит перед ним.

— Я могу сделать так, что обвинения снимут, — сказал Доминико, отвечая на его мысли. — Звание тебе вернут.

— Зачем тебе это?

Доминико пожал плечами.

— Просто так, — сказал он. — Что мне ещё делать с тобой?

Стефано плотнее прижался к нему щекой.

— Договорись, — сказал он.

Доминико кивнул.

— А я, наверное, поеду с тобой. Если нужен тебе.

— Если не будешь вести себя как идиот.

Какое-то время царила тишина, а потом Стефано произнёс:

— Только у меня есть ещё одно дело здесь.

Доминико ощутимо напрягся и попытался поймать его взгляд.

— Не бойся, — Стефано ещё раз поцеловал его, — я просто хочу тебе помочь.

16

«Чёртов коп», — продолжал думать Доминико, покидая подвал, где остался Стефано, и направляясь к лестнице ведущей на верх.

— Массимо, Берто — поменяйтесь с Рикко и Пепе, — бросил он, проходя мимо охранки, вы двое будете нужны мне наверху.

Двое охранников, названных им последними, входили в личную когорту Луки. И в первую очередь Доминико хотел избавиться от них.

Потом… Он до конца ещё не решил, что будет потом. Доказательств по-прежнему не было, и, как оказалось, от Стефано в этом деле было мало толку — он делал всё, что угодно, только не то, о чём Доминико его просил.

«Если бы он был моим исполнителем, — думал корсиканец, поднимаясь к себе, — я бы его уже убил».

Но Стефано был… Доминико и сам до конца не знал, кем.

Их знакомство произошло столь стремительно и было настолько лишено всякого смысла, что он мог бы сравнить Стефано разве что с метеоритом, который с шансом в ноль-ноль-ноль-ноль-один процента может упасть на твой дом.

Встреча с метеоритом, впрочем, вряд ли могла принести столько наслаждения, сколько Стефано приносил ему. В последний год Доминико чувствовал себя стариком, который всё лучшее оставил позади. Он знал, что никогда уже не заведёт настоящую семью. Никогда у него не будет ни сына, ни жены.

А потом на него упал метеорит, и все мысли на какое-то время улетучились из головы. Доминико стал забывать даже о том, что было смыслом его жизни в последний год — месть.

Эван Аргайл стал только именем, а образ Пьетро в его памяти стал потихоньку угасать, заслоняясь другим.

Стефано чем-то походил на него. Никогда не слушал, что ему говорят, и вечно вёл себя как идиот. И стоило признать, что больше всего Доминико не хотел, чтобы со Стефано, как и с Пьетро, что-нибудь произошло.

Тем большая злость накрыла его, когда Лука принёс жучок.

Проклятый коп не мог просидеть спокойно и нескольких часов. Кому он сливал информацию? Тут вариантов было не так уж много. Стефано не мог пойти в полицию, весь Манахатский департамент был у Доминико под колпаком.

А значит, в семье был крот. Кто-то, кто подговорил проклятого мальчишку в очередной раз натворить чёрти что.

Были свои плюсы в том, что Стефано вылетел из игры — теперь он не мог помешать, а Доминико мог и самостоятельно разобраться в том, что произошло. Проблема заключалась в одном — нужно было сделать так, чтобы Стефано не спугнул жертву своей болтовнёй до того, как Доминико выследит её.

Стоило так же признать, что бить Стефано Доминико было легко. Он давно уже мечтал выплеснуть свою злость вот так. Не через подручных, приказы или кого-то ещё.

«Грёбаный, грёбаный коп, — повторял Доминико нанося каждый следующий удар, — ну почему ты не мог прийти ко мне».

Доминико, впрочем, и сам знал ответ.

Когда Стефано увели, Доминико спустился к нему в комнату и, кивнув выставленной у комнаты охране из своих людей, стал ставить записи с жучков подряд одну за другой. Он запер дверь и просидел так несколько часов.

От открытий, которые он сделал, можно было, в принципе, сойти с ума. Начать с того, что Кейси, как оказалось, крутила роман с одним из охранников, и заканчивая более важными открытиями: например, весьма увлекательными разговорами, которые происходили на лестничной площадке у чёрного хода.

Тициано за последние две недели несколько раз звонил куда-то из коридора и обещал некой мисс Черри, что вопрос будет решен.

Доминико, хотя и не принадлежал к высшим кругам, кое-что знал о том, как живёт Альбион — и о том, что из уст в уста передают люди, знающие в лицо высший свет. Альбионские снобы обожали показывать всем, что они своего рода особый круг, который ходит в свои магазины, ездит на своих породах лошадей, посещает клубы «исключительно для своих» и даже гуляет исключительно по тем улицам, которые входят в понятие «хороший тон». Ещё одним элементом самозначимости для них была такая бестолковая на взгляд каждого разумного человека вещь, как детские имена. Аристократы обожали показывать всем, что знают друг друга много лет, и что никто больше так хорошо не знает их.

В тех самых кругах, о которых идёт речь, некую Изабель Фрейзер с двенадцати лет называли вишенкой за пухлые румяные щёчки, которыми наградила её мать. Изабель Фрейзер вышла замуж в шестнадцать лет и сменила свою фамилию на Аргайл. Но «для своих» оставалась Вишенкой, как бы ни смешно не звучал между взрослыми разговор наподобие: «Вишенка, будешь чай?», «Спасибо, Колбаска, нет».

Хотя было и хорошее — пришедший с Донетти на встречу Мариано Лучи, как подтвердилось из записей, не знал, что в распорядке дня существовал и третий пункт — о том, кто станет капо ди тутти капи в случае ухода в отставку Доминико Таскони. Тициано позаботился обо всем, даже подставил шурина, обеспечив его вызов с высокого собрания после обсуждения вопросов о доставке алкоголя в клубы. Он договорился с Лаоро, что тот вызовет Мариано к себе и отправит домой, сообщив о необходимости проверить какое-нибудь дело, которых в ведении господина секретаря пресс-центра было более чем достаточно.

Доминико откинулся на спинку стула и какое-то время задумчиво глядел перед собой.

От Стефано всё-таки был прок. Он поставил следующую запись и почти сразу же наткнулся ещё на один любопытный разговор.

— Всё в порядке, коп выступит за нас, — говорил Лука.

Неизвестный отвечал:

— Ему можно доверять?

— Не всё ли равно, Лучини? Он и нужен-то нам на один раз.

Доминико вздрогнул и на несколько секунд выпал из реальности. Фамилию Лучини он знал очень, очень хорошо. Именно её носил проклятый хастлер, из-за которого он потерял Пьетро.

На плёнке тем временем полным ходом шла перепалка, и Доминико отмотал чуть назад, чтобы по новой прослушать её.

Он остановил запись, когда этот самый Лучини произнёс:

— Хорошо. Я передам сбирам то, что ты сказал.

Запись закончилась, а Доминико продолжал сидеть неподвижно.

— Вот оно как… — наконец пробормотал он.

Информации было слишком много, чтобы осознать её за один раз. Доминико, нарушая собственные правила не курить в доме, потянулся к портсигару, лежавшему во внутреннем кармане пиджака.

Едва сигара прикоснулась к губам, он закашлялся, осознав то, что до сих пор ускользало от него.

— Чёртов коп! — выдохнул он и, затушив сигару, бросился вниз — не забыв, впрочем, запереть за собой дверь. Такие вещи он никогда не забывал.

Если Лука был заинтересован в том, чтобы убрать Стефано — а он скорее всего этого хотел, иначе не подставил бы его — то однозначно нельзя было Стефано ему отдавать. Нельзя было держать в доме и нельзя было даже поручить кому-то из подручных транспортировать его, потому что в данный момент Доминико абсолютно не знал, кому доверять. Всё нужно было делать самому.

О побеге Стефано ему донесли поздним вечером. Доминико покачал головой, расстроенно глядя на Луку.

— Тебе даже это нельзя поручить, — устало сказал он.

— Что?.. — не сразу понял сказанное тот.

— Что ты делаешь в моей охране, а, Лука?

— Что ты хочешь ска…

— Мы не переходили на ты, — обрезал Доминико. Затянулся сигарой и подал знак охранникам, стоявшим у дверей. По его команде те заломили бывшему начальнику руки, так что тот согнулся пополам и взвыл, — ты позволяешь какому-то тупому копу налепить в моём доме жучков, а потом даже не можешь найти их все, — Доминико затянулся ещё раз, — ты позволяешь копам взять моего консильери… зачем ты мне? Назови хотя бы один аргумент.

Лука молчал, с нарастающим ужасом глядя на него.

— Ты не можешь…

Доминико подал знак охранникам, и один из них нанёс бывшему начальнику удар под дых.

— Дьявол, Доми… — ещёодин удар заставил его охнуть.

Доминико встал и, не глядя на то, как Луку продолжают избивать, подошёл к окну. Он снова закурил.

— Знаешь… — сказал он, — я бы мог тебя простить. Если бы ты рассказал мне кое-что.

— Что… — новый удар заставил Луку задохнуться.

— Я слышал, у тебя есть друг. Его фамилия Лучини. Где мне его найти?

Ещё несколько ударов Лука продолжал молчать, а затем выдохнул:

— Я скажу.

— Хорошо. Говори.

Лука назвал адрес одного из заводов по переработке плациуса, и Доминико легко запомнил его.

— Прикажи меня отпустить… — выдохнул Лука.

— Отпустите его, — Доминико отошёл в сторону, а сам кивнул на окно.

Задохнувшись криком, Лука с разбегу врезался в стекло. Он пытался ухватиться за карниз, но не смог.

Падение было неудачным. Лука врезался в асфальт головой, так что осколки черепа попали ему в мозг.

— Да простят тебя спирали Ветров, — Доминико прочертил в воздухе подобающий случаю знак.

Чем-то похожий, но никак не связанный с этим случай произошёл тем же вечером в отделении предварительного заключения, где продолжали томиться несколько взятых с поличным боссов.

Адвокаты семьи добрались до них вечером того же дня. К тому времени Изабель Аргайл уже поднималась по трапу своей яхты.

Большинство донов и их консильери, в том числе и Мариано Лучи, были отпущены без особых проблем, и только Тициано Донетти, к великому сожалению жены и детей, не дождался этого мгновения: за несколько часов до того, как адвокаты прибыли за ним, он повесился на собственных штанах.

— Какое горе, — вздыхал Доминико, обнимая его дочь. Мариано был неутешим. На похороны пришло сто двадцать человек, и гроб покойного засыпали тысячи роз.

17

Дело, которое Стефано так хотел завершить, и было причиной его приезда в Палермо.

Улетая с Манахаты, он мог бы выбрать любой из других городов — и рассчитывать на то, что в любом из них Доминико найдёт его не так скоро, как здесь. Однако уже при посадке на катер он услышал обрывок разговора знакомой дородной мадам в украшенной цветами шляпке, которая смотрелась излишне вычурно и неуместно среди доков и остовов кораблей.

— Нет никакой необходимости продолжать переговоры с этими ненормальными корсиканцами, Ольстер.

— Разве мы не нуждаемся в плациусе так же, как и раньше, мадам?

— Безусловно. Но иногда проще договориться с посредниками, чем с продавцом.

— Влияние Доминико Таскони в Капитуле растёт. Не думаю, что корсиканцы продадут нам плациус в обход него.

Изабель Аргайл фыркнула и качнула шляпкой.

— Кому они нужны. Мы найдём других продавцов. Отправляйся вперёд. Прикажи пилоту рассчитать курс на Палермо. Я выпью немного лимонада и подойду.

Стефано поспешил скрыться — у него было не больше желания попасться Аргайлам, чем попасться Таскони.

В тот момент он ещё был зол на Доминико за его недоверие, хотя и начинал уже по нему скучать. А еще больше ему хотелось доказать, что он не такой дурак, за какого его принимает Доминико.

Обидно было до боли. Он не понимал, как Доминико может не верить ему. Но, с другой стороны, если абстрагироваться от эмоций — того можно было понять. И Стефано понимал. Предателем в этой семье, похоже, был каждый второй. Так что у Доминико не было никаких оснований доверять хоть кому-нибудь.

Он, однако же, надеялся доказать тому, что был на его стороне — даже если это не позволило бы ему вернуться в семью.

Собственно, последнего Стефано не очень-то хотел. Он сам не представлял, что ему делать теперь. В голове крутились образы мстителей в маске, которые в одиночку противостояли несправедливости мира, и прочая ерунда.

Ничего, кроме как стрелять и выслеживать противников, Стефано не умел. Духовная семинария, где он провёл полтора года, не научила его ничему, кроме того, что каждый в этом мире сам борется за свою душу.

В итоге, если отмести в сторону карьеру священника, которая совсем уж не прельщала его, у Стефано оставалось два варианта: стать копом или стать бандитом. Было, в принципе, понятно, что первый вариант себя исчерпал.

Поэтому он связался с Томми и стал расспрашивать его о том, как в Палермо идут дела. Он думал что, пожалуй, мог бы смириться с правосудием — так, как его видит Доминико. С жестокостью ради сохранения порядка, с этаким самочинным перераспределением богатств.

«Долбанный Робин Гуд», — обрывал он тут же себя, но ничего лучше придумать не мог.

Теперь, когда Доминико прилетел за ним и настрого запретил себе «помогать», Стефано оставалось только одно.

Дождавшись, пока Доминико уснёт после долгого и бурного секса, он легонько поцеловал его в висок, соскользнул с кровати и, торопливо одевшись, пошарил в карманах Доминико в поисках денег. Обнаружив пачку наличных, стянутую тугой резинкой, он засунул её во внутренний карман и стал выбираться во двор.

Последние две недели он читал все газеты, где на первой странице сообщалось о встречах и перемещениях леди Аргайл. Когда мог — выбирался из квартиры, чтобы найти способ подойти к ней как можно ближе. Выяснив, что одним из первых визитов будет в местную школу, Стефано отправился туда к началу встречи, и, смешавшись с толпой, наблюдал, как леди с натянутой улыбкой слушает приветствия школьников, а потом принимает букет. Передав букет одному из своих клансменов, она достала из сумочки платок и стала вытирать руки, отложив на крышу машины футляр лорнета. Прицепить к нему жучок было нелегко — но Стефано это удалось. Он не был уверен, чего именно хочет добиться от неё. Но интуиция подсказывала ему, что нужно просто ждать и слушать — и Изабель начнёт свидетельствовать против себя.

Так и произошло.

План был продуман до мелочей, и теперь спектакль приближался к концу.

На несколько минут он заглянул к Томми, жившему в соседнем квартале, и, отозвав его на лестничную площадку, объяснил, чего хочет от него.

— Нужно две-три упаковки, — сказал он, — лучше три.

Стеф продемонстрировал пачку купюр.

— Ну… можно за пару дней.

Стефано покачал головой.

— Времени нет. Товар нужен мне прямо сейчас.

— Ты раньше не мог сказать?

— Нет, не мог.

— Кого ты собирался вз…

Стефано торопливо прикрыл ему рот и огляделся по сторонам.

— Ладно, — Томми кивнул и попытался вытащить из пальцев Стефано пачку, но тот ловко увернулся и, отщипнув часть, вручил ему.

— Пока так. Остальное потом. Чем быстрее доставишь мне покупку, тем больше будет куш.

Томми погонял сигарету между губ.

— Подходи на Плаца дель Бенто через полчаса.

Стефано кивнул.

На встречу он шёл, само собой, со всеми предосторожностями: было понятно, что Томми вполне может его предать. Всё, однако, обошлось. Стефано принял из его рук безликий чёрный чемодан и отдал большую часть денег, находившихся у него.

Он посмотрел на часы. Было одиннадцать часов утра. Доминико должен был проснуться в самое ближайшее время и значит, нужно было спешить.

Спутав след двумя пересадками, Стефано поехал в космопорт.

Некоторого волнения было не избежать — он никогда раньше не убивал вот так, с холодным расчетом, человека, которого практически не знал. И в то же время на душе было неожиданно легко.

Прибыв в космопорт, он задумчиво осмотрелся. Ничего трудного не было в том, чтобы пробраться и к стоянкам кораблей, и оказаться у стоек таможни — он родился здесь, и по крайней мере трое его друзей из школы работали в охране космопорта — а для сицилийцев друг означал много. К тому же никто из них не забыл случайное убийство дона Томео, не важно, что говорили вокруг: друг отомстит за тебя — это знали все простые жители Сицилии.

По разговорам леди он понял, что существует какая-то важная сумка, которую постоянно носят с собой — Изабель Аргайл просто не выпускала ее из рук. Сегодня делегация клана покидала Сицилию — как Стефано понял из прослушанных разговоров, визит оказался не таким удачным, как рассчитывала княгиня.

Стефано осмотрелся и пошел к воротам, ведущим к стоянкам кораблей, но в этот момент увидел приближающийся кортеж автомобилей. Отойдя в сторону, он пропустил его и понял, что надо спешить — из дверей второй машины вышла леди Аргайл собственной персоной и отправилась в зал отлета.

Леди Изабель Аргайл была зла — нет, она была в бешенстве. Эти тупые сицилийцы вообще не обратили на нее внимания. Конечно, простой люд с восторгом читал, какую галерею она посетила и кому из учеников пропащей начальной школы улыбнулась — они думали, что она действительно рада получить букет дешевых цветов из рук маленькой, никому не нужной ученицы второго класса, у которой даже не было красивых туфель для школы и волосы были растрепаны, а не уложены в приличную прическу.

Гораздо хуже дело обстояло с теми, кто мог бы ей помочь. Но никто не ценил ее высокого положения. Во взгляде этих выходцев из низов сквозило: «А что я получу за это?» Они улыбались и даже называли ее мадам, но никто не захотел иметь с ней дела, они просто смеялись, не уважая ее аристократическое происхождение — как она скучала по милым, добропорядочным альбионцам…

Она попыталась им пригрозить новой войной — и как итог к ней пришел секретарь мэрии — просто подумайте, к ней, леди Аргайл, пришел какой-то секретарь мэрии! Но он сказал интересные вещи. Он посоветовал ей скорее покинуть Палермо, ведь в полицию поступили сведения о не столь благородных намерениях в отношении леди. Изабель не верила в это совсем — ее просто выставляли с вонючей провинции без всякого уважения. Она знала, что отомстит.

В зале отлета она сразу направилась к выходу на посадку, проигнорировав вопрос служителей, что находится в сумках и не несет ли она чего-то запрещенного. Она просто обошла дурнушку, задавшую вопрос. Напрасно… Через минуту к выходу был созван полный состав таможни и охраны, и начальник смены предложил предъявить весь багаж к досмотру. Леди Изабель не хотела, но, узнав, что альтернативой являются задержание полицией и освещение в прессе, ей пришлось согласиться — не совсем добровольный визит в камеру ареста Манахаты и так стал довольно интересной темой разговоров в аристократических кругах родного Альбиона. Стефано Бинзотти, стоявший рядом в этот момент с офицером таможни Клементе Спинелли, вообще не произвел на нее никакого впечатления.

Она только раскричалась, чтоб не трогали ее сумку с бумагами. Иначе она всех отдаст под суд. Офицеры вежливо улыбнулись и начали открывать все сумки подряд, вытряхивая содержимое на стол в кучу.

Стефано смешался с людьми, пришедшими посмотреть на шоу — уборщиками, носильщиками, охранниками зала и стюардами. Вопли леди Аргайл привлекли всеобщее внимание, и он спокойно перешел к столу — поближе к Клементино, кузену его старого друга Тонио. Клементино был сицилийцем и согласился выйти в эту смену, раз уж так хотел Стефано. Добравшись до сумки с бумагами, он просто уронил ее на пол, подхватив снизу другую с газетами.

Леди Аргайл получила назад весь свой багаж — общим числом семнадцать мест, как и сдала на проверку. Ее просьбу просмотреть записи камер просто не поняли. На ее крики, что сумка не та, что она сдала, ей объяснили, что таможня не знает, почему она перевозит сначала газеты, а потом не хочет их забирать. Ей предложили обратиться в полицию. Обернувшись и увидев троих полицейских, внимательно слушавших начальника смены таможни, она предпочла покинуть Сицилию.

Стефано тем временем уже давно покинул зал, охрана развлекалась разворачивающимся спектаклем и вообще не смотрела ни на кого. Он прошел к клиперу Аргайлов, оставил свой чемодан, с которым он пришел, закрыв его каким-то ковриком. Сумку леди Изабель он просто спрятал под полой куртки.

Он не чувствовал на себе вины, он знал, что делает то, что должен сделать сицилиец.

К тому времени, когда Стефано вернулся, Доминико уже не спал. Он смотрел на Стефано насторожённо, будто чувствуя, что тот замыслил что-то не то.

Стефано молча прошёл к нему, обнял и поцеловал, не давая сосредоточиться на вредных мыслях.

— Когда мы улетаем? — спросил Стефано, прерывая поцелуй.

— Не имею ни малейшего желания здесь торчать, — кивком Доминико указал ему на обшарпанную квартиру.

— Я бы хотел показать тебе Палермо.

— Не понимаю, что…

— Нико… — перебил Стефано, — это моя родина. Мой дом.

Доминико замолк.

— Ну хорошо, — нехотя сказал он, — я задержу вылет. До вечера.

— До утра.

Доминико кивнул и, взяв в руки телефон, набрал номер пилота. Отдав распоряжения, он снова повернулся к Стефано.

— Идём.

Палермо чем-то неуловимо походил на Сартен — и в то же время не был похож на него. Здесь так же бился о берег океан, и так же палило с выжженного неба оранжевое солнце.

Стефано некоторое время таскал Доминико по улицам, но так толком и не показал ничего — возвращаться в обшарпанные кварталы, где вырос, он не хотел и не мог, а большую часть достопримечательностей смело войной. Зато Доминико рассказал ему, что произошло в Манахате с момента его побега.

Наконец он затащил Доминико на пляж — дикий, располагавшийся на окраине города и абсолютно пустой.

Они лежали на солнце. Доминико смотрел на кристально чистое небо над головой, а Стефано устроился на боку рядом с ним и то и дело водил по узкой груди любовника кончиками пальцев, вычерчивая замысловатые узоры, похожие на спирали ветров.

— Знаешь, что меня удивило, — сказал Доминико, когда Стефано взялся рассказывать о своём детстве, о мальчишках, с которыми играл во дворе в футбол и обо всём остальном. — Духовная семинария. Не могу представить тебя в сутане. Хотя… — тут же заметил он, опровергая самого себя, — тебе бы пошло.

Стефано хмыкнул.

— Как-нибудь надену её для тебя.

— Так почему ты ушёл?

Стефано отвёл взгляд и теперь смотрел на океан, бившийся у самых его ног, облизывавший серые камешки гальки и слегка шелестевший в наступившей тишине.

— Я хотел помогать людям, — сказал он и на какое-то время замолк. Доминико ждал, и наконец Стефано продолжил: — Я всё думал: должно же быть в жизни что-нибудь ещё. Кроме наркоты, кроме банд, каждая из которых отстаивает свой район… Мы выжили, когда погибала Старая Земля, но для чего? Чтобы строить мир по старым законам? Повторять те же ошибки, что уже совершались до нас?

Поняв, что на сей раз Стефано замолк окончательно, Доминико спросил:

— Ты нашёл, что искал?

Стефано качнул головой.

— Тот священник, который меня обучал… Он тоже был замешан в лимонных делах. Так что, думаю, ты понимаешь сам…

— Это не объясняет, почему ты так ненавидишь нас.

— Я не ненавижу вас, — возразил Стефано, — тебя, Мариано, кого-нибудь ещё. Просто должен быть закон. Есть те, кто должен его охранять.

— Что такое закон?

— Закон — это то, что защищает людей. То, что позволяет устроить жизнь так, чтобы никто никого не убивал.

— А как же войны? Разве ты не воевал?

— Я воевал, но… — Стефано замолк, сам осознавая противоречие, которое крылось в его словах, — я воевал, потому что нас всех мешали с дерьмом. Я защищал свободу тех, с кем рос. Защищал возможность жить так же, как живёт Альбион.

— Значит, это стоит того, чтобы убивать?

Стефано какое-то время молчал, а затем повернул голову к нему.

— Разве Тици хотел убить тебя, чтобы защитить свою свободу?

— Думаю, да.

Стефано поднял бровь.

— Тици, — пояснил Доминико, — привык по-своему вести дела. Он не был виноват в том, что это не устраивало меня. Он не имел отношения к тому, что сделали Аргайлы со мной и моей семьёй.

— Тогда за что ты его…

— Ни за что. Если бы я не убрал его, он убрал бы меня.

— И ты хочешь сказать, что так и должно быть?

— Да. Побеждает тот, на чьей стороне больше людей. И, значит, тот, кто представляет собой большее добро.

— Бесподобная философия. Твоё кунг-фу было сильнее его?

— Что-то вроде того.

— А ты не думаешь, — Стефано перевернулся на живот и вгляделся в лицо Доминико, — что и Пьетро пострадал из-за того, что стоял ни на той стороне?

Доминико стиснул зубы.

— Он мой сын, — сухо сказал он.

— И ты не хочешь знать, что он для собственного развлечения убивал людей?

— Хватит! — рявкнул Доминико и, оттолкнув Стефано, почти лежавшего на нём, сел.

Оба замерли, а потом Стефано приподнялся и, обняв его, приник к согнувшейся спине. Рука Стефано сползла Доминико на живот, и тот тут же крепче прижал её к себе.

— Аргайл ответит за всё. И всё будет хорошо.

Они пролежали на пляже до вечера, а затем, когда солнце начало спускаться за горизонт, окунулись в последний раз и стали подниматься в прибрежный район.

— Зайдём поужинать, — предложил Стефано, и они свернули в небольшой бар, где не было почти никого. Только на стене висел широкий и плоский экран, передававший футбол.

Доминико заказал сангрию и ризотто, Стефано — скотч и отбивную с картошкой. Они сидели в тишине, не глядя друг на друга, но очень живо ощущая соединившее их тепло.

Футбольный матч сменился выпуском новостей, и Доминико вздрогнул, когда серьёзный голос дикторши произнёс:

— Сегодня, в половине шестого вечера, яхта леди Изабель Аргайл взорвалась при выходе из порта Палермо. Число жертв пока не определено.

Доминико перевёл ошарашенный взгляд с экрана на лицо Стефано, будто обращаясь к нему за поддержкой. Стефано накрыл его руку и прошептал в самое ухо Доминико:

— Всё, как ты хотел.

— Идиот!

18

Доминико не позволил Стефано оставаться на планете до утра.

Едва ли не силком он вытащил его из-за стола и поволок в космопорт, на ходу отзваниваясь сопровождавшим. Космопорт был не тот, в котором Стефано приземлился, когда сам прибыл в Палермо — этот находился за городом, не имел опознавательных огней и, судя по всему, номера его нельзя было найти в телефонных книгах.

— Почему ты такой идиот? — цедил Доминико, заводя мотор автомобиля, припаркованного в нише между двух полуразвалившихся домов.

Стефано молчал. Его тоже начинала охватывать злость.

— Она пыталась убить тебя, — упрямо сказал он, когда Доминико выругался в очередной раз.

— Что с того? Давай устроим войну между скоттами и Манахатой?

— Ты разве не этого хотел? — спросил Стефано совсем уже зло.

Доминико вздохнул и на секунду прикрыл глаза, но тут же снова сосредоточился на дороге.

— Стефано, — устало сказал он, — давай решения буду принимать я?

— Ты считаешь, что я идиот?

Доминико нашарил его плечо одной рукой и, стиснув на секунду, снова опустил ладонь на руль.

— Я не понимаю тебя. Но это не важно. Главное, что ты со мной.

Стефано мгновенно успокоился, едва ли не физически ощутив, как покидает его злость. Пользуясь тем, что не находится за рулём, он развернулся и провёл рукой по волосам Доминико, скользнул вниз и поцеловал его в висок.

— Ты простишь меня, что бы я ни натворил?

— Считай, что я принял тебя в семью.

Корриера вышла на орбиту без приключений и благополучно вписалась в спираль ветров. Уже через сутки шасси её коснулись металлической мостовой Манахаты. Доминико был молчалив всю дорогу домой. Он приказал Стефано отправляться к себе и ничего не предпринимать.

— Ты меня позовёшь? — спросил тот прежде, чем подчиниться, и Доминико кивнул.

Оказавшись у себя, Стефано первым делом взялся за сумку, которую вытащил из вещей леди Изабель — до сих пор у него не было возможности рассмотреть ее вплотную. Но он не сомневался — там должно быть что-то, что можно было бы использовать против неё. Даже теперь, когда самой княгини уже, по-видимому, не было в живых, это приобретение не имело цены. К его разочарованию внутри были только школьный альбом, набор косметики и швейные принадлежности.

Стефано повертел сумку в руках и прощупал со всех сторон. Теперь ему удалось обнаружить уплотнение сбоку, как будто под подкладку была вшита твёрдая пластина, размером с карманную книгу. Стефано торопливо выпотрошил ящики стола — в его комнате и без того царил после «ареста» редкостный бардак — и сказал торжествующе:

— Ха!

В руки ему упал свёрток, завёрнутый в носовой платок. Развязав его, Стефано увидел у себя в руках стопку толстых писем, выполненных на бумаге. Стефано наугад открыл один из конвертов и прочёл: «Мой дорогой Ольстер, всё это пройдёт. Не стоит опасаться, что скажет о нас свет: с момента достижения определенного положения в обществе все, что считается неприличным поведением у низов, у высших классов называется эксцентричностью. Я думаю о тебе каждый день, и мне невыносимо жаль, что пока это положение все еще не достигнуто. Что пока еще нам приходится скрывать наши отношения. Но мы оба знаем, как несправедливо устроен этот мир. Я сделала то, что была должна. Главное завершено — я почти что достигла того момента, когда клан окажется в моих руках. И если ты теперь поможешь мне — мы с тобой будем править миром вдвоём. Всё, что требуется от тебя — нанести один-единственный удар».

Стефано бросил быстрый взгляд на коверт, где значилась дата — с момента написания письма прошло почти что пять лет. Это значило… Значило, что оно было написано не задолго до смерти старого князя Аргайлов. О трагической гибели князя трубили тогда все газеты. Изабель должна была оказаться в тюрьме… «Впрочем, нет, — тут же оборвал он сам себя, — кто будет держать в тюрьме княгиню Аргайл». Он прищурился и взялся за следующее письмо.

В том же конверте лежал ответ — начертанный размашистым корявым почерком, каким мог бы писать тот, кто учился грамоте сам. «Бель, я готов. Только назначь…» Стефано не успел дочитать, потому что раздался стук в дверь — и на пороге появился Доминико. Стефано торопливо завернул письма обратно в платок и спрятал за пазуху.

— Пойдём, — коротко сказал Доминико, и они стали спускаться на первый этаж, снова сели в платформу и отправились в порт — но не в основной, куда прибывали пассажирские корабли, а в грузовой.

Миновав запруженные грузчиками переходы, оба они оказались перед дверью в один из складов, который Доминико Таскони арендовал тут в порту, как раз недалеко от офисной части грузового терминала. В просторном помещении склада было весьма оживлённо из-за нахождения там порядка двадцати представителей уважаемых семей, занимающихся с большим числом коробок и пакетов, содержавших почти девяносто фунтов совсем скоро подвезенного плациуса. Некоторые из присутствующих — явно знакомые с химией — что-то рассматривали в бурлящих ретортах и колбах, несколько других господ — в прекрасных дорогих костюмах — похоже, ожидали какого-то вердикта первых. Воздух, пропитанный запахом плациуса, казалось, можно было резать ножом.

Группа химиков столпилась над столом, будто школьники, заканчивавшие домашний проект. Один из них подхватил ложкой немного зеленоватого порошка и положил его в кипящий раствор в колбе. В принципе, сразу было ясно, что группа экспертов оценивала качество предлагаемого продукта. Господа в тёмных костюмах, в речи которых при произнесении приветствий слышался незнакомый Стефано акцент, абсолютно точно являлись покупателями.

Появление капо ди тутти капи не вызвало никакого удивления: работа продолжала идти своим чередом.

Несколько минут спустя, когда они выбрались из основного помещения и по узкой лесенке стали спускаться в подвальный этаж, Доминико пояснил то, о чём Стефано отчасти догадался и сам:

— Эти господа — наши покупатели из Ямато. Они пришли лично удостовериться в качестве продаваемого продукта. Речь идёт не об одной партии, и далеко не весь товар принадлежит мне. Каждая из семей отправит по несколько фунтов. Лично моего плациуса около десяти фунтов. Чтобы не путаться в разных партиях, на них проставлена маркировка, а так же и разноцветные особые печати. В каждом пакете полтора фунта.

— Зачем ты рассказываешь об этом мне?

Доминико остановился и, резко развернувшись, внимательно посмотрел на него.

— Я хочу, чтобы ты понимал, кто я. И что я делаю здесь.

— Надо же, ты занимаешься не только строительством театров?

— Это не смешно.

— Я всё понимаю, Нико, — Стефано наклонился к нему и легко поцеловал. — Я с тобой.

Нико благодарно кивнул и открыл металлическую дверь.

Стефано увидел корсиканца на вид лет тридцати, но худощавого и выглядевшего достаточно молодо. Он сидел на стуле, и руки его были скручены за спиной, а ноги примотаны к ножкам стула обрывками проволоки. На лице мужчины были кровоподтёки и челюсть, кажется, была немного свёрнута на бок.

— Кто это? — спросил Стефано вполголоса, но в наступившей тишине мужчина услышал его и вскинулся.

— Капо… — выдохнул он.

Доминико проигнорировал этот вздох. Он шагнул вперёд и остановился в паре футов от пленника.

— Зачем ты предал меня, Фредерико? — спросил он спокойно.

— Я не…

— Не врать! — рявкнул Доминико, и тот замолк.

— У них на меня… дело… — после долгой паузы выплюнул он. — Ты бы не стал меня покрывать.

— Ты решил, что копы надёжнее меня?

— Может быть… и так.

— Ты понимаешь, что я тебя убью?

Фредерико молчал. Он опустил голову, как будто не верил уже ни во что.

— Снято? — поинтересовался Доминико то ли у него, то ли у самой темноты, заполнившей комнату.

— Да, сеньор.

Густав вынырнул из мрака и остановился справа от Доминико. В руках он держал портативную камеру, каких Стефано никогда не видал. Нажав кнопку, он перемотал запись, и Стефано увидел на маленьком экранчике, как «Фредерико» долго и методично избивают, а затем увидел, как смутный силуэт из темноты угрожает ему.

— Порежь. Скучновата первая часть.

Густав кивнул.

Стефано молчал, поняв, что сейчас вопросов лучше не задавать.

Он заговорил, только когда Доминико снова сел за руль.

— Кто это такой? — повторил Стефано.

— Его зовут Фредерико Лучини. Брат той шлюшки, из-за которой погиб мой сын.

— И чего ты хочешь от меня?

— Расходный материал, — Доминико дёрнул плечом. — Он предал меня, сговорившись с Лукой. Но от него ещё может быть толк. Мы выложим этот ролик в сеть.

— И что потом?

— Будем ждать. Пока за ним не придут.

— Не боишься, что копы тебя заметут?

Лицо Доминико украсил хищный оскал.

— Вот уж кто меня волнует сейчас меньше всего.

Он помолчал и добавил:

— Надо выяснить, что стало с Изабель Аргайл. Если она мертва, скорее всего начнётся борьба за власть. А если жива…

— То?

— То тогда начнётся борьба со мной. Я прилетел в Палермо — и тут же случился взрыв. Не трудно соединить одно с другим.

— Мне жаль, — Стефано опустил взгляд. До него наконец дошло.

Доминико не ответил ничего.

Ответ на его собственный вопрос был получен довольно скоро — как только Доминико вернулся к себе домой.

Стёкла особняка были разбиты, а садовую дорожку украшала кровь.

— Дерьмо! — выдохнул Доминико и бросился в дом. Стефано бегом последовал за ним. Когда он влетел внутрь, Доминико уже выяснял у охранника, что произошло.

— Шесть человек, капо. Кто-то открыл им дверь.

Доминико стиснул кулак и с трудом сдержался, чтобы не ударить его, хотя этот конкретный охранник был, в сущности, ни при чём.

— Кто нас предал? — спросил он почти равнодушно.

— Всё указывает на Андреа Магри. Я не хочу расстраивать вас, сэр…

— Говори быстрей.

— Они с Кэси были вдвоём, когда всё это началось. И… теперь нету ни одного, ни другой.

19

Хотя стояла уже глубокая ночь, Доминико не мог ни есть, ни спать.

Он наполнил стакан скотчем, которого никогда не пил в обычные дни, но так его и не пригубил — боялся, что потеряет над собой контроль.

Только метался по комнате из стороны в сторону, иногда останавливаясь и глядя на город, сверкавший огнями вдалеке.

— Проклятая станция, — пробормотал он в какой-то момент, ослабляя галстук, всё это время до удушья стягивавший его горло. Внешне Доминико оставался таким же лощёным, как и всегда — только безумие плескалось в глазах. — Миллион человек. И всё ради того, чтобы я не мог защитить своих… детей.

Доминико замер, касаясь лбом стекла.

Стефано помедлил недолго, затем шагнул к нему и накрыл собой, обволакивая все телом и надеясь хоть немного смягчить терзавшую Доминико боль.

— Ты же не думал, что все они — в самом деле твоя семья? — сухо спросил он.

Доминико покачал головой.

— Тебе не понять…

— Нет, Доминико, я отлично понимаю тебя. Ты думал, что если они пришли делать то же дело, которое важно для тебя — они навсегда останутся с тобой. Но они здесь… я не знаю зачем. В твоём случае, наверное, ради денег, ради власти…

— Или просто они так же разочаровались в людях, как и ты.

— Я не… — Стефано замолк и уткнулся Доминико в плечо.

— Ты говоришь о себе.

— Это значит, что я не прав?

— Наверное, нет. Ты просто упускаешь кое-что. Я знал этих людей, когда и мне, и им было по двадцать лет. Мы вместе продирались сквозь джунгли, изнывали от жажды… И когда другие убивали друг друга за горсточку золотых водорослей, мы смогли пройти до конца.

— Поэтому они предали тебя?

— Потому что прошло двадцать лет. И у каждого давно уже своя семья.

— Это не объясняет того, о чём говорил я.

— Объясняет и очень хорошо. Возможно, когда-то они и верили… Может быть, не все… Но все копы, кроме тебя, давно уже поняли, что такое закон. И поняли, кто может его вершить, а кто нет.

— Тициано, видимо, мог?

— Тициано найдётся на любой стороне.

Стефано вздохнул и крепче обнял его.

— Как ты думаешь, Кэси могла… могла сбежать с этим Магри? — Стефано и самому верилось в подобное с трудом.

Доминико качнул головой.

— Нет, это исключено. Она моя семья.

Стефано хотел заметить, что семья Доминико в последнее время показала себя не очень-то хорошо, но раньше, чем он успел это сделать, Доминико, будто подслушав его мысли, произнёс:

— Если не верить семье, Стефано, то зачем это всё?

Стефано промолчал. Ладонь его сама собой легла на полу пиджака. В следующую секунду раздался стук в дверь.

— Шеф… — Густав, временно взявший на себя обязанности начальника охраны, прокашлялся.

— Да, — Доминико без лишней спешки выпутался из рук Стефано и посмотрел на аборигена.

— Это касается Андреа Магри.

— Говори.

— Его тело нашли в перекрестье Ветров. Это значит, его взяли только для того, чтобы запутать следы.

Доминико прикрыл глаза и досчитал до трёх, заставляя себя успокоиться.

— Чем это может помочь нам сейчас? — спросил он.

— Пока не могу сказать. Но я подумал, можно поискать тех, кто видел что-нибудь — мы не полиция, у нас есть способы заставить людей вспомнить.

— Спасибо. Хорошо.

— Шеф… и ещё кое-что, — Густав нервно облизнул губы, и Стефано подумал, что впервые видит такое проявление волнения на его суровом лице, — он был любовником Кассандры, судя по всему.

— Я знаю. Можешь идти.

За Густавом закрылась дверь, а Стефано внимательно следил, не изменится ли что-то у Доминико на лице — но не поменялось ничего.

— Доминико… Ты уверен, что это Альбион?

— Изабель жива. Даже если этого не было в новостях. Корсиканцы не стали бы трогать женщин и детей. Это могла сделать только она.

— Тогда я думаю… Собственно, я думаю, что в любом случае должен показать тебе кое-что.

Он извлёк стопку писем из внутреннего кармана и решительно протянул Доминико.

Секунду тот смотрел на них непонимающие, а потом взял их из рук Стефано и, опустившись за стол, стал бегло перечитывать одно за другим.

— Откуда это у тебя? — не переставая читать, спросил он.

— Птичка принесла.

Доминико так увлёкся, что никак не отреагировал на его слова, а затем замер, остановив глаза на одном из писем. Прочитал его. Затем ещё раз, и ещё.

Стефано шагнул к нему и попытался заглянуть через плечо, но Доминико дёрнулся и кинул на Стефано затравленный взгляд. Только убедившись в том, что это в самом деле он, Доминико кивнул — видимо, своим мыслям, и, снова опустив глаза в письмо, облизнул пересохшие губы и принялся читать вслух:

— Ольстер… — Доминико прокашлялся, будто голос плохо слушался его, — Ольстер, верь мне. Скоро мы будем вместе — осталось совсем чуть-чуть… — Доминико пролистал глазами несколько слов. — Этот щенок должен получить своё. Он всего лишь… — Доминико замешкался, — всего лишь грязный корс, — после паузы произнёс он, и голос его на секунду сорвался. Стефано накрыл плечи Доминико своими руками, и странное спокойствие снизошло на того.

Впрочем, дочитать до конца Доминико не успел.

Дверь открылась, и на пороге появился Мариано:

— Вас вызывают, закрытый канал, сэр.

— Включай, — Доминико, мгновенно совладав с собой, откинулся назад и открыл крышку ноутбука. Несколько секунд экран оставался тёмным, а затем на нём появилось известное едва ли не каждому в Содружестве лицо князя Аргайл.

— Ты взял моё, — напрямую начал тот.

— Как и ты — моё.

Они молча уставились друг на друга.

Камера, показывавшая Эвана Аргайла, дрогнула, будто кто-то пытался отобрать у него ноутбук — и тут же Эван оттолкнул чью-то руку.

— У нас с тобой один способ уладить этот вопрос. Ты отдашь мне Фредерико…

— Тебе стоило бы сказать «Спасибо» за то, что я его нашёл. Кроме того… Ты теперь никто, Эван Аргайл. С чего мне вообще разговаривать с тобой?

Эван наклонился, и лицо его отразило злость.

— Потому что иначе я прилечу и превращу твою станцию…

— Прилетай. Этого я и жду.

Эван снова сел ровно, с подозрением глядя на него.

— Думаешь, ролик попался тебе на глаза просто так?

Эван поджал губы, явно начиная догадываться, что подставился, как идиот.

— Чего ты хочешь? — уже без прежней уверенности произнёс он.

— Я же сказал. Один на один переговорить с тобой.

Эван поколебался, затем произнёс:

— Хорошо, — и отключил связь.

— Ты убьёшь его? — спросил Стефано спустя несколько минут тишины.

— Я придумал кое-что ещё.

Изабель Аргайл — а вернее, её старший сын, Линдси Аргайл, судя по насупленным бровям не блиставший умом — связался с Доминико ещё через полчаса.

— Мама готова попытаться забыть то, что произошло, — сказал он. — Но вы, мистер Таскони, были не правы, и должны это понимать.

Доминико не стал спорить и доказывать, что взрыв совершил не он. Куда больше его заинтересовал тот факт, что Изабель не вышла на связь сама. Не вышел на связь и номинальный князь Аргайл.

Видимо, Изабель находилась сейчас не в том состоянии, чтобы вести межпланетный разговор — но в то же время чувствовала себя достаточно… живой?

— Любопытно, что вы хотите этим сказать?

Линдси подал кому-то знак, и в кадре появилось перепуганное лицо Кассандры.

— Если с её головы хоть волос упадёт — мы прекратим разговор, — торопливо произнёс Доминико.

Линдси взял Кассандру за растрёпанные волосы и, грубо притянув к себе, вдохнул их аромат.

— Это всё зависит от того, — сказал он, — как долго мы с вами будем продолжать этот разговор.

— Я хочу услышать её голос.

Линдси сильнее дёрнул Кассандру за волосы, и та издала невнятный вскрик.

— Не так, — сухо потребовал Доминико.

Тот слегка отпустил.

— Дядя, всё хорошо. Только фетучини с креветками у них дерьмо! — выпалила та и тут же заработала неприятную, но, очевидно, не слишком сильную зуботычину.

— Не ешь там ничего! — снова начиная заводиться, произнёс Доминико.

— Хорош! — Линдси оттолкнул девушку от себя. — Вопрос прост. Нам нужна та партия плациуса, которую ты должен был передать Ямато. И следом — договор на поставки на следующий год. Чтобы тебе не захотелось нарушить его — ты объявишь о переходе Манахаты и всей своей семьи в клан Аргайлов. Ты сделаешь это так, чтобы знал Капитул. И тогда девочка вернётся домой… живой.

Доминико сцепил руки в замок.

— Мои гарантии? — спросил он.

— Никаких, — Линдси хохотнул, — через час партия должна быть в седьмом ангаре, а ролик с записью твоего признания готов.

Линдси отключил связь.

— Идиот… — процедил Доминико.

— Только не говори, что собрался заключать с ним договор.

Доминико посмотрел на него зло, но с какой-то непонятной хитрецой.

— У тебя есть другие варианты?

— Само собой. Во-первых, Кэси терпеть не может фетучини с креветками — как и я. Но мы с ней гуляли как-то по берегу водохранилища, и она сказала — на всей Манахате их делает только одна торговая сеть — «Традициони д`Италиа»

— Что ещё?

— Ещё… — Стефано помедлил, — Изабель жива, да?

— Да.

— Если она в таком тяжёлом состоянии, что не может говорить — то вряд ли может покинуть Палермо. Но там два десятка больниц.

Ничего не ответив, Доминико нажал кнопку вызова, и на пороге показались разом Густав и Мариано.

— Зачистить все подвалы сети «Традициони д`Италиа». Всё, что найдёте живого — доставить ко мне. Стоять! — оборвал он, заметив, что Густав уже собрался нестись исполнять. — Найти мне все данные по Ольстеру Маклейну или Ольстеру Аргайлу — сначала на письмах стоит одна фамилия, потом другая. Кто, откуда, менял ли еще фамилии, на каких планетах бывал. И самое главное — на чём он ездит сейчас.

— Простите, сеньор?

— Машину, Густав. Машину, лошадь, платформу. Найдите мне его транспорт — у вас полчаса. Через час там, где он находится, должна быть группа захвата. Мне всё равно как.

Эван Аргайл прибыл на место к складам Нью Хаус Экселлент.

Люди Таскони уже ждали его в ангаре — и Эван прекрасно это понимал.

Вручив своему спутнику оружие, он приказал скрыться так, чтобы его не нашли — даже если будут обыскивать корабль.

— Но я хочу с тобой! — глядя на него своими огромными синими глазами, возразил Энзо Лучини — та самая «шлюшка», из-за которой все и началось. За тот год, что он провёл на корабле, Энзо порядком изменился, да и в последние недели они переживали не лучшие дни. Сухие волосы его были скручены на затылке узлом, а лицо выглядело бледным, под глазами залегли тёмные круги.

Эван коротко поцеловал его и сказал:

— Со мной ты будешь, если мы окончательно вляпаемся в дерьмо.

— Фредерико…

— Я всё помню.

Эван отвернулся, а Энзо, тяжело вздохнув, направился по коридору в другую сторону — к трюму с двойным дном, предназначенному для перевоза контрабанды.

Эван вышел на посадочную площадку, и тут же два десятка затворов щёлкнули, давая понять, что он окружён.

Эван поднял руки над головой.

— Где Таскони? — громогласно поинтересовался он.

— Сейчас при…

— Я здесь.

Доминико появился в дверях, Стефано стоял у него за плечом.

Он сделал несколько шагов и остановился напротив Эвана, но на достаточном расстоянии — чтобы тот не смог, при желании, наброситься на него.

Оба молчали.

— Где Фредерико? — спросил наконец Эван.

Таскони игнорировал вопрос.

— Почему ты мне не сказал? — вместо этого спросил он.

— Не сказал что?

Доминико протянул перед собой стопку писем. Он отбирал их весь предыдущий час, и здесь была только часть.

— У меня есть ещё, — наблюдая, как перелистывает их Аргайл, произнёс он.

— И что ты хочешь от меня? — Эван поднял на него усталый взгляд. — При чём здесь вообще я?

— Я думаю, нам надо кое-что выяснить. Мы оба знаем только часть истории, на этом все и строилось.

И на некоторое время они заговорили совсем тихо, так что Стефано не мог ничего расслышать.

— Проклятье! Ольстер… Значит, всё это время он работал на Изабель! — Эван стиснул зубы и только потом, подняв взгляд от бумаг, обнаружил, что Доминико внимательно смотрит на него. — Откуда ты это взял? И с чего вдруг решил вернуть письма мне?

Доминико смотрел на него почти с любопытством.

— Князь Аргайл сам не знал, что творится в его доме?

— Я не… — Эван сдался и растерянно покачал головой. — Я бы не стал убивать мальчишку, Таскони. Я дал тебе слово. Слово князя Аргайл.

— О! Я наслышан о ваших словах.

— И тем не менее… — Эван снова опустил глаза на бумаги, — всё это время ты думал, что я… убил твоего сына?

— Не делай вид, что тебе жаль. Ты никогда не поймёшь меня.

Эван снова поднял взгляд.

— Ты хочешь убить меня?

Доминико отошел чуть в сторону и уже громче произнес:

— Я хочу, чтобы у клана Аргайлов был другой князь. Меня не устраивает, что кланом Аргайлов правит Изабель. Мне всё равно, какие отношения вы имеете между собой. Но я не буду работать ни с ней, ни с этим дерьмом.

— Кланом правит Конахт. Я всё оставил ему.

— Ваши дурацкие законы наследования и приводят к таким результатам! Если бы сразу было ясно, что наследует старший сын, а не тот, кого назначит предыдущий князь, все было бы по-другому. Но тем не менее… Возьми и проконтролируй, чтобы правил именно он.

— Я… — Эван замолк, глядя на письма. — Я не буду убивать Изабель, — сказал наконец он, — она — моя семья. Клан — это все для нас.

— Все, кто должен был умереть, уже умерли без тебя. При помощи как раз этой ценной леди.

Доминико щёлкнул пальцами, и из ниши между ящиков двое охранников вытащили полноватого молодого человека, который с трудом стоял на ногах. Стефано узнал того самого хамоватого парня, что говорил с ними по видеосвязи. Его вытолкнули вперёд.

— Дядя! — выкрикнул Линдси, падая к ногам Эвана.

Эван брезгливо поморщился, глядя на него.

— И что мне делать с ним?

— Не знаю. Я не убиваю молодёжь.

Эван снова опустил взгляд на письма.

— Я тоже, — тихо сказал он.

— Я уже понял. Каждый получит своё.

— А Фредерико? Я не могу вернуться без него.

Таскони колебался.

— Он предал меня, — наконец сказал он.

— Он брат моего…

Таскони стиснул зубы, и видя, как меняется выражение его лица, Эван тоже умолк.

Стефано осторожно опустил руку Доминико на плечо.

— Пусть катятся к чёрту, — попросил он, — а мы наконец останемся вдвоём.

— Ладно, — сдался Доминико, — его доставят, когда ты объявишь, что возвращаешься в клан. — Доминико подумал и добавил: — И подпишешь контракт.

— Это займёт время.

— У меня его полно.

Таскони отвернулся и двинулся прочь. Он вышел из здания космопорта и забрался в салон платформы — на заднее сиденье, вопреки тому, что всегда сидел за рулём.

Кэси, заплаканная и растрёпанная, сидела рядом с ним.

— Он говорил, что любит меня… и вдруг врываются они… — всхлипнула она. Подтянув колени к себе, она обхватила их руками. — Нас уволокли, а потом его убили в подвале у меня на глазах!..

Доминико закрыл глаза и покачал головой.

— Ничего, девочка, — он обнял Кэси и погладил по волосам, — всё пройдёт. Главное, ты со мной.

Стефано сел за руль и молча завёл мотор.

— Нико… — позвал Стефано, когда Кэси наконец затихла и, кажется, даже задремала. Платформа плотно стояла в пробке между Сорок вторым и Шестнадцатым шоссе.

Доминико перевёл взгляд на него.

— Я так и не смог разглядеть — что было в том письме?

Доминико стиснул зубы. Он не хотел отвечать. Но всё-таки произнёс:

— Оставалась всего одна строка… «Ольстер, Пьетро Таскони должен умереть».

Доминико помолчал и продолжил.

— Когда люди Густава нашли платформу Ольстера… новенький сверкающий бьюик, который вряд ли мог бы принадлежать рядовому клансмену — но это само собой. Она стояла у загородного дома некой синьорины Морелло. Угадай, кого мы там нашли ещё. Думаю, ты понимаешь, что некая леди скрывалась под этим именем…

— И что с ней стало? — спросил Стефано.

Доминико затянулся сигарой.

— Ничего. Ветра унесли её с собой. Перекрестья Ветров принимают и тех, кто часто использует их для своих целей. А леди Изабель Аргайл…Изабель ведь была уже мертва. Все каналы новостей сказали же так, разве нет?

— А Ольстер? Почему никто не знал о нем?

— Потому что он просто сопровождал князя тогда, разве кто-то говорит о тех, кто идет в охране? Сам Аргайл не знал о его роли — подставить великого князя. Это был запасной вариант, Изабель очень спешила занять свое место у кормила клана, а Эван Аргайл все никак не спешил умирать — она хотела сделать это моими руками. Ольстер пришел к нему и уговорил помочь, рассказав историю девушки, которая… Ну, это не важно, в общем, Пьетро с друзьями не очень хорошо поступили с ней.

Стефано покосился на Доминико, видно было, что тому трудно объяснить именно этот момент. Но он не выдержал и спросил:

— Ты знал?

Доминико стиснул зубы и долго молчал.

— Нет, не знал, — сухо сказал он, а потом резко добавил, — а если бы и знал — что с того? Он мой сын, Стефано! Понимаешь ты, мой сын!

Стефано крепче стиснул руль, а Доминико замолк.

— Он сделал это, — подала голос Кассандра, и Доминико вздрогнул — он думал, что девушка давно уже спит.

Закрыл глаза.

— Да, — сказал он наконец тихо. — Да, он это сделал. Я не знаю, участвовал он или просто смотрел, но… — он замолк и шумно выдохнул, — он мой сын, Стефано. Всё равно — он мой сын. И я бы так же мстил за тебя или за… — он крепче прижал Кэси к себе, — за тех, без кого не могу жить.

Какое-то время в салоне царила тишина, а затем Доминико снова заговорил — сухо и отстранённо, как будто бы произносил давно заученные слова.

— Ольстер просто ждал случая, и он предоставился. Компания Пьетро напала на этого Энзо Лучини, Эван расшвырял их и ушел. Но Ольстер остался… И нанес еще пару ударов моему мальчику. Вина упала на князя.

Все бы так и осталось сокрыто, если бы не мания Изабель сохранять все письма — даже требовала вернуть те, что писала сама… В одном из писем, что ты мне передал, она просила его сделать всё, чтобы стать приближённым князя Аргайл. Я тут же подумал, что это не спроста — кто этот Ольстер, вот в чём заключался вопрос.

Она поочередно называла его то Маклейн, то Аргайл* — и так я понял, кого нужно искать. Ну, а зная фамилию, Густав довольно-таки легко выяснил, кто это и где его искать.

— И что теперь? Неужели ты не отомстишь Ольстеру сам?

— Я хотел отдать его Аргайлу — в виде подарка, но тот не взял… Что ж, я думаю, Ольстер очень пожалеет, что даже князь отказался от него. Ты же знаешь, что Густав из племени ниумани, а у них существуют самые разнообразные способы казни — и ото всех волосы шевелятся на голове.

* По шотландскому обычаю, если человек вступает в клан, он берет фамилию этого клана

Эпилог

Наступал сезон дождей, и над горами Сьерра-Неви уже повисли первые клочья туч.

Стефано опасался, что осенью прожить здесь, в сотнях миль от цивилизации, будет нелегко. Доминико никак не реагировал, когда он высказывал подобные мысли — он, как и раньше, по большей части молчал, а если говорил, то в основном о культуре Земли, к которой питал очевидную слабость.

— Я хочу открыть на станции галерею Микеланджело, — так звучал последний его безумный проект.

— Святые Ветра, зачем? Да и разве сохранилось что-нибудь?

— Я найду, — Доминико, отвернувшись от окна, прищурился и пристально посмотрел на него. — Манахата затмит старые столицы Содружества. Когда-нибудь.

Стефано усмехнулся и потянулся к нему, но Доминико поймал его запястья, и они замерли так. Стефано чувствовал, как его кожи касается первый прохладный ветерок.

— Я слышал, в клубе Бартс одна проблема за другой? — вкрадчиво поинтересовался капо Таскони.

Стефано закатил глаза.

После того, как Аргайлы перестали представлять угрозу, и старый князь практически занял свой прежний пост, Стефано какое-то время не находил себе места. Густав возглавил департамент охраны, Мариано стал вторым консильери. Но его самого Доминико толком не использовал никак. Говорил, что Стефано слишком сексуален для охраны:

— Ты будешь меня отвлекать.

Что ещё ему поручить — никто из них не знал. Доминико предлагал сделать его «специалистом по чрезвычайным ситуациям», но Стефано только фыркал и говорил:

— Это просто способ отделаться от меня.

И вот в один прекрасный день он нашёл то, что искал. Бокс.

Два десятка клубов, работавших под Доминико, теперь принадлежали ему.

— Ничего, если они перестанут приносить доход? — поинтересовался Стефано сразу же, как прозвучал этот вариант.

— Только не слишком их распускай.

Слова Доминико Стефано воспринял как карт-бланш. Он установил новые порядки, в соответствии с которыми его ребята больше крышевали спортсменов, чем трясли букмекеров, и получали с этого неплохой процент.

Однако Доминико оказался дотошным боссом: или может быть, как подозревал Стефано, он докапывался только лично до него.

В любом случае Доминико регулярно злился на него, и когда Стефано начинал огрызаться — ставил в позу и, содрав штаны, по полной программе имел.

Кажется, примерно это же планировалось и сейчас.

Стефано не заметил, как его уткнули в стену лицом.

Влажный член мазнул по его анусу, подразнивая и дожидаясь, когда Стефано дёрнется сам. Тот качнул бёдрами в ответ, но насаживаться не стал.

— Сицилийская сучка, — процедил Доминико и, одним движением ворвавшись внутрь, вцепился Стефано в ухо, — ты проиграл.

— А по-моему, это ты у меня в … тисках… — Стефано стиснул анус, заставляя Доминико застонать от наслаждения, и качнул бёдрами назад.

Доминико стремительно вколачивался в него, и Стефано так же яростно бился бёдрами о его пах, но когда Доминико потянулся к его члену, перехватил руку и прижал к животу, заставляя себя обнять.

Доминико не почувствовал подвоха — ему было слишком хорошо, и ему нравилось Стефано обнимать.

Он яростно кончил, но одеться не успел — Стефано, стремительно развернувшись, толкнул его в грудь, так что Доминико сделал два шага назад и упал на кровать.

Стефано рухнул сверху, сразу вклинивая колено между его ног, и потёрся своим возбуждённым пахом о расслабленный пах.

— Ты такой красивый, Доминико… — задумчиво сказал он и рывком завёл руки корсиканца за голову, — как куколка.

— Идиот, — выдохнул Доминико, но сопротивляться не спешил.

Стефано, помогая себе ногами, освободил его от свежевыглаженных брюк, ещё раз потёрся пахом о промежность Дома. Ему не хватало рук, и он опасался, что Доминико сделает что-нибудь — например, попросту его спихнёт.

Продолжая одной рукой удерживать его запястья, Стефано быстро запустил другую между ног Доминико и принялся торопливо обхаживать вход.

Доминико внимательно, даже выжидающе смотрел на него, пока в какое-то мгновенье бёдра его не стиснули бёдра Стефано, и сам он не подался навстречу грубым пальцам.

Стефано одновременно накрыл его рот поцелуем и вошёл — так, что Доминико яростно застонал ему в рот.

Не прекращая поцелуя, который стремительно превращался в укус, он задвигал бёдрами, вбиваясь в Доминико. Зубы его терзали податливые губы, и он сам не заметил, как запястья Доминико оказались на свободе — но тут же корсиканец стиснул спину Стефано, прижимая к себе. Он был сладким и податливым, как будто соскучился или, может быть, давно этого ждал.

И Стефано, не выдержав этой сладости, заполнил его изнутри, а потом обмяк.

Доминико продолжал обнимать его. Прикрыл глаза и прислушивался к каплям воды, барабанившим по стеклу — начинался дождь, который вот-вот должен был перерасти в тропический ливень.

— Мы теперь тут взаперти, — задумчиво сказал он, — почву развезёт, и корриера не сможет взлететь.

— Плевать, — Стефано потёрся носом о плоскую грудь, — Нико… — он осторожно приподнял взгляд, — я говорил, что я тебя люблю?

Ресницы Доминико дрогнули, и он на секунду прижался лицом к колючим волосам Стефано.

— Я тоже тебя люблю, — прошептал он.

Оглавление

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Эпилог