Моя милиция [Ульмас Рахимбекович Умарбеков] (fb2) читать онлайн

Моя милиция Повести, рассказы, очерки

Солдаты порядка

Дорогой читатель!

Советский народ и все прогрессивное человечество торжественно отмечают в этом году 60-летие Великой Октябрьской социалистической революции.

Для работников советской милиции этот юбилей вдвойне знаменателен. Советская милиция — детище Великого Октября. 10 ноября 1977 года исполняется шестьдесят лет со дня ее основания. Созданная по инициативе Владимира Ильича Ленина на третий день после победы Великого Октября, наша народная милиция под мудрым руководством Коммунистической партии за шестьдесят лет прошла славный боевой путь, вписала немало ярких страниц в историю государства трудящихся.

Глубоко народный характер советской милиции определил качественно новую природу этого органа, его принципиальное отличие от буржуазной полиции, которая во всех эксплуататорских государствах, по определению В. И. Ленина, «является главным орудием угнетения масс».

Советская милиция служит интересам трудящихся. Для советского милиционера нет выше чести, чем служить трудовому народу, стоять на страже его интересов. В этом секрет силы и успехов всей многосторонней деятельности советской милиции.

На всех этапах социалистического строительства советская милиция бдительно стояла на страже общественного порядка, всемерно помогала народу создавать новую жизнь. В первые годы после Великой Октябрьской социалистической революции она вместе с рабочими, крестьянами и Красной Армией вела ожесточенную борьбу с контрреволюцией, пытавшейся задушить молодую Республику Советов.

Немало ярких героических страниц и в истории узбекской милиции, которая многое сделала для установления и упрочения Советской власти в Туркестане. В годы Гражданской войны отряды рабоче-дехканской милиции вместе с бойцами Красной Армии активно сражались с белогвардейцами и басмаческими шайками.

Партия и комсомол направляли в советскую милицию лучших своих сынов. Среди них были Юлдаш Бабаджанов, впоследствии ставший министром внутренних дел Узбекской ССР, ветеран милиции Рахим Атаджанов, Камиль Ярматов, ныне известный кинорежиссер, народный артист СССР, Герой Социалистического Труда и многие другие.

В годы Великой Отечественной войны, когда фронт и тыл стали единым боевым лагерем, работники узбекской советской милиции также мужественно сражались с врагом, с честью справлялись с возложенными на них ответственными задачами в тылу.

После Победы народ вернулся к мирному созидательному труду. Но солдаты порядка остались в боевом строю, на переднем крае борьбы невидимого фронта — фронта борьбы с преступностью и правонарушениями. Много добрых слов хочется сказать в адрес ветеранов войны, а сегодня многоопытных, умелых работников органов внутренних дел, таких, как Герой Советского Союза Иван Платонович Кирпиченко, кавалер трех степеней ордена Славы Гани Валиевич Валиев, Шарип Рустамович Хасанбаев, Юсуп Усманович Юлдашев, Игамберды Джурабекович Астапов и многие-многие другие.

Настоящее советской милиции, так же как и ее прошлое, богато примерами беззаветного служения народу, героизма ее работников. На славных традициях, на замечательных делах сегодняшнего дня воспитывается нынешнее поколение работников милиции.

Инспектор уголовного розыска младший лейтенант милиции Мамур Нортаджиев смело вступил в единоборство с неизвестным, пытавшимся ограбить женщину. Бандиту удалось нанести ему ножевое ранение. Несмотря на боль и потерю крови, отважный офицер милиции сумел все же задержать грабителя, который оказался особо опасным преступником. За мужество и отвагу, проявленные при задержании опасного преступника, М. Нортаджиев Указом Президиума Верховного Совета СССР был награжден орденом Красной Звезды.

Инспектор дорожного надзора ГАИ младший сержант милиции Джуракул Махмудов, проявив мужество и самоотверженность, предотвратил автомобильную катастрофу и спас жизнь многих школьников. Сейчас он снова в строю, за этот подвиг награжден медалью «За отличную службу по охране общественного порядка».

Таких примеров можно привести немало.

Советская милиция, органы внутренних дел руководствуются в своей деятельности ленинским принципом неотвратимости наказания за совершенное преступление. Ни одно преступление не должно остаться нераскрытым, а преступник — ненаказанным.

Для успешной борьбы с преступностью советская милиция оснащена сложной современной оперативной и криминалистической техникой. Работники следствия, уголовного розыска и других служб широко используют в своей практике химию и кибернетику, телевизионные и электронно-оптические устройства, исследовательскую фотографию и киносъемочную аппаратуру.

Вместе с тем партия учит нас шире использовать средства нравственного воспитания и общественного воздействия в отношении оступившихся людей, впервые совершивших малозначительные правонарушения и способных исправиться без изоляции от общества.

Главная стратегическая линия органов МВД — организация действенной профилактики правонарушений. Важно не допускать, своевременно предупредить преступление, постоянно опираться в этой работе на помощь общественности.

Организационными формами единого фронта действий общественности в борьбе с преступностью явились опорные пункты охраны правопорядка. В настоящее время в нашей республике имеется свыше четырехсот таких пунктов. В них собраны воедино силы партийных, комсомольских организаций, общественности и милиции для осуществления планомерной индивидуальной профилактики правонарушений.

Ярко выраженную профилактическую направленность имеет и деятельность добровольных народных дружин. В нашей республике в среднем каждые сутки патрулируют пять с половиной тысяч добровольцев.

Все это способствует последовательному снижению преступности, позволяет добиваться реального укрепления общественного порядка.

Советской милиции огромную помощь оказывает Ленинский комсомол.

Большой вклад в обеспечение правопорядка вносят комсомольцы — сотрудники органов внутренних дел, авторитет которых за последнее время значительно возрос. Комсомольская прослойка среди личного состава из года в год увеличивается. В последние годы по путевкам комсомола в милицию пришли люди, которыми мы по праву гордимся. Комсомольцы, молодые сотрудники добросовестно исполняют свои служебные обязанности, стойко переносят тяготы напряженной милицейской службы, проявляют образцы мужества при защите интересов государства, прав советских граждан, не щадят своих сил, а если потребуется, и самой жизни для выполнения служебного долга, остаются до конца верными Присяге.

Комсомолец младший сержант милиции Абдували Абдуллаев во время несения службы в ночное время заметил, что в магазин проникли преступники. Он задержал двоих из них. Воспользовавшись темнотой, один из преступников тяжело ранил А. Абдуллаева. Теряя сознание, мужественный комсомолец-милиционер продолжал преследовать преступников и помог задержать их. Он награжден медалью.

Член ВЛКСМ, сержант милиции Аманкул Кулахмедов, окончив службу, ночью возвращался домой. На одной из улиц он заметил человека, катившего мотоцикл и спешившего скрыться. Кулахмедов, заподозрив неладное, стал его преследовать. Во время завязавшейся схватки преступник нанес милиционеру три тяжелых ножевых ранения. Истекая кровью, отважный комсомолец продолжал единоборство с преступником, с помощью подоспевших дружинников задержал и обезвредил его. Но раны оказались смертельными. Указом Президиума Верховного Совета Узбекской ССР сержант милиции Аманкул Кулахмедов посмертно награжден медалью «3а отличную службу по охране общественного порядка».

Значительную помощь органам внутренних дел в комплектовании кадров, воспитании молодых сотрудников, повышении их идейной закалки оказывают республиканский, областные, городские, районные, первичные комсомольские организации. Совместно с партийными органами они принимают решения о направлении лучших представителей молодежи в органы МВД.

В борьбе с преступностью надежными помощниками милиции зарекомендовали себя оперативные комсомольские отряды. Особо весома их роль в профилактике правонарушений. Таких отрядов в нашей республике свыше пятисот. Более шести с половиной тысяч комсомольцев — членов ОКО — постоянно участвуют вместе с работниками милиции в патрулировании, проводят большую воспитательную работу среди молодежи и подростков. Многие из них за мужество и отвагу, проявленные при задержании опасных преступников, удостоены правительственных наград. Участие в работе оперативных комсомольских отрядов закаляет юношей и девушек, делает их непримиримыми к нарушителям советских законов, правил социалистического общежития. И закономерно, что некоторые из них переходят на работу в органы внутренних дел.

Сотрудники органов внутренних дел с величайшей признательностью и гордостью встретили оценку их труда, данную на XXV съезде КПСС товарищем Л. И. Брежневым, который сказал: «...мы уделяли и будем впредь уделять постоянное внимание совершенствованию деятельности милиции, прокуратуры, судов, органов юстиции, которые стоят на страже советской законности, интересов советского общества, прав советских граждан. Партия, государство высоко ценят нелегкий и почетный труд работников этих учреждений, заботятся о том, чтобы их состав пополнялся подготовленными, достойными кадрами».

Сотрудники милиции Советского Узбекистана отвечают на заботу партии и правительства усилением наступательного характера своих действий в борьбе с правонарушениями, укреплением связи с населением, с широкими кругами общественности.

Служба в милиции в нашей стране почетна и уважаема.

Вот почему милицейская тема, гуманная по своей сути и значимости, давно привлекает к себе многих писателей, поэтов, драматургов, композиторов, художников. Мужество сотрудников милиции, красота помыслов и чувств, высокий моральный и духовный облик солдата порядка стали неисчерпаемым родником творчества многих писателей. Они стремятся создать правдивый образ современного работника милиции как героя нашей эпохи, человека высокой культуры, владеющего современной техникой, который в любых условиях, в любой момент готов к встрече с опасностью, готов идти на помощь людям, попавшим в беду.

Книга, которую вы держите сейчас в руках, расскажет о солдатах порядка нашей республики — бойцах незримого фронта, о сильных духом людях, увлеченных одной большой мечтой — сделать жизнь человека счастливой и отдающих все силы достижению этой возвышенной цели, о тех, кто в зной и снегопад, днем и ночью неусыпно несет свою почетную и ответственную вахту, о верности их Родине, Коммунистической партии, Присяге и служебному долгу.

В этот сборник включены произведения не только таких известных писателей нашей республики, как лауреат премии Ленинского комсомола Узбекистана Ульмас Умарбеков, но и сотрудников органов внутренних дел, успешно сочетающих литературное творчество с нелегкой службой.

Министерство внутренних дел Узбекской ССР искренне благодарно Издательству ЦК ЛКСМ Узбекистана «Ёш гвардия» за ценную инициативу в издании настоящего сборника. За каждой его строкой встает мужество, благородство советского милиционера, вдохновленного партией на большие дела и вместе со всем народом приумножающего своим трудом могущество нашей любимой Родины, укрепляющего социалистический правопорядок.

Выражаем уверенность в том, что эта книга найдет горячий отклик у сельской и городской молодежи, у широких слоев читателей.

X. X. ЯХЬЯЕВ,

министр внутренних дел Узбекской ССР,

генерал-лейтенант внутренней службы

Николай СТРИЖКОВ Хамидулла АБДУЛЛАЕВ ВЕРНЫЕ ДОЛГУ Очерк

«Я клянусь добросовестно и беспрекословно выполнять все возложенные на меня обязанности, требования уставов и присяги, не щадить своих сил, а в случае необходимости и самой жизни, при охране советского общественного и государственного строя, социалистической собственности, личности и прав граждан и социалистического правопорядка».

(Из Присяги рядового и начальствующего состава органов внутренних дел).

«Не могут люди вечно быть живыми,

Но счастлив тот, чье будут помнить имя».

Алишер Навои.

Во все периоды развития нашего социалистического государства — в дни революции, в годы Гражданской войны, коллективизации и первых пятилеток, в дни Великой Отечественной войны и в наше мирное время — всегда и везде советский милиционер оставался преданным и бескорыстным защитником идеалов коммунизма, социалистической собственности, прав и интересов советского человека. Мужественной, самоотверженной своей службой встает он на пути нарушителей закона. Он охраняет жизнь, труд и покой советских людей. Он всегда рядом.

Не только раскрывать преступления, но и предупреждать их — вот главное содержание деятельности работников милиции, охраняющих общественный порядок в нашей стране, стоящих на страже интересов всего народа, каждого из нас. И именно потому, что работники милиции — люди из народа и служат народу, они совершают нередко удивительные героические подвиги, а порой даже отдают за народное дело свою жизнь.

Есть такое понятие — готовность к подвигу. Это значит, что человек всей своей жизнью подготовлен к испытанию, что его поведение в решающий момент определяется нравственными нормами, которые для него святы. Когда такое испытание наступает, советские милиционеры становятся героями.

«Служи народу своему — и вечность даст тебе народ», — писал поэт. Советский народ свято чтит память работников милиции, которые не щадя жизни до конца исполняли свой долг, защищая наш труд и покой. Имена таких отважных сотрудников милиции увековечены в названиях улиц, селений, школ, парков культуры и отдыха... Их имена носят пионерские дружины. Им посвящены экспозиции музеев.

Ниже мы рассказываем о подвигах нескольких героев узбекской советской милиции.

Первый начмил Хайдар Кучкаров

Это случилось в один из мартовских дней 1929 года.

По Нарынскому району пополз тревожный слух: Мадумар-курбаши объявился в Алихан-сае. Басмачи, обложив все дороги, нападали на кишлаки, грабили население, убивали сельских активистов, терроризировали дехкан, вступающих в колхозы.

Уничтожить эту банду было поручено Хайдару Кучкарову — первому начальнику милиции Нарынского района, который отличался незаурядной хваткой, решимостью, оперативной смекалкой, пользовался заслуженным авторитетом среди сотрудников и населения.

Добровольцев оказалось много. Но Кучкаров взял с собой Тургуна Джаббарова, Мамадали Баратбаева и еще нескольких милиционеров.

В Алихан-сай они приехали под утро. Предрассветную тишину нарушали только голоса запоздалых петухов.

Милиционеры шли осторожно, в цепочке: здесь в любую минуту можно было натолкнуться на басмаческую засаду. Но почему-то вокруг было тихо.

— Странно, — шепнул начмилу Тургун Джаббаров. — Или басмачи этой ночью ушли отсюда, или слухи были ложные...

— Нет, Тургун, — тихо сказал ему в ответ Хайдар Кучкаров. — Басмачи здесь. Только они спрятались, чтобы застать нас врасплох.

Догадки начмила вскоре подтвердились: из-за глинобитных стен кишлачных домов прогремели первые басмаческие выстрелы, пули зажужжали над головами. Милиционеры, выбрав удобные позиции, также открыли по бандитам дружный огонь. Начавшаяся ожесточенная перестрелка продолжалась весь день.

Остатки банды, воспользовавшись наступившей темнотой, отстреливаясь на ходу, мелкими группами отступали из Алихан-сая.

Теперь можно было возвращаться в райотдел. Но начмил сказал твердо:

— Они далеко не ушли. Если мы их не догоним и не уничтожим, они снова придут сюда. Необходимо уничтожить эту шайку полностью. Только тогда мы можем считать свой долг выполненным до конца.

Группа снова двинулась в путь. Шли молча. Медленно тянулась дорога. На пасмурном небе кое-где стали появляться редкие звезды. Но кругом было тихо, ни души.

— Кажется, мы упустили их, — с досадой сказал начмил. — Теперь в такой темноте нам трудно будет снова напасть на след проклятого курбаши.

Последние слова его прервал сухой щелчок. Из придорожной канавы грохнул выстрел. Там была засада, оставленная отступающей басмаческой шайкой. Хайдар Кучкаров пошатнулся и упал на дорогу. Милиционеры залегли и открыли огонь по вражеской засаде...

Весть о гибели начальника милиции мигом облетела окрестности. Сотни людей пришли хоронить двадцатидевятилетнего героя, до последних секунд своей жизни оставшегося верным служебному долгу.

Бандитам не удалось уйти от возмездия: товарищи Хайдара Кучкарова отплатили за его смерть, шайка была полностью ликвидирована.

С тех пор прошло много лет. Но память о герое жива. Народ никогда не забудет имя бесстрашного начмила. Его именем названы парк культуры и отдыха, а также школа в кишлаке Хаккулабад Нарынского района.

Мужество

Был теплый, тихий вечер. Начальник паспортного отделения отдела милиции Октябрьского райисполкома столицы старший лейтенант милиции Сабир Карабаев, одетый в гражданскую одежду, неторопливо шел по безлюдной улочке. Торопиться некуда — он ведь отпускник...

Вдруг вечернюю тишину нарушил женский крик, звавший на помощь. Карабаев немедленно поспешил к месту происшествия. Бежал один, безоружный.

Трое пьяных, грязно ругаясь, ломились в дом. Испуганная молодая хозяйка пыталась воспрепятствовать им.

Карабаев показал удостоверение личности и потребовал от хулиганов пройти с ним в отдел милиции.

В ответ на законное требование работника милиции один из хулиганов резко взмахнул кинжалом. Удар, другой, третий...

Истекающий кровью мужественный офицер милиции все-таки не дал уйти преступникам. Мертвой хваткой держал он того, кто поднял на него нож.

Когда Карабаева доставили в больницу, он был в крайне тяжелом состоянии: без пульса, без артериального давления, сознание затемненное. Врачи поставили диагноз: повреждены брюшная полость, руки; шок третьей степени.

Операция длилась четыре часа. Люди в белых халатах спасли жизнь отважному офицеру. За этот подвиг Сабир Карабаев был награжден высокой правительственной наградой — орденом Красной Звезды.

В милицию он пришел работать девятнадцатилетним юношей, по направлению райкома комсомола. С тех пор прошло двадцать девять лет.

Ныне подполковник милиции Сабир Мирсагатович Карабаев — начальник отдела Управления уголовного розыска Министерства внутренних дел Узбекской ССР. Его грудь украшают боевой орден Красной Звезды и четыре медали, в том числе все три степени медали «За безупречную службу». Он награжден Почетной грамотой Президиума Верховного Совета Узбекской ССР, удостоен многих поощрений.

У него мужественный, открытый взгляд честного и сильного духом человека. Ветеран милиции много внимания уделяет профилактике правонарушений, охотно делится с молодыми сотрудниками своим богатым опытом, всегда учит их быть до конца верными Присяге, служебному долгу.

Старшина милиции Атабай Аллабергенов

Его хорошо знали в Янгиарыкском районе Хорезмской области. Он был инициативным, смелым и бдительным участковым. Об этом свидетельствовали многочисленные благодарности, которых был удостоен старшина милиции, и две медали «За безупречную службу» третьей и второй степеней, а также значок «Отличник милиции». Их с гордостью носил Аллабергенов на своей богатырской груди. Он верно служил народу, свято выполнял требования присяги. Не раз приходилось ему разыскивать матерых преступников, вступать с ними один на один в смертельные схватки и задерживать их. И всегда он оставался верным служебному долгу, готов был выполнить любое задание, каким бы трудным оно ни оказалось.

Нелегким оказалось задание и на этот раз.

7 апреля 1964 года требовалось привести принудительным порядком в народный суд некоего преступника Д. Таджиева.

Участковый Аллабергенов вместе с дружинником и тремя колхозниками пришел в дом Таджиева. Хозяина в доме не было. «Спрятался, наверно, в саду», — подумал старшина милиции. Оставив своих добровольных помощников во дворе, он смело открыл калитку приусадебного участка. Догадка его подтвердилась: преступник был там. Старшина окликнул его, попросил подойти. Объявив ему о цели своего прихода, потребовал идти с ним в нарсуд. Но тот и не думал подчиняться участковому.

— Никуда я не пойду! — со злобой крикнул он.

Услышав такой ответ, Аллабергенов повернулся в сторону калитки, чтобы позвать своих помощников. В этот момент преступник метнулся к кустарнику, достал припрятанное там ружье и в упор выстрелил в Аллабергенова. Истекающий кровью, старшина бросился на вооруженного бандита.

Убийце не удалось далеко уйти. Он получил по заслугам.

Так при исполнении служебных обязанностей погиб старшина милиции Атабай Аллабергенов — скромный и мужественный человек, до конца оставшийся верным своему долгу.

Указом Президиума Верховного Совета СССР старшина милиции Атабай Аллабергенов за мужество и героизм посмертно награжден орденом Красной Звезды.

В здании Янгиарыкского райотдела внутренних дел установлена мемориальная доска с описанием подвига героя.

Решением исполнительного комитета Янгиарыкского районного Совета депутатов трудящихся от 31 марта 1965 года одна из центральных улиц райцентра названа именем Атабая Аллабергенова.

Боевое крещение

В ночь с 26 на 27 ноября 1969 года молодой сержант линейного отдела милиции станции Ташкент Владимир Пирожков, неся службу на станции «Ташкент-товарная», заметил на путях двух мужчин, которые несли канистру и два ведра, осматриваясь по сторонам. Он решил проверить их и предложил остановиться. В ответ раздались выстрелы из пистолета, одним из которых сержант милиции был ранен в грудь. Превозмогая боль, Пирожков настиг преступников, выбил у одного из них пистолет. Тогда тот выхватил нож. Умелыми приемами самбо мужественный сержант выбил и нож из рук преступника. Совместно с подоспевшими на место происшествия работниками милиции он задержал обоих преступников, которые, как оказалось, пытались совершить хищение коньячного спирта. Вскрыв цистерну и наполнив спиртом два ведра и двадцатилитровую канистру, преступники хотели было скрыться, но им помешал работник милиции.

После выздоровления сержант милиции снова вернулся в строй и продолжал нести свою трудную, подчас опасную, но благородную вахту.

За мужество и героизм, проявленные при задержании опасных преступников, Указом Президиума Верховного Совета СССР сержант милиции Владимир Васильевич Пирожков был награжден орденом Красной Звезды.

В органы милиции В. В. Пирожков пришел в 1968 году после службы в армии, по направлению Ленинского райкома комсомола города Ташкента. За короткий срок он зарекомендовал себя с положительной стороны. За хорошие показатели в работе и активное участие в раскрытии преступлений он был выдвинут на офицерскую должность. В настоящее время старший лейтенант милиции В. В. Пирожков работает старшим инспектором ОУР линейного отдела милиции станции Ташкент. Пользуется заслуженным авторитетом среди личного состава и работников железнодорожного транспорта. Активно ведет борьбу с преступностью. Проводит большую профилактическую работу по предупреждению хищений на обслуживаемом участке. Принимает активное участие в общественной жизни коллектива, неоднократно избирался секретарем комсомольской организации отдела. В прошлом году награжден медалью «За безупречную службу» третьей степени.

Младший сержант милиции Гулям Тиллябаев

Ранним утром 17 января 1965 года младший сержант милиции Гулям Тиллябаев по служебным делам приехал в село Ташлак Ахунбабаевского района. Вдруг он заметил мелькнувшую за домом фигуру знакомого ему человека с мешком. Это был сторож магазина Юнус Умаров. Участковый догнал его возле лесосклада и окликнул, тот, вздрогнув, обернулся.

— Что в мешке?

— Лепешки.

— Ну-ка, покажите!

В мешке сторожа оказались не лепешки, а 26 бутылок водки.

— Опять за старое взялись, продолжаете спекулировать водкой. И на этот раз попались с поличным. Придется составить протокол. Пойдемте в магазин, Умаров!

Гулям не раз ловил этого жулика-сторожа на месте преступления. По его ходатайству Умаров дважды подвергался административным взысканиям. Но спекулировать водкой не переставал, был зол не только на Гуляма, но и на всю милицию.

Хотя в то утро Гулям был здесь по другому делу, он все-таки занялся сторожем-спекулянтом. Не мог комсомолец Тиллябаев терпеть нарушения порядка, где бы они ни случались и в чем бы ни проявлялись. Он в присутствии понятых начал составлять административный протокол. Сторож магазина вел себя необычно, все ходил вокруг да около, высказывал угрозы в адрес милиционера, глаза его налились лютой ненавистью.

Когда Гулям подвинул протокол понятым, чтобы они его подписали, сторож незаметно выхватил припрятанное охотничье ружье. Грохнул выстрел.

Подлая рука убийцы вырвала из жизни человека прекрасной и смелой души.

Гулям был молод. Он любил жизнь, любил родную ферганскую землю, любил свою работу. Он любил людей, ради них не раз вступал в единоборство с нечистью. Он был веселым, добрым парнем, душою коллектива райотдела.

Уроженец села Акбарабад Кувинского района Гулям Тиллябаев до 1963 года, до поступления на работу в органы МВД, работал в колхозе имени Жданова. Работал, отдавая обществу все свои силы и умение.

И здесь, в Ахунбабаевском райотделе милиции, комсомолец Гулям Тиллябаев своим добросовестным отношением к службе быстро завоевал уважение коллектива. Товарищи оказали ему высокое доверие, избрав секретарем комсомольской организации райотдела.

Гулям прожил короткую жизнь. Он не совершил подвигов. Он просто работал. Работал честно, самоотверженно. И в этом был его подвиг. Подвиг незаметный, негромкий, но большой и настоящий.

Гулям Тиллябаев и сейчас в строю. Когда проходят торжественные смотры личного состава, первым по списку звучит его имя. И тогда правофланговый четко произносит:

— Младший сержант милиции Гулям Тиллябаев погиб смертью храбрых при исполнении служебного долга...

Приказом Министра внутренних дел Узбекской ССР он навечно зачислен в списки личного состава отдела внутренних дел Ахунбабаевского райисполкома Ферганской области.

Указом Президиума Верховного Совета Узбекской ССР от 2 февраля 1965 года младший сержант милиции Гулям Тиллябаев посмертно награжден медалью «За отличную службу по охране общественного порядка».

Решением исполкома Кувинского районного Совета депутатов трудящихся от 1 октября 1967 года Акбарабадский сельсовет и начальная школа названы именем Гуляма Тиллябаева. Сослуживцы героя стремятся так же свято выполнять требования Присяги, как это делал младший сержант милиции Гулям Тиллябаев.

Бандиту не удалось уйти

Вечером в его служебной комнате появился дружинник.

— Алимбет-ага! Говорят, он в Нукусе появился...

Отложив все дела, участковый инспектор милиции Урымбетов дал необходимые указания своим добровольным помощникам и сам отправился на давно намеченное место.

...Шесть месяцев искал он встречи с бандитом, совершившим опасное преступление. Шесть месяцев не находил покоя, зная, что где-то прячется бандит, бежавший из Нукуса, на которого был объявлен всесоюзный розыск.

Урымбетов по опыту знал, что если преступника не найдут в других краях, он рано или поздно обязательно появится дома.

Участковый ознакомил дружинников с приметами преступника, разъяснил, как действовать...

За собой он оставил главный объект — дом бандита. Выбрал место, откуда хорошо просматривались все подходы к дому, двор. Буквально сотни часов провел участковый на своем наблюдательном пункте. Казалось, все было напрасно. Но недаром так нужно здесь терпение...

Вот наконец преступник появился.

Алимбет Урымбетов попросил дружинника предупредить товарищей и немедленно позвонить в Нукусский горотдел внутренних дел...

Преступник долго кружил по дальним улицам, боялся идти домой. Участковый инспектор подошел к нему внезапно:

— Стой, Жиемуратов! Я давно тебя ищу!

Бандит, держа правую руку в кармане, бросился бежать. Участковый — за ним. Перепрыгнув арык, преступник спрятался за большое дерево.

— Не подходи! Убью! — злобно выкрикнул он.

В воздухе мелькнуло лезвие ножа. Бандит метил участковому в живот, но тот сумел увернуться, и нож вонзился в верхнюю часть бедра. Но инспектор продолжал преследование особо опасного преступника. Подоспела на помощь оперативная группа из горотдела. Урымбетову приказали немедленно ехать в больницу.

— Нет, сначала поймаем преступника. Ведь никто из вас не знает его в лицо, только по фотографиям.

Через четверть часа бандит был задержан на окраине города.

За мужество и отвагу, проявленные при задержании особо опасного преступника, Указом Президиума Верховного Совета СССР участковый инспектор милиции отдела внутренних дел Нукусского горисполкома младший лейтенант милиции Алимбет Урымбетов был награжден медалью «За боевые заслуги».

Сержант милиции Файзи Хасанов

Он ушел в ряды Советской Армии из колхоза «Намуна» Термезского района. Отслужив срок и вернувшись домой, двадцатидвухлетний молодой человек — вчерашний воин буквально на второй же день после приезда пришел в Термезский горотдел внутренних дел и стал солдатом порядка.

За два года он незаметно влился в коллектив. Сослуживцы уважали его за внимание к людям, за непримиримость к нарушителям охраны общественного порядка.

За короткий срок службы в органах внутренних дел комсомолец Файзи Хасанов успел обезвредить трех опасных преступников, задержал более сотни мелких хулиганов, дебоширов и пьяниц.

Все это не осталось незамеченным: в начале 1972 года он был назначен помощником ответственного дежурного по горотделу. Здесь еще ярче проявились его лучшие качества: любовь к людям, стремление помочь им в беде, в любую минуту защитить их права...

В тот день случилось так, что ответственный дежурный по делам службы срочно выехал на станцию Термез, оставив в дежурной части своего помощника.

Вечерело. В домах зажглись огни. Люди отдыхали после окончания трудового дня.

Внезапно тишину нарушил резкий звонок телефона.

— Помощник дежурного сержант Хасанов слушает!

Из трубки послышался взволнованный голос незнакомой женщины:

— Алло! Это милиция?! Приезжайте срочно к нам, на улицу Менделеева. В нашем доме пьяный хулиган угрожает женщине. Может случиться несчастье...

Еще раз уточнив адрес у звонившей гражданки и оставив за себя одного из милиционеров, Файзи Хасанов немедленно выехал на место происшествия. И он успел вовремя. Запоздай он на несколько секунд — было бы уже поздно.

Прибывший на место происшествия сержант милиции лицом к лицу встретился с озверевшим бандитом, направившим ружье на беззащитную женщину.

— Прекратить безобразие! Бросай ружье! — приказал Хасанов пьяному хулигану, который был поражен внезапным появлением работника милиции.

— Гады, всех вас перестреляю! — заорал бандит в ответ на законное требование.

Все решало мгновение. Файзи Хасанов мог уклониться, но тогда погибла бы беззащитная женщина, мать двоих детей. Сержант мог применить личное оружие, но тогда могли пострадать невинные люди. Воспитанник комсомола Файзи Хасанов принял единственно правильное решение: в два прыжка очутился между бандитом и женщиной и, закрывая ее своим телом, пытался разоружить пьяного бандита.

Один за другим грохнули два выстрела. Файзи Хасанов принял их на себя, спасая жизнь гражданки Инны Антоновны Чалой.

Жизнь и смерть Файзи Хасанова — это пример беззаветного служения народу. Надо быть мужественным, безгранично преданным своему служебному долгу, готовым к самопожертвованию во имя людей, чтобы поступить так, как Файзи Хасанов.

Родина высоко оценила подвиг отважного комсомольца. Указом Президиума Верховного Совета Узбекской ССР сержант милиции Файзи Хасанов за мужество и героизм посмертно награжден медалью «За отличную службу по охране общественного порядка».

Приказом Министра внутренних дел он навечно зачислен в списки личного состава Термезского городского отдела внутренних дел.

На всех сборах, строевых смотрах его имя называют первым. И в торжественной тишине взволнованно звучит ответ правофлангового:

— Сержант милиции Файзи Хасанов героически погиб при исполнении служебного долга!..

Суровеют лица людей в милицейских шинелях, крепнет их стремление продолжить дело своего товарища — твердо стоять на страже социалистического правопорядка.

В память о славном подвиге сержанта милиции Файзи Хасанова решением исполкома Термезского городского Совета депутатов трудящихся одна из центральных улиц города названа его именем.

В Ленинской комнате горотдела оборудован стенд, посвященный жизни и подвигу славного милиционера.

Принял удар на себя

Биография Исраилжона Мадрагимова во многом схожа с сотнями биографий его сослуживцев. После окончания средней школы работал на производстве, был ударником коммунистического труда. По рекомендации коллектива и горкома комсомола был направлен на работу в отдел внутренних дел Андижанского горисполкома. Сначала работал постовым. Потом его направили на учебу. После успешного окончания Ташкентской средней специальной школы милиции МВД СССР вернулся в родной город.

Однажды лейтенант милиции Исраилжон Мадрагимов вместе с милиционером Сатвалдиевым патрулировал по ночному Андижану. Было за полночь, когда они услышали крик женщины, звавшей на помощь. Работники милиции бросились к месту происшествия. Пьяный хулиган, угрожая ножом, пытался ограбить женщину. Исраилжон бросился наперерез и принял удар на себя...

После продолжительного лечения отважный офицер милиции снова вернулся в строй.

Указом Президиума Верховного Совета Узбекской ССР лейтенант милиции Исраилжон Мадрагимов за мужество и самоотверженность, проявленные при задержании особо опасного преступника, награжден медалью «За отличную службу по охране общественного порядка».

Младший сержант милиции Хосил Юлдашев

Одна из улиц Советабада — молодого города гидростроителей названа именем младшего сержанта милиции Хосила Юлдашева.

...Это случилось 27 апреля 1974 года.

Поздно вечером в дежурной части отдела внутренних дел Советабадского горисполкома требовательно зазвонил телефон. Трубку поднял помощник ответственного дежурного младший сержант Хосил Юлдашев. Женский голос сообщил:

— Беда у нас! В двадцатой квартире нашего дома семейный скандал. Сосед Чураков напился и избил жену. Только что в его квартире грохнул выстрел. Пьяный хулиган вышел на балкон и оттуда стрелял по нас, угрожает расправой... — голос оборвался.

Юлдашев ответил коротко:

— Выезжаем!

Не теряя ни минуты, он сел на служебный мотоцикл и помчался.

Прибыв на место происшествия, сержант остановился вблизи четырехэтажного дома. В подъездах не было света. Только в одном тускло горела электрическая лампочка.

— Осторожно, товарищ милиционер! У него ружье! — послышалось с какого-то балкона.

Хосил Юлдашев решил во что бы то ни стало обезвредить и задержать пьяного дебошира. В эти минуты он не думал о себе. Главное — чтобы люди не пострадали!

Перепрыгнув проволочную изгородь, он через площадку побежал в сторону освещенного подъезда. Там люди, нужно от них отвести беду!

Но подлость всегда боялась прямой, открытой схватки. Она всегда норовит ударить из-за угла, предательски. Так было и на этот раз.

Когда до подъезда Чураковых осталось каких-нибудь пять-шесть шагов, с балкона прогремел выстрел, полыхнуло пламя. Что-то горячее обожгло плечо и висок Хосила Юлдашева, оттолкнув его назад...

Юрий Чураков, поселившийся несколько лет тому назад в этом городе, стал пьянствовать, хулиганить. Попадал в медвытрезвитель. Приобрел и скрыто хранил у себя дома охотничье ружье.

В этот вечер, крепко напившись, он затеял скандал с женой и выстрелом в спину убил ее. Потом вышел на балкон и открыл стрельбу по малышам, игравшим около гаража, ранил двух соседок, одна из которых еле добралась до своей квартиры и оттуда позвонила в горотдел.

Тяжело раненный, истекающий кровью Хосил Юлдашев все-таки добежал до подъезда. Но здесь силы стали покидать его, и он не смог подняться по лестнице, упал на ступеньках.

Чураков, увидевший, как милиционер зашел в их подъезд, теперь боялся выйти из квартиры...

Прибывший на помощь наряд немедленно отправил Хосила Юлдашева в больницу. Милиционеры решительно постучали в дверь квартиры Чураковых...

Врачи сделали все возможное, чтобы спасти жизнь отважного милиционера-комсомольца. Но рана оказалась смертельной.

Сотни жителей Советабада пришли в клуб, чтобы отдать дань уважения мужеству солдата правопорядка, проводить его в последний путь.

Ему шел всего двадцать шестой год. Он был уроженцем кишлака Бештал Джалалкудукского района. В Советабад приехал шестнадцатилетним парнем. Здесь, закончив профессионально-техническое училище, был одним из строителей этого молодого города. Затем служил в рядах Советской Армии.

В июне 1973 года Хосил Юлдашев по путевке Кургантепинского райкома комсомола был принят на работу в органы внутренних дел.

С первых же дней его увлекла милицейская служба. Свои обязанности он выполнял честно, добросовестно, был примером для всех, неоднократно получал благодарности.

Комсомол направил его туда, где нужна смелость, мужество, энергия молодости. Хосил Юлдашев честно оправдал это высокое доверие: когда лицом к лицу столкнулся с опасностью, он не струсил, не отступил, прямо, бесстрашно смотрел беде в глаза. Он погиб на боевом посту, пожертвовал своей жизнью во имя спасения жизни людей.

За проявленные при исполнении служебных обязанностей мужество и героизм младший сержант милиции Хосил Таджиматович Юлдашев Указом Президиума Верховного Совета Узбекской ССР посмертно награжден медалью «За отличную службу по охране общественного порядка».

Приказом Министра внутренних дел республики он навечно зачислен в списки личного состава Советабадского городского отдела внутренних дел.

Имя героя увековечено народом. Решением исполнительного комитета Советабадского городского Совета депутатов трудящихся от 17 мая 1974 года бывшая улица Коммунальная переименована в улицу имени Хосила Юлдашева.

Верность Присяге

Это случилось в Янгиюле, в ночь на 1 декабря 1974 года. Инспектор уголовного розыска отдела внутренних дел Янгиюльского горисполкома младший лейтенант милиции Мамур Нортаджиев вместе с дружинником обходил центральную часть города. На улице Ахунбабаева они услышали женский крик о помощи. Стражи порядка побежали к месту происшествия и увидели мужчину, который, угрожая ножом, отбирал у женщины сумку.

Заметив спешивших на помощь людей, грабитель бросился бежать. Быстро оценив обстановку, младший лейтенант поручил потерпевшую заботам дружинника, а сам стал преследовать преступника. Быстро догнав его, офицер милиции смело вступил с ним в единоборство. Во время схватки, в ночной темноте преступнику удалось нанести ножевое ранение в грудь младшему лейтенанту. Несмотря на боль и потерю крови, М. Нортаджиев, умело применив самбо, выбил нож из рук преступника, повалил его на землю. Скрутив ему руки с помощью подоспевшего дружинника, доставил в горотдел. Только после этого раненого младшего лейтенанта увезли в больницу.

За мужество и отвагу, проявленные при задержании особо опасного преступника, Указом Президиума Верховного Совета СССР от 28 марта 1975 года младший лейтенант милиции Мамур Нортаджиев был награжден боевым орденом — орденом Красной Звезды.

После лечения он снова вернулся в строй и продолжает нести мужественную вахту.

Сам Мамур не видит в своем поступке ничего особенного.

— Ведь я давал присягу на верность служению народу, — говорит он. — Так должен поступать каждый работник милиции.

Лейтенант милиции Рахматулла Холхуджаев

Это случилось 2 августа 1976 года в поселке Дустлик. Участковый инспектор Холхуджаев вместе с дружинником не спеша шагал по вечерним улицам поселка. Обычный вечерний обход. Вот утихли и шаги, и голоса зрителей, расходившихся после киносеанса. Все меньше остается света в окнах домов. Поселок отходит ко сну.

И вдруг сзади послышался усиливающийся топот чьих-то ног. Участковый остановился, пошел навстречу плачущей женщине.

— Рахматулла-ака, помогите! Сосед из тринадцатой квартиры пришел пьяный. Избил свою жену, потом родную мать. Теперь с ножом набрасывается на всех нас. Вы знаете его. Он три раза сидел в тюрьме. Я боюсь, как бы не случилась беда...

Лейтенант милиции хорошо знал этого дебошира, с месяц назад вернувшегося из мест заключения. Камалов его фамилия. Зовут Махмуд. Устроил его на работу в ПМК-2. Обещал же исправиться! Оказывается, не сдержал своего слова...

Участковый инспектор и дружинник поспешили на помощь людям. Через несколько минут они были на улице имени Сабира Рахимова.

Холхуджаев оставил дружинника снаружи караулить. Сам, расстегнув кобуру пистолета, смело вошел в темный подъезд. Под его ногами хрустнули осколки нарочно разбитой дебоширом лампочки.

Участковый постучался, назвал себя и потребовал открыть дверь квартиры. Ни звука, ни ответа изнутри. «Притаился», — думал Рахматулла и приготовился сильным ударомплеча взломать дверь квартиры хулигана, ворваться туда и, не дав тому опомниться, обезоружить его.

Но тут дверь квартиры неожиданно рывком открылась. Выскочивший оттуда преступник с ножом бросился на участкового. Рахматулла почувствовал острую боль в груди, но, несмотря на это, резким ударом выбил нож из руки бандита и крепко схватил его за горло...

Подоспевшая на помощь группа работников милиции задержала озверевшего преступника.

Рахматулле было всего двадцать семь лет. Он жил красиво, благородно, стремительно. До последней минуты жизни нес он боевую милицейскую вахту, отдавая людям всю щедрость своего сердца...

Комсомолец Рахматулла Холхуджаев в детстве, как и все мальчишки, увлекался чтением приключенческих книг. Но больше всего ему нравились произведения о работниках милиции. И решил он стать солдатом порядка. Эта мечта привела его в Ташкентскую среднюю специальную школу милиции МВД СССР. Окончив ее с отличием, Р. Холхуджаев стал работать в отделе внутренних дел Дустликского райисполкома Джизакской области. Его назначили участковым инспектором милиции поселка Дустлик.

Рахматулла был трудолюбивым парнем, добросовестно выполнял все порученные ему дела. Любое дело, пусть даже самое маленькое, доводил до конца.

Участковые инспектора милиции всегда находятся на переднем крае борьбы с преступностью. Хорошо знавший об этом Рахматулла обращал главное внимание на профилактическую работу. Часто встречался с трудовыми коллективами, населением. Советовал, как укрепить на участке порядок, как сообща давать отпор тем, кто нарушает покой, труд и отдых народа. Он был организатором добровольной народной дружины поселка, в которую вошли более ста пятидесяти человек, опорного пункта общественности и милиции по охране правопорядка. Благодаря энергии и находчивости Р. Холхуджаева, помощи общественности количество правонарушений на его участке резко снизилось. Он неоднократно поощрялся руководством за образцовое выполнение служебных обязанностей.

За проявленное мужество и отвагу Президиум Верховного Совета Узбекской ССР посмертно наградил лейтенанта милиции Рахматуллу Холхуджаева медалью «За отличную службу по охране общественного порядка».

Герои не умирают. Они вечно живы в памяти народа, в памяти благодарных советских людей.

Решением исполкома Дустликского поселкового Совета депутатов трудящихся улица, где жил Рахматулла Холхуджаев, названа его именем.

Рискуя жизнью

Колонна автобусов двигалась по шоссе Пахтакор — Дустлик. Она ехала медленно: в автобусах были школьники. Сопровождать колонну было поручено инспектору дорожного надзора ГАИ отдела внутренних дел Пахтакорского райисполкома Джизакской области младшему сержанту милиции Джуракулу Махмудову.

Как будто все было в порядке: водители выдерживали заданную дистанцию и скорость.

Для того, чтобы попасть к месту назначения, колонне надо было свернуть с большой дороги на левое ответвление шоссе. Сотрудник ГАИ принял все меры предосторожности: пораньше прибыв к месту поворота на проселочную дорогу, включил красный стоп-сигнал своего служебного мотоцикла, останавливая проезжавший по центральной магистрали транспорт.

Вдруг невдалеке показался многотонный «КРАЗ-255». Он приближался на большой скорости. На все предостерегающие сигналы инспектора ГАИ водитель грузовика почему-то не реагировал. «Дети! Что будет с ними?! — мгновенно промелькнуло в голове Джуракула. — Если не выеду навстречу, грузовик раздавит детей. Остановить во что бы то ни стало!»

Машина стремительно приближалась. Времени для раздумий не было. Инспектор мгновенно сориентировался в создавшейся обстановке и принял единственно правильное решение: включив сирену, круто вырулил к центру дороги, поставил свой служебный «Урал» поперек проезжей части и мужественно принял удар на себя.

Многотонная громадина, ударившись в милицейский мотоцикл, свернула в сторону и въехала в арык.

От удара Джуракула выбросило на несколько метров за обочину...

Очнувшись в больнице, Джуракул первым делом спросил:

— Как дети? Ничего не случилось с ними?

— Все в порядке, — успокоила его сестра. — А Вы лежите, пожалуйста, Вам нельзя вставать.

Только услышав эти слова, инспектор облегченно откинулся на подушку, прикрыл глаза...

Так благодаря мужеству и самоотверженности работника милиции была предотвращена катастрофа, спасены жизни десятков детей.

Люди в белых халатах долго боролись за его жизнь. Сейчас Д. Махмудов вернулся к исполнению служебных обязанностей.

Указом Президиума Верховного Совета Узбекской ССР от 27 июля 1976 года младший сержант милиции Джуракул Махмудов награжден медалью «За отличную службу по охране общественного порядка».

О его подвиге хорошо знают в целинной Джизакской области. Что ж, по заслугам и честь.

Схватка в автобусе

Старший инспектор уголовного розыска УВД Ферганского облисполкома лейтенант милиции Владимир Павловский возвращался с работы домой. Переполненный автобус спешил из Ферганы в Киргили.

Вдруг машина начала петлять по узкой дороге. Посмотрев через головы людей в сторону водителя, Владимир увидел там страшную картину: какой-то здоровенный детина, выкрикивая угрозы, пытался вырвать руль из рук водителя. А в машине ехали женщины, старики, дети. Лейтенант милиции бросился на помощь водителю. Пробираясь сквозь битком набитый пассажирами салон, он увидел, как бандит резко замахнулся ножом на шофера и водитель упал без сознания. Но Володя уже пробрался к преступнику и смело бросился к нему. Бандит еще раз замахнулся ножом.

Боли Владимир сначала не почувствовал. «Уйдет бандит!» — эта мысль придала тяжело раненному сотруднику милиции сил. Он ловким приемом самбо выбил нож у преступника и с помощью пассажиров скрутил ему руки.

После лечения Владимир снова вернулся в строй.

За этот подвиг лейтенант милиции Владимир Павлович Павловский награжден медалью «За отличную службу по охране общественного порядка».

Он пришел на службу в органы внутренних дел по рекомендации горкома комсомола и командования части, где нес срочную службу в рядах Советской Армии. Воспитанный в семье рабочего, он еще мальчиком не терпел несправедливости, всегда старался защищать слабых, оказать им помощь. Желание служить в милиции созрело у него еще в те годы, когда он служил в армии...

Ветеран Великой Отечественной войны, водитель Александр Иванович Темников говорит с глубокой благодарностью:

— Чем бы тогда все могло кончиться, не хочется даже и предполагать. Спасибо Володе. Он выручил меня. Он спас не только мою жизнь, но и жизнь многих людей, ехавших в тот день в моем автобусе.

Не дрогнули перед стихией

Газлийские землетрясения явились суровым испытанием и для работников милиции, которые, позабыв о себе, мужественно спасали людей от стихийного бедствия.

8 апреля прошлого года, когда в 7 часов 41 минуту по местному времени вздрогнула древняя бухарская земля, инспектор ГАИ Газлийского поселкового отделения милиции лейтенант Саид Курбанов находился вблизи детского сада № 8. Туда он прибежал в считанные минуты. Услышав крик плачущей воспитательницы и узнав от нее о том, что все дети выведены и что только на втором этаже остался ребенок, Саид мужественно бросился в рассыпающееся на глазах здание. В клубах пыли лейтенант милиции разыскал на втором этаже перепуганного малыша и, подхватив его на руки, двинулся к лестнице. Но тут повторный подземный толчок встряхнул дом снова, и целая стена начала валиться на Курбанова, загородив ему путь вниз. Курбанов в тот миг не думал о себе... Оставалось только окно. Инспектор сделал отчаянный прыжок, вскочил на подоконник, больно ударившись ногой о выступ, вышиб сапогом раму и, раздирая руки и лицо осколками, крепко прижимая ребенка к груди, со второго этажа здания выпрыгнул на улицу.

Так была спасена жизнь четырехлетнего Гриши Куликова. Через несколько секунд здание детсада полностью рухнуло и превратилось в груду кирпича...

Утром 17 мая снова дрогнула земля. В поселке Газли пришли в негодность уцелевшие ранее здания.

В одном из них — школе — находились дети. Об этом знал старший инспектор ОБХСС Ромитанского РОВД старший лейтенант милиции Умар Бердыев. Когда качнулась и поплыла земля под ногами, работник милиции прежде всего подумал о ребятишках. Вскоре он был около школы. Здание рушилось, из него доносились крики детей. Рискуя жизнью, офицер милиции Умар Бердыев несколько раз смело бросался в помещение, выводил на улицу ребят, а получивших серьезные травмы выносил на собственных руках и доставил их в пункт скорой помощи.

Оба отважных работника милиции, не дрогнувших в тяжких испытаниях перед лицом разбушевавшейся стихии, поощрены руководством Управления внутренних дел Бухарского облисполкома.

Сабир САЛАЕВ В ТЕ ДАВНИЕ ГОДЫ... Рассказ о первом начальнике Пскентской милиции

В семье Хакимбека Бабабекова было девять детей. Хоть и не бедняком был, а жилось трудно. Просвещенный, уважаемый в Бухаре человек, он всегда стоял за народ, выступал за его права. Отплатил эмир ему за это тюрьмой, а затем высылкой. После скитаний осел Хакимбек в Ташкенте, в Кашгарской махалле^[1]. Когда старшему сыну Даврану исполнилось семь лет, отца, здоровье которого было подорвано лишениями, не стало.

Мальчика отдали на воспитание воинскому начальнику Ташкента Конопельскому. Тот решил, что Давран станет военным — отправил его в кадетский корпус. Пять лет проучился там Давран, потом год переписывал бумаги в канцелярии генерал-губернатора.

Началась Первая мировая война. Даврана зачислили в военное училище, а через полгода прапорщик Бабабеков уже командовал взводом Первого Сибирского запасного полка. Странный был по тем временам офицер: дружил с солдатами, недозволенные разговоры вел про царя, с ссыльными социал-демократами встречался...

А когда в России победила февральская буржуазно-демократическая революция и в Ташкенте был организован Совет рабочих, дехканских и солдатских депутатов, его председатель Бройда в середине апреля 1917 года вызвал к себе «красного прапорщика».

— Поедешь в Пскент, товарищ Бабабеков. Будешь проводить митинги, организовывать ревком. Кстати, вот твой напарник...

Новый знакомый оказался Сабирджаном Юсуповым (впоследствии председатель ТуркЦИКА и полпред Туркестанской республики в Москве). Вместе выехали в Пскент. Организовали митинг. Собрали людей из Пскента, Той-Тюбе, Ак-Кургана, Буки и других кишлаков. От имени Ташкентского Совдепа выступил С. Юсупов. Он рассказал о свержении царя, о том, что нужно отвоевывать свободу у чиновников и баев.

— Теперь, граждане, — объявил Юсупов, — изберем ревком, новую местную власть.

— Не позволю! — закричал присутствовавший на собрании полицейский пристав Ковдышев.

— Арестовать его! — потребовал парод, натерпевшийся от царского сатрапа.

Начальником народной милиции Пскента был тут же избран Давран Бабабеков. Первым делом на новой должности стал арест пристава, который с митинга скрылся. Выяснилось, что сбежал в Ташкент. Бабабеков поехал туда. Посетил городскую квартиру беглеца — и не напрасно: бывший пристав прятался под кроватью. Сдав арестованного в крепость, начальник милиции вернулся в Пскент. Здесь его ожидало немало дел. В течение четырех месяцев он ездил по кишлакам и волостям, создавая ревкомы на местах, борясь с преступниками, обижавшими трудовой люд.

...В один из ноябрьских дней 1917 года Бабабеков ехал в Ташкент: накануне вызвали в Совет. На окраине его остановили вооруженные рабочие с красными повязками на рукавах.

— Куда едете?

— В Ташкент.

— Откуда?

Бабабеков объяснил, кто он и зачем едет в Ташкент.

— В Ташкенте — Советская власть, пролетарская революция победила. Вот что, товарищ, возвращайся-ка назад. Мы разгромили казачий полк. Офицеры разбежались. Много ушло в вашу сторону. Ловить их надо...

Бабабеков вернулся в ревком. Там решили немедленно установить Советскую власть в районе, а Бабабекову доверили пост начальника милиции, уже советской милиции. Его обязали поймать сбежавших офицеров и разоружить их. С двумя своими подчиненными Бабабеков успешно справился с этой задачей.

Год работал Бабабеков в Пскенте. В ноябре 1918 года его отозвал уездный исполком и назначил начальником информационно-инструкторского отдела.

Дел было невпроворот. Бабабеков трудился не жалея сил. Знал, что служит народу, родной власти. А потом, уже в 1919 году, как военный специалист участвовал в подавлении осиповского мятежа в Ташкенте.

Сразу же после этого события его командировали в Ханабадский район для проверки деятельности нарсудов и ревкомов. Там на ночь остановился в доме своего брата, Насриддинбека — начальника Ханабадской милиции. На рассвете выехал в Ангрен. Часов в десять утра добрался до кишлака Янгибазар. Был базарный день. Бабабеков остановился возле чайханы. Вдруг над толпой, собравшейся на базарной площади, пронесся пронзительный крик:

— Басмачи!

Со стороны перевала мчались всадники, поднимая тучи пыли. Это были банды курбаши Аширмата, Аман-Палвана, Ниязбая и других разбойников. Толпа рассеялась. Опустел базар. Только в чайхане попивали ароматный чай купцы. Бабабеков присоединился к ним, выдавая себя за проезжего торговца.

Рядом с чайханой был склад по сбору продналога. Басмачи разграбили склад, а его заведующего Ходжаева вывели на площадь и тут же расстреляли. Отобрав у дехкан продукты, лошадей, басмачи убрались восвояси. Ночью они ограбили жителей селений Теляв, Унгут, Карахтай. В Теляве бандиты расстреляли председателя волостного исполкома.

Бабабекову только ночью удалось выбраться из Янгибазара. Окольными путями он пробрался в Ханабад и сообщил брату о бесчинствах басмачей. Здесь они вдвоем собрали местных комсомольцев, советских служащих и организовали охрану Ханабада. Басмачи после безуспешных попыток отступили. Вскоре сюда для борьбы с ними прибыло подразделение Красной Армии.

В июне 1919 года Бабабекова назначили на место его брата Насриддинбека, переведенного на должность начальника Чирчикской милиции.

Басмачи не давали покоя. Время от времени они появлялись в окрестностях Ханабада. Малочисленный состав милиции не в силах был отражать нападения банд. Поэтому было решено создать конную милицию. Бабабеков приступил к ее организации. Он собрал 150 добровольцев из местного населения и стал их обучать. Вскоре добровольная милиция превратилась в грозную силу. Однако плохо было с питанием, обмундированием и фуражом. На выручку опять пришло население — оно одевало и кормило храбрых своих защитников, во всем помогало им.

Бабабеков организовал заставы в Керовчи, Теляве и Аблыке. На каждой из них несли службу по двадцать конных милиционеров. Остальные находились в Ханабаде в непосредственном подчинении начальника милиции и активно участвовали в операциях против басмачей.

Однажды — это было осенью 1919 года — в милицию прибежал дехканин из кишлака Беляуты.

— Ночью налетели басмачи, — сообщил он, — теперь бандиты намереваются перейти заставу...

Навстречу банде с конным отрядом выехали председатель ревкома Юсупов и Бабабеков. Басмачи повернули в горы. Пришлось преследовать их в трудных условиях. Милиционеры двигались по горным тропинкам гуськом. Около десяти часов вечера, когда они добрались до перевала, пошел сильный дождь. Пришлось переждать — в темноте по мокрым тропам невозможно было спускаться. Решили оставить коней и, спешившись, спуститься в ложбину. Когда в предрассветной дымке они оказались у цели, услышали говор людей и ржанье коней. Милиционеры открыли огонь. Перестрелка продолжалась в течение двух часов. На рассвете, оставив убитых и раненых, побросав награбленное имущество, басмачи скрылись в горах. В качестве трофея милиционерам досталось и немало боевого оружия.

В июне 1920 года Бабабекова вызвал член реввоенсовета Туркфронта.

— Пойдете в распоряжение Ташкентского окружного военкома, — сказал он. — Чем будете заниматься, скажут.

А в военкомате ему объявили, что он назначается помощником начальника управления по формированию и организации частей Красной Армии из коренного населения. Когда эта работа была завершена, Бабабеков стал командиром отдельного интернационального отряда при штабе Туркфронта. На этот пост его рекомендовали сам М. В. Фрунзе и член реввоенсовета Ибрагимов. Вскоре отряд был направлен на Закаспийский фронт, где его личный состав стойко охранял государственную границу под Ашхабадом.

В ноябре 1920 года раненного в бою Бабабекова поместили в госпиталь. Здесь его посетил прибывший в Ашхабад для проверки войск М. В. Фрунзе. Беседа была недолгой, но Бабабеков запомнил ее на всю жизнь. Перед уходом командующий Туркфронтом преподнес Бабабекову подарок и сообщил о том, что дал распоряжение откомандировать Бабабекова в штаб Туркфронта.

Год работал он здесь. А потом снова вернулся на службу в милицию.

В 1921 году Главное управление милиции республики назначило тов. Бабабекова на должность начальника отдела по охране экономического достояния по городу Ташкенту и уезду. Когда он организовал эту работу, его командировали в Самарканд для создания там подобного отдела. Затем Давран Бабабеков работает начальником милиции Шахрисабзса.

В 1924 году состоялся V Всебухарский курултай. На нем Бабабеков избирается начальником Сурхандарьинской окружной милиции. На новом месте он развернул активную деятельность. Через окружком партии и окрисполком он добился обмундирования и вооружения личного состава, организовал курсы боевой подготовки.

Однажды, это было в 1925 году, до окружной милиции дошел слух, что при переезде из Шерабада в Байсун под местечком Дербент басмачами убит ответсекретарь комсомола Узбекистана Абдулла Набиев. Бабабеков немедленно выехал с отрядом милиционеров в Дербент. Слухи, к сожалению, подтвердились. Тело героя было перевезено в Термез. Милиционеры поклялись отомстить бандитам.

Случай представился скоро. Однажды ночью к Бабабекову пришел член добровольной милиции и сообщил, что басмачи из банд курбашей Эргаша Кичкина и Ниязбая после очередного налета отдыхают в ложбине, в четырех километрах от Шерабада. Во главе отряда численностью всего 15 человек Бабабеков выехал в Шерабад. По горным дорогам добрались до ложбины. Бандитов было более 30. Бабабеков разбил людей на мелкие группы по двое — по трое и расставил их вокруг ложбины. Бабабеков, командир отряда Васильев и коновод Никитин открыли огонь. Басмачи всполошились, но пути отступления были отрезаны, им пришлось принять бой. Началась ожесточенная перестрелка. Коня под Бабабековым убили. Начальник милиции спешился и отдал команду сжимать кольцо окружения. Из кольца не вышел ни один бандит, в том числе курбаши.

В 1925 году в Термез приехал Всеузбекский староста Юлдаш Ахунбабаев. Ему доложили о том, как идет борьба с остатками басмачества.

И он рекомендовал местным партийным и советским органам создать специальную комиссию, чтобы скорее покончить с врагами новой жизни. Указание было выполнено. Председателем комиссии по борьбе с басмачеством был утвержден Давран Бабабеков. В беседе с ним Юлдаш Ахунбабаев сказал:

— Конечно, борьбу с бандитами надо усилить. Но учтите другое. Среди басмачей ведь есть обманутые дехкане, ремесленники. Надо им раскрыть глаза. Пусть вашим оружием будет не только винтовка, сабля, но и большевистское слово. Пошлите в стан противника проверенных людей. Пусть они расскажут о Советской власти, о том, чего хотят большевики.

Крепко запомнил эту беседу Бабабеков. И тут же отправился в один из кишлаков побеседовать с аксакалом.

— Надо пробраться к басмачам, поговорить с людьми, чтобы сдались добровольно.

Аксакал согласился. Через несколько дней он явился к Бабабекову и сообщил:

— Начало есть. Джигиты, уроженцы нашего селения, хотят встретиться с вами.

Бабабеков выехал в условное место. Там его ожидали 20 человек. Оружие было сложено в кучу. Кони стояли поодаль.

— Оружие можете взять. Коней тоже, — сказал Бабабеков сдавшимся. — Советская власть вам верит. Есть задание — охранять свой кишлак...

Джигиты оправдали доверие. Впоследствии, с ведома районных властей, они были включены в состав добровольной милиции. Аксакал и Бабабеков были награждены.

Комиссия по борьбе с басмачеством направила в стан басмачей немало агитаторов. Пренебрегая опасностью, они разъясняли обманутым, что по слепоте борются те против своей же власти, что льют воду на мельницу богачей. Большевистская правда доходила до сердца многих. Сотни вчерашних басмачей переходили на сторону Советской власти, за короткий срок число их в округе дошло до 500. Из них создавались отряды добровольной милиции, и они активно участвовали в ликвидации остатков басмачества...

Раны давали себя знать, и в конце 1926 года Бабабеков перешел на хозяйственную работу. Но он не порывал связей с милицией и после ухода на пенсию. Часто встречался с сотрудниками Министерства внутренних дел УзССР, с курсантами Ташкентской специальной средней школы милиции и слушателями Ташкентской Высшей школы МВД СССР, рассказывал им о боевых делах первых отрядов милиции.

Недавно славного ветерана Даврана Хакимбековича Бабабекова не стало. Его благородное дело продолжают молодые, верно служа своему народу.

Рахим УМАРИ ОПЕРАЦИЯ «КАПРОН» Очерк

Письмо в простом сером конверте содержало только то, что на языке следователей называется «голым сигналом». Неизвестный утверждал: в сельпо «Заркент» Янгикурганского района орудует шайка расхитителей, которая наживается, завозя и распродавая неучтенные дефицитные товары. И ничего больше. Ни одного имени, ни одного адреса. Но в управлении внутренних дел Наманганского облисполкома отнесли сообщение к разряду серьезных и тревожных — подсказала интуиция, знание обстановки, сработало умение за кажущейся мелочью, намеком увидеть звено в длинной цепи преступлений.

Так возникло дело № 1832, которому дали условное название «Операция «Капрон».

1. Майор получает задание

Майор Абдурахимов только что возвратился из трудового отпуска. Однако обычная послеотпускная «раскачка» на этот раз не состоялась. Уже на другой день начальник следственного отдела полковник Абдулла Аббасов — шеф Абдурахимова — вызвал его к себе. Разговор был коротким.

— Вам поручается, — сказал полковник, — серьезное и сложное задание. У старшего инспектора ОБХСС Шакирова накопились материалы по делу о большом хищении. Вам надлежит ознакомиться с ними и доложить свои соображения.

Два дня потребовалось Абдурахимову, чтобы разработать, опираясь на немногие, к сожалению, факты, план операции.

На этот раз беседа у полковника затянулась. Именно нехватка конкретных улик делала бесспорным одно: не откладывая ни дня, начать следствие и, параллельно с ним, приступить к тщательной ревизии на складах и магазинах сельпо.

Следователи подытожили беседу и поставили первоочередные задачи: тщательно проверить, сопоставить все документы, касающиеся дефицитных товаров, определить подлинность актов инвентаризации и, наконец, — количество завезенных «левых» изделий. Все это облегчит работу на следующем этапе операции, когда надо будет распутать весь клубок, то есть установить, каким путем, через кого приводится в движение преступный механизм, кто им управляет.

— Согласен с вашими доводами, — сказал в заключение Абдулла Аббасович. — Окончательное решение будет принято на совещании у начальника управления.

Начальник областного управления внутренних дел полковник Камал Иргашев немедленно созвал летучку. На ней присутствовали его заместитель — полковник Валентин Иванович Гладков и начальник следственного отдела полковник Аббасов. Предстояло создать оперативную группу, назначить ее руководителя.

— По-моему, — как всегда, сухо, немногословно, но точно и обстоятельно говорил Камал Иргашевич, — группу должен возглавить один из самых опытных и трудолюбивых наших работников. Почему мы выдвигаем в данном случае опыт и трудолюбие на первое место? Этого, на мой взгляд, требует характер операции «Капрон». Дело запутанное. И крупное — по размерам хищения и предполагаемому числу преступников. Потому оно под силу только человеку с солидным стажем следовательской работы. Это с одной стороны. С другой стороны — предстоит скрупулезно изучить, сопоставить сотни бухгалтерских документов, накладных, актов, этикеток, ценников и т. д. Здесь от следователя требуется прежде всего тщательность, последовательность, умение тщательно проверить и точно оценить каждый документ.

— А что скажете вы, Валентин Иванович? — обратился начальник к своему заместителю.

— Суждения ваши логичны. Полагаю, что по такому же принципу нам следует подобрать весь состав оперативной группы.

— Правильно, — согласился и полковник Аббасов. — Есть предложение: руководство опергруппой возложить на майора Сатывалды Абдурахимова, в помощники ему определить сотрудников ОБХСС майора Шакирова и капитана Халмирзаева.

В тот же день был издан приказ по управлению о создании оперативной группы по делу № 1832.

Полковник Аббасов не сомневался в том, что он поступил правильно, рекомендовав Абдурахимова руководителем группы. И все-таки, придя в свой кабинет, он припомнил еще раз все, что знал об этом человеке. А знал он немало.

Наманган, его окрестности, многие жители города и близлежащих сел хорошо знакомы майору. И это неудивительно. Сатывалды родился и вырос в самом Намангане. Его отец, усто Абду рахим, был именитым строителем. Он хотел, чтобы сын пошел по его стопам. Сначала казалось, что так и сложится судьба младшего Абдурахимова. Закончив десятилетку, пошел на стройку. Затем парня призвали в ряды Советской Армии.

Но после демобилизации Сатывалды не вернулся в свою бригаду. Решил учиться. И будущей своей профессией избрал нелегкую работу следователя. Его направили в Омск, в школу милиции. Закончив учебу, вернулся в родной Наманган — оперуполномоченным областного управления внутренних дел. Был старшим оперуполномоченным Чустского райотдела милиции, заместителем начальника РОМ, начальником Уйчинского райотдела милиции.

Все складывалось нормально: естественными были и пришедший с годами опыт, и повышения по службе. Но Сатывалды был недоволен собой. Ему всегда хотелось непосредственно участвовать в борьбе с преступностью, самому распутывать сложные клубки преступлений. Так созрело решение вернуться в областное управление внутренних дел на должность следователя.

Дни, наполненные кропотливой и сложной работой, перемежались с беспокойными ночами — жизнь следователя не измеряется часами служебными и неслужебными. Он всегда в работе — и в служебном кабинете, и дома, где Сатывалды привык обдумывать свои очередные планы...

— С чего начнем? — голос майора Шакирова вывел Абдурахимова из задумчивости. Вопрос не застал Сатывалды врасплох. Шакиров не знал, что руководитель опергруппы еще вчера побывал в Заркенте и возвратился в город поздней ночью.

— Начнем с главной фигуры, с Ахмедова, — сказал Абдурахимов. — Кстати, что вы знаете о нем?

— По данным, которыми я располагаю, Махмуд Ахмедов работал в сельпо «Заркент» сначала заведующим торговым отделом, а с марта 1968-го по сентябрь 1970 года был председателем сельпо. Предполагаю, что именно в этот период он и сколотил группу, которая спекулировала товарами, добываемыми воровским путем...

— Ну, а конкретнее...

— Пожалуйста. Предварительная проверка выявила на складах сельпо много неоприходованных товаров. Например, 6 тысяч капроновых платков, десятки тысяч шариковых авторучек, около двадцати тысяч ремешков для ручных часов. На некоторых из них сохранились этикетки фабрик, расположенных в Грузии и Азербайджане, на некоторых же этикетки сорваны.

Майор Абдурахимов все это знал. Затеяв разговор с Шакировым, он хотел проверить собственную версию о том, что именно Ахмедов — главарь шапки, и он был рал, что мнения сходились.

— Завтра вызовите Ахмедова на допрос, попробуйте найти с ним «общий язык».

...В извечной позе — лицом к лицу — следователь и подозреваемый. Одному надо доказать виновность подозреваемого, вывести его на чистую воду, заставить сознаться под давлением неопровержимых фактов, другой же — в случае виновности — обычно пытается уйти от ответственности, замести следы.

Ахмедов производит впечатление неглупого, серьезного человека. На широкоскулом лице — никаких эмоций, никаких признаков волнения или беспокойства. Невольно возникает сомнение: неужели перед тобой матерый преступник?

— Ну, Махмуджан-ака, — начал следователь, — что вы можете нам сказать?

— Это вы меня вызвали, значит, думаю, у вас есть, что сообщить мне.

Ахмедов говорил тоном незаслуженно обиженного человека.

— Что скажете о слухах насчет капроновых платков, авторучек, ремешков?

— Я эти слухи не распространял и никакого отношения к ним не имею.

Следователь про себя улыбнулся. Чутьем профессионала он отметил ошибку Ахмедова, который принял слово «слухи» за чистую монету. Значит, Ахмедов не знает, что против него уже имеются документы, считает, что милиция располагает только досужими разговорами.

— ...За кого вы меня принимаете? Я прожил честную жизнь. Зачем мне капроновые платки? Я же не женщина. И дарить их женщинам мне тоже ни к чему. Года прошли, дорогой...

Следователь внезапно прервал допрос.

— Вы свободны, идите на работу, — сказал он. — И добавил: — Работайте спокойно.

Абдурахимов сделал вид, что поверил каждому слову Ахмедова. Другого выхода пока не было. Предъявлять сейчас те немногие документы, которые говорили косвенно о причастности Ахмедова к преступлению, не имело смысла. Ахмедов крепкий орешек — это следователь понял сразу. Перед ним был хитрый, умный, ловкий и многоопытный делец.

2. Обвиняют... соучастники

В деле фигурировало много людей, гораздо больше, чем сначала предполагал следователь. Заведующие складами Мирза Хамдамов, Мухаммед Муллабаев, заведующие магазинами Мелибай Ахмедов, Адыл Байдадаев, Дадахон Нурматов, Хамидулла Ахмедов, Мелихон Кадырова, Мирзаакбар Абдураззаков, Офтобхон Ахмедова... Кого из них вызвать на допрос первым? Видимо, того, кто мог попасть в группу расхитителей случайно, кто просто плясал под чужую дудку.

Таким человеком показалась Абдурахимову Мелихон Кадырова. Учли биографию этой женщины, характер, отношение к людям... Были все основания предполагать, что именно с нее начнет разматываться весь этот запутанный клубок.

Мелихон Кадырова сидела перед следователем, низко опустив голову, нервно подрагивали уголки ее губ, усталые глаза избегали взгляда майора.

— Я ничего не знаю, — голос Кадыровой дрогнул.

— Выслушайте меня внимательно, — Абдурахимов говорил спокойно, участливо, убедительно, — и постарайтесь понять правильно. Если вы поможете следствию, суд учтет это. Не тот вы человек, чтобы долго скрывать правду. Советую все рассказать, пока не поздно. Это в вашем положении единственно правильный путь.

Несколько минут в кабинете царило тягостное молчание. Потом на глазах Кадыровой показались слезы.

— Хорошо, расскажу, будь что будет... Два с половиной года я работала заведующей магазином № 3 Заркентского сельпо. 15 марта 1969 года ко мне в магазин зашел заведующий складом Мирза Хамдамов. Просил в долг ни много ни мало — 3 тысячи рублей. Я поставила условие — чтобы он дал расписку: деньги же государственные. Он охотно это сделал, ссылаясь на председателя сельпо Махмуджана Ахмедова, тому якобы и понадобились деньги. А через некоторое время Ахмедов сам позвонил мне и сказал, чтобы я взяла со склада какие-то платки. Платки оказались капроновыми, дефицитными. Мне дали их 2 тысячи штук, без оформления каких-либо документов. Я поняла, что это — «благодарность» за те три тысячи рублей. И... не смогла отказаться. Платки привезла в свой магазин и смешала их с имеющимися там другими товарами. В апреле и мае дважды относила кассиру сельпо Мамаджану Турабаеву деньги в счет платков: 5 тысяч, потом 2 тысячи рублей. Председателю сельпо в знак благодарности я отнесла 1200 рублей. На складе видела, как такие же платки получал заведующий магазином № 7 Дадахон Нурматов. Вот все, что я знаю.

— У вас сохранилась расписка, которую написал Мирза Хамдамов?

— Да.

— Завтра принесите мне расписку. А теперь можете идти. Только одна просьба — о наших разговорах никому ни слова.

Утром следующего дня кто-то постучал в дверь следователя.

— Прошу учесть, я пришел добровольно, — сказал входя в кабинет Дадахон Нурматов.

Это было не совсем так, потому что Нурматову послали повестку из милиции. Однако Абдурахимова сейчас меньше всего интересовала логика Нурматова. Гораздо важнее было то, что Нурматов изъявил желание рассказать все, что знает.

— Три с лишним года, — начал Нурматов, — я заведовал магазином в селе Хазратшох. Признаюсь, сговорившись с председателем сельпо Ахмедовым, заведующим складом Мирзой Хамдамовым, и кассиром Турабаевым, занимался недобрыми делами. В марте 1969 года, по устному указанию Ахмедова, без оформления каких-либо документов, со склада Мирзы Хамдамова я получил 1500 капроновых платков, 2200 авторучек. За эти товары отдал кассиру около 12000 рублей.

— Вы отдали деньги сразу?

— Нет, по мере реализации платков и ручек. Когда и сколько отдавал — все это записано у меня в блокноте.

— Где блокнот?

— Вот он, — Нурматов протянул несколько исписанных листов.

...Пока все шло как надо. Не было никакого сомнения: следующим на допрос надо вызвать Мирзу Хамдамова. Это имя фигурировало в показаниях и Кадыровой, и Нурматова...

Мирза упирался. Как заведенный, он твердил одно и то же: «Я ничего не знаю, всеми этими делами занимался сам хозяин. Только он и знает, что к чему».

Он заговорил только после очной ставки с Кадыровой и Нурматовым, когда ему показали расписку, написанную им собственноручно.

— Однажды, придя на склад, я увидел множество капроновых платков, шариковых авторучек и ремешков для ручных часов. Обратился к Ахмедову. Тот сказал, что товары достал он, и приказал, чтобы я тотчас же раздал платки и авторучки завмагам. При дележе присутствовал сам Ахмедов. Кроме Кадыровой и Нурматова дефицитные изделия получили Мухамед Муллаходжаев, Хамидулла Ахмедов, Хаджибек Джурабаев, Мирзаакбар Абдураззаков и Офтобхон Мирахмедова. Потом я сдал склад Мухамеду Муллаходжаеву.

Мирза, однако, многое утаил. Например, то, что он подделывал документы, сам выписал Мелибаю Ахмедову 1000 штук капроновых платков, 1500 авторучек на 8000 рублей.

Обо всем этом стало известно потом, на следующий день, когда Хамдамов уже действительно сам, без вызова, вдруг явился в милицию.

А пришел он к следователю вот почему.

...Хамдамов жил на одной из уединенных улиц кишлака Нанай. Уже глубокой ночью кто-то постучал в массивные ворота его дома. Мирза открыл калитку и разглядел при слабом лунном свете Махмуджана Ахмедова.

Хамдамов засуетился было, но Ахмедов отказался войти в дом, приложил палец к своим мясистым губам и воровато оглянулся.

— Тише. Есть разговор. Слышал я, вызывали тебя туда. — Он выразительно показал большим пальцем через плечо. — Неужели и ты раскололся, как те неблагодарные?

— Сказал я им самую малость, и то только, чтобы запутать...

— Мирза! — В призрачном свете луны нехорошо блеснули глаза Ахмедова. — Если хочешь жить, молчи. Как молчу я, все отрицаю.

— Отрицать все трудно, вот расписка...

— Не знаю я никаких твоих расписок! — Ахмедов перешел на крик. — Предупреждаю — если хочешь жить, слушайся меня. Иначе от тебя останется мокрое место.

Мирза понимал, что он связан одной веревочкой с этим типом, что нельзя вроде бы сейчас ссориться с ним. Но злость закипела в нем внезапно, он вспомнил старые обиды и унижения, все беды и страхи, которые пришли к нему после знакомства с Ахмедовым.

— Убирайся отсюда! — Мирза уже не владел собой, сжал кулаки.

— Ну, пеняй на себя, — зловеще протянул Ахмедов. — Когда аллах посылает мышке смерть, она перестает бояться кота.

Он втиснулся в свой «газик» и рывком нажал на стартер.

Прислонившись к стене, Мирза долго стоял в темноте. Затем он с отчаянием плюнул в сторону укатившего «газика» и пошел во двор.

На следующий лень следствие во всех подробностях узнало об этом разговоре. Значит, Ахмедов заметался, как обложенный со всех сторон матерый волк. Чтобы спрятать концы в воду, он готов пойти на все. Ахмедов становился опасным.

Абдурахимов и его помощники после короткого совещания решили арестовать Ахмедова. Прокурор области Мирзарахмат Тайжанов утвердил решение опергруппы.

Попав за решетку, Ахмедов вел себя по-прежнему нагло и самоуверенно.

— Вы арестовали невинного человека! — бушевал он. — Я буду жаловаться. Вы еще ответите за это беззаконие!

Майор Абдурахимов и его помощники понимали, что наступил решающий этап операции «Капрон».

3. Кольцо сжимается

Дни сменялись неделями, недели месяцами. Уже опрошены десятки подозреваемых и свидетелей. Абдурахимов не позволял себе спешки. Он знал, насколько важно не упустить малейшую деталь, мельчайший штрих. Дня не хватало, работали ночами.

Параллельно с оперативной группой напряженно трудилась группа ревизоров, работников облпотребсоюза во главе со старшим ревизором Нафи Бекировым. Наконец прислали итоги комплексной проверки. В пухлом томе — сотни докладных, актов и других документов. Итак, установлено: в сельпо «Заркент» незаконными путями были завезены капроновые платки, шариковые ручки и ремешки для ручных часов на сумму, превышающую 100000 рублей. Товары эти оформлены фиктивными документами, реализованы в различных магазинах сельпо.

Картина преступления прояснялось. Но не было ответа на один из главнейших вопросов: откуда и кто привез эти товары?

«Левые» изделия были доставлены на склад. Это вне сомнения. Бывший в то время заведующий складом Мирза Хамдамов говорит, что ночью платки привез Ахмедов. Ахмедов это отрицает. Может быть, что-нибудь скажет по этому поводу Мухамед Муллаходжаев, принявший склад от Мирзы Хамдамова?

Абдурахимов вторично вызвал на допрос Муллаходжаева.

— Когда принимали склад у Хамдамова, как он объяснил наличие «бесхозных» платков и авторучек?

Муллаходжаев начал издалека.

— Когда появилась первая партия платков, я работал в магазине № 2 в кишлаке Искават. Однажды мне позвонил Ахмедов и сказал, чтобы я принял и распродал капроновые платки. Откуда они, от кого — не сказал. Вскоре ко мне подъехал на служебной машине Ахмедова заведующий культмагом в кишлаке Заркент Сабир Тухтасинов. В машине оказалось 780 капроновых платков. Через несколько дней я поехал в сельпо. Кассир Турабаев сказал мне, чтобы я зашел к председателю. Иду к нему. В коридоре столкнулся с Мелихон Кадыровой и Дадаханом Нурматовым. Они сообщили под строгим секретом, что за платки рассчитались с Ахмедовым наличными. Все было понятно. Я не стал заходить к шефу, вернулся домой, захватил деньги. В тот день я отдал кассиру Турабаеву около 4000 рублей. Сразу после этого меня назначили заведующим складом. И до, и после моего перехода на склад я не слышал, откуда попали к нам товары.

Когда на следующее утро Абдурахимов пришел на работу, в коридоре его ждал Бекиров.

— Есть новости. Вчера мы случайно обнаружили любопытный документ. В нем сказано, что в апреле-мае 1969 года заведующий культмагом Сабир Тухтасинов, передавая магазин Юсупу Нишанову, без оформления каких-нибудь документов, отдал ему 4770 авторучек по 1 рублю 70 копеек и 6740 — по 1 рублю 40 копеек. Обратите внимание — речь идет о крупной сумме, превышающей 17000 рублей. Но даже не в этом дело. Возникает вопрос, где взял Тухтасинов эти вещи?

— Резонно, — заметил следователь. — Надо немедленно допросить Нишанова.

И эта встреча не внесла ясности. Нишанов признался, что, сговорившись с Ахмедовым, товароведом Абдухалиловым и бывшим заведующим магазином Тухтасиновым, он подделал документы, получил авторучки на 17546 рублей. Но ответить на вопрос, откуда Тухтасинов взял эти вещи, он не мог.

Отпустив Нишанова, майор попытался подвести некоторые итоги. Для этого ему пришлось вновь полистать десятки протоколов.

Когда следствие только начиналось, Мамаджан Турабаев казался фигурой второстепенной. Теперь, после опроса десятков подозреваемых и свидетелей, стало ясно, что многие нити преступления держал в своих руках он, Мамаджан Турабаев. Это он раздавал «левый» товар и получал за него наличными от завмагов, всего около 30000 рублей.

Конечно, не всю сумму бывший кассир положил в свой карман. Наверняка происходил дележ. Между кем и кем? Это предстояло еще выяснить. Но все-таки главным оставался вопрос: «Откуда и кто доставал и завозил товары?»

...Следователь попросил дежурного пригласить майора Шакирова. Необходимо было допросить Тухтасинова. Тот попался во время очередной махинации, был задержан органами внутренних дел Грузии и отбывал там наказание. После короткого совещания с Шакировым майор Абдурахимов обратился к полковнику Гладкову и полковнику Аббасову с просьбой разрешить им доставить Тухтасинова в Наманган на допрос. Вскоре были готовы все необходимые документы, и в Грузию вылетели инспектор ОБХСС Махмуджан Хаджибаев и старший сержант Хамдам Юлдашев.

Через несколько дней Сабир Тухтасинов был в кабинете Абдурахимова. Курчавые волосы, продолговатое сухое лицо, орлиный нос, усы, похожие на подрезанные крылья ласточки — все это делало Тухтасинова очень похожим на кавказца. «Этот негодяй, вероятно, торговал даже своей внешностью», — подумал Абдурахимов.

— Мы вас вызвали по делу Ахмедова.

— А где он сам? — хитрые глаза Тухтасинова прищурились.

— Он арестован. И Ахмедов, и другие ваши сообщники тоже под стражей. Они во всем сознались.

— Сознались так сознались. Мне уже терять нечего. Только знайте: пока не увижу Ахмедова, ничего не скажу.

Следователь посмотрел в глаза Тухтасинову. Чувствовалось, что тот не поверил ему.

— Хорошо, мы вам устроим очную ставку сАхмедовым. Только с одним условием: при встрече никаких разговоров между вами быть не должно.

Через некоторое время в дверях показалась неуклюжая фигура Ахмедова. Его чугунное лицо стало похожим на бледную маску: он сразу узнал своего старого сообщника. Майор Шакиров тотчас же увел Тухтасинова.

Снова началась словесная дуэль между следователем и Ахмедовым.

— Тухтасинов все рассказал. Упираться вам бессмысленно. Еще раз советую развязать язык, — голос следователя был твердым и резким.

— Неправда. Он не скажет, — вырвалось у Ахмедова... — То есть, что он может сказать, я не понимаю? При чем тут Тухтасинов? Между нами нет ничего общего. Вы зря теряете время, пытаясь пришить мне какое-то дело...

— Хватит вилять, Ахмедов, вам все равно придется во всем признаться.

— Почему вы не дали мне возможности поговорить с Сабиром?

— Дадим, если хотите.

На этом допрос закончился. Ахмедова увели. Абдурахимов тотчас же распорядился привести Тухтасинова.

— Ну как, убедились?

— Да.

— Теперь расскажете?

— Пусть дадут мне ручку и бумаги. До завтрашнего утра напишу обо всем, что знаю.

Кольцо вокруг Ахмедова сжималось.

4. Расплата

Рукопись в толстой ученической тетради Абдурахимов прочитал на одном дыхании. Потом пробежал еще раз. Исповедь Сабира Тухтасинова была откровенной, события, изложенные неровным прыгающим почерком, сменяли друг друга, как кадры киноленты.

...Была поздняя осень 1968 года. Пожелтевшие листья образовали мокрый ковер на дорогах Заркента. Стали частыми пронизывающие ветры, с вершин отвесных гор надвигались черные тучи, плыли бесконечные холодные дожди.

Под стать неуютной осени было и настроение Сабира Тухтасинова. На кутежи, следовавшие один за другим, он истратил порядочную сумму из кассы магазина и теперь лихорадочно думал, как покрыть растрату.

...Этих троих, как показалось Тухтасинову, послала ему сама судьба. Однажды они зашли в магазин, повертелись возле прилавка, о чем-то пошептались между собой. Затем обратились к Тухтасинову:

— Как дела, дорогой? Бойко идет торговля?

Рыбак рыбака видит издалека, говорят в народе. Каким-то шестым чувством понял Тухтасинов, что эти «рыбаки» неспроста завязали с ним разговор. И он разоткровенничался.

— Неважно, можно сказать — полный крах.

— Как здесь идут шариковые авторучки? — вдруг спросил один из троих и показал образец. Завмаг насторожился. Такие ручки только стали появляться, это был самый ходовой товар.

— Идут-то они хорошо, да нет их.

Незнакомцы представились. Усатый назвал себя Робертом, женщину звали Нонна, молодого курчавого — Артуром. По их словам, все они из Грузии. Когда знакомство было обмыто солидной порцией горячительных напитков, необычные гости сообщили, что они могут привезти двадцать тысяч авторучек и по сходной цене. Тухтасинов не заставил долго упрашивать себя, попросил их доставить всю партию в середине месяца.

Но кавказцы появились не в середине, а в конце месяца. Видимо, они хотели «выдержать» своего нового партнера, чтобы он был посговорчивее. И не ошиблись. Тухтасинов был готов на все. Конец месяца. Надо сдавать выручку в счет плана, а денег нет... Не хотелось завмагу связываться с председателем сельпо Ахмедовым, да делать нечего. Пришлось идти на поклон. Рассказал он и о визите странных кавказцев.

— Бери, всё бери, — сказал Ахмедов, сразу учуяв большой куш. — Деньги я тебе раздобуду. Стоит ли из-за них волноваться...

К приезду гостей завмаг успокоился. На сей раз они были встречены с помпой. После «царского» обеда Тухтасин повел их на прогулку, чтобы они в полной мере насладились роскошной природой ферганских предгорий. По дороге Нонна вынула из-за пазухи два капроновых платка.

— А такие штучки вам не нужны? Стоят они по 5 рублей 60 копеек. Можем уступить по три с полтиной за штуку.

Когда Тухтасинов показал платки Ахмедову, у того разгорелись глаза.

— Пусть привезут десять тысяч!

В тот день Тухтасинов вернулся домой затемно. День был суматошным, он устал и прилег на кровать. «Под счастливой звездой суждено было родиться мне, — думал он, — дела идут как по маслу». Действительно, новое знакомство сулило быстрое и, как казалось ему, безнаказанное обогащение. С такими приятными мыслями он заснул.

Разбудил его голос жены.

— Вставайте, Махмуджон-ака изволили к нам заглянуть.

Муж с женой подобострастно засуетились вокруг гостя. Тут же появились бархатные курпачи^[2], пуховые подушки, обильный дастархан, зазвенели рюмки. В разгар пиршества Ахмедов внезапно перешел к делу:

— Теперь, дорогой, нам надо пошевелить мозгами. Я тебя считаю родным братом. Да ты, наверное, и сам это заметил...

— Пусть аллах меня накажет, — Сабир вошел в раж. — Пусть я ослепну, если забуду, что вы сделали для меня!

— Умные слова, — Ахмедов разулыбался. — Значит, всегда вместе. Вот, — председатель взял лепешку, — целуй; поклянемся богом и хлебом и породнимся...

Так под пьяную лавочку был оформлен союз двух деляг. Они несколько раз целовали хлеб и подносили его ко лбу. Было твердо решено: всю прибыль делить пополам. Вконец захмелевший Ахмедов заночевал у своего новоявленного «братца».

Прошло еще 15 дней. В полдень, как всегда, внезапно к магазину подкатили Роберт, Нонна и Артур. Они обнялись с Сабиром, как старые друзья.

— Много, много капрона и ручек, — шепнула Нонна.

Сабир снова побежал в контору сельпо к Ахмедову.

— Пришли, — доложил запыхавшийся завмаг, — привезли 7000 капроновых платков и еще много авторучек.

— Прими, брат, — ласково сказал Ахмедов, — и положи их в мою машину. Зайди через часок, получишь купюры.

Тухтасинов угощал гостей шашлыками из молодого барашка, чахохбили из индюка, особым местным пловом. Быстро опустошались бутылки. Тухтасинов ненадолго встал из-за стола, забежал к Ахмедову и вернулся со стопкой денег, обернутой в белый платок. А товар, согласно уговору, положил в машину «хозяина».

— Вы зря спешите, — заплетающимся языком уговаривал он своих гостей, — могли бы на сегодня остаться у меня.

Однако гости торопились.

...Заскрипев тормозами, машина остановилась у совхозного сада. Кругом ни души.

— Ну теперь давай рассчитаемся, — сказал Сабир, доставая пачку денег.

Пересчитав купюры, Роберт моментально протрезвел. В пачке недоставало изрядной суммы.

— Я не люблю, когда мухлюют, — сказал он угрожающе.

Ссора чуть не закончилась поножовщиной. Тухтасинов был не виноват — «смухлевал» не он, а Ахмедов. Однако объяснять это разъяренным кавказцам было трудно. Пришлось обещать им вернуть недостающую часть денег при следующей встрече.

Сабир только к вечеру вернулся в Заркент. Не заходя домой, направился прямо к председателю — выяснять отношения. Но здесь его ждал новый удар.

— Ты уже свое получил, — сказал Ахмедов, — а в платки нос свой не суй. Я сам этим займусь.

У Сабира потемнело в глазах. Значит, он теперь — всего лишь пешка в чужой игре. В эту минуту он готов был растерзать «названого брата».

Последующие события разворачивались так. Между Ахмедовым и Тухтасиновым начался разлад, кавказские соучастники больше не появлялись. После очередного отпуска Тухтасинов не смог вернуться на прежнюю работу — помешал Ахмедов. Магазин пришлось сдать Юсупу Нишанову. Некоторое время бездельничал. Затем решил действовать на свой страх и риск. Отправился в Грузию, чтобы самому попытаться раздобыть капроновые платки, которые изготовлялись там. С собой взял своего бывшего продавца Хасана Каххарова. На рынках у спекулянтов они закупили немного платков. Сабир был недоволен — не тот размах. В Тбилисском аэропорту на них обратили внимание милиционеры. Каххарова задержали, Тухтасинов в последний момент смог скрыться. Возвратился в Заркент. Однако через неделю арестовали и его, увезли в Грузию. Состоялся суд. Тухтасинова осудили на 6 лет, а Хасана — на 4 года.

...Майор Абдурахимов отложил тетрадь с исповедью преступника. Наконец-то он получил в руки доказательства, под неопровержимостью и убедительностью которых не сможет устоять Ахмедов.

Прочитав показания Тухтасинова, Ахмедов впал в истерику. Нервно подергивались губы, взгляд бессмысленно метался по стенам небольшой комнаты. Затем он схватился за грудь и стал медленно сползать со стула. Очнувшись, Ахмедов признался во всем.

С главным преступником было покончено. Но нити преступления вели и в Грузию. Майор Абдурахимов, с разрешения областного управления внутренних дел, вылетел в Тбилиси — помочь грузинским коллегам, которые уже начали следствие по делу Роберта, Нонны и Артура.

А уголовное дело № 1832 было закончено следствием и послано для рассмотрения в областную прокуратуру...

* * *

Суд приговорил Ахмедова и Тухтасинова к 15 годам, Хамдамова — к 12 годам, Турабаева — к 11 годам тюремного заключения. Их сообщники также были приговорены к разным срокам тюремного заключения. Присутствовавшие встретили аплодисментами справедливый приговор народного суда расхитителям и спекулянтам.

Так была поставлена последняя точка в операции «Капрон».

Юрий РЕШЕТНИК НОЧНОЙ ПОИСК Рассказ

На Самаркандской улице напротив дома двести двадцать продовольственный и овощной магазины, отступая от проезжей части, образуют небольшую площадь. Чуть дальше справа перекресток, через дорогу — автобусная остановка. Поэтому, когда в девятнадцать пятнадцать возле овощного магазина были ранены двое парней, на крики набежала большая толпа. Началась сумятица и лишь через какое-то время кто-то остановил проезжую автомашину неотложной помощи и раненых увезли. Кто-то позвонил по телефону-автомату в милицию.

Оперативная группа Городского отдела внутренних дел прибыла через несколько минут после звонка. Автомашина круто развернулась на пятачке и остановилась точно возле входа в овощной магазин.

— Молодец Кильдияр-ака! — воскликнул, выскакивая из автомашины лейтенант милиции Абдуллаев, — ровно две минуты.

И тут же оживление на его лице сменилось досадой.

— Ну что ж это такое, Максим Петрович? — воскликнул он, поворачиваясь к старшему инспектору уголовного розыска Суркову, который вылез из машины вслед за ним. — Опять опоздали.

— Сейчас разберемся, — спокойно ответил тот, неторопливо разминая в тонких худых пальцах сигарету. — Так. Имамов уже здесь.

Через площадь к ним спешил участковый инспектор милиции старший лейтенант Имамов. Нескладный, тощий и форма на нем висит, как на вешалке. А между тем был он одним из самых исполнительных, аккуратных и сообразительных участковых в районе. И сейчас за короткое время успел собрать дружинников, оцепить место происшествия, оттеснив толпу зевак.

— Здравия желаю, — неловко поднося к фуражке свою большую дочерна загорелую руку, приветствовал он сотрудников оперативной группы.

— Что здесь, Махкам-ака? — бросился к нему Абдуллаев.

— Тяжкие телесные повреждения нанесены двум молодым гражданам, личность потерпевших установить не удалось. Орудие преступления предполагаем, что нож. Преступников установить не удалось, очевидцев самого преступления также. Предполагаем, что преступление совершено 10-12 минут назад.

— А нам только позвонили. Ну что за люди! — с возмущением воскликнул Рустам. — Сколько выступаем, пишем, разъясняем, просим, чтобы сообщали в таких случаях вовремя.

— Ладно, Рустам, не кипятись, — успокоил его Сурков. — Это мы в любой момент к таким делам готовы — служба, а для народа это всегда неожиданность. Разъяснения продолжать, конечно, надо... Сейчас разберемся. И не будем отвлекаться.

— Да-да, — спохватился Абдуллаев.

Сурков, Махкам-ака взялись за опрос, а Абдуллаев занялся осмотром.

«Конечно, Имамов молодец, что догадался оцепить место происшествия, — думал Рустам, быстро заполняя первые строчки протокола осмотра. — Хотя что нам это дает! Здесь же ничего, кроме нескольких пятен крови на асфальте».

И тут же вспомнил наставления капитана Суркова: «А ты бы хотел, чтобы преступники оставляли свои визитные карточки? Тогда было бы неинтересно. Нужно искать, работать. Вот получим показания очевидцев. И начнем...»

— Нет свидетелей. Ни одного. Так, — сказал подошедший Максим Петрович, будто услышав мысли Абдуллаева, стоял рядом, продолжая внимательно оглядываться вокруг. — Представляешь, нашли нескольких человек, которые подбежали, едва парни упали на асфальт. А кто их ударил, не знают. Кругом уже никого. Может, они друг друга? Так. Никто ничего не знает. Нужно послать Имамова с дружинниками по домам вокруг площади.

— А мы-то чего здесь топчемся, Петрович? — Рустам заспешил и никак не мог запихнуть листы протокола в планшет. — Нужно действовать. Едем в больницу. Может, они пришли в сознание. Кильдияр-ака, заводи.

— Погоди, Рустам. Сейчас доложим по рации, туда пошлют кого-нибудь из отдела. Так, — Петрович о чем-то раздумывал, наблюдая, как люди медленно растекаются с площадки. — Кто-то же должен был видеть, что здесь произошло. Смотри-ка, Рустам, вон сидит девушка и плачет. Не из-за нее ли здесь сыр-бор разгорелся? Только не горячись, осторожнее с ней! — крикнул он вслед Абдуллаеву, который решительно направился через площадь к продовольственному магазину, где прямо на ступеньках сидела девушка в белом халате.

В отделе шутят, что совместный выезд Суркова и Абдуллаева уже гарантирует успешное раскрытие. Горячий, порывистый, но цепкий и сообразительный Рустам как нельзя лучше дополнял опытного, спокойного, рассудительного, но несколько медлительного Максима Петровича. А в каждой шутке, как известно, есть доля правды...

— Гражданка, я следователь Абдуллаев, — остановился Рустам возле магазина. — Разрешите задать вам несколько вопросов.

Девушка, казалось, не слышала ничего. Она сидела, спрятав лицо в колени.

— Расскажите, пожалуйста, что здесь произошло?

Согнутые плечи девушки затряслись еще сильнее.

— Да не ревите вы! — повысил голос Рустам, — не выносивший женских слез. — Что это такое в конце концов?

Девушка затихла, только плечи ее продолжали слабо вздрагивать.

— Поймите, нам очень нужна ваша помощь. Сейчас только вы можете описать приметы преступников.

Девушка наконец подняла голову, по щекам ее еще текли слезы.

— Каких преступников?

— Тех, которые здесь ранили ребят.

— Не было здесь преступников.

— Ничего не понимаю. Что же, парни сами порезали друг друга?

— Да нет же, он был один.

— Кто — он? Вы его знаете?

— Не знаю.

— Откуда же он взялся?

— Пришел со мной.

— Как это? — от неожиданности Абдуллаев опустился на ступеньки рядом с девушкой. И такое недоумение и растерянность были на его лице, что девушка как будто даже улыбнулась сквозь слезы.

— Я ездила в универмаг в обед. Он подошел ко мне, стал приставать.

— Какой он из себя? Во что был одет?

— Молодой. Светлые волосы, длинные. Худой, высокий, плечи широкие. Лицо как следует не разглядела, не смотрела. Голубая рубашка на нем.

— Так. Что дальше было?

— Села в автобус. И он рядом. Вошла в магазин, и он зашел и снова начал приставать, гадости говорить. А тут знакомые ребята с Файзабадской — Алик и Эргаш.

— Они что здесь, дрались?

— Нет. Когда ребята вступились, он вызвал их на улицу. Я выскочила следом, смотрю — Алик лежит, а Эргаш держится за живот. Я села, ни побежать не могу, ни закричать. — Девушка снова заплакала.

— Вы успокойтесь, не надо... Может еще что добавите?

— Всё. — Девушка встала, горестно покачала головой и, продолжая всхлипывать, зашла в магазин.

Рустам тут же на ступеньках торопливо дописал протокол допроса. Теперь нужно как можно быстрее сообщить в отдел приметы преступника. Только мало их еще, совсем мало.

— Ой, вспомнила! — воскликнула девушка, после того как прочитала и подписала протокол, по-детски подписала полным именем и фамилией. — У него еще на левой руке нет указательного пальца.

— Вот как? Спасибо, Назирахон. Пожалуйста, допишите это вот здесь. Еще напишите свой телефон, если имеете. Нет? Спасибо вам большое за помощь. До свидания.

Собирался пройти мимо Суркова и Имамова со спокойным и независимым видом, но у самой машины не выдержал.

— Порядок, Петрович, теперь дело пойдет! — воскликнул он, садясь к водителю.

Капитан Сурков хотел что-то спросить, шагнул к машине, но Рустам уже включил рацию.

— Первый, первый, я шестой, вызываю на связь. Прием. — В динамике некоторое время слышны треск, шорох, обрывки фраз и вдруг раздался громкий нетерпеливый голос дежурного по отделу:

— Первый слушает. Прием.

— Первый, я шестой. Записывайте: одет в голубую рубашку, серые брюки. Возможно, наденет коричневый плащ-болонью. Высокого роста, худой, широкоплечий, светлые длинные волосы, на левой руке нет указательного пальца. Очевидно выпивши. Фамилия, имя, отчество неизвестны.

— Понял вас, шестой, понял. Молодцы.

Рацию не выключали и пока ехали, долго еще слышали, как дежурный, вызывая по очереди оперативные группы, передавал им ориентировку о преступнике.

— Так, хорошо, — подытожил Сурков, — молодец начальник, за полчаса — шесть оперативных групп. Теперь его ищут на вокзале и на автостанции, на всех дорогах и в парке, в центре и в рабочем городке. Так. А ты ничего не упустил?

— Да что вы, Петрович, — даже обиделся Рустам. И вдруг осекся. — Стой, Кильдияр-ака. Поворачивай к универмагу. Быстрее, может успеем.

Сурков молчал, и Рустам в который раз оценил деликатность капитана: тот никогда не выговаривал за промахи во время самой операции, но зато был принципиален на разборах.

Через несколько минут машина резко затормозила возле универмага. Рустам первым выпрыгнул на тротуар и тут же резко хлопнул дверкой.

— Не успели, никого нет. Вот не везет!

— Опять торопишься, Рустам, — положил руку на плечо Абдуллаеву Максим Петрович. — И машина здесь ни при чем. Пошли.

Кабинет директора универмага на втором этаже. На дверях табличка: «Служебный ход. Посторонним вход воспрещен». Продавцы оказались все там.

— Гости дорогие, проходите, пожалуйста, проходите, — навстречу оперработникам не шел, а будто катился шариком по ярко-зеленой ковровой дорожке полный, маленького роста мужчина. Круглая совершенно лысая голова его под чустской тюбетейкой тоже была похожа на шар. — Садитесь здесь. Через несколько минут мы заканчиваем и я к вашим услугам.

— Здравствуйте, Касым-ака, здравствуйте. — Сурков жестом пригласил директора обратно к столу. — Совещайтесь. Так. Потом я скажу несколько слов.

— Нет, нет, прошу вас, — директор поспешно освобождал место за столом. — Что вы, зачем же вас задерживать.

И сразу утихли перешептывания, приглушенные смешки, наступила напряженная тишина.

— Буду краток. Так. Мы ищем молодого человека, который несколько часов назад заходил в универмаг. Вот его приметы: худой, высокий, широкоплечий, светлые волосы до плеч. Одет в голубую рубашку, серые брюки, коричневый плащ-болонья на руке...

— Ой, я видела! — вырвалось у одной из продавщиц, маленькой хорошенькой девушки, русоголовой, с пухлыми румяными щечками. — Я знаю его.

— Так, хорошо. Где он живет?

— Не знаю.

— Так. А как его зовут?

— Не знаю.

— А где работает, тоже не знаете?

— Нет.

— Что же вы тогда знаете, девушка? — не выдержал и вмешался Рустам. — Это что вам, игрушки — знаю, не знаю?

— Подожди, Рустам, — тихо сказал Сурков и снова обратился к девушке: — Ты дочка, не волнуйся, расскажи все спокойно, по порядку.

— А я и не волнуюсь. С чего вы взяли? — улыбаясь ответила девушка, — это вон ваш лейтенант чего-то нервничает, — добавила она, с трудом удерживаясь от смеха. В круглых карих глазах загорелись лукавые огоньки. — Сегодня я видела, как этот парень несколько раз подходил к Назире Нишановой, продавщице из продовольственного на Самаркандской.

— И это все? — чуть не застонал от разочарования Рустам.

— А вот и нет! — весело воскликнула девушка, она явно дразнила Абдуллаева. — С ним дружила Нина Иванова, я их несколько раз встречала в городе.

— Так, очень хорошо. Она вас, конечно, познакомила?

— Нет, я к ним не подходила.

— А найти подружку вашу нам поможете?

— Пожалуйста, она живет в третьем микрорайоне.

— Вот и прекрасно. Касым-ака, вы позволите, девушка проводит нас.

— Валя Иванова? Конечно, конечно, пускай едет! — директор энергично замахал короткими руками, всем своим видом выражая полнейшее согласие.

— Вы что с ней однофамильцы? — удивленно спросил Рустам девушку.

— Сестры родные. Возьму вот и уведу вас куда-нибудь в противоположную сторону.

«Ох эти девчонки, ничего у них не поймешь», — вздохнул Рустам.

— Даже не верится, что год назад к этому директору вообще нельзя было подступиться, — рассказывал вполголоса капитан, пока, пропустив провожатую вперед, спускались по лестнице. — А потом он у нас проходил по одному уголовному делу. В качестве свидетеля. Из тех свидетелей, которым полшага до обвиняемых. Вот теперь и старается...

...Дверь в квартиру Ивановых открыла хозяйка, немолодая, полная женщина.

— Валюша, боже мой, что случилось? — воскликнула она, испуганно всплеснув руками.

— Добрый вечер, — вежливо сказал Рустам, он шел впереди. — Разрешите зайти к вам на несколько минут.

— Пожалуйста, пожалуйста, конечно, заходите, — засуетилась женщина, поспешно отступая в глубь прихожей. — Но что же все-таки?

— Да ничего, тетя Лида, не случилось, — пыталась успокоить ее девушка. — Они к вам и по другому делу.

— По какому делу? Что ты путаешь! — еще больше забеспокоилась хозяйка. — Какие могут быть у нас дела с милицией?

— Нам нужно расспросить у вашей дочери об одном молодом человеке, — вмешался Рустам.

— О каком молодом человеке? — женщина снова всплеснула руками. — Доченька, что это? — повернулась она к своей дочери, высокой, вертлявой девице с тонкими, едва заметными полосками выщипленных бровей, которая лениво вышла из комнаты, небрежно запахивая коротенький халат.

— Не знаю, мама, не знаю никакого молодого человека, — томно проговорила она. От ее жирных неопрятных волос так густо несло запахом крепких духов, что у Рустама сразу заломило виски.

— Товарищи, видите, это какое-то недоразумение! — голос мамаши поднялся почти до визга. — И никаких таких молодых людей у моей Ниночки нет.

— Я никого не знаю и вообще ни с кем не встречаюсь.

— Вы слышите, ни с кем моя Ниночка не встречается.

— Да подождите вы, — опять не выдержал и вмешался Абдуллаев. — Это очень серьезно. Мы разыскиваем преступника, а с ним встречалась ваша дочка. Об ответственности за укрывательство слышали?

— Как с преступником? Кто встречался? Какое укрывательство? Да вы что! — тоже повысила голос хозяйка и вдруг повернулась к Валентине: — Это все ты! От зависти придумала. Неблагодарная, испорченная девица. Ты, ты дурно влияешь на Ниночку. Боже мой, какую змею пригрели!..

— Подождите, гражданка, одну минуточку, — вступился в разговор молчавший до сих пор, но внимательно слушавший перепалку капитан. — Это все не так просто. Давайте пройдем в комнату и я вам все объясню.

Однако, как отметил Рустам, капитан, даже когда перешли в комнату и расселись, вопросов задавать не стал. «Не вмешивается, дает разговориться женщинам», — дошло до лейтенанта.

— Дурочка ты, Валька! — визгливо заговорила Нина. — Что ж, я должна была исповедоваться перед мамашей? Да ее сразу бы кондрашка хватила. И потом я действительно ничего не знаю.

— Но ты же встречалась с ним и не раз.

— Это с которым?

— С длинным тем, беловолосым.

— Ну и что, только и о нем я ничего не знаю.

— Как не знаешь? Ты была с ним.

— Подумаешь, была. Если бы я стала записывать анкетные данные каждого мужика, с которым была, то и вот такой толстенной тетради не хватило бы.

— Ну и шуточки у вас! — возмущенно вмешался Абдуллаев. — Может, именно сейчас этот ваш мужик пустил в ход нож и снова пролил чью-то кровь.

— Да никакой он не мой, я даже не знаю, где он живет! — в голосе Нины звучал откровенный страх.

— Ой не крути, Нина. Я ж не навредить, помочь тебе хочу, — снова вступила в разговор Валентина. — Запутаешься ведь...

— Что же, он тебя ночевать к себе с завязанными глазами водил?

— Когда водил? Чего ты плетешь?

— Когда? В июле: третьего, десятого, восемнадцатого, тридцатого; в августе: третьего, девятого, двенадцатого и двадцать пятого. Ведь в эти дни я должна была засвидетельствовать твоей мамаше, что ты ночевала у меня. Сама же рассказывала о его квартирной хозяйке, как она каждый раз начинала громко молиться за стеной, когда вы целовались... Не хочу больше врать, — видишь беда какая...

— А ну тебя к лешему, Валька, — криво улыбнувшись, сдалась вдруг Нинка. — Пишите: улица Лермонтова, дом 68, зовут Олег, фамилию не знаю, ну честно. Работал в каком-то ПМК, вроде строят там птицефабрику. Чего еще вам?

— Сколько ему лет?

— Где-то около тридцати. Еще чего?

— Все, спасибо. — Рустам закрыл блокнот.

Нинка с деланной беззаботностью чистила ногти. Мать ее молчала, пораженная и растерянная.

— Спасибо тебе большое, дочка, — сказал капитан и крепко пожал руку Вали. — А вам я вот что посоветую, — повернулся он к Нине. — Подумайте, очень крепко подумайте... Ведь вы только начинаете жизнь. Мать пожалейте, если себя не жалко.

На улице уже темно. Когда зажгли фары, в их свете заплясала, завертелась мошкара, сразу разлетевшаяся от рыка запущенного двигателя.

— Первый, первый, я шестой. Вызываю на связь, — торопливо заговорил Рустам, пытаясь скорее забыть свою очередную оплошность.

— Не расстраивайся, парень, — угадав его состояние, мягко улыбнулся Сурков. — Все со временем придет. Как говаривал мой первый учитель Султан-ака — отец твой: «Было бы желание, а умение само придет», а желания тебе не занимать.

— Шестой, шестой, я первый, слушаем вас. Прием, — отозвался отдел. В машине узнали голос начальника отдела, видимо, сам и руководит всей операцией. Передав дополнительные сведения, полученные у Ивановых, Рустам доложил о решении группы ехать сразу на улицу Лермонтова.

— Согласен. Действуйте, шестой. Возьмите с собой Джуманиязова — его участок.

Рустам выключил рацию, глянул на часы. С начала розыска прошло уже час сорок минут.

Когда подъехали, участковый инспектор Джуманиязов, рослый широкоплечий толстяк как раз закрывал свой кабинет. Рядом стояли трое парней с красными повязками на рукавах.

— Знаете, кто живет на Лермонтова, 68? — спросил Абдуллаев, когда участковый, поспешно отправив куда-то дружинников, с трудом протиснулся в машину и они наконец тронулись.

— Так и не прописался. Вот шайтан! — неожиданно тонким для своей комплекции голосом закричал Джуманиязов. — Обманул, подвел. И скажите, такой культурный, вежливый, уговорил ведь. Хотел же оштрафовать его за нарушение паспортного режима.

Сурков как-то неопределенно хмыкнул, но промолчал.

— И что это вы вдруг паспортным режимом заинтересовались? — спросил наконец, не выдержав долгой паузы, участковый, стараясь заглянуть в лицо Суркова, — какой-то странный интерес в такое позднее время.

— Эх, Хашим, Хашим... — отозвался капитан. — Сегодня этот твой вежливый и культурный двух парнем ножом пырнул. Вот так.

И потом все время, пока ехали и пока Сурков вводил его в курс событий, Хашим Джуманиязов сокрушенно вздыхал и ворочался так, что казалось даже машина качается на ходу.

Дом на Лермонтова, 68, как и все остальные на этой окраинной улице, прятался в глубине двора за высоким дувалом. Как только вышли из машины, участковый услужливо сообщил, что со двора нет запасного выхода, а через дувал с другой стороны можно попасть на территорию охраняемого склада.

Стучать пришлось долго. Слышно было, как кто-то медленно ходил по двору, курил, даже чувствовался запах табачного дыма. И только когда подал голос Джуманиязов, изнутри застучали запоры, зазвенели многочисленные цепочки и калитка со скрипом растворилась. Работники милиции очутились в неярко освещенном дворике, перед высокой худой старухой с папиросой в зубах.

— Извините, не разобрала. Думала, кто из дружков бывшего квартиранта, — тихо заговорила она. — Я женщина болезненная...

— Простите, почему вы говорите бывшего, — забеспокоился Абдуллаев. — Разве он у вас не живет?

— Нет. Слава богу, неделю, как ослободилась. — Старуха перекрестилась. — Дошли до господа мои молитвы...

— А куда он переехал?

— Спроси попробуй! Что бы от меня осталось... Это же бандюга и дружков таких же хулюганов имел. Чего только я не натерпелась. Оказывается, он прямо из тюрьмы. Что ни день — пьянки, девки разные, драки.

— И вы молчали! — удивился Абдуллаев. — Нужно было в милицию или вот к участковому обратиться.

— Я женщина болезненная...

— Вы ее слушайте побольше! — раздался вдруг пронзительный голос из соседнего двора и над забором показалась взлохмаченная голова еще одной старухи. — Куда она пойдет? Она же за свою хибару по двадцать пять рубликов ежемесячно драла.

— А ты, Клавка, чего встреваешь не в свое дело? — тут же отреагировала хозяйка. — Молчала бы лучше, спекулянтка чертова!

— Ах ты, злыдня проклятая!.. — возвысила голос соседка.

— Тихо, бабоньки, кончайте! — решительно вмешался Максим Петрович. — Обмен мнениями продолжите завтра в оперпункте участкового.

Соседка моментально ретировалась и слышно было, как громко хряснула дверь в доме.

— Все-таки куда он мог переехать? — снова подступил к хозяйке Рустам. Он, как наиболее молодой и наименее опытный, все еще надеялся, что они тут же не сходя с места все узнают.

— Откуда я знаю! — в сердцах воскликнула старуха, еще не остыв после перепалки с соседкой. — Может, к одной из своих вертихвосток.

— Как вы говорите?

— Приводил он тут разных.

— Вы их знаете?

— Не знаю и знать не хочу, — отрезала хозяйка, сердито поджав тонкие, темные губы. — Не хватало еще на старости знаться с такими.

— Конечно, конечно, — поспешил успокоить ее Сурков. — Мы просто хотим узнать, не заметили ли вы чего-нибудь приметного у них, особенного. Вы ведь женщина умная, наблюдательная.

— Известно, какие у них приметы, — смягчилась старуха. — Такие бесстыдницы, все перекрашенные, перемазанные, черт-те как одетые — глядеть страшно. Курят все, пьют водку, лаются, как мужики.

— Вот они разговаривали, так может слышали, о чем?

— Какие у них разговоры! Похабщина одна. И все такие нахальные. Тут одна последнее время приходила чаще других. Санькой зовут. Такая здоровенная, голосина, как иерехонская труба, прости господи. Квартиру где-то за городом имеет, все его жить к себе звала. Придет и ко мне пристает. Я, говорит, бабуля, с тебя человека сделаю. Я тебе паникюр, маникюр засобачу и еще за молодого выдам. Нет, видали подобное нахальство?

...— А фамилию его я записал, еще тогда, — услужливо засуетился Джуманиязов, когда оперработники молча вышли со двора. — Записал прямо с паспорта, со всеми данными.

— Так. Не ожидал я этого от тебя, Хашим, — покачал головой Сурков. — Опытный работник, как же ты? Неизвестно, кто и что, целых полгода проживал без прописки, хождения всякие, пьянки...

— Понимаешь, Петрович, руки не дошли, — бормотал Джуманиязов. — Большой участок, тяжелый, а работы у нашего брата участкового столько всегда...

— Ты это брось, — резко оборвал его капитан. — Начинали с тобой вместе, и участки сколько лет были рядом. А вспомни, какой был порядок. Что-то ты обленился, жирком заплыл. Как хочешь, а придется продолжить этот разговор на партбюро.

— Кажется, на сегодня всё, — устало сказал капитан, когда снова уселись в машину. — Сейчас в отдел. Так. И если подтвердятся слова хозяйки о судимости, то скоро будем иметь его фото. И никуда голубчик не денется, если еще до этого наши не задержат. Так, Рустам?

— Да, да, правда, правда... — машинально отвечал тот, испытывая мучительное ощущение, что они только что упустили какую-то важнейшую деталь, ключ к поискам.

— Товарищ лейтенант, а что такое паникюр? — толкнул его в бок водитель Шакиров.

— Не паникюр, а педикюр. Это когда цветным лаком ногти на ногах покрывают, — досадливо отозвался Абдуллаев и вдруг подскочил на сидении. Он обернулся к капитану. — Скорее всего эта Санька работает маникюршей или там дамским мастером. И ее личность можно установить. Сколько у нас всего парикмахерских?

— Три, — немедленно отозвался Сурков. Чутьем опытного оперативника он сразу понял, что в этом что-то есть, но хвалить лейтенанта не спешил.

— Ведь он мог и переехать к ней, — продолжал рассуждать Абдуллаев. — Жаль, что адрес ее сможем узнать только с утра.

— Постой, постой. Почему с утра? Есть у меня одна знакомая старушка.

— Какая старуха, — разочарованно протянул Рустам. — Нам нужна молодая.

— Так она же в этой системе всю жизнь проработала и знает там о каждом буквально все.

И снова по Самаркандской, мимо парка, пивзавода и возле мебельной фабрики свернули влево и вниз через мост.

— Вот увидишь, старушка очень толковая, — говорил Сурков, пока они пробирались по узкому переулку. — Ей и объяснять ничего не нужно. Так что в основном молчи, можешь только улыбаться.

Он уверенно застучал в калитку.

— Кто там? — спросил мягкий старческий голос.

— Это я, Ходича-апа.

В доме капитана, видимо, знали хорошо, калитка тотчас же отворилась и оперработников встретила худенькая, маленькая старушка.

— Вот жениха привез, Ходича-апа, — улыбаясь заговорил Максим Петрович, когда после обязательных взаимных приветствий и расспросов хозяйка усадила их на деревянном топчане под старой развесистой урючиной. — Ищем невесту. И чтобы она обязательно работала дамским мастером или маникюршей.

— Что, серьезно? — старуха доверчиво взглянула на Рустама. — А зачем вам это, сынок?

Рустам лишь молча улыбнулся и дело было совсем не в наставлениях.

— Я тоже спрашивал его об этом, — поспешил на выручку Максим Петрович. — Вот вбил себе в голову — хочу жену-парикмахершу.

— А что, правильно, люди у нас хорошие, работа интересная, — кажется, хозяйка восприняла все всерьёз. — Есть у нас одна девчонка, скромная, умница, красавица. Ее отец...

— Нет, Ходича-апа, простите, — остановил ее Сурков, — нам такая не подойдет.

— Я не понимаю...

— Ходича-апа, давайте, пожалуйста, о других.

— Но у нас больше нет незамужних узбечек.

— А нам все равно, давайте любых.

— Что, что такое?.. — опешила хозяйка.

— Пожалуйста, назовите нам еще молодых.

— В другом зале есть одна Сания Измайловна, только какая она невеста...

— Так, прекрасно, это, кажется, то, что нам нужно. Расскажите-ка, пожалуйста, о ней.

— Ах вот как! — Ходича-апа начала наконец понимать, чего от нее хотят. — Максим-ака, вы можете когда-нибудь говорить серьезно? Ну что вам о ней рассказать. Работница неважная, говорят, нечиста на руку, пьет, гуляет.

— Так, очень хорошо. Опишите, как она выглядит.

— Женщина видная, но одевается безобразно, волосы чуть ли не каждую неделю в другой цвет красит, сейчас у нее, кажется, какой-то ярко-красный. Еще голос у нее гудит, как карнай^[3].

— Достаточно, Ходича-апа, спасибо вам, — обрадовался капитан. — Теперь нам бы узнать, где она живет, и простите за беспокойство.

— За городом, в поселке сельхозинститута. В пятиэтажном доме, говорят, он там один такой. Ну а квартира тринадцатая, еще помню, смеялись мы, что номер счастливый.

...Нужный дом нашли сразу, вокруг действительно больше не было пятиэтажных. По дороге связались с отделом и начальник тут же направил в помощь группу с переезда. Так что обе группы подъехали к дому почти одновременно. Идти решили втроем: Сурков, Абдуллаев и лейтенант Султанов, старший второй опергруппы.

Вошли в полутемный подъезд. Двадцативаттная лампочка тускло и уныло освещала лестничную клетку. Нужная квартира оказалась на пятом этаже. Дверь грязная, залатанная фанерой, свисает до пола оборванная проводка от звонка. Пришлось стучать, хотя каким-то шестым чувством Максим Петрович сразу определил, что стучит в пустую квартиру. Наконец приоткрылась соседняя дверь и в щель, ограниченную цепочкой, выглянул пожилой мужчина.

— Зря стучите. Саньки дома нет.

— Где же она?

Сначала, видимо, мужчина не собирался выходить, но заметив наконец Абдуллаева в форме, снял цепочку и шагнул на площадку.

— Да она еще с вечера со своим куда-то умоталась.

— Уехали?

— Да нет, просто на пьянку, наверное. Вы за ней или за ним? — И не дожидаясь ответа, сосед продолжал ворчливо: — Давно за них взяться пора. — Мужчина с самого начала разговаривал только с Абдуллаевым, будто не замечая остальных. — А то в последнее время они здесь такое вытворяли. И куда вы только, милиция, смотрите.

— Так. Вот вы здесь, уважаемый, на милицию киваете, — негромко, но с явным раздражением сказал Максим Петрович. — А скажите, пожалуйста, сами вы что-нибудь делали, чтобы прекратить их безобразия?

— Да я что, — смутился тот. — Я как все...

— Вот-вот, как все, что означает: каждый сам по себе. — Сурков устало привалился к стене, некоторое время молча курил. Молчали и все остальные. — Так. Вы сказали — на пьянку... А куда они чаще всего ходят?

— У кого вы спрашиваете? Да он же боится нос высунуть со своей квартиры, — неожиданно раздался громкий голос снизу. — В разговор вмешалась высокая, пышная дама в летах, одетая в длинный ярко-желтый халат. — А если вы таки хотите что-то узнать, то не устраивайте гвалт на весь подъезд и зайдите ко мне.

— Значит, как все? — капитан повернулся к своему собеседнику, но тот уже начал пятиться к своей двери и на лице его было такое унылое и безразличное выражение, что Максим Петрович только рукой махнул.

— Сабирджан, — повернулся он к Султанову, — машины припрячьте поблизости и смотрите внимательно за дорогой, не спугнуть бы, если будут возвращаться.

— Что же он натворил? — не скрывая жгучего любопытства, повернулась к Суркову дама, едва успев усадить их в тесно заставленной разностильной мебелью комнате.

— Да нет, просто живет без прописки, — с наигранным безразличием ответил Максим Петрович.

— Вы мне, пожалуйста, таких вещей не говорите. Я ведь все, все знаю.

— Простите, не понял.

— Сегодня я все слышала. Вы знаете эти блочные дома, в них ведь никакой звукоизоляции. А у Саньки такой голосище, что когда они начинают ругаться, то это же кошмар! Нет, нет, молодой человек, — остановила она Рустама, который уже не мог сидеть спокойно и решительно надел фуражку. — Вам таки некуда спешить. Он уедет только утром, первым экспрессом.

Максим Петрович, невозмутимо расположившийся в кресле, моментально насторожился.

— Так. И куда он уедет?

— Сказал, в Самарканд к приятелю.

— Почему уезжает?

— Что-то натворил. Вечером прибежал, тихо сказал о чем-то, а Санька как вскрикнет, а он ей: «Молчи, дура, за мной все чисто. Просто уберусь на всякий случай дней на десять». Велел позвонить на работу, сказать, что болен.

— Так, а где он работает?

— Не знаю точно, в каком-то ПМК.

— Однако нам пора, — встал капитан. — Простите за беспокойство, спасибо вам... Так, а где они чаще всего выпивают?

— Насколько мне известно, они обычно пьянствуют у какого-то Тураба Кривого в бараках...

— Эх, Максим Петрович, зря мы не уточнили, где это! — воскликнул Рустам, когда они были уже внизу.

— Зачем? Где бараки, я знаю, — спокойно ответил Максим Петрович. — Если там собрались типы, под стать нашему, то мы услышим их издали.

Сурков оказался прав: машина еще не подъехала, а оперработники были буквально оглушены пьяными воплями. Несколько мужских и женских голосов вразнобой орали какую-то дикую песню.

— Оставаться всем на местах, — скомандовал Сурков. Он легко выпрыгнул из машины, осторожно подошел к окнам, заглянул в одно, другое.

— Ну это вы зря, Максим Петрович, — рассмеялся Рустам, когда капитан вернулся к машине. — Они сейчас даже на колонну танков не обратили бы внимания.

— Осторожность в нашем деле никогда не лишняя, — сухо заметил Максим Петрович, за эти несколько секунд он преобразился, стал строже, собранней. — Тем более, что наш подопечный, видел я его, не из простачков, такой детина! И еще трое: мужчина и две женщины, все порядком выпивши, но вполне на ногах.

— Будем брать. — Капитан оглядел всю группу: напряженного как струна Абдуллаева, спокойного, несколько флегматичного великана Султанова, опытных, бывалых и потому готовых ко всему старшин милиции Шакирова и Кучкарова. — Рустам, Сабирджан — со мной, Абдуллаев, ты в форме, начнешь; Шакиров, Кучкаров — под окна, вмешаетесь только в крайнем случае.

Дверь оказалась незапертой и они вошли в полутемную прихожую, освещенную полоской света, что пробивалась через приоткрытую дверь.

Оттуда слышен был пьяный галдеж, тянуло табачным дымом и резким запахом водки.

— Всем оставаться на местах. Руки положите на стол, — негромко скомандовал Рустам Абдуллаев, но услышали все. В наступившей тишине сзади справа раздался специфический щелчок затвора, досылающего в ствол патрон.

«Это Султанов, зачем торопиться», — с досадой подумал Рустам, и тут же забыл о промахе товарища.

— Назад! — крикнул он, бросаясь наперерез высокому широкоплечему блондину, который прыгнул в окно. И не успел. С треском распахнулись обе створки и блондин резко отпрянул, увидев под окном еще двух милиционеров. Бессильно опустились руки, на указательном пальце левой не хватало двух фаланг.

— Спокойно, молодой человек, без фокусов, — это Максим Петрович стремительно подскочил к задержанному и завернул ему правую руку за спину. — А что это у вас за игрушка? Так. — Он ловко извлек у того из внутреннего кармана пиджака самодельный финский нож.

...Когда закончили оформление документов и сдали преступника, было без двадцати минут три. «Время вторых или даже третьих снов» — подумал Рустам, позевывая в кулак.

— Абдуллаев, зайди на минуту, — сказал по селектору дежурный, — нужно записать для сводки фамилии пострадавших.

— Фамилии пострадавших? Откуда их взять? Розыском занимались, не до этого было, — налетел Рустам на дежурного.

— Да, положеньице, — дежурный нервно щелкал шариковой ручкой. — Капитан Абдураимов, которого посылали в больницу, звонил в полпервого: пострадавшие еще не пришли в сознание.

— Где тут у вас справочник? — Рустам решительно снял телефонную трубку.

В больнице к телефону подошла дежурная медсестра. Она отвечала отрывисто, усталымголосом. Раненые все еще в тяжелом состоянии, обоих уже оперировали. Но один в очень тяжелом состоянии, нужна еще одна операция. Ждут машину, послали в Ташкент, случай очень серьезный, задеты легкие, селезенка, кишечник.

— Причем здесь машина, почему Ташкент? — растерянно забормотал Рустам. Невольно вспомнилась сытая, самодовольная физиономия задержанного, который несколько минут назад здесь нахально заявлял о своей невиновности и что им никогда не удастся найти ни одной улики против него.

— Почему из Ташкента? За кровью послали, она у него очень редкой группы. Запасы исчерпаны во время операции.

— Возьмите кровь у меня.

— Ваша вряд ли подойдет. — Видно было, что дежурной очень трудно сдержать раздражение. — Подобная группа, да еще при отрицательном резусе встречается у одного из пятидесяти-шестидесяти доноров.

— Ну так я вам их сейчас приведу, хотите — сто? — предложил Абдуллаев и услышал в ответ короткие гудки. — Чего это она?

— Действительно, нашел время шутить, — укоризненно заметил дежурный. — Ну где ты возьмешь столько людей в четвертом часу ночи?

— А что, так и будем сидеть? Что-то нужно делать. Неужели действительно безвыходное положение?

— Все, товарищ лейтенант, я ставлю машину в гараж? — зашел в это время старшина Шакиров.

— Подожди, подожди, — Абдуллаев стремительно направился к Максиму Петровичу. Капитан безучастно сидел в углу кабинета и казалось дремал.

— Помните, та Назира, кажется, говорила, что ребята с Файзабадской. Давайте подымать махаллю. Неужели откажутся помочь?

— Так, молодец, Рустам. — Сурков поспешно поднялся. — Поехали.

Под утро люди спят особенно крепко. Приходилось подолгу стучать в каждый двор, извиняться и объяснять. И открывали очень неохотно, но узнав цель прихода, сразу же начинали собираться. Впереди лежала темная спящая улица, позади во всех дворах горел свет, слышался возбужденный говор, хлопали двери.

В десятом или двенадцатом дворе их встретил Махмуд Убайдуллаев, председатель махаллинского комитета, ветеран милиции, бывший когда-то лучшим участковым в городе. Он даже прикрикнул гневно на Рустама, когда, объяснив все, тот снова начал было извиняться.

— Зачем говорить лишние слова! Да любой из нас всю кровь отдаст, лишь бы эти парни жили, — и он тут же вызвался идти дальше по дворам. — А вам, Максим Петрович, нужно быстрей в больницу. Чтобы принять столько людей, нужно готовить инструмент, оборудование. А со мной будут мои внуки, — и старик указал на двух высоких плечистых парней, которые стояли рядом. — Они товарищи пострадавших, кому же, как не им, помогать.

...Народу во дворе больницы прибывало. Медленно, но все же росло число доноров с нужной группой. В первой десятке — только у Абдуллаева, во второй — еще у одного, в четвертой — даже у двоих, и двоих отобрали из седьмого и девятого десятка, в том числе у родственника одного из пострадавших. Хотя только отобранным нужно было около часа ждать результатов анализа на резус, со двора не ушел никто. Люди стояли, сидели, негромко переговаривались: старики, пожилые мужчины, совсем молодые парни. Чужое несчастье сблизило, сроднило всех.

Наконец минут через сорок объявили, чтобы зашел тридцать седьмой номер. Он оказался у одного из внуков Убайдуллаева.

— Ну иди, сынок, и помни, что тебе выпала большая честь. — Махмуд-ака обнял внука.

Все взоры были обращены на ярко освещенные окна второго этажа, где шла операция. Кажется, никто и не заметил, как в лучах восходящего солнца побледнел и будто растаял этот свет. И только, когда выбежала во двор медсестра и срывающимся голосом объявила, что операция закончена и доктор Балтабаев сказал, что оперированный будет жить, все разом заговорили, заулыбались и стали спокойно расходиться.

Михаил ГРЕБЕНЮК ТЫ НЕ ОДИН, ЮРА! Из дневника инспектора

Этот разговор происходил в детской комнате одного из отделений милиции Ташкента. Посторонний человек вряд ли бы смог уловить его смысл.

— Ты не ошибся? Гариков будет один?

— Да. А вы сами придете?

— Обязательно.

Дверь захлопнулась.

Лейтенант милиции Шавкат Махмудов подошел к окну и, приоткрыв шторы, выглянул на улицу. В его распоряжении оставалось больше часа. Сообщить ли старшему инспектору детской комнаты Голощаповой о том, что предстояло делать в этот вечер?

Судьба Юры Погодина вот уже несколько недель волновала Шавката Махмудова. Они с Ниной Федоровной немало сделали, чтобы вытащить мальчишку. Труд был нелегким, однако он не пропал даром: вчера Юра рассказал наконец все, что ему было известно.

Махмудов отошел от окна и, пройдясь по комнате, вернулся за стол, придвинул к себе объемистую тетрадь, на обложке которой старательно было выведено слово «дневник». Взял авторучку. Но прежде чем писать, прочел то, что было написано раньше...

4 июля

Возвращаясь с работы, увидел мальчика, бежавшего к чайхане от трамвайной остановки. Вроде ничего подозрительного. Однако по опыту, выработавшемуся за годы работы в милиции, я понял, что мальчик совершил какой-то проступок и теперь убегает от преследователей.

Предположение тут же подтвердилось. Едва я остановил беглеца, как в конце улицы увидел несколько человек, бежавших вслед за молодой полной женщиной.

Мальчик попытался спрятаться за меня, цепко ухватившись за мою руку.

— Где брошь? Где брошь, бандит?! Я тебя спрашиваю, почему ты молчишь?! Где брошь?

С этими словами женщина набросилась на мальчугана. Не успел я вмешаться, как раздался мужской голос:

— Чего пристали к ребенку?

Я увидел высокого молодого человека в белом модном костюме. Он стоял в гуще собравшейся толпы, глубоко запустив руки в карманы. У него было продолговатое загорелое лицо с высокими скулами. На шее, чуть пониже правого уха, темнела черная родинка.

— Милиция, что ты хочешь! — поддержал молодого человека пожилой, круглый, как шар, мужчина.

Толпа тотчас загудела.

— Отпустите мальца, что он такое сделал?

— Не отпускай, товарищ милиционер! Знаю я их: они только и норовят взять, что поближе лежит!

— Замолчи, старая, не твоего ума дело!

— Ты обыщи его, может, гражданка правду говорит.

— Обыщите его, товарищ лейтенант!

— Наверно, сами куда-нибудь засунули брошь, а на ребенка сваливаете!

С минуту я прислушивался к разноголосому и разноречивому гулу толпы, потом стал обыскивать мальчика. К сожалению, оправдались худшие предположения собравшихся: в школьном портфеле беглеца я обнаружил золотую брошь.

Потерпевшая рванулась к ней:

— Вот, вот она!

Толпа умолкла.

Молодой человек, защищавший мальчика, пожал плечами и неторопливо направился обратно к трамвайной остановке.

Я взял мальчика за руку. Он не сопротивлялся.

В детской комнате, составив протокол, я отпустил потерпевшую и свидетелей. Едва я обернулся к «виновнику торжества», как он испуганно посмотрел на меня и заговорил торопливо, взахлеб:

— Дяденька милиционер, отпустите меня, пожалуйста, я больше не буду. Вот увидите, я никогда-никогда не буду больше воровать! Отпустите меня, пожалуйста, дяденька милиционер. Я сам не знаю, как взял эту брошь. Отпустите, пожалуйста.

Я промолчал. Признаться, мне было жаль мальчишку. Маловероятно, чтобы он сам решился на воровство. Очевидно, за ним кто-то стоит. Вот и сейчас уж очень он торопился выговориться, будто опасается лишних расспросов. А я чувствовал, что за этим потоком слов есть что-то недосказанное, запретное. Может быть, парень с родинкой? Такой вариант вполне вероятен. Подростки, к великому сожалению, нередко становятся жертвами аферистов.

— Сколько тебе лет?

— Двенадцать.

— Ты не хочешь, чтобы о твоем поступке знали в школе?

— Нет, дяденька, нет. Вы, пожалуйста, ничего не говорите в школе. Я не буду больше воровать.

— Мне придется сообщить твоим родителям.

Глаза у мальчика заметались, как затравленные зверьки.

— Нет, нет, ничего не говорите им, пожалуйста. Они изобьют меня. Знаете, какие они сердитые!

— Ты их боишься?

— Боюсь.

— Парня с родинкой тоже боишься?

— Боюсь... Нет-нет, дяденька, не боюсь... Я не знаю никакого парня с родинкой.

— Не обманывай, нехорошо это... Он и научил тебя воровать. Как его фамилия? Может, кличку знаешь?

— Не знаю... Я никакого парня с родинкой не знаю. Отпустите меня, пожалуйста, дяденька милиционер. Я вас очень прошу!

Больше часа я беседовал со своим юным «подзащитным», однако больше ничего не добился. Впрочем, и того, что узнал, было немало, конечно. А что назвал мальчика про себя «подзащитным» — не удивительно. В этом специфика нашей работы — для нас такие, как он, и преступники, конечно, и, бесспорно, — подзащитные.

5 июля

С утра поехал в школу. Классный руководитель, зовут ее Ольга Федоровна Дмитриева, узнав, что я из милиции, некоторое время растерянно перелистывала тетрадки, лежащие перед ней на столе, потом перевела взгляд на меня и неуверенно сказала:

— Пожалуй, ничего плохого о Юре Погодине сообщить не могу. Понимаете, мальчик как мальчик. Ничем особенным не отличается от своих сверстников. Правда, немного замкнут.

Я поинтересовался:

— Как он учится?

— Удовлетворительно. Мог бы, по-моему, лучше.

— Вы бывали у него дома?

— К сожалению, нет. Плохо со временем. Это, конечно, не оправдание, — вздохнула учительница. — Скажите, что-нибудь серьезное случилось?

Я не ответил.

Может быть, поступил неверно? Однако с этим торопиться не следует. А пока что стало обидно и за Юру и вообще за учеников Ольги Федоровны, по-видимому, она не очень-то думает о их судьбе... Этим тоже надо будет заняться...

Огорченный, я вышел из школы и направился к себе в детскую комнату. Дела не ждут, а их у нас немало.

Вечером поехал к Юре на квартиру. К сожалению, ни его, ни родителей не застал.

— Зайдите завтра, сегодня они в гостях, — сообщила мне соседка Погодиных.

— Юра тоже с ними?

— Да нет. Опять где-нибудь болтается. Видела я его недавно с каким-то парнем.

Ничего определенного об этом парне от соседки не узнал, кроме того, что высок ростом и одет, кажется, в модный светлый костюм...

13 июля

...Поскольку в течение недели ни я, ни мой помощник Нина Яковлевна Голощапова так и не застали родителей Юры дома, я вынужден был вызвать их в административном порядке. Они пришли встревоженные, как только получили повестку.

Я собирался поговорить с ними о том, что мне удалось узнать за эти дни о Юре, хотел обязательно сказать, что неверно воспитывают они своего сына.

Однако тщательно обдуманный план беседы был нарушен приходом в детскую комнату мужчины средних лет с орденскими планками. Был он не один.

— Возьмитесь-ка за этого негодника, товарищ лейтенант, да построже накажите его родителей, — подтолкнул мужчина к моему столу своего «пленника» — подростка лет четырнадцати.

— В чем дело?

Мужчина обратился к пареньку:

— Говори, чего молчишь? Пакостить — храбрый, а ответ держать боишься?

Тот опустил голову, но продолжал молчать.

— Понимаете, в трамвае этот типчик выхватил из рук девушки сумочку и пытался убежать, — стал сам рассказывать мужчина. — А когда я поймал его, нашлись сердобольные экземпляры, принялись заступаться за него, причем довольно активно. Не понимают, что окончательно погубить так можно парня.

Я от души поблагодарил мужчину.

— Вы кого-нибудь из этих людей запомнили?

— А как же, конечно запомнил, — усмехнулся мужчина. — Там один пижон особенно разорялся. Однако, как видите, не все его поддержали. Высокий такой.

— Когда ты познакомился с этим человеком? — обратился я к подростку.

— Бросьте, товарищ милиционер, я его не знаю, — грубо проворчал он. — Шантажировать можете других. Не на того напали.

— Видели, как разговаривает со старшими? — заметил мужчина. — Язык подвешен неплохо.

— Подождите-ка...

Я хотел еще что-то сказать, но не успел: в это время в комнату не вошла, а впорхнула полная молодящаяся женщина в не идущем ей пестром брючном костюме.

— Александр, они привели тебя в милицию? Как вы посмели? — набросилась на меня женщина. — Вы опозорили честное имя моего сына. Я буду жаловаться вашему начальнику... Пойдем отсюда, Александр... Безобразие! Чем милиция только занимается — хватает беззащитных детей.

Женщина взяла своего «беззащитного ребенка» за руку и повела было к двери.

— Постойте-ка, — сказала мой помощник Нина Яковлевна Голощапова, которая до этого времени не вступала в наш разговор. — Ваш сын участвовал в грабеже и должен быть наказан. Мы не имеем права укрывать подобные поступки. Наш долг своевременно поставить человека на ноги, если он оступился и если родители калечат его.

— Вы не смеете так разговаривать со мной! — взвизгнула энергичная мамаша.

— Смею! — встала Голощапова. — Разрешите ваши документы?

— У меня нет с собой никаких документов.

— Где работает ваш муж? Судя по всему, вы-то нигде не работаете? Правильно?

— Правильно... Но позвольте, кто вам дал право...

Нина Яковлевна не дала ей договорить.

— Мы позвоним в учреждение, где работает ваш муж, и сообщим ему о проступке Александра. Надеюсь, он примет необходимые меры.

Женщина неожиданно взмолилась:

— Прошу вас, дорогая, не звоните. Это скомпрометирует его и меня. Я, очевидно, погорячилась немного. Вы должны понять мое состояние. Я — мать... Чего ты молчишь, скажи что-нибудь! — женщина дернула сына за руку. — Попроси прощения, дурачок.

Он развязно протянул:

— Ну-у, ма-а, я же возвратил бы ей эту сумку-у-у!

— Боже мой, значит, ты вправду совершил преступление? Зачем ты это сделал? Разве мы отказываем тебе в чем-нибудь?.. Товарищ лейтенант, отпустите его! Нет-нет, умоляю вас, накажите его, только не сообщайте... Какой ужас, какой ужас!

Нина Яковлевна с укором взглянула на женщину и взяла ручку...

— Скажите... вы действительно позвоните на работу отцу этого воришки? — обратился ко мне Погодин-старший, как только все формальности были закончены и неожиданные посетители ушли. — Или только... попугали мамашу?

— Позвоним. Это наша обязанность, — сказал я. — И парня без внимания не оставим. Нельзя укрывать подобные проступки. Они к хорошему не приведут.

— Да-да, — смущенно протянул Погодин.

Кажется, он получил наглядный урок и беседу теперь можно сократить.

Голощапова продолжила разговор:

— На днях мы сняли вашего сына с подножки трамвая. Вы не сможете объяснить нам, почему он не хотел платить за проезд?

Я взглянул на Погодиных. Удивлением... и радостью вспыхнули их глаза. Очевидно, супруги ожидали, что мой помощник сообщит что-нибудь куда более серьезное...

«Большое спасибо вам, Нина Яковлевна, — мысленно поблагодарил я Голощапову. — Вы верно сделали, что не сказали пока правду Погодиным.»

— Что же вы молчите? — снова обратилась Нина Яковлевна к отцу Юры. — Хотелось бы узнать ваше мнение!

— Простите, задумался, — улыбнулся Погодин. — Даю слово: Юра не будет больше ездить на подножках. Мы поговорим с ним. Правда, Маша? — обратился он к жене.

— Ой, ну да! — живо откликнулась она.

— Вот и отлично, — вышла из-за стола Нина Яковлевна. — Товарищ лейтенант, вы ничего не хотите сказать?

— Нет, Нина Яковлевна, — поспешно проговорил я, поняв, что продолжать разговор с Погодиными, кажется, не стоит. — До свидания.

Супруги попрощались, встали, однако, у двери, переглянувшись, обернулись к нам.

— Извините, — сказала Погодина. — Мы должны поблагодарить вас. Юра все рассказал нам. Он не будет больше... воровать, поверьте.

От неожиданности мы с Ниной Яковлевной только развели руками и улыбнулись смущенно.

4 августа

Вечером я снова побывал у Погодиных. Мальчик обрадовался мне. Обрадовались и его родители. Погодина быстро накрыла на стол, угостила меня чаем с вареньем. Потом мы некоторое время говорили о разных пустяках, но я не торопился прощаться, заметил: что-то их волнует. И не ошибся. Оказывается, Юра снова стал получать плохие отметки, что-то его угнетает.

— Может быть, вы узнаете, с кем он водится? — почему-то шепотом закончила Погодина.

Я посмотрел на Юру, сидевшего в другой комнате у телевизора. Причина его «странного поведения» для меня в общем-то уже была ясна. Собственно, за этим я и пришел. Пора подводить итоги. Я располагаю всеми необходимыми данными. Этот тип в Ташкенте появился недавно. Но уже успел наделать немало вреда. Опытный рецидивист, и вот теперь калечит жизнь пацанам...

— Ты завтра встретишься с ним? — неожиданно спросил я у Юры.

— С кем? — вскинулся он.

— Да с этим Гариковым.

— Встречусь... Нет! — мальчик метнулся ко мне, замер на пороге. Потом решительно тряхнул головой. — Встречусь, дядя! Но он сказал, что убьет, если я выдам его... Или меня убьет или маму.

Я положил руку на плечо Юры.

— Ты молодец. И не бойся — никого этот бандит не тронет. Ты не один. С тобой твои друзья, с тобой твои родители — мама, папа. С тобой — я... Жаль только, что ты сам не рассказал мне о Гарикове.

— Я хотел...

— Знаю. Ничего, Юра, ничего. Завтра мы его арестуем. Ты можешь спокойно учиться. Думаю, что у тебя не будет больше плохих отметок. Ты способный, настойчивый человек. Станешь отличником, если захочешь. Станешь, правда? Ты обещаешь мне?

— Обещаю!

— Молодец!.. Во сколько ты встретишься с Гариковым?

— А зачем? Вы же говорите — нельзя с ним встречаться?

— Ну, еще разок можно, — улыбнулся я. — Это ведь в последний раз...

— Тогда в девять у кино... А можно, я буду приходить к вам в комнату? Ну, просто так...

— Конечно. После того, как мы задержим Гарикова. Можешь приходить каждое воскресенье — дело тебе интересное найдем. Только не забывай предупреждать родителей. Без разрешения старших ничего нельзя делать, ты ведь еще маленький. Понял?

— По-онял.

— Ну-ну, выше голову. Не такой уж ты маленький, конечно. Это я так сказал, чтобы ты в следующий раз не знакомился с плохими людьми. Это к добру не приводит.

Ушел от Погодиных поздно. Но настроение у меня, признаться, отличное.

Шавкат Махмудов закрыл дневник и посмотрел на часы. Оставалось полчаса.

— Нина Яковлевна, вы с нами? — обратился лейтенант к Голощаповой, которая в это время зашла в детскую комнату.

— Разумеется, Шавкат Махмудович.

Вскоре со двора отделения милиции выехала машина.

— Где сейчас Юра? — с тревогой спросила Голощапова, когда машина остановилась за углом.

— Не беспокойтесь, Нина Яковлевна, все будет в порядке, — ответил Махмудов.

Гариков стоял у дерева, напротив выхода из кинотеатра. Он прикрывался газетой, однако явно не читал: то и дело посматривал на выход из кинотеатра.

Через несколько минут из кинотеатра вышел Юра. Гариков свернул газету.

— Как дела, орел?

— Все в порядке.

— Молоток. Делаешь успехи. Так, кажется, тихо?.. Погоди, мы с тобой такие дела закрутим, что другие пацаны от зависти лопнут. Транзистор купишь. А чего это Сашка не подходит? Наверно, ничего не добыл?

— Куда ему! — пренебрежительно бросил Юра.

— Это точно. Ему до тебя еще далеко. Нет у него таланта... Завтра встретимся в сквере на «пятачке». Получишь свою долю. А сейчас отойдем-ка в сторонку. Ну, давай, только в темпе.

Юра протянул дамские часы. Гариков быстро опустил их в карман, но не успел сделать и шага: перед ним словно из-под земли появился лейтенант Махмудов.

— Постойте, Гариков! Вы арестованы!

— Что это значит?

— Разберемся в милиции! Товарищ сержант, обыщите!

— Пойдем, Юра! — Нина Яковлевна мягко взяла мальчика за руку. — Остальное уже без тебя сделаем...

Ульмас УМАРБЕКОВ ЛЕТНИЙ ДОЖДЬ Повесть

1.

Близилось утро. Небо начинало светлеть. Тротуары в эту пору безлюдны. А вымытый ночью «поливалками» асфальт блестит, переливаясь, будто проезжую часть улицы выстлали серым бархатом. В мокром асфальте отражаются гирлянды огней, пунктирной линией убегающих вдаль.

Мунира вывела трамвай из ворот парка и, хлестнув тишину пронзительным звонком, — как бы тем самым оповещая сонных горожан, что движение городского транспорта началось, — подкатила к первой остановке. В вагон вошел пассажир. Мунира узнала его. Она встречала его всякий раз, когда работала в первую смену. Это был мужчина средних лет в форме железнодорожника. В руках у него всегда была одна и та же большая черная сумка.

— Салам алейкум, амаки! На работу? — приветствовала его Мунира как старого знакомого.

— Здравствуй, дочка, — ответил пассажир. — Припоздала немного? Сколько на твоих?

Мунира взглянула на часы.

— Нет, амаки, вовремя иду. Всего лишь десять минут шестого.

— Ну, хорошо, если так. А я было начал беспокоиться. Сегодня тепловоз сдаем после ремонта. Помучились мы с ним изрядно.

Слушая пассажира, Мунира вкладывала рулон билетов в автоматическую кассу. Случайно взглянула в окно и вздрогнула. В зарослях шиповника, разросшегося у самого тротуара, она увидела женщину. Квадрат света, падающий из окна вагона, высветил из темноты кусок белого платья и белые дамские туфли, торчащие носками кверху.

— Ой, амаки, взгляните сюда! — крикнула она.

— Что случилось?

Мужчина подошел к Мунире.

— Вон там, среди кустов.

Они вышли из вагона. Колючие ветви шиповника вверху густо переплелись, будто кто-то специально соорудил здесь шалаш. Железнодорожник осторожно раздвинул ветви.

— Фонарь у тебя есть? — спросил он.

И по тому, как прозвучал его голос, Мунира поняла — случилось недоброе. Она бросилась в вагон и через мгновение вынесла карманный фонарь.

— Посвети сюда.

Мунира направила луч на лицо женщины.

— Сдается мне, что ее убили, — проговорил железнодорожник.

— Ой, что вы, не может быть! — пролепетала Мунира. — Что же делать?

— Беги в парк, вызови «скорую помощь».

— Я... я... — она не могла выговорить ни слова, ее трясло, как в лихорадке.

— Беги, беги!

2.

Говорят же, муж и жена помирятся быстрее, чем кисейный платок высохнет. Говорят. А вот Рахим Саидов так не считает. Всякую ссору в семье он склонен сравнить с короедом, подтачивающим дерево. Каким бы ни было дерево крепким, крошечный червь, в конце концов, его свалит или иссушит. Так и семья. Незаметно, от ссоры к ссоре, обиды вытесняют из сердец любовь.

Рахим Саидов старался, чтобы в доме его ссор не было, но они случались все чаще и чаще. Говорят, нельзя луну прикрыть решетом. Его шумные пререкания с женой становились достоянием чуть ли не всего многоквартирного дома. В конце концов слухи достигли и его работы. И хотя хорошо знающие Саидова люди сочувствовали ему, легче от этого не становилось.

Стараясь с головой уйти в работу, он вскоре забывал о причинах, вызвавших скандал. Спустя день или два Рахим, не задумываясь над тем, кто из них прав, кто виноват, просил у жены прощения. Мунис оттаивала, и начинались обоюдные заверения и клятвы. В доме опять воцарялись мир и согласие. Вновь собирались у Саидовых друзья, и веселый смех и шумные разговоры доносились из открытых окон их квартиры. Соседки, что сидят по вечерам у подъезда на лавочках, многозначительно переглядывались. Одни осуждали Саидовых, другие сочувствовали им.

— Эх, послал бы бог Мунисхон ребенка, и успокоились бы они, — говаривала какая-нибудь сердобольная женщина, все охотно принимались рассуждать о том, какое значение имеет ребенок для укрепления семьи.

Невдомек было соседям, что Мунисхон сама не желает иметь ребенка. Не знали они и того, что Рахим смирился с этим.

Когда между ними вырастала стена отчуждения, Рахим не находил себе места. В глубине души он понимал, что бесконечно так продолжаться не может. Настанет день, когда надо будет предпринять решительный шаг. Но при одной только мысли об этом мужество оставляло его. И не только потому, что предстоял мучительный разговор с женой — просто он все еще любил эту женщину. Потому-то не слишком прельщала его перспектива стать снова свободным. Не раз, стараясь помочь, вмешивались в его семейные дела родственники, но Саидов вежливо давал им попять, что при надобности решит все сам. И родственники махнули на него рукой.

...Рахим проснулся с какой-то непонятной тяжестью на сердце. Неужели так подействовал на него этот глупый сон — какой-то мужчина отталкивающей наружности надел на руку Мунис перстень. Золотой перстень с крупным рубином. Рахим хотел броситься на нахала, но ноги его точно приросли к месту. Мунис насмешливо посмотрела на мужа, помахала ему рукой, на которой ослепительно сверкал перстень, и кинулась догонять удалявшегося мужчину. Рахим пытался кричать, но голос не повиновался ему.

Он резко поднялся, сел на краю кровати — и надо же присниться такой ерунде. Мунис спала. Он невольно бросил взгляд на ее руку и вздрогнул — тот самый перстень, золотой, с крупным рубином, украшал один из ее пальцев. И тут он вспомнил, что еще вчера вечером кольцо это видел на руке Мунис, но не обратил на него особого внимания — очередная покупка жены. Однако ж, почему и сама Мунис не похвасталась приобретением? Странный сон поселил в его душе тревогу и... сомнение. Рахим попытался снять кольцо с пальца жены.

Мунис открыла глаза.

— Что вы? — сонно проговорила она.

— Ничего, — резко сказал Рахим.

Мунис поняла, что муж не в духе. Она натянула одеяло до подбородка, спрятала под него руки:

— Что так рано поднялись?

Рахим не ответил. Несколько минут он сидел молча. И вдруг выпалил:

— Поздравляю с обновой!

Мунис мгновенно сообразила, с какой обновой ее поздравляют.

— Правда, красивое кольцо! — она высвободила из-под одеяла руку, стала любоваться камнем.

— Красивое! — сам не зная почему зло, проговорил Рахим.

Мунисхон сделала вид, что не замечает его раздражения. Она порывисто поднялась и обняла мужа.

— Купите мне золотое кольцо! Ну, пожалуйста...

Алый глазок перстня сверкал у подбородка Рахима.

— А это? Разве не золотое? — спросил он уже более спокойно.

— Да что вы! Разве не видно? Медь обыкновенная, — и она ласково потерлась щекой о его плечо.

Рахим с облегчением вздохнул, будто гора свалилась с плеч.

— Уж очень похоже на золото, — все-таки заметил он.

— На какие же деньги я куплю золотое?! Я даже платье не могу забрать у портнихи — расплатиться нечем! Уже десять дней, как платье готово, даже неудобно...

Рахим и совсем успокоился. Неприятный сон был им забыт. Мунисхон, как всегда, без особых усилий развеяла его сомнения. Но вдруг он вспомнил:

— Постой, постой. Ты же позавчера принесла свое платье...

— То другое. А на это материал мне привезла мама. Но при чем здесь, собственно, платье. Я-то ведь вас прошу о кольце! Ну?! Так купите или нет?

— Что?

— О господи! Да колечко же, колечко! Или вы считаете, что ваша жена недостойна носить золото?

— До зарплаты еще несколько дней.

Объятия Мунисхон ослабли. Руки ее словно бы даже стали холодными.

— Я и не ожидала иного ответа. Ступайте от меня прочь.

— Мунисхон! Что ты такое говоришь! Я же...

Жена, не дослушав, стремительно вскочила и, шаркая шлепанцами, вышла из комнаты. Рахим сидел, глубоко несчастный, не веря тому, что жена способна на подобную грубость. Немного спустя Мунис вернулась.

— Сама куплю, залезу в долги, но куплю! Все мои подруги ходят в золоте. Одна я, несчастная, каждую копейку считаю, еле свожу концы с концами.

— Перестань врать! — резко сказал Рахим, не в силах более сдерживаться.

— Вижу, правда глаза колет! И не кричите на меня!

— Я не кричу, — сказал Рахим уже спокойнее. — Но ведь это неправда, что нам с тобой не хватает на жизнь.

— Нет, вы кричите, — всхлипнула Мунис. — И на кого? На жену, которая, едва лишь заслышит ваши шаги, бежит навстречу. Кто вас обстирывает? Кто ухаживает за вами? А вы — кричать. За что, спрашивается? За то, что попросила колечко. Конечно, вам куда выгоднее, если жена будет ходить вот в таких побрякушках.

Мунисхон сорвала с пальца кольцо и швырнула его.

— Довольно! — кричала Мунис сквозь слезы. — Кончилось мое терпение. Ухожу! Мама права — надо это делать пока не поздно. Ухожу!

И она громко разрыдалась.

Как всегда при виде слез жены, Рахим растерялся. Он пытался успокоить, утешить ее. Но Мунис ничего и слушать не хотела.

На работу Рахим ушел подавленный. Из института несколько раз звонил домой. Мунисхон не подходила к телефону.

В те дни в лаборатории проводились химические анализы нового препарата против вилта^[4]. Опыты ставились под непосредственным руководством Рахима Саидова. Результаты этих опытов все ждали с нетерпением. Если они будут положительными — наука обогатится новым ценным вкладом. Урожайность хлопчатника значительно возрастет. От Рахима как от руководителя требовалась полная отдача. А он, как назло, без конца возвращался мыслями к их утренней ссоре.

От внимания сослуживцев не укрылось то, что Рахим был сегодня необычно рассеян. В обеденный перерыв к нему подошел заведующий лабораторией Хафиз Абдуллаев, бывший однокурсник Рахима.

— Что, опять поскандалили? — спросил он.

— Да. Кажется, действительно нет иного выхода — придется нам расстаться...

— Тебе виднее, — сказал Хафиз, подумав. — Только познать душу женщины — тоже великая наука. Это тебе не какой-то там вилт.

После работы Рахим зашел в ювелирный магазин. Перстней, подобных тому, о каком просила Мунисхон, не оказалось. Продавец, молодой симпатичный парень, поинтересовался:

— Хотите кольцо выбрать?

— Да. Но чтобы глазок был рубиновый...

Продавец усмехнулся.

— У нас таких давно уже не было. — Однако заметив, что покупатель огорчился, он, подумав, добавил: — Подождите минуту! — и исчез в подсобном помещении.

Через некоторое время продавец принес черную бархатную коробочку, в ней оказался перстень с тремя маленькими бриллиантами.

— Самое лучшее, что у нас имеется. И модно, и красиво.

Кольцо действительно было великолепное, тонкой работы.

— И почем?

— Двести шестьдесят семь рублей.

Руки Рахима, державшие бархатную коробочку, стали влажными. Да это же его месячная зарплата. Он возвратил кольцо.

— Хорошее, слов нет.

— Значит, берете?

Рахим задумался. А что, если перехватить у кого-нибудь нужную сумму. Зато как будет счастлива Мунис!

— До которого часа работаете? — спросил он.

— Через полчаса закроем. Если при вас нет денег, — парень улыбнулся обнажив золотые зубы, — припрячу до завтра. Такой подарок — радость для женщины.

— Да, конечно, — рассеянно кивнул Рахим и вышел.

Может быть, позвонить Хафизу? У него всегда есть деньги. Он, кажется, копит на автомобиль? Уж, наверное, выручит друга.

Разыскав телефон-автомат, набрал номер Абдуллаева.

— Что за разговор, конечно, одолжу, — сказал Хафиз, как только услышал просьбу.

— Минут через двадцать буду у тебя! — радостно закричал Рахим в трубку.

Спустя час он вышел из такси напротив семиэтажного дома по улице Энгельса. В одной руке портфель, в другой — торт «Пахта», который обожала Мунисхон. Лицо его светилось радостью. Не дожидаясь лифта, Рахим взбежал на четвертый этаж. Нажал кнопку звонка. У него был свой ключ, но ему нравилось, когда дверь открывала Мунисхон. Вот сейчас она выйдет и по его виду поймет, что он все забыл, что он не сердится, что...

Он позвонил еще раз.

За дверью было тихо. «Может, спит? Устает, бедняжка. И работа, и домашние хлопоты...» Он поставил портфель на площадку и вынул из кармана ключ.

— Мунис! Мунисхон! — позвал он, войдя в квартиру.

Жены не было. Рахим расстроился. Тяжело опустился на стул. Куда она могла пойти? Не в Коканд же уехала? Не глупая, чтобы из-за пустячной ссоры оставлять мужа. Может, у кого-нибудь из подруг? В последнее время она часто в разговорах упоминала имя Каримы. Карима вместе с ней окончила институт иностранных языков. Преподает в техникуме. Как же ее фамилия? Кажется, Кадырова. Ага, Карима Кадырова. Рахим бросился в гостиную, схватил телефонную книгу. Полистал. Слава богу, у нее есть телефон. Поднял трубку, но тут же раздумал звонить. А если у Каримы ее нет? Он окажется в неловком положении. Такое уже случалось. Однажды Рахим разыскивал Мунисхон, обзванивая всех подруг, а жена в это время, оказывается, прогуливалась по улице. На второй день подруги, разумеется, не преминули заметить Мунис, что муж ей, видно, не доверяет... Вечером они из-за этого поскандалили.

Он положил трубку, вошел в спальню. Постель не убрана. На бархатном пуфе возле трюмо лежит небрежно брошенная ночная рубашка. Пестрые коробочки, баночки, склянки на тумбочке зеркала — в беспорядке. На ковер просыпана пудра. Значит, куда-то собиралась, прихорашивалась. Причем, видимо, торопилась. Он вспомнил про фальшивый перстень, закатившийся утром под кровать. Нагнулся, чтобы достать. Перстня не было. Надела. Куда же она отправилась?

Рахим вернулся на кухню, вскипятил чай. Есть не хотелось. Выпил зеленого крепкого чая и стал просматривать свежие газеты. Но даже чтение не могло его отвлечь от тягостных мыслей. Прошло более часа...

Что же делать? Где она может быть так поздно? Уже одиннадцать. Беспокойство в нем росло. Хоть бы позвонила. Некоторое время Рахим неподвижно сидел у телефона, затем решил выйти на улицу.

Не спеша направился по улице Энгельса в сторону сквера Революции. Навстречу шли редкие прохожие. Он несколько раз прошелся по скверу, вглядываясь в прогуливающихся по аллеям людей. Нет, Мунисхон не было, ни одной, ни с подругами. Он поспешил домой, в уголке души теплилась надежда — а вдруг она уже вернулась. Квартира показалась опустевшей — Мунис не пришла. Он пересилил в себе чувство неловкости и позвонил Кариме.

— Нет. Ее нет у меня, — раздался недовольный сонный голос.

Ему вспомнились слова Мунис, брошенные утром сгоряча: «Мама права, надо уходить, пока не поздно...» «Неужели ушла? Но тогда она бы взяла свои вещи». Он распахнул шифоньер. Чемоданы стояли на месте. А может, в порыве гнева ушла, ничего не взяв? Но куда?

Он опять схватился за телефонную трубку. Часы показывали три минуты пятого. Телефонистка междугородной линии предупредила, что Коканд придется ждать час, не меньше. Голос у нее был пронзительный, неприятный.

— Нет, нет, сестренка, — взмолился Рахим. — Очень прошу вас, соедините сейчас. Это очень важно!

— У всех — важно! — строго ответила телефонистка. — Иначе ночью не стали бы звонить!

— Пожалуйста, сестренка! — дрожащим от волнения голосом говорил Рахим. — Потерялся человек, понимаете?

— Ждите.

Саидов вздохнул, удобнее расположился на стуле. Захотелось курить. Дома он обычно не курил. А вот Мунисхон любила, когда муж затягивался дорогими сигаретами. Порой, как бы в шутку, закуривала сама. Невесть где она доставала «Филипс», «БТ», «Стюардессу» — импортные сигареты в яркой упаковке.

Рахим прошел в гостиную, взял с серванта пачку. Сломал спичку, другую, пока раскурил сигарету. У него дрожали руки. Вдруг тишину огласил неожиданный и потому показавшийся оглушительным звонок.

— Алло! Ташкент! — послышался уже знакомый голос телефонистки. — Вы заказывали Коканд?

— Да, да! Заказывал, — поспешно ответил Рахим.

— Соединяю.

— Алло, алло! Это вы, мама? — Но в трубке раздался хриплый мужской голос. — Отец? Это вы? Салам алейкум? Извините, что беспокою в неурочный час. Мунисхон не приехала?

— Куда? — недоуменно спросил тесть.

— К вам! К вам не приезжала?

— Нет, не была... Опять повздорили?

Рахим вынужден был обо всем рассказать.

— И вот приехал домой — а ее нет. Думал, к вам... — заключил он дрогнувшим голосом.

— Если приедет... отправлю назад.

— Что? — не расслышал Рахим.

— Говорю, всыплю ей как следует и отправлю назад. А сейчас возьми себя в руки и успокойся. Ты же ее знаешь — не пропадет. Заночевала у какой-нибудь подруги, чтобы досадить тебе. Иди, ложись спать. Похоже, ты чересчур расстроен. Как дела на работе?

— Спасибо, там-то все хорошо, — проговорил Рахим, немного успокаиваясь. Тесть — старый педагог. Любил своего зятя и чаще всего становился на его сторону. — Как только Мунис придет, я позвоню вам.

— Пусть сама позвонит.

— Ладно. До свидания.

Что и говорить, незавидное у него положение. Еще ни разу после ссоры Мунис не исчезала на всю ночь.

Его стал одолевать сон. Он облокотился на спинку стула и, положив голову на сложенные руки, закрыл глаза. Голова была тяжелой, точно с похмелья. «Где она может быть? Лишь бы ничего не случилось с нею...» Ему никогда не было так тяжело, как теперь. Нет, и раньше жизнь не слишком-то баловала его. Всякое пришлось испытать. Каких, например, усилий, каких нервов стоила ему учеба в институте. Приходилось после занятий работать, чтобы помогать семье. Он уставал — это сказывалось на занятиях. Однако Рахим Саидов считался одним из способных студентов. И вот, когда он добился кое-чего в жизни, когда, казалось бы, только жить да радоваться, — Мунис заставляет его страдать.

...Кажется, он задремал... Перед ним расстилалось обширное клеверное поле. Поют, перекликаясь, перепелки. Вот после купанья на берег вышла Мунисхон, отжала длинные волосы, уложила их вокруг головы и с улыбкой пошла ему навстречу.

До его сознания не сразу дошло, что звонят. Он вскочил, бросился было к телефону, но сообразил, что это дребезжит звонок в передней. Мунис! Он опрометью кинулся отпирать дверь. Но это оказалась не она. Перед ним стоял незнакомый мужчина в милицейской форме.

— Извините, здесь живет Саидова Мунис? — спросил он.

— Да, а что случилось?

Рахим почувствовал, как слабеют колени.

Мужчина шагнул в коридор, показал удостоверение.

— Лейтенант Султанов, — представился он.

— Что-нибудь случилось? Что с Мунис? Ее со вчерашнего дня нет дома.

— Кем она вам доводится?

— Жена. Говорите скорее, что с ней?

— Возьмите себя в руки, я принес нерадостную весть.

Рахим побледнел. Выжидающе смотрел он на лейтенанта, не в силах более вымолвить ни слова.

— Ваша жена... Она погибла... Два часа назад ее нашли на Чорсу... мертвой.

— Как... мертвой?

Рахим пошатнулся, точно от удара. На минуту ему показалось, что он все еще видит сон. Ощутив слабость во всем теле, Рахим прислонился к стене.

Лейтенант взял его под руку, отвел в гостиную и усадил в кресло.

— Призовите на помощь все свое мужество, — сказал он.

Бледные губы Рахима дрожали, из глаз катились слезы. От этого человека он готов был услышать самую недобрую весть, но не думал, не гадал, что весть эта будет такой трагической. Мунис погибла. Что он теперь? Зачем ему всё? Мунис! Мунис! Что ты наделала?

— Это я убил ее! — сдавленным голосом проговорил Рахим. — Из-за меня... Я во всем виноват.

— Вам необходимо взять себя в руки, — строго сказал лейтенант. — Хлопот у вас будет много. Вы один?

Рахим кивнул. Затем поднял покрасневшие глаза на милиционера, безжизненно проговорил:

— Какое теперь это имеет значение?

— У нее, наверное, есть родители.

— Да... конечно...

— Где они живут? Курите? — лейтенант протянул сигареты.

Рахим дрожащей рукой взял сигарету, поднес было ко рту и выронил.

— Возьмите другую, — предложил лейтенант. — Так где они живут?

— Что? Ах да... В Коканде... У них есть телефон... — Рахим назвал номер телефона.

— Ладно, позвоню им с работы. Мне пора.

У самой двери лейтенант обернулся:

— Вашу жену... через два часа доставят в морг медицинского института. Будьте мужественны.

Лейтенант ушел. Рахим продолжал сидеть, потрясенный известием. Да нет же, нет же, все это бред! Он очень устал, ему померещилось. Это бывает от переутомления. Сейчас Мунисхон, улыбаясь, выйдет из спальни. На ней шелковая рубашка в кружевах. Подойдет к нему и, сев на колени, теплыми губами нежно коснется его виска...

— Мунис! Мунисхон!

Не в силах более сдерживать себя, Рахим обхватил голову руками и зарыдал...

3.

Капитан милиции Сабир Алиев был не в духе. Завтра предстояло идти в отпуск и вдруг — это дело. Заранее, еще неделю назад, написал он заявление. Уже который год обещает жене, что поедет отдыхать с ней вместе. Да так ни разу еще и не выполнил обещание. В этом году, казалось, все складывается как нельзя лучше. Он даже приобрел две путевки в Трускавец. И на́ тебе — как снег на голову, новое дело! Вот и поехал в отпуск летом... По правде говоря, ему не столько было жаль летнего отпуска, сколько совестно перед женой. Живут они уже больше четырех лет, а так еще нигде вместе и не побывали. А сколько было обещаний. Собирался показать ей Ферганскую долину. Не получилось. Хотел как-то повезти в Самарканд, пожить несколько дней в Ургуте — и этому не дано было осуществиться.

Он уже понял, что порученное ему дело — не простое и потребует немалого напряжения. Вот и ломай теперь голову, как объяснить все жене. Он сидел в своем кабинете, не решаясь позвонить домой. А она-то уже собрала необходимые вещи...

Вошла секретарша, молоденькая девушка в мини-юбке, принесла чаю.

— Султанов не появлялся? — спросил капитан.

— Нет.

— Как только приедет, пусть зайдет ко мне.

— Хорошо.

— Заключение экспертизы не поступило?

— Товарищ Гулямов хотел сам зайти через полчаса.

Капитан занялся чаем, давая понять, что секретарша свободна. Но она не уходила.

— Товарищ капитан, как же теперь ваш отпуск?

— Откладывается.

— Дело в том, что я тоже собиралась отдохнуть...

— Придется вам менять планы, я же без вас, как без рук, — виновато улыбнулся капитан.

Девушка вышла. И капитан Алиев позвонил домой.

— Санобар? Это я. Нет, еще не купил, не удалось вырваться. И, кажется, это.... не удастся... Ну, подожди, выслушай-ка. И слова не даешь сказать... Ну да, дорогая, — отменили отпуск... Ты слушаешь? Месяц придется подождать. Всего месяц. Путевки? Пустяки, поменяю — вот и все.

Капитан положил трубку, с облегчением вздохнул и вытер платком взмокший лоб. «Словно гора с плеч». Минуту посидев, Алиев открыл лежавшую перед ним папку.

«Саидова Мунис. 1970 год, 22 августа...»

Что же произошло нынешней ночью на площади Чорсу? Он располагал лишь двумя исписанными страницами, где подробно излагалось, как была найдена убитая, перечислены обнаруженные у нее вещи. Перед ним лежали извлеченные из ее сумочки удостоверение и фотография с этого удостоверения, экстренно увеличенная в их лаборатории. Ничего больше пока не принесли — вещи находились в отделе дежурившей ночьюопергруппы. Однако все ли? Есть ли среди тех предметов что-нибудь, способное пролить хоть чуточку света на происшедшее? Саидова Мунис... Молода, красива... Впрочем, теперь это уже не имеет значения...

Капитан раскрыл ее удостоверение. Ташкентский государственный педагогический институт иностранных языков. Заведующая кабинетом французского языка. Ясно и определенно. Большего это удостоверение не скажет, как ни бейся.

Почему убили? Кто убил?

Секретарь, открыв дверь, доложила:

— Явилась свидетель Шайхуддинова.

— Зовите.

В кабинет вошла бледная и осунувшаяся, как после болезни, девушка-вагоновожатая. Остановилась около двери, растерянно глядя на капитана.

— Проходите, товарищ Шайхуддинова, присаживайтесь.

Капитан указал ей на стул по ту сторону стола.

— Ну, товарищ Шайхуддинова, успокойтесь, пожалуйста. И расскажите, как было дело.

Мунира с готовностью рассказала во всех подробностях знакомую уже нам историю.

— Вы эту женщину прежде никогда не видели? — спросил капитан.

— Прежде? — Мунира задумалась. — Не знаю... Я ее и не рассмотрела, темно было.

Капитан положил перед ней увеличенную фотографию Саидовой. Мунира взяла фотографию и долго смотрела.

— Вы знаете, у меня такое ощущение, будто я эту женщину где-то видела... Да, конечно, видела. Она на Чорсу выходила. А вот где садилась в трамвай, сказать не могу.

— Это фотография убитой.

Мунира положила фотографию на стол.

— Бедняжка... Красивая-то какая...

— Да, она была красива. Что ж, товарищ Шайхуддинова, благодарю вас.

Капитан вызвал секретаря, попросил дать Мунире Шайхуддиновой бумагу и ручку, чтобы она записала свой рассказ и подписалась. Выходя из кабинета, Мунира столкнулась в дверях с лейтенантом Султановым.

— Что нового? — спросил у него капитан, когда свидетельница вышла.

— Разыскал местожительство. Видел ее мужа. Одежда помята, по всему видно, на ночь не раздевался. На всякий случай взял отпечатки пальцев.

— Курит?

— Да. Сигарету отдал на экспертизу. Родители убитой живут в Коканде.

Капитан, задумавшись, потер подбородок. Не успел ответить, вошла секретарь.

— Пришел капитан Гулямов.

— Пригласите.

В кабинет вошел пожилой полный мужчина.

— Закончили, — сказал он, усаживаясь рядом с Султановым. — Смерть наступила часов в двенадцать ночи. Агония длилась около получаса. На теле две ножевые раны. По правому виску нанесен удар тупым тяжелым предметом, обнаружена трещина затылочной кости. Словом, это не несчастный случай, а убийство. И еще одна деталь: за час до гибели женщина выпила коньяк — «Плиску».

Гулямов положил перед Алиевым папку с заключением экспертизы.

— Где вечером был ее муж? — спросил Алиев у лейтенанта Султанова.

— Выяснением этого занимается старший лейтенант Кадыров, — ответил тот.

Капитан повернул рычажок радиоустановки.

— Соедините меня со старшим лейтенантом Рузиевым.

— Рузиев слушает!

— Товарищ старший лейтенант, закончили проверку?

— Так точно!

— В таком случае, зайдите ко мне с вещами Саидовой и результатами проверки.

Капитан Алиев машинально открыл папку, принесенную врачом, пробежал взглядом записи.

— Разрешите?

Вошел старший лейтенант Рузиев. Это был высокий смуглый, примерно одних лет с Султановым, молодой человек. В руках он держал металлическую коробку. Открыв ее, стал выкладывать на стол содержимое.

— Серьги. Золотые. С бриллиантовыми камешками. Стоимость — четыреста восемьдесят рублей. Золотой перстень с крупным рубином. Стоимость — триста сорок шесть рублей. В Ташкенте были в продаже год назад — в ювелирном магазине на Урде, и всего три штуки. Все три покупателя нам известны. А где куплен этот перстень, выяснить пока не удалось. Серьги нынешней весной приобретены в магазине «Рубин», по улице Богдана Хмельницкого... Золотые часы. Мужские. Сто восемьдесят рублей. Подарок от Р. Саидова. Имеется надпись.

— Это муж, — вставил лейтенант Султанов.

— В сумке также найдены тридцать рублей, — продолжал Рузиев. — Помада, пудреница, карандаш для бровей. Носовой платок. И вот эта маленькая коробочка, завернутая в клочок газеты.

Он протянул коробочку капитану Алиеву.

— Что в ней было? — спросил тот, разглядывая ее.

— Мы выяснили, что в ней находился вот этот самый перстень с рубином. Коробочка новая. И перстень новый. Вот еще — обручальное кольцо. Шестьдесят четыре рубля... Ее одежду я не принес.

Капитан Алиев, глядя на разложенные на столе женские украшения, задумался.

— Она, оказывается, состоятельная женщина. Где ее муж работает? — спросил он.

— В научно-исследовательском институте биологии растений, — ответил лейтенант Султанов. — Кандидат наук. Старший научный сотрудник.

Алиев оглядел своих помощников.

— Ну, что вы скажете?

— Думаю, следует допросить ее мужа, — предложил лейтенант Султанов.

— В то время, когда на него и без того обрушилось столько хлопот? — проговорил капитан задумчиво. — Допросим позже. А сейчас надо выяснить, где Саидова была вчера.

Капитан решил сам побывать в институте, где Саидова работала, но прежде — заехать на Чорсу. Он прошел в комнату отдыха, расположенную рядом с его кабинетом, переоделся в гражданский костюм и вышел на улицу.

— Давай на Чорсу! — сказал он шоферу.

Машина миновала проспект Ленина, свернула на проспект Навои. Обогнув сверкающий серебристыми струями фонтан, расположенный посредине площади Хадра, свернула направо.

— Подождите меня здесь, — сказал капитан.

Машина стала неподалеку от ворот трамвайного парка. Было душно и безветренно. Размякший асфальт вдавливался под каблуками. Над шашлычной стлался густой синий дым.

Капитан надел темные очки, пересек улицу, направляясь к шашлычной, потом быстро зашагал по широкому тротуару в сторону Чорсу. Он и сам понимал, что вряд ли сможет там выяснить более того, что ему доложили. Здесь прошло столько людей — все следы затоптаны. Однако привычка взяла верх. Хотя он ясно представил все, выслушав донесение лейтенанта Султанова, чувствовал необходимость увидеть это место собственными глазами.

Вот и тот тротуар. Прохожих не счесть. Разные люди.

Капитан остановился у края тротуара около зарослей шиповника. В небольшой клумбе, отделяющей тротуар от проезжей части улицы, он заметил несколько смятых кустиков райхона. Как раз напротив зарослей шиповника! Снова пришла в голову мысль, промелькнувшая, когда садился в машину: «Может, ее здесь оставили, привезя откуда-то?..» Шагнув к клумбе, он сорвал сломанные стебли.

— Эй, что вы делаете? — раздался позади сердитый женский окрик.

К Алиеву направилась решительная женщина средних лет с метлой в одной руке и совком для мусора в другой.

— Взрослый человек! Не стыдно? Разве для этого их сажали?

— Извините, тетушка, они были сломаны. Кто-то прошел здесь, глядите — следы. Вы здесь работаете? — спросил капитан, пряча улыбку.

— Уже больше месяца, как подметаю эту улицу — вместо покойного мужа.

— И до которого часа вы наводите лоск?

— Э, братец, думаешь, я часы соблюдаю? Я здесь и живу! Домишко мой рядом, вон за той будкой. Как свободная минута выпадет, так я и спешу сюда, подметать да поливать.

— А по вечерам приходите сюда?

— Для меня разве существует вечер или утро? Говорю же, как только освобожусь от хлопот по дому, бегу сюда. И утром, и вечером.

— А вы слышали, что вчера произошло на этом месте?

— С тех пор места себе не нахожу, братец. Вчера я как раз отмечала сороковой день смерти мужа. Только один раз не вышла — и уже, видите, что случилось. А сами-то вы откуда?

— Я из милиции. Вы не возражаете, если мы зайдем к вам?

— Прошу, братец, прошу. Обеденное время как раз. Идемте, милый.

Держа в руках обломанные веточки райхона, капитан пошел вслед за женщиной. А перешагнув порог калитки, остановился и прикрыл дверь. Как хозяйка ни приглашала зайти в дом, он отказался. Вынул из кармана фотографию Мунис Саидовой и показал ей.

— Вы встречали где-нибудь эту женщину?

Женщина вгляделась в фотографию.

— Что-то не припомню, братец...

— Попробуйте хорошенько вспомнить... На левой щеке чуть повыше рта родинка... Белая сумка, белые туфли...

— Постойте, постойте! Белая сумка, говорите? Я же ее позавчера видела! Днем. Вон у той будки газводу пила. Я как раз мела около будки. Ну, конечно, это она, милый, она... — Женщина оживилась и будто даже обрадовалась. — На лице, вот здесь, правда, родинка. С соевое зернышко. И одета с иголочки. Загляденье. Она мне даже что-то сказала. Ага, вспомнила! Видела, что я подметаю, и говорит: «Что же вы так пылите, тетя?» Я рассердилась на нее. «Во-первых, никакая я тебе не тетя, — говорю. — А во-вторых, сама разве не видишь, что убираю?» Она промолчала.

— Напилась воды. А потом?

— Потом? Что потом? Потом ушла. В сторону Самаркандских ворот направилась. И сумка, в самом деле, белая, одна сторона будто плетеная...

— Да, именно такая. С ней никого не было?

— Нет, одна была. А там, кто знает... Не обратила внимания.

— Тетушка, я вас прошу, о нашем разговоре никому. Хорошо?

— Не дура, понимаю.

— И потом... подумайте еще. Может, опять припомните что-нибудь. Не исключено, что вы ее и раньше видели с кем-нибудь, только забыли, а? Постарайтесь вспомнить. Я через день-два навещу вас.

— Если вспомню, тотчас сама к вам приду, милый, сама.

Капитан кивнул и вышел со двора.

Направляясь в сторону Хадры, он размышлял. Местожительство Саидовой — известно. Место работы — тоже. Это в разных концах города. Что привело ее к Самаркандским воротам?

К вечеру ему была известна биография Саидовой. Родилась в Коканде. Отец, Убайдулла Халиков, заслуженный учитель, сейчас на пенсии. Мать — домохозяйка. Дочь их в 1963 году подала заявление в ТашГУ, но провалилась на экзаменах. После этого отнесла документы в институт иностранных языков. В шестьдесят восьмом году закончила этот вуз и около года преподавала французский язык в школе. Затем около восьми месяцев работала в «Интуристе». А с сентября прошлого года заведовала кабинетом французского языка в институте, который закончила. Муж — биохимик. Старший научный сотрудник научно-исследовательского института экспериментальной биологии растений. Занимается главным образом проблемами хлопководства. Принимал непосредственное участие в выведении нового сорта хлопчатника «Ташкент-II». Сейчас работает над созданием препарата для борьбы с вилтом.

Капитан оторвался от бумаг и, устало откинувшись на спинку кресла, обратился к лейтенанту Султанову:

— Кто был на работе у ее мужа?

— Старший лейтенант Абдуллаев.

— Его мнение о нем?

— Саидов — крупный ученый. Работа, которую он нынче ведет, интересует исследовательские институты многих стран. Вилт является бичом хлопководства не только в нашей стране...

— Ваша осведомленность заслуживает похвалы, — улыбнулся Алиев.

— Дело требует, — не без гордости ответил Султанов.

— В таком случае, думается, вы мне можете сказать, где вчера была Саидова?

Султанов посмотрел на лейтенанта Рузиева.

— Вчера в двенадцать ноль-ноль она явилась на работу, — быстро ответил он. — Пробыла час. Затем ушла, оставив ключ от кабинета у библиотекарши. Куда ушла, не сказала, хотя обязана находиться на работе до четырех. Где она была, пока выяснить не удалось.

— А муж?

— Вчера до семи находился на работе, — продолжал лейтенант Рузиев. — По пути домой зашел в ювелирный магазин на Урде и выбрал перстень. Дорогой. С тремя бриллиантами. Просил продавца оставить перстень до завтра. Выйдя из магазина, звонил по телефону-автомату.

— Кому?

— Коллеге, заведующему лабораторией института Хафизу Абдуллаеву. Просил взаймы денег. Они встретились у подъезда. Взяв деньги, он на той же машине поехал обратно. Но не успел — магазин закрыли. В половине девятого соседи видели его возвращающимся домой с большим черным портфелем и коробкой с тортом. Ночью он несколько раз выходил на улицу. Утром лейтенант Султанов застал его в весьма подавленном состоянии. Да, ночью, часа в четыре, звонил в Коканд и разговаривал с тестем — справлялся, не приехала ли к ним дочь.

— Беседовали с его коллегой?

— Да. По его словам, между мужем и женой нередко происходили ссоры. Вчера утром пришел на работу расстроенный. Оказалось, опять поссорились. Признался, что наконец решил развестись... Соседи тоже подтвердили, что они жили в последнее время недружно. Были случаи, что Саидова выезжала в Коканд к родителям. По прошествии трех-четырех дней ее, как правило, обратно привозил отец. О матери мнение соседей весьма сдержанное. Бывая у молодых, она всякий раз заходила к соседям, осуждала зятя и выгораживала дочь. Жаловалась, что ее дочери не посчастливилось, что ей нужен был муж, который хорошо зарабатывает...

— Сколько получает Саидов?

— Двести шестьдесят.

— А какой оклад был у жены?

— Девяносто восемь рублей.

— Дети есть?

— Она не хотела иметь детей.

— Украшения на ней свои?

— Они совсем новые и скорее всего — ее. Но на какие деньги приобретены — пока загадка.

— По этому адресу живут давно?

— Я побывал в домоуправлении. Эту квартиру Саидову выделил институт. В шестьдесят девятом году. Вселились, как только был отстроен дом. До этого жили у родителей Саидова. Улица Большая Мирабадская, дом три. У Саидова, кроме матери и отца, есть младшая сестра. Еще не замужем. Отец, Саид Мухаммедов, до пенсии работал на текстильном комбинате. Был начальником цеха. Мать, Рахима Мухаммедова, преподает в начальных классах школы. Она же устроила невестку в свою школу. Но Саидова проработала здесь всего полгода. Сестра Саидова учится на четвертом курсе в ТашГУ.

— Анварджан, вы, кажется, говорили, что застали Саидова в помятой одежде, и высказали предположение, что он на ночь не раздевался, — обратился капитан Алиев к своему заместителю.

— Да, Сабир Алиевич. Он не ложился, это ясно.

— И что вы думаете по этому поводу?

— Он разыскивал ночью жену. Обзванивал знакомых и в Коканд позвонил. — Султанов усмехнулся. — Странный у него тесть. Сказал, что если дочь приедет, то прогонит ее обратно.

— Наверно, добрый и справедливый человек, — заметил капитан.

— Скорее всего, хорошо знает свою дочь! Да, между прочим, у Саидова на буфете стоял поднос с распечатанной бутылкой «Плиски». Наверное, вечером она была дома. Представим себе: Саидов пришел с работы, жены дома нет. Он ждет, нервничает, пьет коньяк, пьянеет. Она приходит поздно, и... происходит ссора.

— Почему вы уверены, что должна произойти ссора? — спросил капитан Алиев, хмуря брови.

— А как же? — удивился лейтенант Султанов. — Кто не станет ссориться с женой, возвратившейся поздно невесть откуда? К тому же утром они уже повздорили, Саидов даже решил с ней развестись.

— Но почему она направилась именно на Чорсу? — спросил капитан. — Кроме того, нам не известно, был Саидов с ней или нет. Да, вот еще некоторые дополнительные детали, — капитан показал присутствующим обломанные ветви райхона, вызвал секретаря и вручил ей: — Отдайте на анализ.

Девушка кивнула и удалилась.

— Сигарету проверили? — спросил капитан.

— Да, но отпечатки на ней не совпадают с отпечатками, обнаруженными на окурке, который подобрали на месте преступления, — сказал лейтенант Султанов и, помолчав, добавил: — Товарищ капитан, необходимо допросить Саидова.

— Он не убежит, — сказал капитан твердо. — Итак, чем мы в данный момент располагаем?

Совещание длилось долго. За окном густели сумерки. Пришлось включить свет. В кабинет заглянула секретарь и попросила отпустить ее домой. Алиев кивнул.

Выходит, за один день узнали не так-то мало. Собраны сведения о жизни пострадавшей. Известно, что из себя представляет ее муж Рахим Саидов. Но многое еще осталось неясным. Кто бы ни был преступник, операцию он провел со знанием дела — не оставил приметного следа. Но где-то преступник, конечно, себя проявит. Обязательно проявит.

— Сделаем так, — сказал капитан Алиев и, постукивая карандашом, поднялся с места. — Завтра надо повидаться с теми жителями махалли Чорсу, которые приходят к первому рейсу трамвая. Надо со всеми поговорить. Кто это возьмет на себя?

— Я займусь этим, — сказал старший лейтенант Рузиев.

— А вы, Анварджан, в таком случае, поинтересуйтесь близкими знакомыми и подругами Саидовой, — сказал капитан Алиев.

Султанов и Рузиев ушли.

Капитан постоял, опершись о край стола руками, разглядывая цепочку знаков, нанесенных на бумагу, — будто хотел прочитать неведомые миру письмена. Потом опустился в кресло и взял телефонную трубку. Он собирался предупредить жену, что задерживается, но раздумал и набрал другой номер.

— Алло, мне товарища полковника!

— Товарищ полковник на приеме у министра, — ответил женский голос.

Вдруг дверь отворилась и появился лейтенант Султанов. Капитан положил трубку.

— В чем дело?

— Товарищ капитан, там вас какая-то женщина спрашивает. Говорит, по важному делу. А со мной отказывается разговаривать.

— Пригласите, пусть войдет.

Это была дворничиха с Чорсу.

— А-а, заходите, заходите!

— Здравствуйте, братец! Вспомнила я! — выпалила женщина с порога. — Я ее раза два с мужчиной видела.

— Что за мужчина? Каков он из себя?

— Среднего роста, такой же интересный, ей под стать. Чернобровый, черноглазый. В руках большой черный портфель.

— Не этот? — лейтенант Султанов показал ей фотографию Рахима Саидова, которого ему удалось сфотографировать утром, когда тот открывал дверь.

— Похож, — проговорила женщина, поглаживая щеку, — но кто знает... Боюсь ошибиться. Если б самого увидела, может, узнала бы...

— С черным портфелем, говорите? — спросил капитан.

— Да, здоровенный такой черный портфель...

Алиев и Султанов переглянулись.

4.

Взошло солнце. Комната наполнилась теплым золотистым светом. Рахим Саидов недвижно сидел, уставясь в одну точку. В опущенной руке, почти касающейся пола, была сигарета, о которой он, видимо, забыл — ни разу не затянулся. Сколько времени прошло с той минуты, когда ему принесли черную весть? Час, два или вечность? Дрожь в теле унялась, и он почти физически ощутил, как к нему постепенно возвращаются силы. Только внутри себя ощутил пустоту. Такую пустоту, точно из него все вытряхнули, оставили одну оболочку. Или выгорело все в нем. Притупились чувства. Он не плакал, не терзался, будто случилось то, что и должно было случиться, чего он ожидал давно. Ему и показалось, что все это произошло давно, так давно, что успело забыться.

Постель не убрана. Поперек кровати лежит ночная рубашка Мунис. Его губы задрожали, а на глаза навернулись слезы. Он спрятал рубашку под подушку, как это обычно делала Мунис, и прибрал кровать. Уходя, на пороге остановился, взглянул на себя в зеркало. Он увидел свое небритое лицо, темные круги под глазами и удивился, что можно так измениться.

Он вышел на кухню. На буфете стояла бутылка «Плиски». Ее распечатали позавчера, когда заходил Хафиз. Тогда Хафиз один выпил стопочку. Его рюмка все еще стоит на подносе. Рахим Саидов наполнил ее коньяком и залпом выпил. Ему ожгло горло.

Зазвонил телефон.

— Рахимджан? — раздался в трубке голос Хафиза. — Ты не болен? Отчего не пришел? Что ты молчишь?

— У меня... Вчера убили Мунис...

В трубке — молчание. Наконец Хафиз с трудом вымолвил:

— Я сейчас приеду.

Саидов сел. Хорошо, что приедет сейчас Хафиз. Постучали в дверь. Телеграмма! Это от тестя. «Вылетаем двухчасовым рейсом», — сообщалось в телеграмме. Он взглянул на ручные часы. На них было начало восьмого, часы остановились. Стенные часы на кухне показывали десять минут первого. Значит, они будут часа через три. Он предвидел трудный разговор с матерью Мунис. Она, конечно же, станет во всем винить зятя. Теща почему-то с самого начала его невзлюбила. И Рахим платил ей тем же. От вида ее, от всегдашнего недовольства у него тотчас портилось настроение. Хорошо, что им сообщила милиция. Он, Рахим Саидов, не смог бы этого сделать.

Вошел Хафиз. Рахим почувствовал, как опять горло сдавило железным обручем.

Рахим рассказал о событиях минувшей ночи.

— Вчера только перстень просила... — горестно проговорил Рахим. — Перстень с рубином. Искал и не нашел. Таких давно нет в продаже. Но я разыскал не хуже. Теперь ей не надо... ей ничего теперь не надо.

— Рахимджан, выпьешь стопочку?

Хафиз принес из кухни две наполненные рюмки.

— Своим родителям сейчас сообщишь? И в Коканд надо бы...

Рахим показал телеграмму.

— Внизу машина, — сказал Хафиз. — Сулейман-ака дал в наше распоряжение. Он велел тебе передать соболезнование.

Это было первое соболезнование.

Рахим вышел на улицу. Солнце было в зените и палило немилосердно. Несмотря на жару, улица была многолюдной. У каждого свои заботы, никто даже не обернулся в его сторону, не спросил о его горе. Никому не ведомо, что у него на душе. Да! Такова жизнь.

Рахим пересек тротуар, у края дороги стояла директорская синяя «Волга». Водитель поспешил навстречу.

— Знать, на роду написано, что поделаешь? — проговорил он.

Рахим тяжело опустился на заднее сиденье. Водитель ждал, вопросительно глядя на него. Потом спросил:

— Куда поедем, Рахимджан-ака?

— Ах да... в ТашМИ.

Медленно спустились они по ступенькам в подвальное помещение. Шофер, привалившись плечом, открыл массивную дверь. Сырой холодный воздух и запах прелости ударил в лицо. За столом, тускло освещенным настольной лампой, спиной к ним сидел худощавый рыжеволосый мужчина, облаченный в черный халат.

— Можно? — спросил Рахим. — Жена моя, Мунис... Саидова... Сегодня привезли.

— На крайнем столе.

Рахим Саидов подошел к крайнему столу и осторожно приподнял простыню...

Отсюда он решил поехать к своим родителям, жившим на окраине города. Калитка оказалась не запертой. Они вошли во двор. Огромная серая собака с громким лаем кинулась навстречу.

— Коктай! Не узнал, Коктай?

Пес виновато завилял хвостом.

Под урючиной посредине двора стоял сури — широкий деревянный помост, застланный кошмой и тонкими курпачами по краям.

Здесь Рахим оставил шофера и пошел в дом. Поднялся на веранду, Позвал: «Мама!» Никто не отозвался. И он возвратился к сури.

— Наверное, ушли к соседям, — сказал он, садясь рядом с шофером. Коктай вытянулся у его ног. — Я родился здесь...

Когда он входил в эту калитку, всегда испытывал странную, одному ему ведомую боль. Тридцать лет прожил он в этом доме. Каждый гвоздик, трещинка в дверях, каждая щербинка в старых оконных рамах, каждый сучок на деревьях были ему знакомы и дороги. И этот постаревший Коктай, который лежит у ног, преданно заглядывая в глаза, тоже родился здесь. Рахим Саидов его помнит еще слепым щенком. И родителей Коктая знал, его мать и отца.

В тот день, когда Мунис и Рахим переезжали на новую квартиру, Коктай нервничал, не находил себе места. Он то взвывал, будто чуял недоброе, то жалобно лаял. Когда Рахим выносил из дому вещи к машине, Коктай взлаивал и ворчал. Потом понял, что его не слушают, залез в конуру и долго не показывался. Но, заслышав урчанье машины, подошел к Рахиму и лизнул ему руку.

Настояла тогда Мунисхон, чтобы жили отдельно. Рахим Саидов любил свой старый дом и своих родителей. Для них он оставался ребенком. Особенно для матери, которая провожала его на работу, как в школу. Она собирала ему портфель, провожала до калитки, а вечером, когда он возвращался, встречала ласковыми словами. А вот с Мунисхон не очень ладила. Беда, если две женщины в доме не ладят. Сейчас трудно сказать, кто из них сделал первую ошибку, повлекшую за собой много других.

Рахима-апа много познала в жизни трудностей. Потому детей своих не баловала. Хотела, чтобы знали цену хлебу, который едят, и одежде, которую носят. Мунисхон хотела жить легко, о завтрашнем дне не задумывалась. Не исключено, что это и явилось главной причиной недовольства друг другом. На второй же день после свадьбы Мунисхон заявила мужу, что ей не нравятся ни дом этот, ни двор, ни махалля, стиснутая со всех сторон высокими многоэтажными домами. И комнаты, отведенные в доме для молодых, не пришлись ей по душе. Рахима-апа видела это, конечно. Но обострять отношения между молодыми не хотела, поэтому ни разу и не пожаловалась сыну на невестку. Но Рахим Саидов видел, что между Мунисхон и матерью растет неприязнь, как мать от него это ни скрывала.

Так прожили они два года. Саид-ака тоже видел, что и у сына портятся отношения с женой.

— Сынок, — сказал он однажды. — Не попробовать ли вам пожить отдельно? Мы с матерью состарились. У нас свои привычки, взгляды. Как бы нам не стать вам в тягость.

Рахим понял отца. Он был благодарен ему. Он и сам не раз собирался поговорить об этом, но не решался.

Молодые поселились в новой квартире, но отношения между невесткой и свекровью не улучшились.

...Коктай забеспокоился, негромко тявкнул. Калитка распахнулась, и вошла Рахима-апа с тяжелой сумкой.

— Рахимджан? Родной мой сыночек! — Рахима-апа поставила сумку на землю и распростерла руки для объятий. — Давно пришел? А я жду тебя каждый день, все глаза проглядела. Здоровье как? Невестка моя чем занята, что носа не кажет? Вчера собралась было к вам, отец не пустил. Считает, что я раздор вношу в вашу семью.

— Ах, мама, нет больше нашей Мунис.

Мать посмотрела на сына, не понимая, что это он такое говорит:

— Что означают твои слова, сынок?

— Мунис... вчера убили.

— За что? Кому она сделала плохое? — простонала Рахима-апа.

— Где отец? — спросил Рахим, как только она умолкла.

— Скоро придет. Ему путевку выделили на комбинате. За ней пошел. Как же случилось такое несчастье?

Выпили по пиале крепкого чая. Вскоре, постукивая палкой, на которую опирался, пришел Саид-ака. Едва он появился в калитке, Рахима-апа с плачем бросилась ему навстречу.

— Ой, отец! Какое горе-то свалилось на нас! Великая беда обрушилась на нашу голову! Нет у нас больше нашей невестушки!

Старик выронил из рук палку. Лицо его сделалось бледным.

— Что ты плетешь, неразумная?

— Нашу Мунисхон убили! Он, несчастная моя головушка! Лучше бы мне умереть!

Саид-ака сел рядом с сыном и спросил, что произошло.

Слушая рассказ сына, старик сидел молча, низко опустив голову.

...Настенные часы пробили три раза. «Сейчас прибудут», — подумал Рахим. Но теперь встреча с родителями жены не пугала его, как утром. Горе было сильнее всех иных чувств. Оно примиряло его со всеми. Мунис, Мунис...

Встреча была не столь уж тягостной, как предполагал Рахим, более всего опасавшийся этой минуты. Первым по лестнице поднимался Убайдулла-ака. Он поздоровался за руку с Саидом-ака, другими стариками, затем обнял зятя.

— Разлучились мы с нашей доченькой... — негромко начал он, но голос его сорвался.

— Я виноват. Не должен был ее одну выпускать из дому.

— Откуда было вам знать, сынок... Видно, на роду написано... лежит бедняжка моя, уснула.

Убайдулла-ака всхлипнул, вытирая глаза.

Теща поднималась медленно, держась за перила. Часто останавливалась, переводила дыхание. И снова шла, горестно причитая:

— Саид-ака... что же это за доля у меня такая, а? За что меня так наказал аллах? Что плохого я ему сделала? Кто теперь будет оплакивать меня после моей смерти?

Рахим Саидов шагнул ей навстречу.

— Здравствуйте, матушка...

— Вай, сынок, что же это сделала с нами Мунисхон, а?

Она припала к груди зятя и заплакала горько. Рахима-апа взяла ее под руку, усадила на диван.

Это было ранним утром. Санобар чистила на веранде брюки мужа. Щетка ударилась обо что-то твердое. Похоже, на зажигалку. Но муж держал зажигалку в нагрудном кармане. А сейчас, припомнила Санобар, зажигалка лежит в нише, она только что видела ее там. Что же это может быть? Санобар не имела привычки проверять карманы мужа, но тут любопытство пересилило. Она вытащила из кармана маленькую коробочку. Открыла. В ней оказался перстень с крупным рубином. «Наверно, мне купил, а скрывает», — обрадовалась она. Надела на палец с трудом. Ничего, можно отдать в растяжку. Смотри-ка, какой красивой сделалась ее рука — прямо, как у шахини. До сих пор у Санобар не было иного украшения, кроме обручального кольца, которое Сабир-ака надел на ее палец в ЗАГСе. Правда, сережки у нее есть. Маленькие, с розовыми камешками. Их подарил отец, когда она была еще совсем девчонкой. А муж не любил всякие украшения и презрительно называл их «погремушками». Санобар не заводит о них речь, муж сразу начинает хмуриться. Мещанство это все, считает он. И вдруг — купил. «Что же с ним произошло такое?» — думает Санобар, а сама все поворачивает руку и так и этак, любуясь перстнем. Подставила под солнечный луч, пробивающийся сквозь вьющийся по жердочкам виноградник. Рубин вспыхнул и стал похожим на спелое зернышко граната. Но тут мелькнула другая мысль: если перстень предназначен ей, почему Сабир-ака не отдал его вечером? А вдруг — сердце у нее дрогнуло — этот подарок вовсе не для нее!

Тихо, на цыпочках, вернулась она в спальню. Муж лежал, заложив руки за голову.

— Проснулись, Сабир-ака? Глядите-ка!..

Санобар протянула руку. Сабир Алиев мгновенье смотрел, словно не соображая спросонок, что ему показывают, и вдруг крикнул:

— Сними сейчас же!

— Почему? — Санобар прикрыла перстень ладонью.

— Сними, тебе говорят!

Санобар поспешно стащила тугой перстень и швырнула мужу.

— Возьмите!

— Знаешь ли ты, чье это кольцо?

— Чье оно может быть, если находится в вашем кармане? Наверное, вашей любовницы!

— Убитой женщины!

Санобар испуганно смотрела на мужа.

— Ой, господи! Зачем же вы носите домой такие вещи? — упрекнула Санобар.

— А ты зачем роешься в моих карманах?

— Извините... Я же никогда себе этого не позволяла.

— Где футляр?

— Вон, в нише.

Сабир Алиев положил перстень в коробочку и спрятал в карман.

— Вчера надо было кое-что проверить. Поэтому и брал его с собой, — примирительным тоном объяснил он.

Санобар, не сказав ни слова, принесла мужу чай.

— Сложную задачу предстоит решить. Пока не знаю, с чего и начинать...

Санобар молчала. Так расстроилась, что не хотелось говорить. Она прониклась жалостью к женщине, которая носила этот красивый перстень. Но была и огорчена тем, что он не оказался подарком, предназначенным ей.

Муж, конечно, догадался, чем она расстроена. Осторожно обнял ее за плечи, поцеловал в висок.

— И что ты в нем нашла хорошего? Грубое, тяжелое... Я куплю тебе другое. Вот получу зарплату, добавим из тех денег, что лежат на путевки, и купим.

— А курорт как же?

Сабир Алиев вздохнул, отводя взгляд.

— Поедем. Вот только с делами управлюсь.

Однако по тону, каким он это сказал, Санобар поняла, что их поездка не состоится в ближайшее время. Но рано или поздно они все-таки поедут. Как ни заманчиво было иметь дорогой перстень, она, вздохнув, отказалась от него. Отдых был необходим не столько ей, сколько мужу. Он очень устал. Старается, правда, скрыть это. А сам плохо спит по ночам. Поехать надо непременно, чтобы он хоть на месяц позабыл о своей работе.

— Ладно, не нужно мне никакого кольца. А на курорт если не поедем, вам несдобровать. Уйду от вас, вот увидите, — засмеялась она.

— Договорились, моя умница.

Сабир Алиев взял Санобар за плечи и нежно привлек к себе.

5.

Спустя полчаса капитан уже сидел в своем кабинете. За пять дней он не раздобыл новых сведений. А то, чем они располагали, было незначительно.

Капитан Алиев возлагал большие надежды на перстень с рубином редкой красоты. Перстень был куплен в Самарканде. Однако продавец, как ни старался, не смог припомнить, кто его купил. Во всяком случае время, когда оно было продано, он назвал точное. У них это регистрируется в специальной тетради. В ней значилось четырнадцатое августа. И еще продавец припомнил, что куплен этот перстень не женщиной. Таких перстней в магазин поступило всего шесть штук. Пять сейчас находятся в Самарканде. Он даже знает, у кого. У его знакомых. Чего греха таить, он сам известил их. Конечно, этого не следовало делать, он понимает, но все перстни проданы по своей цене, любой подтвердит. А шестой перстень долгое время лежал на прилавке под стеклом.

Капитан Сабир Алиев, который сам ездил в Самарканд для выяснения этого вопроса, испытывал чувство, какое испытывает человек, бережно несший громадный арбуз и разбивший его на пороге своего дома.

Капитан Алиев знал, что дважды Рахим Саидов — двенадцатого и пятнадцатого августа — был в Алмалыке. Там его опытный участок. Неужели оттуда он ездил в Самарканд? Капитан Алиев рассчитал: в принципе это возможно. Не знают ли об этом сослуживцы? Во всяком случае, придется их расспросить.

Собираясь в Самарканд, капитан Алиев поручил лейтенанту Султанову вызвать Рахима Саидова.

— Вызовите на утро. И дворничиху с Чорсу тоже.

Капитану Алиеву, честно говоря, очень не хотелось, чтобы преступником оказался Рахим Саидов, хотя он его еще не видел. Этот человек вызывал в нем симпатию. Интуитивно он чувствовал, что Рахим Саидов чистосердечен, мягок. И судя по характеристике, данной сослуживцами, весьма и весьма порядочен. Однако чего в жизни не случается!

В кабинет вошел лейтенант Султанов.

— Рахим Саидов ожидает в приемной, — доложил он

— А дворничиха?

— Тоже там. Сидят рядом.

— Пригласите ее ко мне.

Женщина вошла.

— Пожалуйста, садитесь. Извините, что опять побеспокоили.

— Что вы? Раз уж понадобилась, чего там... — женщина опустилась в кресло.

— Что нового могли бы нам сказать?

— Ничего, милый.

— А к человеку, который сидит в коридоре, пригляделись?

— Нет, не он. Этого не видела в нашей стороне.

— Уверены?

— Вай, братец, с того самого дня я только и знаю, что гляжу по сторонам, осматриваю всех. Не он, бог свидетель. Зачем же на человека напраслину возводить... А его тоже вы вызывали? — понизив голос до шепота, поинтересовалась дворничиха. — Кто он?

— Муж убитой.

— Вай-вай-вай, какой славный человек-то! Бедняжка! Он, видать, изболелся душой.

— Да, для него это — большое потрясение, — сказал капитан и встал, давая понять, что разговор закончен. — Спасибо, до свидания.

— А зачем приглашали-то? — спросила дворничиха, дивясь тому, что так мало с ней разговаривали.

— Думал, скажете что-нибудь новенькое, — улыбнулся капитан.

— Говорила же, если что замечу, сама прибегу. Коль попадется мне на глаза тот, узнаю. На людей память у меня прочная.

Женщина ушла.

Алиев нажал кнопку, вошла секретарь.

— Пригласите Саидова.

В кабинет вошел человек, с которым капитан был знаком по фотографии. Но теперь он вряд ли узнал бы его, встретясь с ним на улице. Лицо вытянулось, глаза ввалились.

— Здравствуйте, товарищ Саидов.

Капитан пошел ему навстречу, усадил в кресло.

— Понимаю, как тяжело вам, такое горе... Я искренне вам сочувствую.

— Спасибо, — еле слышно отозвался Рахим.

— Вы, конечно, знаете, почему мы вас вызвали, — сказал капитан. — Убийца до сих пор не найден...

Он внимательно смотрел на Рахима. От его взгляда не могла скрыться ни малейшая перемена в его лице.

— Да. Конечно, — произнес Рахим Саидов. — Понимаю.

— Нас интересует очень многое, — продолжал капитан. — Мы рассчитываем на вашу помощь... Вы не знаете, с какой целью ваша жена поехала на Чорсу?

Рахим Саидов отрицательно покачал головой.

— Сам не могу понять.

— Может, кто-нибудь из ваших знакомых или родственников живет там?

— Нет. У меня лично там нет никого.

— А у жены?

— И у нее там нет никого. И вообще в Ташкенте нет. Она родом из Коканда.

— Нам это известно. Но, может, какие-то знакомые. Вы знаете всех ее знакомых?

Рахим Саидов задумался. Знал ли он всех знакомых жены? У нее было множество подруг. После института почти все они разъехались. Фарида осталась в Ташкенте. Она вышла замуж. Еще Зубайда, работает переводчицей. И еще коллеги. Ее коллеги и его. Это их общие знакомые. А имела ли она знакомых, которых он не знал? Видимо, да...

— Скорее всего, я знаю не всех ее знакомых...

— А вы не помните, что она намеревалась делать в тот день?

— В тот день... Мы утром поссорились. Из-за пустяка. Потом я ушел на работу, а она осталась...

— Если можно, поточнее. Из-за какого пустяка?

— Какое это теперь имеет значение?

— Для нас все имеет значение. Так что, прошу вас, поточнее. С чего началась ссора?

— Как вам сказать...

Рахим Саидов умолк, стараясь собраться с мыслями. Он никому, даже близким, не рассказывал подробностей их ссор. И не жаловал людей, которые, как говорится, выносят сор из избы. Он всегда испытывал неловкость, если на службе догадывались по его настроению о том, что в семье у него нелады. Даже Хафизу он долгое время не говорил о ссорах с Мунис.

А капитан настаивал. И Рахим Саидов начал:

— Утром я увидел на ее руке новый перстень... Она сказала, что перстень этот медный, дешевый и не стоит поздравлений. И стала просить, чтобы я ей купил дорогой... Хотя нет, она не сразу стала просить. Если бы попросила в самом начале, мы бы не поссорились. А она стала упрекать, что я не делаю ей дорогих подарков. Сказала, что за время нашей совместной жизни я ничего ей не подарил. Кажется, я тоже сказал что-то грубое. Она сняла с руки перстень, бросила на пол и вышла в другую комнату. Я ушел на работу. На работе поостыл и несколько раз порывался позвонить домой, но... позвонить — значит, признать себя виновным. А мне этого не хотелось. К концу дня, однако, негодование во мне улеглось, и я уже чувствовал свою вину. Я пошел покупать перстень. В ювелирном на Урде облюбовал. Правда, не такой, какой она хотела, но тоже красивый. Дорогой. У меня не было столько денег, я позвонил приятелю Хафизу. Мы еще в школе учились с ним, а теперь вместе работаем. Он мне одолжил деньги. Но в магазин до закрытия я не успел. Поехал домой. По пути зашел в гастроном и купил торт. Мунис очень любила торт «Пахта». Прихожу домой — ее нет. Ждал допоздна. Потом стал обзванивать знакомых. Бродил по городу — думал, встречу. Мне и в голову не пришло это... Я думал, что осталась у знакомых, чтобы досадить мне...

— Давно разладились ваши отношения с женой? С какого времени вы начали ссориться?

— С год, примерно...

Рахим Саидов в упор взглянул на капитана. По лицу пошли красные пятна.

— Товарищ капитан! Неужели вы меня подозреваете? Неужели я... Неужели... — Ему стало душно, он рванул воротник.

— Возьмите себя в руки, — спокойно сказал капитан, и его спокойствие, кажется, передалось собеседнику. — У нас нет оснований подозревать вас. Однако поймите: вы главный, кто нам должен помочь и может помочь.

— Понимаю, — вздохнул Рахим.

— Нам необходимо знать все. В тот день жена ушла из института в половине второго. — Куда — нам неизвестно... До которого часа работала ваша жена?

— До четырех.

— И никогда не уходила раньше?

— Нет.

— Она часто уходила в половине второго, иногда и раньше. Вы об этом знали?

— Нет, что вы. Она всегда приходила только вечером. После работы обычно ходила в магазин, на базар...

Капитан сидел молча, задумчиво глядя в сторону. Потом выдвинул ящик стола и вынул обручальное кольцо.

— Вам знакомо это кольцо?

— У нее было точное такое.

— А часы?

— Мой подарок в день рождения. Вернее, я дал деньги, а она купила сама.

— А серьги узнаете?

Капитан положил на стол перед Рахимом серьги. Золотые с бриллиантом. Рахим долго глядел на них, не притрагиваясь. Нет, таких никогда не было у Мунисхон.

— Чьи они? — спросил он.

— Вашей жены.

— Что вы, такие вещи нам не по карману. Это не ее серьги. Вы что-то перепутали.

— И вот этот перстень, — капитан раскрыл коробочку, которую Санобар нашла в его кармане и приняла за подарок ей.

— Это тот самый перстень, из-за которого мы поссорились! — быстро проговорил Рахим. — Медный.

— Медный, говорите? — усмехнулся капитан.

— Да. Она так сказала.

— А знаете, сколько он стоит... этот медный перстень?

— Она говорила и о цене... Кажется, пять рублей с чем-то.

— Пять с двумя цифрами впереди. Настоящая цена его: триста сорок шесть рублей!

— Сколько?! — изумился Рахим Саидов: — Неужели ей в магазине по ошибке...

— Ошибки тут нет, — перебил его капитан. — Какой же дурак вместо медного может дать золотой? Золото отличить от меди совсем не трудно.

— Значит, она меня...

— Жена вам сказала неправду.

— А зачем? — растерялся Рахим Саидов. — Для чего ей это было нужно?

— Вот в этом как раз мы и хотим разобраться. Кстати, серьги эти принадлежат тоже ей. И стоят свыше четырехсот рублей.

— Ничего не понимаю. Где она взяла столько денег?

— Значит, раньше вы эти серьги у нее не видели?

— У нее были серьги. Но не эти. Моя мать ей подарила на свадьбу.

— А ее родители подарить не могли? Кажется, она у них единственная дочь?

— Да, одна дочь была у них... — Прошла минута, прежде чем он смог продолжить. — Но они не в состоянии делать такие подарки. Особенно сейчас, когда отец на пенсии. Постойте, а может, взяла у какой-нибудь подруги? Поносить денек-другой...

— Никто вам не звонил по этому поводу? — спросил капитан.

— Нет.

— Вот видите, и к нам никто не обращался. А люди, давшие на время такую ценность, узнав о гибели вашей жены, захотели бы вернуть серьги. Не правда ли?

Рахим Саидов опустил голову. Он оказался в двусмысленном положении. У жены его было столько секретов от него, она жила какой-то другой жизнью.

— Товарищ капитан, неужели... — он залился краской.

Капитан догадался, что хотел сказать Рахим Саидов.

— Об этом я собирался у вас спросить. Вы ничего не замечали... в поведении жены? — задал он наконец главный вопрос.

Рахим Саидов еще ниже склонил голову. Нет, ничего особенного не замечал. А вот теперь холодной змеей заползало в сердце подозрение.

Он сказал виновато:

— Постоянная занятость... Работы много. Третий год уже бьемся над созданием нового препарата. Ухожу утром, возвращаюсь поздно вечером. Часто уезжаю. Ничего не замечал... такого.

А сейчас в памяти всплыл один случай. Кажется, это было в начале осени. В тот день он рано вернулся с работы. Мунисхон дома не оказалось. Ему хотелось есть. Он зашел на кухню, открыл стоявшую на плите кастрюлю. Пахнуло прокисшей едой. В сердцах захлопнул крышку. Пришлось вскипятить чай и довольствоваться бутербродом... Потом включилтелевизор. Передавали последние известия. За окном сгущались сумерки, жена все не возвращалась. Он начал беспокоиться. Закурил и, чтобы проветрить комнату, открыл форточку. Форточка задела ветку клена, и с нее сорвались желтые листья. Рахим Саидов следил, как они, кружась, опускались на влажную землю. У подъезда остановилась «Победа». Из нее вышла Мунисхон со свертком в руках. С минуту она стояла, разговаривая с водителем. Рахим слышал ее смех. Потом вбежала в подъезд.

Рахим Саидов поспешил в прихожую встретить жену. Щеки ее раскраснелись, дышала часто, видно, по лестнице поднималась бегом.

— Рахимджан-ака, извините, что задержалась! В магазине была, — быстро проговорила она и подставила щеку для поцелуя.

— Ладно уж, — Рахим подавил в себе гнев.

— Поели чего-нибудь? Я не успела ничего приготовить, — продолжала она извиняющимся тоном. — Сейчас пожарю мясо.

— Если сама не хочешь есть, не стоит. Я напился чаю.

— И я сыта. Поела шашлык. Рахимджан-ака! — Мунисхон обняла мужа. — Почему вы не спрашиваете, что я купила? Вам и дела нет, где ваша жена пропадает, да?

— Почему же, я начал беспокоиться, — сказал Рахим, легонько отстраняя жену. В ее голосе ему послышалась фальшь. И еще он подумал, что она старается показаться веселой, чтобы скрыть какое-то беспокойство. — И что же вы купили?

Мунисхон принялась торопливо разворачивать сверток, приговаривая:

— Ой, умопомрачительная вещь! Давным-давно я мечтала о такой! Английская кофта. Поглядите, какая! — Мунисхон быстро надела кофту.

— Вы только поглядите, как она на мне сидит! Наши девчонки лопнут завтра от зависти.

Может, кофта и в самом деле «умопомрачительная», только Рахим не разбирается в этом. Чтобы не обидеть жену, он похвалил:

— Хорошая кофта. Тебе идет.

— Как будто на меня шита! Анатолий Назарович тоже так говорит!

— Кто этот Анатолий Назарович? — удивился Рахим Саидов.

— А это продавец. Славный такой. Взял с меня всего пятерку.

— За что?

— Как за что! Разве такую вещь просто купить? Только из-под прилавка и достанешь. Одна моя подруга через него все достает. И меня познакомила. Те мои французские туфли тоже Анатолий Назарович достал.

— Тот, кто вас подвез сейчас? — спросил Рахим Саидов, не удержавшись.

Какое-то мгновение лицо Мунисхон было растерянным. Всего одно мгновенье. Она тут же рассмеялась.

— Вай, вы, значит, видели? Анатолий Назарович. В его магазине кофт не оказалось. Пришлось ехать на склад. На обратном пути он подбросил меня к дому, — частила Мунисхон. — Вай, неужели ревнуете? К такому-то страшиле? Не стоит он того, чтобы о нем говорить... Ну, успокоились?

Рахим Саидов рассмеялся и кивнул. Мунисхон звучно чмокнула его в щеку.

— О боже, я так устала! Пойду приму ванну.

Через полчаса она появилась из ванной, разомлевшая, в тонкой нейлоновой рубашке, сквозь которую просвечивалось ее розовое тело. Саидов позабыл все, подхватил ее на руки...

Надо ли об этом говорить капитану? Рахим Саидов колебался. Подняв голову, увидел, что капитан все еще вопросительно смотрит на него.

— Был у нее один... знакомый, — глухо проговорил он. — Продавец в магазине готовой одежды. Она иногда через него доставала дефицитные вещи. Анатолий Назарович...

— Вы его видели?

— Нет, — Рахим Саидов покачал головой и почувствовал, как сдавило сердце. Нет, не может быть. Не может этого быть!

— Значит, говорите, Анатолий Назарович?

— У него есть «Победа» Однажды мою жену... Видел, как подвез ее.

Рахим почувствовал, как у него стали гореть уши.

— Можете припомнить, когда это было?

— В прошлом году. Осенью.

— Еще вопрос. Скажите, вы женились по любви?

— Разумеется.

— А она?

— По-моему, она тоже... любила. Только с ее матерью отношения у меня были натянутые. У нее, видимо, был на примете более выгодный жених для дочери. Во всяком случае, она была против нашей женитьбы. Но...

Капитан чуть подождал и напомнил:

— Вы что-то хотели сказать?

— Мунис ждала ребенка. И мать была вынуждена согласиться.

— Но у вас, кажется, нет детей?

— Не повезло нам... Роды были неудачные, чуть жива осталась Мунис.

— И вы ее упрекали?

— Никогда! Что вы! И она была мне за это благодарна....

— Вы часто надолго оставляли ее?

— Раз в месяц на четыре-пять дней уезжал в командировку. Вначале она боялась оставаться одна. Мы приглашали ночевать мою маму, или она сама уходила в дом моих родителей. А позже оставалась одна, и я не настаивал, она не очень ладила с моей матерью... Мои командировки никогда не длились более недели.

— И последний вопрос. Вы никого не подозреваете?

Рахим долго молчал, прежде чем произнес:

— Даже не знаю. Если не брать во внимание того продавца...

— Анатолия Назаровича?

— Да. Если его отбросить, из тех, кого знаю, ни на кого не могу подумать.

— Благодарю вас. — Капитан поднялся с места и подал руку. — К вам просьба. Пройдите, пожалуйста, в соседнюю комнату и все, что мне только что рассказали, изложите письменно.

Лейтенант Султанов дал ему лист белой бумаги, ручку. Но Рахим вынул свою. Он сидел, думая, какое все-таки глупое положение! Несчастье, траур и... обман. Неужели же и смех ее, и ласковый взгляд, и то, как она выбегала ему навстречу, кидаясь в объятия, когда он возвращался с работы, слова, от которых голова кружилась, — неужели все это было притворством, лицемерием?

Саидов в отчаянии обхватил голову руками.

— Вам плохо? — спросил лейтенант Султанов. — Принести чаю?

Рахим Саидов провел по лицу ладонями и кивнул. Ему хотелось остаться хоть на минуту одному, чтобы справиться с нахлынувшими чувствами.

Едва Султанов вернулся с чаем, его позвали к капитану.

В кабинете капитана Алиева сидел старший лейтенант Рузиев.

— Слушаю, товарищ капитан! — вытянулся Султанов.

— Запишите, Анварджан. Дома шахтеров. Магазин готовой одежды. Анатолий Назарович. Узнать, кто он, чем занимается, где живет.

Когда лейтенант Султанов ушел, капитан попросил Рузиева продолжить доклад.

— Женщина, которая продает на Чорсу газированную воду, опознала ее, — сказал Рузиев. — По ее словам, Мунис Саидова на Чорсу появлялась довольно часто. Оттуда обычно шла в сторону Самаркандских ворот. Иногда задерживалась у ее будки, чтобы напиться. Поэтому-то запомнилась ей. «Я всегда ею любовалась, — говорит. — И сама симпатичная, и одета с иголочки».

— И всегда ее видела одну?

— Слишком много, говорит, народу пьет у меня воду! И при этом не смотрит в глаза. Чувствую, товарищ капитан, она видела кого-то с ней, да сказать не хочет. Или боится. Сержант Карабаев и сейчас там.

— Правильно сделали, что его оставили.

— В последний раз она видела ее в день убийства. В восемь вечера. Уже собиралась закрывать будку, когда она подошла и попросила стакан воды. Была взволнована и очень спешила. «В этот раз была одна!» — Так и сказала. Я и поймал ее на слове. «Значит, раньше вы ее видели не одну?» — спрашиваю. Промолчала. Думаю, она все-таки покажет. Карабаев — дошлый парень, уговорит ее...

— Хорошо. С клочком газеты разобрались?

— Так точно, товарищ капитан. — Рузиев развязал тесемочки папки и вынул из нее картонку, к которой был аккуратно приклеен небольшой клочок газеты: в него была завернута коробочка с перстнем, найденная в сумке Мунис Саидовой. — Итак, это первая страница газеты «Вечерний Ташкент», верхний правый угол. За 20 августа этого года. Было нанесено несколько цифр карандашом. Видно, почтальон написал. Цифры стерлись, но эксперты установили, что написано «шестнадцать дробь сорок четыре». Скорее всего, это номер дома. Почтальоны обычно, сортируя газеты и журналы, пишут номера домов и квартир. Но какой именно почтальон это написал, кто подписчик, по какой улице живет — этого пока выяснить не удалось.

Зажегся сигнал рации.

— Говорит сержант Карабаев.

— Капитан Алиев слушает.

— Докладываю из оперативного отдела с Чорсу. Женщина, продающая воду, опознала. Мужчина средних лет. Мной сфотографирован. Подъехал к будке на «Москвиче», купил ящик пива и поехал на территорию рынка. Номер машины записал. Товарищ капитан, жду распоряжений!

— Что вам сказала эта женщина?

— Когда он выходил из машины, она незаметно кивнула мне. И только. Она страшно испугана. По всему, он к ней наведывался неспроста. Пиво — только повод... Вот она поспешно закрывает будку.

— При вас машина?

— Нет, я на мотоцикле.

— Воспользуйтесь такси или частной машиной и следуйте за «Москвичом». Фотопленку немедленно пришлите мне.

— Есть!

— Итак, знакомство она водила преимущественно с людьми состоятельными. У одного «Победа», у другого «Москвич». Не удивлюсь, если и с «Волгой» кто-нибудь обнаружится.

Капитан Алиев щелкнул зажигалкой и, раскурив сигарету, глубоко затянулся.

— Не могу понять я некоторых людей. Все пять пальцев стараются запихать в рот одновременно. Спрашивается, чего не хватало этой женщине? Побрякушек? Разве нельзя существовать без них?.. Видели ее мужа? Порядочный, а главное, умнейший человек. Перспективный. Правду, видно, говорят: ум имеет предел, а глупость — безгранична.

— Может, муж у нее — только прикрытие? — заметил Рузиев.

Капитан махнул рукой, будто отметая все, что мешает сосредоточиться на главном.

— Нам неизвестна одна частность...

— Какая? — спросил Рузиев.

— Где она была до того, как оказалась на Чорсу?

Снова вспыхнул зеленый глазок.

— Слушаю!

— Товарищ капитан! «Москвич» выехал с рынка и направился в сторону Самаркандских ворот! — доложил Карабаев.

— Ого, это уже интересно. Продолжайте наблюдение. Постарайтесь остаться незамеченным.

— Он остановился! Я проеду мимо, а потом вернусь.

— Вы на чьей машине? Водитель в курсе дела?

— Да. Общественный автоинспектор... Вот он заехал в голубые ворота! Еду обратно. Приближаюсь. Номер дома — шестнадцать дробь сорок четыре! Какие будут дальнейшие указания, товарищ капитан?

Алиев взглянул на Рузиева, который от волнения крепко потирал руки. Затем приказал:

— Возвращайтесь на пост!

— Слушаюсь, товарищ капитан!

— Конец клубка найден! — капитан живо встал с места. — Начнем разматывать.

6.

Капитан Алиев сличил фотографии, доставленные сержантом Карабаевым и лейтенантом Султановым. Оказалось, что человек, живущий в доме 16/44 в махалле «Самаркандские ворота», и старший товаровед магазина Анатолий Назарович Аллаяров — одно и то же лицо. Как удалось выяснить лейтенанту Султанову, он работает здесь немногим более трех лет. В коллективе пользуется уважением. С его приходом магазин стал перевыполнять план. Сотрудники в один голос говорили, что Анатолий Назарович — общительный, деловой и очень дисциплинированный человек.

Сведения, собранные в махалле, где Аллаяров проживает, показывают, что этот человек не должен вызывать подозрений. Четыре года назад поселился он в махалле «Самаркандские ворота». Откуда приехал, где до этого проживал — этого председатель махаллинской комиссии сказать не мог. Скромный человек, махаллинский активист. Охотно участвует во всех мероприятиях. В прошлом году для махаллинской чайханы раздобыл двадцать фарфоровых чайников и сотню пиал, которых сейчас днем с огнем не сыщешь. «И представляете? Ни копейки не взял!» — восхищался своим активистом председатель махаллинской комиссии. Рассказал, что с ним живет мать. Старенькая. Слепая, бедняжка. Сидит дома, никуда не ходит. Сам Тупаходжа попросил не беспокоить мать, когда ее однажды пригласили на той^[5].

Вот как его на самом деле зовут — Тупаходжа.

Капитан Алиев показал фотографию Аллаярова дворничихе с Чорсу — не он ли и есть тот человек с черным портфелем. Дворничиха долго разглядывала фотографию. И решительно сказала:

— Он! Узнала я его... Он. Ах, убийца!

— Ну, зачем вы так? Рано ругать человека, — заметил капитан. — Если мы вам устроим встречу, вы подтвердите, что видели тогда именно его?

— Конечно! Думаете, испугалась? Я и мужа своего, царство ему небесное, не боялась! А он знаете какой крутой был!

Капитан перебил ее:

— Завтра к одиннадцати пришлю за вами машину.

...Аллаяров явился в точно назначенное время.

— Проходите, гражданин Аллаяров, прошу вас! — пригласил капитан, указывая на кресло, стоявшее по другую сторону его стола.

— Благодарю, — Аллаяров сел. Голос его был низкий, спокойный.

— Вам известно, почему мы вас вызвали?

— Всю ночь ломал голову, товарищ капитан, но так и не взял в толк...

— Мы вас пригласили по делу Мунис Саидовой, — сказал капитан, внимательно глядя на собеседника.

— Мунис Саидова, говорите? — Впервые слышу это имя. Кто она, могу я узнать?

— Разумеется. Одна из постоянных покупательниц вашего магазина. Вы лично помогали ей приобретать кое-какие вещи.

— Извините, не могу вспомнить, — Аллаяров сконфузился, улыбнулся.

— Неужели не помните? Такая красивая приметная женщина.

— Наш магазин на людном месте. Столько покупателей перебывает в нем за день, товарищ капитан. Особенно женщин...

— Эту женщину не узнаете? — капитан протянул Аллаярову фотографию.

— Такое впечатление, что я ее встречал, — Аллаяров внимательно рассматривал фотографию. — Пожалуй, видел. И наверное, в нашем магазине. Это Саидова?

— Да, — капитан взял у него фотографию. — Значит, видели и, скорее всего, говорите, в магазине?

— Да-да, скорее всего... Что-то случилось, товарищ капитан? Что-нибудь серьезное?

Капитан Алиев не ответил. Щелкнул зажигалкой, раскурил погасшую сигарету.

— Ах, женщины, женщины, всегда из-за них столько хлопот, — проговорил Аллаяров. — Сколько раз давал себе зарок быть глухим к их просьбам, но... характер слабый.

— Что просила у вас Саидова?

— Да сейчас уже и не припомню, товарищ капитан.

— Значит, вы с ней не были знакомы? Только где-то, скорее в магазине, видели? Так?

— Именно так, товарищ капитан. А в чем все-таки дело? — Аллаяров потянулся через стол, заговорщически взглянул на капитана. — Натворила что-то?

— Она убита.

— Что вы! Когда?

— В ночь на двадцать первое августа.

Аллаяров отвел глаза.

— Надо же! Молодая такая... — Он скорбно покачал головой. — И дети есть?

— Только муж.

— Ах, жаль беднягу... Убийцу не удалось разыскать, товарищ капитан?

— Ищем.

— Ходят же по земле звери в облике людей! — Аллаяров слегка ударил по краю стола кулаком. — Ну разве тот, кто убил, станет дожидаться, пока его схватят? Давным-давно смылся куда-нибудь подальше.

— Может и не смылся. — Капитан поиграл зажигалкой.

Аллаяров, однако, владел собой.

— Мне как-то рассказывали историю. В доме одного человека пропали драгоценности жены. Он заявил об этом в милицию. Спустя месяц милиция разыскала вора. И кто же им оказался? — Аллаяров негромко хохотнул. — Он сам! На свете всякое бывает.

Капитан уловил тонкий намек. Надо отдать должное Аллаярову — хорошо держится.

— А где ваша «Победа»?

— Машина? — в глазах Аллаярова наконец промелькнуло смятение. А голос ровный. — Она была очень старой, сдал в комиссионный магазин. Купил себе «Москвич». Тоже, правда, подержанный, но поновей.

— Какие газеты вы получаете?

— Извините, товарищ капитан, вы задаете какие-то странные вопросы. — Голос Аллаярова уже не был тихим и ровным. — Простите, на каком основании?

Капитан надавил на кнопку. Появилась секретарша.

— Пригласите Гувох Шакирову, — распорядился капитан.

Вошла дворничиха с Чорсу.

— Товарищ Шакирова, этого человека вы где-нибудь видели?

— Да разве же я слепая? Это тот мужчина, который пошел с Саидовой от остановки Чорсу в сторону Самаркандских ворот! Он тогда держал большой черный портфель!

— Не ошибаетесь?

— Память у меня, слава богу, не отшибло.

— И в какое время дня их видели?

— Вечером. Между восемью и девятью вечера.

Капитан Алиев обратился к Аллаярову:

— У вас есть вопросы к этой женщине?

Аллаяров только слегка приподнял бровь, выражая этим, должно быть, удивление.

— Спасибо. Вы свободны.

— Что вы теперь скажете? — спросил капитан Алиев, когда та вышла.

— Ошибся, — покаянным голосом произнес Аллаяров. — Мне следовало сразу сказать правду. Поверьте, товарищ капитан, испугался я.

— Чего вы испугались?

— Сами понимаете, работа у нас тонкая — торговля... Знал я Мунис Саидову. Вернее, знал только ее имя. Мунис, Мунисхон. Она была очень миловидной женщиной. Любила наряды. Раз зашла ко мне с просьбой. Потом еще раз. Я помог ей приобрести кое-что.

— И бывала у вас дома?

— Да, приходила раза два. Женщина эта права... Мне от вас скрывать нечего, я иногда беру в магазине что-нибудь дефицитное для знакомых. Они приходят за этими вещами ко мне домой. И Мунис была раза два... Ошибся я. Простите меня на этот раз, товарищ капитан, я больше этого никогда себе не позволю. У меня старая больная мать. Ради нее простите...

— Когда вы ее видели в последний раз?

— Дай бог памяти... Сейчас вспомню... Кажется, в начале августа.

— И что вы ей тогда дали? — нажал капитан на последнее слово.

— Голова, чтоб ей треснуть! Ничего в ней не держится. Извините, товарищ капитан, не помню. Если позволите, я завтра скажу, что она тогда купила. Какой позор! Вот и делай после этого кому-нибудь хорошее. Дурень я, дурень!..

Аллаяров звучно ударил себя по лбу кулаком.

— Возьмите себя в руки, гражданин Аллаяров, — резко сказал капитан. — Значит, не помните?

— Ох, нет, не помню!

Капитан вынул из ящика стола коробочку с перстнем, положил перед ним.

— Может, теперь вспомните?

— Товарищ капитан, в нашем магазине продается только готовая одежда. Эту вещь я впервые вижу.

— Неужели?

— Поверьте, товарищ капитан, впервые вижу. Это нашли у Саидовой?

— Да.

— Вот тебе и на! Оказывается, она была не такой уж бедной! А передо мной всегда плакалась. Часто брала товар в долг...

— И вы давали?

— А что было делать? Как-то отказал, так она пролила столько слез... Жалел я ее, товарищ капитан! — Аллаяров, прижав руки к груди, снова взмолился: — Виноват я, признаю свою ошибку. Черт попутал, товарищ капитан! У меня мать совсем больная, ничего не видит, пожалейте хотя бы ее!

Капитан Алиев, между прочим, это предвидел: Аллаяров признает в Саидовой только знакомую. Ну, хорошо, их видели вместе. Если они были вместе даже в тот день, когда случилось несчастье, его еще нельзя обвинять в убийстве. То, что он продает товар из-под полы, к этому делу не имеет отношения. Этим займется ОБХСС. А сейчас... пока он его отпустит.

Капитан расхаживал по кабинету. Аллаяров внимательно следил за ним. Капитан остановился.

— Что ж, ладно, — сказал он. — Вы свободны.

Аллаяров поспешил к двери. Но, что-то вспомнив, остановился.

— Товарищ капитан! Что подумают обо мне на работе?

— Если вы сами не расскажете, то ничего не подумают!

— Понял, товарищ капитан. Благодарю вас.

Аллаяров вышел, тихо прикрыл за собой дверь.

«Да-а, этот человек не так прост, каким хочет казаться, — подумал капитан. — А может, действительно не он?»

Алиев включил рацию.

— Лейтенант Султанов!

— Слушаю, товарищ капитан!

— Проследите, куда пойдет Аллаяров. Рузиев не появлялся?

— Нет, товарищ капитан.

— В таком случае, вам еще одно поручение. Выясните, где был Аллаяров тринадцатого и четырнадцатого августа.

— Уже выяснено, товарищ капитан.

— Ну? — обрадовался капитан.

— Тринадцатого и четырнадцатого августа Аллаярова на работе не было. Он ездил в Самарканд, товарищ капитан.

— Так-так-так... Почему не доложили сразу?

— Это выяснилось сию минуту. Его машина была задержана в Джизаке. Сообщили из автоинспекции.

— Нарушение?

— Превысил скорость.

— Благодарю. Выполняйте задание.

«Так-так-так, Аллаяров. Значит, ты был в Самарканде. Следовательно, можно предположить, что перстень, который долго лежал на прилавке, куплен им. Затем подарен Саидовой. Такой дорогой подарок — за что?»

С бумагами в руках вошел в кабинет Рузиев.

— Разрешите доложить, товарищ капитан? Аллаяров родом из Ургенча. Тысяча девятьсот тридцать первого года рождения. В шестидесятом женился. Спустя два года с женой развелся. Работал буфетчиком в ресторане «Ургенч». В тысяча девятьсот шестьдесят третьем году приехал в Ташкент. Устроился работать водителем такси во втором таксопарке. Заочно учился в торговом техникуме. По окончании техникума работал продавцом. Поступил в институт народного хозяйства, учился заочно. В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году устроился на должность товароведа. Год спустя ездил по туристической путевке на теплоходе по Средиземноморью. В том же году закончил институт и работал уже старшим товароведом. Под судом не был. Характеристики, данные ему при выезде за границу, безукоризненны. Находятся в его личном деле. Словом, товарищ капитан, Аллаяров чист, как кристалл.

— Как кристалл, говорите? — Алиев задумался.

— Так точно, товарищ капитан! — подтвердил Рузиев. — Если судить по личному делу...

— А сами вы как считаете?

Засветился глазок рации.

— Слушаю.

— Товарищ капитан! — раздался голос Султанова. — Аллаяров пришел в магазин.

— Поставьте человека у его дома. Пусть даст знать, когда он вернется домой.

Капитан отключил рацию, обернулся к Рузиеву.

— Товарищ Рузиев, займитесь вот чем. Надо выяснить, чем увлекалась Саидова последний год, чем более всего интересовалась — в свободное от работы время, разумеется.

— Это не просто...

— Но иного выхода нет! Знаете, о чем я сейчас думал: за что Аллаяров платил ей так дорого? Только ли за женские чары или за что-нибудь еще? Вы только вникните: если сложить ее зарплату и зарплату мужа, то и тогда невозможно будет окупить все эти драгоценности. Саидов утверждает, что не подозревал о существовании их у жены. Думаю, ему можно верить. Нам известно, что в день убийства он ушел на работу и с женой больше не виделся. Правильно?

— Да, товарищ капитан.

— А где была Саидова во второй половине дня? Об этом у нас никаких сведений нет. Аллаяров запирается. А может, и говорит правду — кто знает? Очень многое прояснится, если мы будем знать, где она чаще всего бывала, чем занималась, с кем виделась.

— На это потребуется несколько дней...

— Даю два дня. Подключите к этому делу весь аппарат. Если хотите, возьмите и Султанова.

— Ладно, — подумав, сказал Рузиев. — Как-нибудь справимся сами. Разрешите идти?

Капитан проводил старшего лейтенанта Рузиева до двери и, выглянув в приемную, позвал секретаршу:

— Мне нужны материалы Института биологии растений. В первую очередь касающиеся последних научных исследований.

— Сейчас запрошу.

7.

...Возвратясь с обеда, капитан Алиев нашел на своем столе всевозможные брошюры по растениеводству, диаграммы, авторефераты. Усевшись поудобнее в кресло, полистал несколько работ. Ему было известно, что научно-исследовательский институт экспериментальной биологии растений — один из самых молодых в республике. Он также знал, правда поверхностно, об исследованиях, проводимых селекционерами и биохимиками этого института. Именно здесь был выведен новый, вилтоустойчивый сорт хлопчатника. Сорт этот дает повышенный урожай. Успешно, знает Алиев, идут испытания препарата, который должен избавить растения от заболевания вилтом. И Рахим Саидов причастен к этой работе.

Среди брошюр Алиев разыскал материалы о хлопчатнике «Ташкент-I» и «Ташкент-II». О новом препарате, однако, в них не упоминалось. Впрочем, это и понятно. Эксперимент еще не завершен и нет необходимости его разглашать — надо помнить о происках врагов. Ведь были же случаи промышленного шпионажа.

Капитан отложил в сторону просмотренные брошюры, оставив один автореферат.

— Товарищ капитан! Аллаяров на своем «Москвиче» едет к старому городу. Сержант Карабаев следует за ним!

Капитан вздрогнул от неожиданности. Он не слышал, когда вошел лейтенант Султанов.

— Очень хорошо.

— Еще новость! — сказал Султанов. — Перстень четырнадцатого августа приобретен Аллаяровым. Продавец самаркандского магазина опознал его по фотографии.

— Это действительно стоящая новость! — устало улыбнулся капитан. — Спасибо, Анварджан! Чек заполучили?

— Он у меня.

— Сверьте отпечатки пальцев на чеке и вот на этой коробочке. Ее только что держал в руках Аллаяров. — Алиев протянул лейтенанту коробочку с перстнем. — Но, кроме перстня, мы располагаем еще одной уликой — вот этим обрывком газеты. Надо найти саму газету, тогда мы ухватимся, мне кажется, за конец веревочки.

— Товарищ капитан, вы полагаете, что преступник — Аллаяров? — спросил лейтенант.

— Рано еще что-либо утверждать.

Вспыхнул глазок рации.

— Капитан Алиев слушает.

— Товарищ капитан, сержант Карабаев докладывает. «Москвич» свернул в сторону Самаркандских ворот. Жду распоряжений.

— Сейчас приеду, следуйте за ним. Если он подъедет к дому раньше меня, задержите на некоторое время. Вы меня поняли?

— Так точно, товарищ капитан!

Капитан Алиев оставил за себя лейтенанта Султанова и спешно уехал.

Приближаясь к Самаркандским воротам, Алиев увидел, что у въезда в узкую улочку собралось до десятка машин. Он вышел из машины и зашагал вдоль тротуара, чтобы узнать, в чем дело. Поперек улочки стоял красный «Москвич», а рядом, поставив ногу на колесо, долговязый сержант Карабаев записывал что-то в блокнот.

— Что здесь происходит? — сурово спросил капитан Алиев.

— Ездит без прав, товарищ капитан! — доложил сержант Карабаев. Узнав капитана, Аллаяров выскочил из машины, кажется, обрадованный тем, что встретил знакомого начальника.

— Товарищ капитан, права случайно остались в другом костюме. Я живу здесь рядом. Говорю ему, давай принесу, а он не пускает.

— Товарищ сержант, простите его на этот раз.

Сержант понимающе кивнул, сказал Аллаярову:

— Больше не забывайте права!

Капитан Алиев отпустил сержанта и прошел дальше. У калитки с номером 16/44 остановился. Через минуту подъехал хозяин дома...

— Гостя примете? — весело спросил капитан.

— А как же! Прошу вас, прошу!

Аллаяров торопливо выскочил из машины, открыл ворота. Однако в его бегающем взгляде капитан подметил тревогу.

Двор был небольшой. Здесь росли всего две яблони и одна старая урючина. Под деревьями зеленела чахлая люцерна вперемежку с сорной повиликой. Сразу заметно, что двор без хозяйских рук.

Дорожка, выложенная кирпичом, упиралась в ступени террасы.

— Прошу сюда, — Аллаяров жестом пригласил гостя пройти вперед. Они поднялись на веранду. В углу ее на тонком матрасике сидела сморщенная старушка. Капитан даже отступил, увидев ее. Она сидела, не шевелясь, будто неживая.

— Мама, у нас гость, — сказал ей Аллаяров, проходя мимо.

Капитан поздоровался.

Старуха прошамкала что-то невнятное. Аллаяров горестно пояснил, что мать не видит. Он отпер дверь в комнату.

— Что с ней? — спросил капитан, когда Аллаяров плотно прикрыл за собой дверь.

— Э, лучше вам не спрашивать, а мне не говорить! От переживаний все. Извещение о гибели моего отца на фронте иссушило и сердце, и глаза матери.

Комната была уютной. Гостиный гарнитур, ковры, хрусталь и дорогой фарфор.

Аллаяров усадил капитана в кресло.

— Выпьем чаю или... У меня прекрасное марочное вино, холодное, как лед!

Не успел капитан ответить, Аллаяров вышел из комнаты. Вскоре он возвратился с громадным арбузом и бутылкой болгарского вина. Достал из серванта поднос и рюмки.

Капитан отпил глоток и поставил рюмку на журнальный столик, за которым они сидели. Его взгляд задержался на книжном шкафе. На полках Флобер, Мопассан, трехтомник Чехова.

— Вижу, любите читать?

— Кто не любит интересных книг, ака! Недавно во второй раз прочитал «Минувшие дни» Кадыри. Вот это произведение!

— Да-а, мы все так загружены, что не успеваем следить за новинками. Иной раз газеты некогда просмотреть. Вы, наверное, получаете журналы, газеты?

— А как же! «Гулистан», «Правду Востока», «Вечерний Ташкент»... «Вечерний Ташкент» обязательно читаю. Недавно печатали интересное произведение. Забыл, как называется. С приложением. Восхищаюсь нашими чекистами! Если пользоваться аллегорией, в темноте видят вещи, которые не толще конского волоса. Время нынче неспокойное. Приезжают из-за границы всякие туристы. Думаете, к нам одни только друзья едут? Как бы не так. А вы читали это произведение?

— Начал было. Прочел одиннадцать глав. Потом вдруг перестали носить эту газету, а на почту сходить, выяснить, почему — некогда.

— Дальше еще интереснее. Если найдете время, непременно дочитайте.

— А у вас нет ли продолжения? — осторожно осведомился капитан, пригубив рюмку.

— Есть, есть! Я обычно ни одной газеты не выбрасываю.

— Если не жалко.

— Ну что вы! Сейчас.

Аллаяров открыл нижнюю дверцу секретера и вынул подшивку.

— Это за целый месяц. Августовские номера. Начало тоже вам дать?

— Нет, не надо, начало я читал, — сказал капитан.

— Я слышал, по этой повести собираются фильм снимать. Вы не в курсе, это правда? — спросил Аллаяров, листая подшивку.

— Не слышал. Позвольте, я сам.

— Пожалуйста, — Аллаяров положил подшивку на журнальный столик.

Капитан стал не спеша переворачивать страницы.

— Вы аккуратный, ни одного номера не потеряли.

Капитан медленно листал подшивку «Вечернего Ташкента». Восемнадцатое августа, девятнадцатое. Сердце его билось учащенно, чутье подсказывало ему, что он приближается к разгадке. Медленно, медленно перевернул страницу за 20 августа. С надеждой взглянул на следующую, — как он и ожидал, верхний угол первой страницы был оторван.

Он не сомневался — именно отсюда оторван угол газеты, найденный в сумке Мунис Саидовой. Капитан перевел дыхание — вот она, столь необходимая расследованию улика!

— Да, интересное произведение. Можно будет и фильм снять, — проговорил Алиев, внимательно рассматривая Аллаярова. — Скажите, пожалуйста...

— Что? — с готовностью отозвался Аллаяров.

— Где вы были вечером двадцать первого августа?

— Двадцать первого? Вечером? Сейчас, сейчас... Был дома, товарищ капитан. Это что, снова допрос?

— С Саидовой. Не так ли?

— В тот день я ее не видел.

— Видели, не надо лгать, — капитан приставил оторванный клочок к газете. — Вот вам доказательство, Аллаяров. Оторванный угол газеты найден в сумке Саидовой. В него была завернута коробочка с перстнем.

У Аллаярова дрожали руки. Он стал бледным, как полотно.

— Что теперь скажете?

— Товарищ капитан, — проговорил Аллаяров глухим голосом, будто ему кто-то сдавил горло. — Товарищ капитан, я сказал вам неправду. Саидова была у меня. Спрашивала, не могу ли я ей кое-что достать. Потом показала этот перстень...

— Ну, и...

— Только что купила, говорит, и попросила бумаги, чтобы завернуть. На столе как раз лежала газета, и я оторвал угол.

— При вашей-то любви к газетам? Аллаяров! На чеке остались отпечатки ваших пальцев. Перстень этот вы купили в Самарканде четырнадцатого августа.

Аллаяров съежился, будто над ним занесли топор.

— Рассказывайте, Аллаяров! Что вынуждало вас делать Саидовой дорогие подарки? Только правду.

Аллаяров кивнул. Тяжело вздохнул, закрыл обеими ладонями лицо и сидел так несколько минут. Капитан терпеливо ждал.

— Хорошо, хорошо, товарищ капитан. Только история эта длинная.

— Ничего, я не спешу.

— Я ее, знаете ли, любил. И сердце не слушалось рассудка. Не знаю, к счастью моему или несчастью, оказалось, что Мунисхон любит модно одеваться. Души не чаяла в красивых нарядах! Как только на ком-нибудь увидит новинку, сразу бежит ко мне. А я, конечно, стараюсь... Однажды у подруги увидела английскую кофту. Пришла ко мне на работу. А к нам этот товар не поступил. Я обзвонил всех своих знакомых. Оказалось — одна-единственная осталась в «Тахире и Зухре». Я посадил ее в машину, и мы помчались туда. Купили... Тогда, товарищ капитан, меня и попутал черт. Высказал я ей все, что до сих пор в сердце носил. Пригласил в ресторан — не согласилась. Уже было поздно, и она спешила домой. А выходя из машины, пообещала, что завтра позвонит...

— Это было осенью прошлого года? — уточнил капитан.

Аллаяров изумленно поглядел на него.

— Вам... откуда это известно?

— Продолжайте.

— Да, это было в прошлом году. Осенью...

Аллаяров склонил голову и погрузил пальцы в волосы.

— На второй день, часов в двенадцать, Мунис позвонила. Сказала, что вечерами она всегда занята и непременно должна быть дома. Если хотите, говорит, можем вместе пообедать. Я в тот же миг помчался за ней... Мы поехали в аэропортовский ресторан. Выпили немного. Потом, на обратном пути, я повернул машину в сторону Бешагача. Она это заметила и спросила, куда мы едем. Я сказал, что у себя дома хочу ее угостить кофе. Я умею хорошо готовить кофе по-турецки... Хотите, сейчас для вас сварю? Вы же, кажется, не спешите?

— Спасибо, — ответил капитан. — Не беспокойтесь. Продолжайте.

— Она не возражала. Я привез ее сюда. В эту комнату... Товарищ капитан, дальше неинтересно... Словом, после этого она каждую неделю находила часок-другой, чтобы побывать у меня.

— Вы виделись днем?

— Главным образом. Только когда муж отсутствовал, она оставалась на ночь.

Аллаяров поморгал.

— Товарищ капитан, поверьте, у меня были самые благородные намерения, я собирался на ней жениться. Неоднократно предлагал ей уйти от мужа, выйти за меня замуж. Она только смеялась. «Вам разве этого мало?» — спрашивала она. По-моему, только из тщеславия она хотела, чтобы ее муж был известный человек, ученый. Но я надеялся, что рано или поздно уговорю ее. Я ничего для нее не жалел. Покупал ей и жемчуга, и перстни, и серьги. Хотел ее убедить, что и я чего-то стою.

— В котором часу она ушла от вас двадцать первого августа?

— Сейчас... — Аллаяров задумался. — После девяти, товарищ капитан. Да, конечно, было почти десять. По телевизору как раз показывали фильм. Я включил сразу же, когда она ушла. Правду, видно, говорят, товарищ капитан, что несчастье путается у людей под ногами. Мог же я ее задержать. Мог отвезти на своей машине. Вот, товарищ капитан, жизнь какая штука — сегодня есть, а завтра тебя нет...

— Какой фильм вы смотрели в тот день?

— «Война и мир». Третья серия. «Андрей Болконский».

Капитан помолчал, думая с раздражением: «Выскальзывает из рук, как рыба. Неужели связывала любовь? Не похоже. Но что же все-таки кроется за этим — дарить драгоценности, потом убить. Зачем? За что он убил ее? Чего-то испугался? Испугался, что об их связи узнает муж? Но муж в таком случае с жены спрашивает».

На веранде скрипнули половицы. Аллаяров, вскочив и пинком распахнув дверь, чуть не сшиб слепую старуху.

— Опять подслушиваешь?! — крикнул со злостью Аллаяров.

Старуха беззвучно пошевеливала бесцветными губами, медленно повернулась и, держась рукой за стену, пошла прочь.

— Извините, — проговорил Аллаяров, усаживаясь на свое место. — Бедняжка целыми днями одна, даже поговорить не с кем, когда меня нет дома.

— Где стоит ваш телевизор?

— В той комнате. Поставил, чтобы мать, если не видит, то хотя бы слушала.

— Значит, говорите, в десять начался фильм?

— Да, ровно в десять. Мунисхон ушла минуты за две до этого. Я не провожал, чтобы не пропустить эту серию...

— Тому, что Саидова ушла, верю. Если бы не ушла, не случилось бы того, что случилось.

— Вот именно, товарищ капитан! Я упрашивал ее посидеть, пока фильм кончится.

— Саидову убили между одиннадцатью и двенадцатью ночи.

— Эх! — вскричал Аллаяров. — Если бы я знал! А муж ее ничего не подозревает?

— О чем?

— Ну, о том, что мы...

— Имеет ли теперь это значение?

— Вы правы. Просто я бы не хотел, чтобы у него прибавилось переживаний.

— Вы очень благородны, — не без иронии отозвался капитан и подумал: «И все же, черт побери, мы же не можем тебя арестовать».

— Во сколько Саидова пришла к вам? — капитан поднялся.

— Часов в шесть, — ответил Аллаяров.

Когда капитан выходил во двор, старуха сидела на террасе на том же месте, замерев, точно изваяние. Заслышав шаги, устремила на него невидящий взгляд.

Дорога от дома Аллаярова до Чорсу заняла десять минут.

Капитан Алиев специально прошел этот путь пешком, хотя времени у него оставалось в обрез. Отыскав в кармане завалявшуюся двухкопеечную монету, позвонил по автомату лейтенанту Султанову.

— Анвар! Свяжитесь срочно с телестудией. Узнайте, что они транслировали двадцать первого августа с двадцати одного часа до двадцати четырех. Сверьте с объявленной программой.

— Есть, товарищ капитан!

Обстоятельства складывались теперь так. Мунис Саидова двадцать первого августа ушла из института в половине второго. В половине шестого она была на Чорсу. С шести до десяти находилась у Аллаярова. «Почему же она засиделась так поздно, когда дома ее ждал муж?» — задал себе вопрос капитан Алиев. И не ответил. Ладно, в десять она ушла. Допустим. Через пятнадцать минут была уже на Чорсу. Ожидала трамвай. Появляется убийца, время — пятнадцать-двадцать минут одиннадцатого. Спор, ссора. О чем спорили и что вызвало ссору? Капитан Алиев мысленно нанес на бумагу еще одну пометку. Ссора их должна была длиться более часа. Разве стояла бы она столько времени с незнакомым человеком? В половине двенадцатого произошло несчастье. И никто не видел, никто не слышал. Странно. Очень странно. Центр города. Многолюдная площадь... А здесь ли совершено убийство? Может ее сюда привезли уже мертвую? Тогда правильно, что никто не слышал ее крика.

Капитан заключил, что необходимо выяснить следующее: первое — где совершено убийство, второе — причина убийства. Не оставалось сомнения, что убийца — человек, знакомый Саидовой. У кого из знакомых может возникнуть повод убить ее? Этот вопрос снова возвратил капитана к мужу покойной. А что, если Рахим Саидов обо всем дознался? Ссора, возникшая в то утро между супругами, вполне могла произойти не из-за какого-то там перстня, а из-за ревности, и в тот вечер он мог, наконец, выследить ее. В этом случае несчастье могло произойти и на Чорсу. Во всяком случае, и эту сторону дела нельзя упускать из виду.

В своем кабинете он застал лейтенанта Султанова, просматривающего программу телевидения за неделю.

— Ну и как? — спросил капитан с порога.

— Выяснил, товарищ капитан! — ответил лейтенант, поднимаясь с места. — Пожалуйста! В двадцать один час показывали тележурнал «Хозяева грядущего». Передача началась вовремя, но закончилась на пять минут позже запланированного. Затем — телевизионные новости. И без двух минут десять началась трансляция из Москвы. Интервидение передавало соревнования на первенство мира по классической борьбе из Софии.

— Что? — изумился капитан.

— На первенство мира по классической борьбе, — повторил лейтенант Султанов.

— А по программе?

— По программе был объявлен кинофильм «Война и мир». Третья серия «Андрей Болконский». Фильм начался с опозданием — в двадцать два сорок четыре минуты.

— Лейтенант!

— Слушаю, товарищ капитан?

— Преступник найден!

— И кто же он, товарищ капитан?

— Аллаяров!

— Смотрите-ка, — все еще с недоверием смотрел лейтенант Султанов на капитана. — А я, грешным делом, думал на Саидова...

— И я немного подозревал его.

— Прикажете арестовать?

— Не спешите, лейтенант. Подготовьте ордер на обыск. На завтра.

— Есть.

— Обыск произведем вместе. Доведите до сведения своей группы, пусть не сводят с него глаз. А сейчас я ухожу домой. Устал.

— Всего хорошего, товарищ капитан.

Капитан Алиев вышел на улицу. Жара уже спала, веял легкий ветерок.

— Куда поедем? — спросил шофер, едва капитан сел в машину.

— Домой.

Шофер с удивлением обернулся.

— Что так смотрите? — пряча улыбку, спросил капитан.

— Я не ослышался, Сабир-ака? Вот ваша жена обрадуется.

— Вы правы, давно я так рано не приезжал домой. Поужинаем сегодня с семьей.

Оба рассмеялись.

8.

Отец и сын сидели на супе^[6] рядышком и молчали. Рахима-апа принесла свежезаваренный чай.

— Ну-ка, Рахим, принимайся за еду, остынет, — сказал отец. — Со вчерашнего дня, наверное, голодный? Бери, бери, сынок.

Рахим был благодарен отцу. Он потянулся за пловом. Впервые за последние дни он почувствовал голод и стал есть с аппетитом. Ему нравилось, как готовила мать. Она отличная стряпуха. Каждое ее блюдо имеет свой неповторимый вкус. Когда Рахим поел, отец спросил:

— На работу? Пойдем вместе.

— А вы куда? — удивилась Рахима-апа, увидев, что и Саид-ака поднялся.

— Схожу-ка на свой комбинат...

— Про путевку узнайте, — наставляла Рахима-апа.

Саид-ака у калитки, пропуская сына вперед, спросил:

— Что думаешь делать, сынок?

Рахим пожал плечами.

— Работать надо, сынок, за работой человек забывается. А того... преступника... его и без тебя разыщут. Ты меня понял?

— Понял, отец.

Он радовался тому, что отец рядом и что говорит с ним ласково. Хорошо, что у него такие мать и отец. Около них становится легче на сердце.

В воротах института Рахим встретил директорскую машину.

Сулейман-ака открыл дверцу.

— Вызывают в ЦК. — Лицо его было строгим. — Препаратом интересуются.

— И что вы скажете?

— Что скажу? Скажу, что через неделю будет готов.

— Недели хватит, — сказал Саидов, подумав.

— Ну, вот и хорошо. Прошу, Рахимджан, ты, пожалуйста, лично проследи.

Сулейман-ака с доброй улыбкой похлопал Рахима по руке.

— Тебе лучше находиться в институте, в своем коллективе. Ну ладно, я поехал.

На проверку воздействия препарата на вилт в тепличных и естественных условиях ушло более года. Эксперименты все еще не закончились. Но конец близился. Несчастье выбило Рахима из колеи. Хорошо, что есть Хафиз, — золотые у него руки! Рахим Саидов последние испытания и лабораторные опыты переложил на него. И вот — результаты. Кажется, обнадеживающие.

Вдруг у него сдавило сердце. Рахим остановился, прижал руку к груди, подождал, пока не отпустило. Едва он открыл дверь лаборатории, навстречу бросился Хафиз.

— Так скоро вернулся? Мог бы погулять еще пару дней.

Рахим, все еще держа левую руку на сердце, пошутил:

— Сердце ноет, истосковалось по работе.

Они подошли к столу, закоторым работал Хафиз.

Говорили о деле, заглядывали в колбы, взбалтывали их, разглядывали на свету. Их было множество, этих заветных колб, заполненных жидкостью различных расцветок. И каждая — плод многолетнего кропотливого труда. Среди этих склянок, приборов, оборудования, среди товарищей он в полной мере ощутил свою причастность к делу. «Отец прав, — думал он. — Моя жизнь — моя работа».

— Могу обрадовать, нам выделили отдельный цех, — сообщил Хафиз.

— За неделю управимся?

— Если ты подключишься.

— Считай, уже подключился, — в тон другу ответил Рахим и улыбнулся.

— А знаешь, как мы назвали препарат? «И-109-С». «И» — институт, «109» — номер изготовленного институтом препарата. Что такое «С», как думаешь?

— Что такое «С»? — переспросил Рахим.

— Саидов, — сказал Хафиз, не без гордости взглянув на друга. — Сулейман-ака сам предложил. Звучит?

Рахим смутился. Роль его в создании препарата, конечно, была немалая. Но работал-то весь коллектив. И сам Сулейман-ака сколько сил вложил в это дело!

— Нужно придумать название, в котором отразилось бы лицо всего нашего коллектива.

— И-109 — и есть лицо нашего коллектива, — сказал Хафиз. — Знаешь, и у скромности тоже должны быть границы.

Конечно, Рахим Саидов был рад.

Столько было им вложено в эту работу — веры и сомнений, успеха и неудач, времени своего и своих друзей. Никогда не угадаешь, что ждет тебя через пять минут. Еще вчера жизнь казалась конченой. Сегодня жизнь продолжается. Все горести и обиды — пройдет время — исчезнут совсем. Так оно и должно быть. Иначе жить стало бы невозможно. Нужно только приложить максимум усилий, чтобы его всецело поглотила работа, и тогда он вновь попадет в объятия жизни, полной добра и надежд.

Улица вывела Рахима к скверу Революции. Он любил этот сквер, большой, тенистый. Еще в былые годы, будучи студентом, бродил он по этим аллеям, посыпанным красноватым песком, над которым простирают гигантские кроны старые чинары. Подолгу сидел на скамье, строя планы на будущее, или следил за полетом падающих звезд. Ему кто-то говорил: когда падает звезда, то умирает человек. Одни звезды сгорали ярко, ослепительно, и их путь светился еще несколько секунд. Другие вспыхивали еле приметно и тут же гасли.

Вот здесь он однажды обнял Мунис и целовал мерцающие в темноте глаза, горячие податливые губы.... Они встречались в этом тенистом уголке. Он приходил много раньше срока и ждал ее. Однажды она задержалась. Он прождал ее час. Огорченный, обеспокоенный, он решил поехать к ней в общежитие. И в это время в конце аллеи показалась Мунис. Обняв ее, он почувствовал, как сильно бьется ее сердце. Она с трудом переводила дыхание:

— Я так спешила, — еле выговорила она, прижимаясь лицом к его груди. — Уже вышла из общежития, а навстречу — отец! Устроила его в гостинице, и сразу — к вам. Спасибо, что дождались, — и она нежно погладила кончиками пальцев его брови.

Да, она была прекрасным человеком тогда. Ласковая, нежная, внимательная... Странно, почему люди после женитьбы часто меняются, становятся другими? В чем причина? Сам он, конечно, остался прежним. Только возмужал, стал серьезнее. Да и забот прибавилось. А Мунис будто подменили. Кто знает, может, она и раньше была такой, да только он, Рахим, влюбленный в нее по уши, ничего не замечал?

Через полчаса Рахим вошел в магазин «Гульчехра». За прилавком стояла девушка. Заметив, что он кого-то ищет, поинтересовалась, — кого.

— Анатолия Назаровича, — решительно сказал Рахим и почувствовал, как кровь прилила к лицу.

— Его сейчас нет.

— А будет сегодня?

— Нет. Он бывает в первой половине дня.

Рахим растерялся. Не знал, что предпринять. Наконец догадался спросить адрес.

«Надо пойти, — решил он. — Пойти и вернуть ему». Этим он намеревался положить конец всему дурному, что порочило имя Мунис. Он верил, что тогда в его сердце останется лишь та Мунис, которую он любил.

Только надо сперва забежать домой. Может, еще что-нибудь завалялось чужое. Он соберет все, избавится от всего постыдного сразу. Сегодня же. Этот Анатолий... «А вдруг не он, не Анатолий Назарович? — обожгла мысль. — Вдруг кто-то другой?» Впрочем, это неважно: этот или другой, похожий на него. Важно отделаться от этих дорогих вещей, от всей этой дряни...

На площадь Чорсу выходят три улицы. Та, что посредине — Самаркандские ворота... Рахим шагнул к калитке и надавил кнопку звонка. Никто не отозвался. Постоял минуту и опять позвонил. Из глубины двора донесся недовольный мужской голос: «Сейчас!»

Калитка отворилась, и перед Рахимом предстал горбоносый мужчина в сетчатой майке, в наброшенном на плечи халате. Под майкой чернели густые волосы. Взгляд был настороженный, бегающий.

— Входите, — не очень гостеприимно пригласил хозяин.

— Я Саидов, — представился Рахим. — Муж Мунисхон.

И заметил, что Аллаяров побледнел. Взгляд его сделался жестким, даже хищным, но он тут же посторонился и пропустил незваного гостя.

— Заочно мы знакомы, кажется, — сказал Рахим.

— Да... слышал о вас.

Рахим стоял, рассматривая человека, которого ненавидел. «Ударить? Или плюнуть?» — размышлял он. Но не сделал ни того, ни другого. А вытащил из портфеля сверток и сунул Аллаярову в руки.

— Берите, еще может понадобиться. Остальное милиция вернет.

Аллаяров залепетал что-то, но Рахим не услышал. Он скорым, размашистым шагом удалялся прочь.

Вот и все. До чего же просто! И грязные вещи, и грязные мысли он оставил хозяину голубых ворот.

Он вышел к Чорсу. Постоял, раздумывая, — куда пойти? Решил отправиться домой.

К остановке подходил трамвай. Он бросился через улицу, чтобы успеть на него. Слева что-то заскрежетало. Он ощутил сильный толчок в плечо... и сразу все исчезло.

9.

Алиев спал на кушетке у раскрытого окна. Его разбудил какой-то странный шелестящий шум. Он приподнялся на локте, в лицо повеяло влажной прохладой. Листья вьющегося по жердочкам винограда трепетали, как крылья разом взметнувшейся голубиной стаи. Через несколько секунд часто-часто забарабанило по железной крыше.

— Что это? — недоуменно спросил Алиев.

Санобар, спавшая лицом к стене, потянулась, сказала недовольно:

— Я в милиции не работаю, — и, подложив под щеку ладони, смешно почмокала губами.

Из водосточной трубы полилась вода.

— Дождь! — сказал Алиев. — Хорошо, что во дворе не легли спать.

— Что? — Санобар приподняла голову, силясь разомкнуть веки.

— Дождь идет.

— Вай! — спохватилась Санобар. — У меня же белье развешено. Не могли раньше разбудить?! Случись что-нибудь в вашей милиции, не разлеживались бы! Помчались бы сейчас!

Алиев рассмеялся, следом за женой вышел во двор. Стал помогать Санобар снимать белье. Теплые капли, будто роса, падали на лицо и плечи.

Алиев внес в комнату целую охапку волглого, пахнущего свежестью белья. В этот момент зазвонил телефон. Капитан бросил белье на кушетку и схватил трубку.

— Слушаю!

— Извините, товарищ капитан, — он узнал голос лейтенанта Султанова. — Рахима Саидова вчера вечером сбила машина.

— Жив? — быстро спросил Алиев.

— Жив. Легкое сотрясение... И, кажется, сломано ребро.

— Что значит «кажется», — рассердился капитан, он терпеть не мог, когда подчиненные говорили приблизительно.

— Одно ребро, — поправился Султанов. — Он только что пришел в себя. Спит. Я разговаривал с врачами. Для беспокойства нет оснований, товарищ капитан.

— Пришлите машину. Сейчас приеду.

Алиев положил трубку. Санобар, которая слышала разговор, ехидно сказала:

— А я уж думать начала — что это телефон молчит, не испортился ли?

Алиев начал торопливо одеваться. Вошла жена с бельем.

— Поставлю чай, перекусил бы хоть.

Он только молча поцеловал жену и вышел.

Прибыв в отделение, капитан немедленно вызвал к себе лейтенанта Султанова.

— Шофер задержан?

— Он и не скрывался, товарищ капитан. Сам доставил пострадавшего в больницу. По свидетельству инспектора ГАИ, виноват Саидов. Водитель ему сигналил. Тот, видно, не услышал. Водитель утверждает, что Саидов намеренно шагнул под машину. Небезынтересен факт, товарищ капитан, что и это несчастье произошло на том самом месте — на Чорсу.

— На Чорсу? — удивился капитан.

— Да, Саидов ходил к Аллаярову.

— Что он, спятил, этот Саидов? — разозлился капитан. — Он нам все дело испортит! Аллаяров дома?

— Вероятно, дома. Карабаев ведет наблюдение.

— Вы свободны.

Султанов вышел. Капитан протянул было руку к кнопке, но вспомнил, что в отделении еще никого, кроме дежурного, нет. Рано. Он запер кабинет, спустился вниз. «Что его заставило пойти к Аллаярову? — гадал капитан. — Зачем? И как он оказался под машиной. Случайно или хотел уйти из жизни? А может, его мучает совесть?..»

Нет, он решительно не хотел, чтобы Саидов оказался убийцей жены. Но кто знает... Производит впечатление положительного человека. Хотя, всякое бывает. У человека на лбу не написано — хорош или плох он. Годы работы выработали в Алиеве некий внутренний компас, стрелка которого функционировала пока безошибочно. Аллаярова, например, Алиев в глаза еще не видел, только слышал о нем — и одно хорошее, кстати, а сразу же зародилось подозрение. Конечно, интуиция интуицией, а всякие предположения требуют фактов и проверок, нельзя доверять одной интуиции. И все-таки Рахим Саидов не похож на преступника, хотя нельзя сказать, что он совсем не виноват. Капитан Алиев много раз ставил себя на место Саидова и, уподобясь искусному шахматисту, проделывал наиболее рациональные «ходы». Трудно представить, что поступки Мунис, которые должны были его насторожить, оставались незамеченными Рахимом. Или он не придавал им значения и, замкнув себя в круг научных интересов, был абсолютно безразличен к ее жизни, не вмешивался в ее дела. Находясь под одной крышей, они жили врозь, каждый сам по себе... Выходит, и Саидов виновен косвенно.

Капитан сел в машину.

— Куда поедем? — спросил шофер, прикрывая рукой зевок.

— К Самаркандским воротам.

Около дома Аллаярова толпились махаллинцы. «Ничего не скроешь от внимания любопытных», — с досадой подумал капитан. Едва он вышел из машины, к нему подошел сержант Карабаев, отдал честь.

— Почему собрались люди? — строго спросил капитан.

Сержант развел руками, как бы говоря — что поделаешь. И заспешил за Алиевым, направившимся к голубым воротам Аллаярова.

— Товарищ капитан, в чем дело? Зачем обижаете хорошего человека? — крикнули из толпы. — Или милиция всегда ищет себе работу?

Алиев остановился. Хотелось ответить, как надо, но он подавил в себе гнев. Лишь тихо сказал сержанту, чтобы все разошлись. Во дворе его ждали двое сотрудников. Алиев кивнул им и поднялся на веранду. В углу на курпаче, как и в первый раз, устремив куда-то в пространство тусклые глаза, сидела мать Аллаярова. Голова ее была покрыта белым кисейным платком, в дрожащих пальцах она держала четки. Ее сморщенные губы еле приметно шевелились, будто она про себя читала молитву. Старуха походила на колдунью.

— Товарищ капитан! Что все это значит?! — появился Аллаяров в дверях. — Вчера какой-то психопат, наорав на меня, сунул сверток с вещами, а сегодня вы являетесь с обыском! Я требую объяснения, товарищ капитан! Я буду жаловаться!

— Вы разве испугались? — полушутливо спросил капитан.

— Мне нечего пугаться, но особого удовольствия от этого тоже не испытываю! Ни свет ни заря врываетесь в дом...

— Правильно, — согласился Алиев. — Но другого выхода нет, и вам придется потерпеть.

— Бог велел терпеть святому Тупаходже...

Капитан обернулся на голос старухи. Подождал, не скажет ли она что-нибудь еще. Опершись руками о курпачу, та медленно поднялась, взяла палку, прислоненную к перилам, и на ощупь стала спускаться по ступенькам во двор.

— Трудно бедняжке, — вздохнув, произнес Аллаяров.

— Помогите ей! — сказал капитан одному из милиционеров.

Но старуха жестом отстранила подскочивших к ней на помощь людей. Постукивая палкой, она дошла до калитки, затем свернула влево и пошла вдоль забора. Дойдя до полузасохшей урючины, уперлась в нее руками и стала медленно опускаться на корточки.

— Мама! — закричал не своим голосом Аллаяров и метнулся было к старухе. Но капитан Алиев удержал его за локоть.

— Оставайтесь здесь!

Аллаяров, будто смертельно уставший человек, прислонился к столбу веранды и прикрыл глаза.

Старуха руками разгребла под деревом рыхлую землю и, отыскав что-то, поднялась. Медленно пошла обратно.

В руках она держала длинный нож, выпачканный в глине.

— Что ты наделала, мама! — простонал Аллаяров, закрыв лицо руками.

— То, что мне велел бог.

Старуха бросила нож на пол. Постукивая палкой, прошла мимо сына, села опять на свое место — и снова превратилась в истукан. Пораженный случившимся, Алиев безмолвно смотрел на нее. В ее неподвижных глазах он увидел слезы.

— За что убили? — спросил он в упор Аллаярова.

Тот поднял голову. В его лице не было ни кровинки.

— Отказалась принести черновики мужа и копии его работ... Кроме того хотела... сообщить вам, — проговорил он приглушенным голосом.

Так и есть, предположение Алиева оправдалось. Мунис Саидова принесла себя в жертву. Она продала свою честь, но решила защитить честь мужа.

Подошли двое милиционеров.

— Уведите!

— Товарищ капитан! Я все расскажу! Все! Чистосердечно! Прошу это принять во внимание, — выкрикивал Аллаяров. Он пытался вырваться из рук взявших его с двух сторон милиционеров. — Вы меня слышите, товарищ капитан?

— Вам ничего другого не остается, — сказал Алиев.

Арестованного увели.

Из дому вышли лейтенант Султанов и председатель махаллинской комиссии Кадыров.

— Закончили? — осведомился капитан.

— Какое там! — с раздражением бросил лейтенант. — Только на опись найденных вещей потребуется дня два.

Алиев зажег сигарету и с наслаждением затянулся.

— Что ж, в таком случае продолжайте, — сказал он лейтенанту. — А я поехал.

Капитан дошел до ворот и, как бы что-то вспомнив, резко остановился. Он возвратился на веранду и подошел к старухе.

— Спасибо, мать. Вы очень помогли нам.

Ни один мускул не дрогнул на лице старой женщины. Устремив взгляд в пространство, она оставалась неподвижной — будто не слышала, что ей сказали. По щекам, теряясь в глубоких морщинах, катились слезы.

Алиев поехал в ТашМИ. Молоденькая медсестра, провожая его до палаты, где лежал Рахим Саидов, осторожно спросила:

— А кто этот человек, товарищ капитан? С раннего утра к нему идут посетители.

— О, это очень большой человек, — с улыбкой ответил Алиев.

Лицо медсестры тут же приняло строгий вид.

Койка Рахима Саидова стояла у окна. Голова его была забинтована, ссадины на лице намазаны йодом. Узнав капитана, он хотел приподняться.

— Лежите, лежите! Как ваше самочувствие, Шерлок Холмс?

Рахим улыбнулся одними только глазами, еле слышно проговорил:

— Я отнес... Все вернул.

— Знаю, — сказал капитан. — И хорошо поступили.

— Он?

Алиев кивнул.

— За что?

— Она не согласилась выкрасть у вас то, что для вас дороже самой жизни.

— Что? — глазами спросил Рахим Саидов.

— Вашу работу.

— Мою работу? — удивился Рахим Саидов. — Зачем ему моя работа?

— Пока не ясно — или выкрасть, или уничтожить собирались ваш препарат. И хотели в этом деле использовать вашу жену. Мунисхон отказалась...

Рахим закрыл глаза и долго молчал.

— Кто они? Их много?

— Ниточка в наших руках.

Дверь приоткрылась, в палату заглянула медсестра. Капитан вспомнил просьбу врача — не утомлять больного. Он поднялся.

— Товарищ капитан, — обратился к нему Рахим. — Шофер не виноват. Я сам... по рассеянности...

— Мы учтем, — пообещал Алиев. — Других просьб нет?

Рахим отрицательно покачал головой. И еле слышно сказал:

— Благодарю вас.

Алиев дружески улыбнулся, осторожно пожал ему руку и вышел из палаты.

Перевод с узбекского Э. АМИТА.

Юрий ВОЛОГИН КАНДИДАТ Повесть

Часть I

1.

В дальнем углу зоны прямо на скудной, выжженной траве расположилась компания. Клыч ленивым движением потянулся за гитарой, пробежался пальцами по струнам. Красивый, атлетического сложения, с выразительным волевым лицом, Клыч вопросительно оглядел дружков:

— Ну что? Объявляется концерт по заявкам передовых зэков.

Он запел приятным, хорошо поставленным баритоном, умело аккомпанируя себе. Оборвал песню, зажал струны рукой.

— Что приуныли, урки?

— Жалко, что тебе вышла амнистия, Клыч, — проворчал громадный, мрачный Сенька Шпала. — Кто нам так споет теперь?..

— Эх вы, корешки, — усмехнулся Клыч. — На воле песни лучше поются. А вы будете крепче помнить Клыча.

Он отложил гитару, поднялся с земли, со смаком потянулся.

— И вообще, я же не напрашивался. Амнистия так амнистия... Нет, братишки, хватит парить нары. Воля!.. Завтра получаю «бегунок» — прощай санаторий.

Он подошел к турнику, вкопанному в землю неподалеку, подпрыгнул, и смаху начал крутить «солнце». Компания наблюдала.

— Чемпион, — многозначительно поджал губы Шпала. — Ботвинник!

— Ботвинник по шахматам, — робко поправил Шпалу маленький Тэкс.

— Молчи, шпана, — нахмурился Шпала. — Образованный... Эх, я бы с Клычем в паре пошарашил. Артист! Да, парню свобода, а мне еще... — Он ухмыльнулся. — Клыч! Жди моего срока, вместе на волю выйдем... А куда ты лыжи навостришь, а?

— Ташкент, как сказал один писатель, город хлебный. Неужели он не раскроет свои жаркие объятия родному сыну? — Клыч ловко соскочил с турника. — Мой адрес узнаете в ГУМе — Городском управлении милиции. Прошу не путать с универмагом — совсем другая контора.

Сенька Шпала довольно оскалился.

— Не спутаем. — Они-то тебя враз заметут, и будешь ты снова с нами.

— Ну, как же, сплю и вижу.

— Ничего Клычек, авось скоро на воле свидимся...

Клыч не успел отреагировать на это странное обещание.

— Адыл! Вахабов! — Клыч порывисто обернулся. По зоне неспешно шел капитан Егоров. Клыч поспешил ему навстречу, не из особой любви к строгому, всегда озабоченному капитану, а чтобы не накрыл компанию.

— Кейфуете? — коротко глянул на Вахабова капитан.

— Что вы, гражданин начальник! Так, беседуем за жизнь, — возмутился Клыч.

— Пора, пора... Проводи меня чуток, — улыбнулся капитан. — Видел, как ты «солнце» крутил. Я уже так не могу, нет... Дружки провожают? А я вот наблюдаю за тобой, Адыл, и мне что-то грустно. Видный ты парень, голова на плечах есть. Не без таланта родился. А вот на что тратишь его... Начать бы тебе новую жизнь, а? Знаешь, как? Закрыл одну книгу: с ней все покончено. И начал новую, более содержательную.

— Да я же завязал, гражданин начальник! — чересчур горячо прижал руки к груди Адыл. — Слово чести.

Капитан понял игру, покачал головой, ответил сурово и устало:

— Тебе кроить твою жизнь, закройщик. И учти, второй амнистии на твоем веку не будет, Клыч...

Клыч вернулся к компании расстроенный, хотя и старался это скрыть.

— Чего он тебе заливал? — подозрительно спросил Сенька Шпала.

— А пошел он... Философию вздумал на меня катить, — Клыч снова взялся за гитару, с вызовом ударил по струнам.

2.

Скорый поезд дальнего следования стоял на станции пятнадцать минут. Пассажиры, уже истомившиеся от слишком долгого вагонного уюта, высыпали на перрон, разбежались по буфетам, к газетным киоскам, покупали все нужное и ненужное. Такова уж психология железнодорожных пассажиров, они одержимы манией приобретательства, и ловкие пристанционные продавцы сбывают им то, что этим же людям в другой обстановке не продашь, как говорится, ни при какой погоде.

Пассажиры третьего купе седьмого вагона ничего не покупали. Они наблюдали через окно за суетой и вовсю иронизировали. Партия шахмат была на время отложена, раскрытая книга осталась на подушке. Третье купе наслаждалось видом человеческой реки, выплеснувшейся на перрон, и собственным знанием жизни.

Диктор по обыкновению неестественным голосом объявил отправление. Пассажиры метнулись к своим вагонам: в каждом из нас живет, видимо, подсознательный страх отстать от поезда.

— Внимание, коллеги! Гляньте же! Ваше мнение? — воскликнул экспансивный спортивного вида инженер.

Третье купе увидело толстого, необыкновенно взволнованного человека. Он пыхтя проталкивался к вагону в сопровождении носильщика с двумя чемоданами и хлопотливой супруги.

— Пересидел в ресторане, — констатировал молоденький лейтенант. — А при посадке потеряет свою шикарную норковую шапку и шарф.

— А на следующей станции убедится, что сел не в тот поезд, — насмешливо покривил губы смуглый очень интеллигентный кандидат наук. — В общем, ничего оригинального.

Все трое уже собрались вернуться к шахматам и книге, но юный лейтенант, очевидно неравнодушный к женской красоте, снова приник к стеклу.

— Синьоры, на этот раз вы не будете злословить. Глядите!

Элегантная красавица неспешно шествовала с изящным чемоданчиком на посадку. Ее нисколько не волновало объявление об отправлении, беготня других пассажиров.

— Таинственная незнакомка, — отметил инженер. — Почти по Крамскому.

— Графиня, — внимательно рассматривал даму кандидат.

— Поздравляю вас, граждане пассажиры, и толстяк, и дама садятся именно в наш вагон, — порадовал соседей лейтенант.

— Только бы не в наше купе, — вздохнул кандидат наук. — Наш тесный круг не будет уже таким сплоченным. Папаша будет рассказывать о своих болезнях, а дама перессорит нас. Продолжим партию, лейтенант!

Поезд уже набирал скорость.

— Вы сдаетесь вот в этой конкретной обстановке? — не без иронии спросил лейтенанта кандидат наук.

В этот момент к ним постучали.

— Эта дама без собачки, — вздохнул инженер и полез на свою верхнюю полку.

— Это дядя без шарфа, — не поднял головы от шахмат кандидат.

— Боже мой, боже мой! — вздыхал и отирал пот с лица толстяк, отодвигая дверь купе. — Анна меня убьет. Я не успел заплатить носильщику. Вы в какое купе меня устраиваете, проводник? Тут, наверное, курят? И вы мне, конечно, всучите верхнюю полку?

Трое старожилов понимающе переглянулись. В купе занесли чемоданы толстяка; и он, не замечая соседей, словно они уже одним присутствием обидели его, начал располагаться со своим громоздким багажом.

— Не волнуйтесь, — сдержанно заметил кандидат. — Курить мы выходим в тамбур, а нижнюю полку я вам уступлю ради собственной безопасности.

— Не понимаю, — уставился на него озабоченный толстяк.

— Это же элементарно. Если вы свалитесь на меня сверху, мне гарантирован Склифосовский.

— Вы благородный молодой человек! — горячо затряс руку толстяк кандидату, проявив полное отсутствие чувства юмора или обидчивости. Инженер насмешливо посматривал на сценку сверху.

Но скоро все устоялось. Толстяк переоделся в пижаму, рассовал чемоданы, даже выставил на столик коньяк. Еще раз осмотрел содержимое бумажника.

— Деньги и билеты на месте. Слава богу! Анна будет спокойна, я ничего не забыл. Теперь только пересадка в Москве, и я на месте.

— Вы до Москвы? — из вежливости, но совершенно безразлично переспросил кандидат, снова увлеченный шахматами.

— Адыл Каримович, неужели я не выиграю ни одной партии до Свердловска? — сетовал лейтенант.

— Не надо было держать опрометчивое пари.

Толстяк еще раз пересмотрел содержимое бумажника и вышел в коридор, сунув бумажник в карман пижамы. Адыл Каримович выразительно посмотрел ему вслед. «Графиня» уже стояла у окна против соседнего купе. Адыл Каримович видел ее профиль, но она только мельком глянула на красавца-ученого и участливо заговорила с толстяком. Тот даже прикрыл дверь своего купе. Партия продолжалась.

Вскоре толстяк вернулся, потирая руки.

— Сейчас будет чай, а пока прошу к коньячку. Знаете, у нас в соседнем купе такая приятная дама. Очень милая.

— А как же Анна? Или у вас курорт уже начался?..

— А откуда вы знаете, что я еду в Кисловодск? — поразился толстяк.

— Дедуктивный метод, сэр, — тонко улыбнулся Адыл Каримович.

Пили коньяк и беседовали добрых два часа, пропустив одну большую станцию. Потом взялись за чай. А потом, обыграв еще раз напоследок лейтенанта, кандидат наук засобирался:

— Ну что же, друзья. Зароков о встрече не даю. «Се ля ви»! Кто знает, встретимся еще или нет? Мне пора.

Он надел щегольский плащ, шляпу, взял легкий чемодан. Но толстяк, уже минут десять озабоченно шаривший по карманам, охнул:

— Бумажник!

Все трое недоуменно уставились на беспокойного соседа.

— Шарфом дело не обошлось, — тихо сказал инженер.

Прибежал проводник, потом начальник поезда, любопытные соседи. Толстяк уже перекапывал чемоданы, карманы пальто и пиджака. Бумажника не было.

— Что же делать? Мне надо сходить, а тут такое... — растерянно спрашивал кандидат наук.

— Вы-то тут при чем? — огорченно и досадливо махнул рукой толстяк.

В Свердловске в вагон пригласили милицию. Составили акт. Кто-то вспомнил о красавице-«графине», но оказалось, что очаровательная дама садилась всего на один перегон и сошла на предыдущей станции.

Толстяк кое-как скомкал свои вещи и собрался сходить в Свердловске.

— Куда же я без билетов и денег?... Помогите мне, Адыл Каримович. Дам Анне телеграмму, пусть выезжает за мной сюда, что ли?..

— Конечно, конечно, но я тороплюсь, меня ждет машина, понимаете, — отозвался кандидат без особого энтузиазма.

В помещении дорожной милиции Свердловска толстяку стало плохо. Около него суетились врачи «Скорой помощи». А майор милиции, которого приглашали в купе для составления акта, все всматривался в кандидата наук. Документы ученого, однако, были в порядке, и майор, внимательно осмотрев их, вернул владельцу. Адыл Каримович сочувственно попрощался с толстяком.

— Вы уж извините меня за хлопоты, — вздохнул тот. — Первый раз за всю жизнь собрался отдохнуть на Кавказе, и вот такой случай...

Адыл Каримович ушел, а майор все смотрел ему вслед.

3.

В Свердловске было очень прохладно, и кандидат ежился в своем плащике, прогуливаясь по площади перед аэровокзалом. Он то улыбался своим мыслям, то озабоченно поглядывал на большие башенные часы аэропорта. Хорошо бы посидеть в буфете, но у «кандидата» не оставалось ни гроша, и он терпеливо ждал.

Алла подъехала на такси, и он в который раз залюбовался своей напарницей. Как сказал этот инженер? Незнакомка? Вот именно, таинственная незнакомка. Алла обладала талантом напускать на себя аристократизм, держаться независимо. Она прошла мимо Клыча и, не поворачивая головы, шепнула:

— Через час к Моте. Держи пока полста. Куш хороший, Клычек...

Она постояла у расписания самолетов, потом села в такси и укатила в город. Нет, что ни говори, а Алка молодчина. Клыч посидел в буфете за коньяком. Все сложилось хорошо. Он нашел Аллу, первое дело они состряпали удачно. Клыч уже предвкушал прелести веселой жизни, но отчего-то некстати вспомнил фразу толстяка: «Первый раз за всю жизнь собрался отдохнуть на Кавказе»...

Не к чему вору запоминать лепет своей жертвы. Клыч ехал на такси в город, уверенно подсказывая шоферу дорогу. На одном углу остановил:

— Сойду здесь. Сдачи не надо...

Шофер удивленно смотрел вслед этому пассажиру: чаевые ему всегда перепадали, но впятеро никто еще не переплачивал.

Клыч неспешно прошел вдоль окраинных домиков к дому давней знакомой Моти. Она привечала воров и наживалась за их счет. Клыча ждали. Алла, уже переодетая по-домашнему, повисла у него на шее:

— Клычек, милый!..

Мотя вытерла мутную слезу.

— Миленький, сколько лет свободы не видал!

Сели за стол. Алла не стеснялась Моти, горячо обняла Клыча

— Ты доволен, Клычек?.. Мотя, тебе еще в город смотаться нужно.

Мотя покивала головой, выпила наспех, накинула пальто и платок, ушла...

— Ты чем-то недоволен, Клычек? — растерянно допытывалась Алла.

— Ксивы срочно менять надо. На вокзале чуть не сгорел. Вот, читай.

В «Вечорке» был опубликован некролог о смерти кандидата наук Кремина Павла Васильевича. С маленькой фотографии на Клыча смотрел похожий на него человек с чуточку грустной улыбкой.

— Он-то был настоящий кандидат наук... Одним словом, его ксиватуры уже хватились. Поняла?

Алла медленно взяла документы двумя пальчиками, брезгливо поднесла к печке, опустила в огонь. Потом из сумочки выложила новенькие документы. Клыч залюбовался ею. Нет, что и говорить, Алка — девочка что надо. Такую напарницу не каждый заполучит. Она работала с ним не только за долю в добыче. Клыча Алла потерять не хотела. И даже когда Сверчок из Одессы предложил ей работать вместе, отказалась. А Сверчок делал крупные дела. Алла не изменила давнему договору с Клычем.

— Кто он? — поинтересовался Клыч, рассматривая документы.

— Гасан Мустафин, председатель Нижнетавдинского райпотребсоюза. Дал дуба лет восемь назад. Все чисто, Клычек. Ну идем же...

Клыч проснулся уже поздним вечером. За окнами было темно. В соседней комнате грузно, но тихо двигалась Мотя; она уже вернулась. Клыч посмотрел на спящую рядом Аллу. Ее лицо с обычно подведенными бровями и наклеенными ресницами теперь выглядело старым. Клыч с горечью подумал, что скоро она станет просто старой, эта женщина, которая старше его на добрых пять лет. И как она закончит свою жизнь, она, ловкая, умная воровка, которая не может украсть ни одного дня из прошедшей молодости? Четыре года не видел ее Клыч. Он в колонии, она... Как она жила эти четыре года? Будущее оставалось тоже смутным. У курортника они взяли хорошо. Разделили поровну, Моте выделили остатки — полторы сотни. Хорошо снарядился в дорогу дядя. Клыч снова вспомнил его слова, сказанные слабым после сердечного приступа голосом: «В первый раз за всю жизнь собрался на Кавказ»...

Клыч снова рассердился на себя. Вору не следует вспоминать стоны своих жертв.

— Алла, вставай. Пора.

— Иди. Я сейчас приду, — не открывая глаз, отозвалась Алла.

Мотя сделала все как надо. Купила Клычу модный костюм, туфли, шляпу. Перешивать ничего не придется, все точно по размеру. Даже пальто. Уложили вещички, сложили в добытый Мотей у перекупщиков шикарный портфель деньги.

— Оставались бы, голубки мои, — причитала слезливо Мотя, радуясь про себя, что они покидают «хавиру». Не дай бог, по следам натащут милицию...

Поселились в гостинице. И хотя не было, как всегда, свободных номеров, но оба получили по односпальному «люксу». Деньги и здесь сделали свое дело.

Вечером Клыч с Аллой сидели в гостиничном ресторане.

— Куда же теперь, Клыч? — Алла сквозь опущенные ресницы рассматривала посетителей ресторана.

— Как и договорились, пока в Москву, — пожал плечами Клыч. — А потом...

— Ты хочешь оставить меня одну? — насторожилась Алла.

— Пока... Деньги у тебя есть, поживешь где-нибудь. Я в Ташкент слетать хочу. Если нужна будешь — дам телеграмму...

Алла пристально посмотрела в лицо Клыча. Слишком рано он засобирался. Всего только три дня они были вместе. Что с ним происходит?

— Остаток вечера проведем в номере, — решила Алла. — Мне хочется побыть с тобой наедине. Попросим официанта, он все устроит...

— Не нужно. Здесь в городе еще тот толстяк. Будут искать... Афиша нам не нужна, — осторожно возразил Клыч.

Такого за ним раньше не водилось, раньше беспокоилась за безопасность сама Алла. Она инстинктивно чувствовала, как Адыл ускользает, незаметно отдаляется от нее, уходит из-под ее влияния. Обычно после колонии воры кутят напропалую, а подружки остерегают их. Может, тут что-то нечисто?.. Но Алла не стала выказывать свою озабоченность. Мало ли что, ну стал бояться снова угодить в колонию. Кто там побыл, снова не рвется. И все-таки... Она распорядилась, чтобы в номер отправили вино, хорошую закуску. Официант понимающе улыбался, угодливо кивал головой.

— Я все-таки приду после двенадцати. Надеюсь, ты не побоишься «хвоста»? — саркастически улыбнулась Алла.

Клыч пожал плечами.

4.

Клыч ехал в мягком вагоне. Он любил проехаться шикарно, с удобствами, посорить деньгами. На кражу он не рассчитывал — отдыхал сейчас. Был пока при деньгах, да и встреча с толстяком, оказывается, не прошла даром...

Ему попался необычный спутник. Клыч не любил пассажиров общих вагонов и как вор, и как человек, любящий «хорошее общество». Там едут скучные и жадные люди, с которыми поговорить не о чем, да и взять у них можно только по мелочам. Здесь же всегда, как считал Клыч, встречались личности. Инженер Ковча удивил даже видавшего виды Клыча. Инженер-энергетик, он ехал поступать на сценарное отделение института кино. Клыч и понятия не имел, что такой институт есть вообще.

Он умел сходиться с людьми, а с этим и сходиться нечего: парень открытый весь. Люди в дороге, как известно, становятся откровеннее и доверчивее, и опытному железнодорожному вору Клычу это было известно лучше, чем иному психологу. На этом, собственно, и строился постоянный расчет Клыча и Аллы, не всегда, может быть, осознанный. Правда, в последнее время Аэрофлот, как считали «свои», перехватил самых «жирных карасей», но и в поездах еще можно было поживиться. И несдобровать бы этому инженеру, если бы рядом была Алка.

Оказалось, что инженер Ковча вдруг оставил работу на заводе, должность старшего инженера, и снова собирается сесть на студенческую скамью.

Клыч был поражен:

— Да зачем вам это нужно? Не понимаю, честное слово! У вас уже есть специальность, работа. Почему же вы от всего отказываетесь? Ведь не юный уже, семья у вас...

— Видите ли, Адыл Каримович, накатывает иногда на человека. Плохо, конечно, когда в зрелом возрасте понимаешь, что сделал в жизни неправильный выбор. Но делать нелюбимое дело всю жизнь — страшно. Дело превращается в тяжкую повинность, делаешь его без души. И постепенно отравляешься этим разочарованием, начинаешь смотреть на жизнь мрачно, без надежды. Как мы выбирали? Куда легче поступить. Где меньше конкурс. Но у меня сработала и мода, конечно. Всеобщее увлечение техникой увлекло и меня. И институт я кончил, представьте, на «отлично». А вот чувствую — не мое это. Я же в школе увлекался литературой, писал стихи. В драмкружках участвовал. Одним словом, влекло к искусству. И вдруг техника... Нет, я не сумею вам всего этого рассказать. Но сейчас я спокоен, хотя, сами понимаете, учиться в тридцать с лишним лет, перебиваться на студенческом харче...

— Представляю, что спела вам жена, — улыбнулся Клыч. — Я-то знаю женщин.

— А вот тут вы ошибаетесь, — улыбнулся Ковча. — Моя Надя — подвижница. Это единственная моя опора и утешение. Представляете, друзья и даже мать ополчились на меня — не умею жить, заскок у меня. И только Надя поддерживает.

Нехорошо стало у Клыча на душе, смутно и непонятно. Он никогда не задумывался о каком-то там призвании, о месте в жизни. Был, в общем, убежден, что каждый человек стремится к благополучию, деньгам. И не столь уж важно, какими путями достигается это благополучие. Но, оказывается, есть люди, которых не устраивает благополучие вообще, которые отказываются от уже достигнутых благ и положения ради душевного удовлетворения. Что же получалось? И деньги, и благополучие еще не самое главное? А ведь Клыч жил совсем иначе. Воровал он потому, что любил ту свободу, которую ему давали деньги, свободу покупать удовольствия, наслаждения, свободу от всяких обязанностей. Но вот у этого инженера были вроде и деньги, и милиция ему не угрожала, а вот бросил все только потому, что эта работа не удовлетворяет его, не соответствует стремлениям его души. Это казалось странным. И та незнакомая женщина, жена этого Ковчи, тоже непонятна. Даже не самые красивые женщины из окружения Клыча стоили денег и сами ценили только деньги. Что же за человек эта Надя, которая всем поступилась, лишь бы ее муж сумел добиться своей, довольно поздно найденной цели? Да и добьется ли он еще? Пока только стремится...

Будь Клыч более начитанным, он бы как-то сумел сформулировать свои ощущения, но сейчас он просто чувствовал себя скверно и ему пришло на ум привычное в таких случаях — хорошо бы выпить.

— Мальчики! — открылась дверь купе. — Мы собираемся ужинать. Составьте нам компанию!

Знакомые уже дамы из соседнего купе приветливо улыбались соседям. Клыч и Ковча пообещали зайти за ними минут через пять. Клыч заметил, что его сосед как-то сник, хотя и держался перед дамами бодрячком. И впервые, наверное, Клыч понял другого человека.

— Вот что, друг, — сказал Клыч своему соседу. — Мы мужчины и ты не вздумай передо мной крутить. У тебя нет лишних деньжат и ты не знаешь, что сейчас делать. Идем, если не хочешь меня обидеть. Я как раз получил премию за одно открытие, что ли. Ну, как это называется? Одним словом, перепало дурных денег. Если не пойдешь — обижусь. И если там будешь стесняться, еще больше обижусь. Я ведь еще не обмывал свою премию. И не вздумай там о ней толковать. Я скромный, и не люблю шума... — Он ухмыльнулся. — Открытие, понимаешь, секретное.

Ковча неопределенно пожал плечами, неловко улыбнулся.

— Ладно, идем. Чего ты так разгорячился? Премия так премия...

Они зашли к дамам. Их уже ждали. Ольга Сергеевна, молодая блондинка, копалась в сумочке. Опытным взглядом Клыч сразу оценил содержимое. Ольга Сергеевна положила в кармашек двадцатипятирублевку, а сумочку небрежно бросила на подушку.

Нина Антоновна, уже немолодая, но энергичная женщина, с красивой седой прядью в волосах, подала руку Ковче:

— Идемте, дружок. Как меня утомляют поезда!

Клыч никак не мог понять, откуда у него такое ощущение, будто он видел своих спутниц и раньше. Здесь в ресторане он тоже заметил, как предупредительно к ним отнеслись. Ольга Сергеевна сдержанно улыбалась, лукаво поглядывая на свою старшую спутницу. Официантка же быстро и ловко перевела одинокого мужчину с пивом к трем таким же одиночкам, застелила свежую скатерть, принесла туго накрахмаленные салфетки и приборы. Клыч ничего не мог понять.

Сели за стол так, что Ольга Сергеевна оказалась рядом с Клычем, а Ковча с Ниной Антоновной напротив их. Ольга Сергеевна исподволь с интересом рассматривала Адыла Каримовича. Этот молодой ученый ей определенно нравился. Черноволосый, с волнистой прической и большими выразительными глазами, он был по-восточному внимателен и предупредителен, вместе с тем по-современному прост и товарищески свободен в обращении. Ольга Сергеевна чувствовала, что и сама произвела впечатление на этого ташкентского красавца. Они негромко разговаривали и она часто наклонялась к нему, чтобы лучше слышать. А Клыч с удовольствием рассматривал ее чуточку лукавый и капризный профиль, белые локоны, спадающие на лицо. Он только урывками слышал, о чем умно и серьезно беседовала другая пара.

— Ну, наша судьба, милый Петр Тарасович, — говорила немного устало Нина Антоновна, — только на первый взгляд такая легкая. Съемки, поездки... Конечно, стороннему человеку может показаться, что мы купаемся в славе, в богатстве...

Клыч только ахнул про себя. Так вот почему ему все время казалось, будто он видел этих женщин раньше! Ну конечно, он видел их в кино! Таких спутников еще не перепадало Клычу. Никогда ему не приходилось вот так сидеть с людьми за одним столиком и просто мирно беседовать. Определенно началась в его жизни странная полоса. То этот инженер, едущий во ВГИК, то киноактрисы.

Это вообще был странный вечер. Ольга Сергеевна женским чутьем чувствовала, что нравится этому юноше, и ей нравилось его внимание. Но странное дело, как только проехали Рязань, Адыл как-то потускнел, стал сдержанным, настороженным, надолго умолкал, словно к чему-то прислушивался. Ольга Сергеевна сначала хотела просто обидеться на его невоспитанность, а потом решила просто понаблюдать за ним. Особенно удивило ее то, что он неожиданно обрадовался, когда ужин кончился. И Ольга Сергеевна, слегка обиженная, подумала, уж не боится ли этот молодой человек, что ему придется расплачиваться за них. Но Адыл горячо и упорно настоял, чтобы официантка разговаривала только с ним. Нет, обычные мерки настроений к этому человеку как-то не подходили. «Оригинальный, однако, у меня поклонник», — думала Ольга Сергеевна, поднимаясь из-за стола.

А Клыч разволновался и заспешил не зря. Через окно вагона-ресторана он, мельком глянув на рязанский перрон, увидел женщину похожую на Аллу. Поезд уже трогался, и он не успел как следует рассмотреть. Он знал, что Алла улетела самолетом и должна ждать его в Москве, но тревога не покидала его. Алла знала, каким поездом и в каком вагоне он едет, ведь вместе ездили в кассу. А что ей стоит выехать ему навстречу и подождать в Рязани?..

Когда все четверо добрались до своего мягкого вагона, Клыч сразу узнал Аллу. Она уже стояла в дальнем конце коридора, яркий халатик, сигарета во рту. Таинственная незнакомка... Чего суется, если не договаривались? Он подал ей незаметный для других знак: «Отвали, ничего нет». В купе артисток Клыч облегченно вздохнул, увидев на месте сумочку Ольги Сергеевны. Все в порядке — Алла здесь еще не могла побывать. Он взял с постели Нины Антоновны гитару, улыбнулся, повеселев.

— Сыграйте, Адыл Каримович, — попросила Ольга Сергеевна.

— А что вам спеть? Хотите я вам спою воровскую, а?

И женщины, и Ковча понимающе улыбнулись. Ну конечно, почему бы умным, образованным людям не подурачиться и не послушать воровские песни. Это сейчас модно. Они всегда с таким смешным налетом сентиментальности...

Клыч пел, улыбаясь, чуточку кривляясь, но ему вовсе не было весело. Ему было и смешно от того, что эти добрые, наивные взрослые люди запросто приняли его в свой круг и были убеждены — он для них свой. Ему было жаль их, потому что если не Клыч, то какой-нибудь другой ухарь обидит их —это неудивительно при их непрактичности и доверчивости. И грустно, потому что он, как ни удачна была его маскировка, оставался чужаком, человеком из другого мира. Его мир живет параллельно с их миром, и эти два мира часто пересекаются, сталкиваются, но никогда не сольются — они враждебны. И самое обидное было в том, что не эти люди были ему врагами, а он им...

Вскоре мужчины ушли из купе своих соседок. Женщины укладывались спать.

— Странно ведут себя наши «влюбленные», — иронически улыбалась Ольга Сергеевна, убирая на ночь прическу под косынку перед зеркалом. — Как быстро им изменяет напускное остроумие, эта противная насмешливость. И как легко читать все их эволюции, перепады настроений!..

— Вы тоже заметили, Олечка? — спросила серьезно Нина Антоновна. — Эта непонятная нервозность в ресторане, потом вдруг облегчение. Не обижайтесь, я не отношу это к влюбленности, хотя в вас нельзя не влюбиться. У меня такое смутное предчувствие, что мы благодаря Адылу Каримовичу избежали какой-то беды. Может быть, это и бред. Но поверьте моему опыту, иногда бред бывает реальнее любой действительности.

...Уже далеко за полночь они встретились. Клыч вышел в коридор покурить. Алла ждала его.

— Убери лапы, — тихо и зло сказал он своей подруге. — Тут тебе не светит.

Алла изучающе, с жесткой пристальностью посмотрела на него. Чтобы смягчить свои слова, он добавил миролюбиво:

— Пусто, сам проверил. Так, мелочь, не стоит пачкаться.

— Лады, заметано, — неожиданно покорно согласилась Алла. Она не поверила дружку ни на полслова. Этот красавчик, кажется, размечтался о чистой и честной жизни? Посмотрим, посмотрим. Вот кончатся «башли» и замечешься, без денег ты не сможешь прожить и дня. И тогда ты отбросишь свою некстати заигравшую совесть. А может, влюбился?.. Так ведь ты вор и от судьбы своей никуда не денешься. Алла насмешливо смотрела вслед Клычу, который ушел в свое купе.

Еще затемно все готовились к Москве, хотя ехать оставалось чуть не шесть часов. Сдавали постели, наспех завтракали, а потом томились, коротая тянувшееся время. Адыл и Ольга Сергеевна стояли у окна и тихо разговаривали. Она рисовала что-то пальцем на стекле.

— У вас определенная способность к перевоплощению. Знаете, когда вы пели эти потешные «блатные» песенки, я представила вас в роли уголовника. Бросайте вы свою скучную науку и идемте к нам. Уверяю, успех гарантирован, — шутила она, но шутила как-то невесело, словно заставляла себя.

— А вы все-таки сумочки с деньгами не бросайте. Уведут, — не сдержался Клыч и улыбнулся, демонстрируя, будто продолжает вчерашнюю игру. Но улыбка вышла неловкая.

Ольга Сергеевна внимательно посмотрела ему в глаза.

— Хотелось бы еще встретиться с вами. Вы ведь наезжаете в Москву иногда? Возьмите мой телефон и адрес. Но сейчас, конечно, мы уезжаем на съемки надолго и далеко. Через год-два вы вдруг вспомните, вот и позвоните... Мне почему-то кажется, что с вами происходит что-то важное, интересное.

И они расстались. В минуту распались знакомства, недолгие вагонные привязанности. В один миг Москва рассосала людей; кого-то встретили родные, кто заспешил на метро, кто сел в такси. И исчез, растворился целый мирок, как распадается, только возникнув, какое-нибудь сложное, но нестойкое химическое соединение.

— Вот так всегда в жизни, — вздохнул, глядя вслед артисткам, Ковча. — Только встретишь человека — и нет его. Ну, прощай! Мне пора, — подал он руку и через полминуты тоже растворился в толпе.

5.

Алла уже ждала Клыча в справочном зале. Здесь, на Казанском, они не стали задерживаться. Алла остановила такси, они молча сели в машину. Она только посматривала на Клыча, ни о чем не спрашивала, ничего не говорила. Так они добрались до Новосибирской, где жила сестра Аллы, толстая плаксивая неопрятная женщина. Чтобы заткнуть ее, Алла «кинула» две сотни. Сестра захлопотала, начала собирать угощение. Клыч был у них не первый раз, и всегда удивлялся: зачем и почему эти люди так живут? Муж у этой тетки спился, приходил жалкий, тощий, нервный, что-то доказывал всем, хорохорился. Слышал Клыч, что был он каким-то экскурсоводом, а потом его обидели, затерли, выставили с работы. Скорее всего, просто закладывал лишнее. И эта баба терпит такую жизнь, ноет и жалуется, но сама тоже ничего не делает, чтобы жить иначе. Странное дело, Клыч так и не знал, как зовут сестру Аллы. Приезжали сюда, спали, уезжали. Алла круто и жестко командовала сестрой, не давала рта раскрыть: — принеси, сходи, не ной, закройся.

И сегодня Алла не изменила себе.

— Хватит, слышала про вашу жизнь. Мураши... Мы на несколько дней, та комната наша на это время. Ну? Слышала? А ты, соколик, что приуныл, а? Отсыпайся с дороги, Клычек, вечером поедем в «Националь».

Классный вор, такой, как Клыч, должен разгуляться, «загудеть», это Алла хорошо знала. И она даст ему полную волю, пусть пьет и гуляет, пусть даже подцепит девочек, ничего. Главное, чтобы не пришло в голову каяться. Алла привыкла к Клычу, терять его не хотела. И не только потому, что он «с фартом», везучий. Она мало считалась с глупой нравственностью, бывала с мужчинами, если нужно было назавтра оставить их с воспоминаниями о ее любви и своем кошельке, не ревновала и Клыча, но имела на него свои виды. Он не только хороший напарник в деле. Алла понимала, что долго так жить не придется. Рано или поздно надо завязать. Тут она согласна, но завязать так, как хочет она сама. Этот дурачок не знает, что у нее уже солидная кубышка, припрятанная там, где кроме нее никто не вздумает искать. И Алла очень трезво и расчетливо пополняла ее. На ее взгляд, «заначка» еще маловата. А вот когда наберется солидный кусок, они с Клычем и начнут новую жизнь. Если, например, купить хорошую кооперативную квартиру в столице, дачу под Москвой... То почему бы и не жить культурно? Даже можно по театрам ходить, знакомых иметь приличных. Но надо денег столько, чтобы хватило не только на квартиру, дачу и машину, но и до конца жизни не бедствовать. А что? За деньги они сделают все. Алла была уверена, что даже службу какую-нибудь «для отмазки» полегче она купит, как привыкла покупать белье. А пока... Пока, Клычек, будем работать. Как бы ты ни психовал.

Алла сидела у окна и мечтала. Этот неопрятный старомосковский двор претил ей. Жить здесь — поневоле запьешь. А тут еще дождь начал лить. Нет, сегодня они с Клычем «загудят». А он и в самом деле отсыпается. Этот суслик втюрился, видать, в ту крашеную красотку. Ничего, и это знакомо. Одной веревочкой мы повязаны, Клычек, так и будем тянуть ее, как ты ни психуй.

Вечером они сидели в «Национале». Сначала Клыч пил молча и зло, но потом отошел. Ничего, с ним и раньше такое бывало. Значит, разгуделся.

— Ты на коньяк не налегай, — мягко попросила Алла. — И не спеши, вечер только начался. Пусть принесут сухого. Сиди, попивай, а потом снова коньячком. А то окосеешь. Гляди, оркестр какой, все молоденькие. А певичка худенькая какая! Вот уж недоля — петь за наши трояки.

— А она и просто так споет, без трояка, — вдруг возразил Клыч.

— Попробуй, — криво усмехнулась Алла.

Клыч из упрямства поднялся и подошел к эстраде.

— Девушка, скажите, вы споете что-нибудь просто так? Без денег, а просто по душе?

Музыканты, привыкшие ко всякому, сначала насторожились, опасаясь, чтобы их певицу никто не обидел, но потом успокоились: этот хамить не собирается.

— Конечно, — мило улыбнулась девушка, — ведь мы все пришли сюда отдыхать, а не гусарствовать, правда же? Я первую песенку для вас спою.

— А зачем же вы тогда поете по ресторанам, если денег не требуете?

— Мне, во-первых, платят оклад, а во-вторых, я люблю петь.

— И так всю жизнь по ресторанам?

— Смешной какой! Нас пригласили на пятнадцать дней. А потом снова за учебу.

Клыч вернулся за столик.

— Без денег споет.

— Конечно, — пожала плечами Алла. — Если такой брюнет, как ты, попросит... А вот дадут тебе хоть бутылку пива без денег? И ей, твоей певичке, жрать в конце вечера, если она не будет петь? Брось ты, Клыч. Мир грязный, а конфетные бумажки придумали для того, чтобы меньше думать о гадостях. Гуляй уж, пока есть здоровье, молодость и деньги...

И Клыч разгулялся. Он снова все забыл, хохотал, рассказывал что-то про Шпалу, с которым сидел в последний раз за Бухарой. Про капитана Егорова, который уже не может крутить солнце на турнике. Потом с кем-то порывался танцевать, Алла удерживала. Но скоро и саму Аллу кто-то пригласил, и она с удовольствием танцевала, и всем было весело. Ресторан наполнялся людьми. И Клыч невольно обратил внимание на компанию, осевшую за соседним столиком.

Парень в джинсах, давно не глаженых, и в стоптанных спортивных туфлях, весело распоряжался:

— Ну, алкоголики, выворачивайте карманы! Всё на середину стола. Федька, тебе не положено сегодня тамадить, изучай меню и молчи! Так, сумма астрономическая — девятнадцать рублей. Гарсон.

Девушка в брючном костюме, синеглазая, озорная, распорядилась:

— Только салат! Никаких отбивных, денег не хватит. Федька, мужчинам — водочки, нам — сухое. Мужчины, о коньячке забудьте, вы еще бедны. А водка мужской напиток, вы сразу повзрослеете. Уважать будут вас — страх!

Шум, гвалт, веселые подначки невольно привлекли внимание Клыча. Слева от стола Клыча и Аллы сидел одиноко грузный сердитый мужчина.

— Сопляки, молоко еще не высохло, а уже пьянствуют, — засопел он. — Принеси-ка, дочка, еще двести и грибочков изобрази.

Официантка, обслуживающая эти три столика, принесла ему водки и грибов, мимоходом спросила Клыча и Аллу:

— Вы не спешите? — Она подошла к «соплякам». — Ну, чего расшумелись на всю Москву.

— Федька наш художником стал. Федя, покажи диплом! Покажи, тебе говорят, тетя тебя уважать станет, — радостно сообщил парень в джинсах. — Он у нас страшно талантливый. Наш Сергей Сергеевич так и говорил: «Вот Федюшу доучу — и помирать можно. А вы, тараканы, довесок к Феде».

— Вы все художники, значит? — дружески расспрашивала официантка. — Сплошь Рембрандты?

— Не-е! — заорала веселая компания. — Мы разные. Подружились давно, а так вообще кто где.

Клыч отходил, сухое вино как-то взбодрило его, прояснило ум. Он посмотрел на зал, на оркестр, а сам невольно прислушивался к соседнему столу. Там уже выпили и немного стихли.

— Не-е, — обиженно говорил Федя-художник неизвестно кому. — Я в Вологду уеду! Что мне Москва? Асфальт рисовать? Уеду я, там леса...

— Там леший бродит, — отозвался парень в джинсах.

— Люди у нас в Вологде — во! — продолжал Федя, но его никто не слушал. — В Вологде что ни человек, то — тип, что ни уголок — то пейзаж. В Вологде...

Заиграл оркестр и вся компания тут же разохотилась танцевать. Клыч заметил, что эта, в брючках, лишняя. Все остальные по парам, а она одна. Клыч отпил коньяка, поднялся, пригласил ее. Она охотно пошла, засмеялась:

— Ой, господи! Федька свалится после второй рюмки. Раскис.

— Жених ваш? — осведомился Клыч.

— Умереть можно — Федька-жених! Он вологодский, — значительно подняла глаза Таня и тут же засмеялась. — Вон та, с Сашей танцует. Женя. Ужасная любовь. У Федьке к ней, а у нее к столице. Роковой треугольник!

— Не поедет с ним в Вологду?

— Ни за что!

— И вы бы не поехали?

Таня перестала дурачиться, склонила голову, подумала, ответила серьезно:

— У меня старомодное воспитание. Я за любимым в пустыню поеду. На льдину. Весь вопрос в том, где он, этот будущий любимый.

— Ждете?

— А какая девушка не ждет? Только я ведь на какую попало любовь не соглашусь! Это моя беда.

— Значит, вы капризная?

— Нет. Но ведь любовь бывает один раз, остальное — увлечение. Их переживать легко, если только знаешь, что это такое...

Танец кончился, а Клычу хотелось еще спрашивать эту девушку с синими глазами. Он проводил ее к столу, сел около Аллы.

— Эта курочка уже влюбилась в Клыча?.. А вот скажи, Клыч, как бы она смотрела на тебя, если б знала, кто ты. Тебе это не приходило в голову? Ну ладно, Клычек, не обижайся, крути дурочке голову, я не против. Вот только кем ты теперь назовешься? Ученым? Студенточка тебя быстро раскусит. Нет уж, сиди и пей.

И снова им что-то несла официантка, что-то пили, и Клыч пил и не пьянел.

— Думаешь, испугаюсь сказать, что урка? Да никого я не боюсь, — говорил он Алле и снова шел танцевать с Таней.

— Зря вы свою жену оставляете, — упрекнула его Таня, но танцевать не отказывалась.

— Алла мне не жена, — пожал плечами Клыч, — моя кузина. Да, всего-навсего. Но кто же вы, Таня? На кого учитесь?

— Я через год буду журналистом.

— Стихи пишете?

— Нет, что вы! Стихов не пишу. Я еще и очерков не пишу. Так, кое-что для себя. В тайную тетрадку. Ну и немного в газету, в многотиражку нашу. Но туда все пишут. А вы?

— Я? Я вор, Таня, — усмехнулся Клыч. — Вы придете завтра к Большому? Приходите, а? Я буду ждать. В семь вечера.

— Уж тогда без пятнадцати семь, — улыбнулась Таня. — Вы уже пьяны? Или еще держитесь? Вы много пили сегодня, я видела. Не нужно говорить глупости и не потеряйте кузину.

...Они ехали в такси. Алла терла лоб — выпила лишнего. Клыч почти ничего не видел. Во рту пересохло, хотелось ледяной воды.

— Ну что, полегчало? — спросила Алла. — Завтра бы закатиться в Химки. Давай поедем в Химки, а? В лес с ночевой, вот бы хорошо. Наберем «ваксы», харчей. Разведем костер. А, Клыч?

— Поедем, поедем. Куда хочешь, хоть на Колыму. К белым медведям поедем. — У Клыча отчаянно болела голова.

6.

На следующий день Клыч провалялся до полудня и отошел, но ехать из города отказался наотрез. Алла ничего пока не знала, а он терзался. Как его угораздило проболтаться этой девчонке, что он урка? Такого никогда не бывало ни с ним, ни с одним из знакомых уркаганов. Тайна ремесла хранилась настолько крепко, что между собой и то они никогда не называли свое дело воровством. Таков своеобразный этикет. Теперь его терзал страх. Завалился, так по-дурному завалился! И почему его потянуло на откровенность? Только ли от выпитого? Но и раньше они обмывали каждое удачное дело. Так уж водится — обмыть с размахом, на всю катушку. И тут, вчера, вдруг не «загудел» по-старому, а рассиропился. Что же происходит?..

Ну, трусить особенно нечего, девочка никому не станет болтать. А если и скажет, то ей просто не поверят. Мало ли как дурят их брату голову парни? Взял и пошутил. «Ксивы» вроде в порядке, и если даже придут, на первых порах не заметут. А потом можно и смываться из Москвы. Ищи ветра в поле. Приехали погостить, и все тут. Алла же имеет прочные «ксивы» уже давно. Она геолог. Это удобно даже потому, что деньги у геолога не в диковинку. И все-таки он первый раз «раскололся», хоть не на допросе, а раскололся.

— Почему же ты не поедешь? — не выдержала Алла. — За той дурочкой в ресторане присох? Не того поля ягода, Клыч.

— Она ни при чем, — огрызнулся Клыч.

— Учти, Клыч, — с открытой угрозой произнесла Алла. — Не вздумай крутить. Глаза выжгу. Мы с тобой повязаны, соколик, крепко-накрепко. И ты сам знаешь, что воровской закон говорит...

— Скажи пожалуйста, Сонька Золотая Ручка! Законы пишешь. Ты же...

— Ну? Ну, договаривай... — Алла зло и грубо выругалась.

— Ну, ты! — попытался одернуть Клыч, но Алла уже разошлась, что бывало с ней крайне редко.

— А ты заговорил, — усмехнулась она. — И вдруг прошипела бешено: — Или чистеньким захотел стать? Я вот тебя шлепну, гада, и сама пойду в МУР. Понял?

Она медленно вытащила из сумочки «вальтер». Клыч побледнел, отшатнулся, прижался спиной к стене.

— Мне терять нечего, понял? Ты сегодня же уедешь со мной туда, куда скажу. И если только подумаешь смыться от меня — найду. Ты Алку знаешь. Ну? Отвечай!

Клыч овладел наконец собой, отвалился от стены, сунул руки в карманы.

— Не станешь стрелять. Духу не хватит. — Не обращая внимания на Аллу, прошел на кухню, открыл кран, припал к струе ртом.

Алла стояла позади него, опершись плечом о косяк. Пистолет она уже спрятала.

— Деньги кончаются.

— Что деньги? Навоз. Сегодня нет, а завтра целый воз.

— Кончаются. И надо смываться отсюда. Сестра подозревает.

— Скажи, какая шустрая сестра! Сколько лет не подозревала.

— Хватит трепаться! Сегодня же дам ей денег. А завтра...

Ясно, Алла чует паленое, и про деньги придумала. И у него, и у нее еще запас на добрых три месяца. Хотя и ворованные...

...Клыч осторожно, издалека, с угла улицы осмотрел площадь перед Большим. Да, она пришла. Он долго смотрел, и когда Таня откровенно забеспокоилась, решил подойти. Будь что будет. Он совсем не знал, почему пришел сюда, зачем пришла она. Он только испытывал тяжесть, словно идти нужно было в какую-то неизведанную даль, а не просто перейти через улицу.

Что с ним произошло? Что его толкало сейчас к этой незнакомой девчонке у фонтана? Любовь? Нет, любви не бывает. Он и видел-то ее в тумане, выпив лишнего. О какой любви можно говорить! Но она в чем-то поверила Клычу... И Алла поверила, раз сегодня вынула из сумочки пистолет. Только по-другому поверила. В чем это другое?.. Нет, сегодня Алла стрелять не стала. Но в другом случае и в другой обстановке она его пришьет. А во что эта поверила? В то, что он ей сказал правду? Но такая правда отпугивает. А она пришла.

— Здравствуйте, Таня, — тихо сказал Клыч, останавливаясь перед девушкой.

— Здравствуйте, — серьезно ответила та, внимательно на него посмотрела, опустила голову и медленно пошла к переходу. Клыч шел за ней, не зная, о чем говорить.

— Если вы собрались со мной в театр, то напрасно, — Таня заговорила полуобернувшись, не поднимая головы. — Вы... вы сказали вчера правду? Если пошутили, то слишком зло. А если вдруг — правду... То она ужасна. В любом случае — мне не до спектаклей.

Клыч не знал, что отвечать этой девушке. Почему бы не свести все к неудачной шутке, извиниться и просто пойти куда-нибудь гулять, болтать?... Но он, много раз легко лгавший, выдававший себя за кого угодно, сейчас почему-то не мог сделать этого. И так, молча, они прошли к площади Дзержинского, мимо Детского Мира, потом повернули обратно.

На Красной площади было в этот час тихо, пусто. Таня почему-то шла вдоль ГУМа, не переходя площади, молчала, о чем-то напряженно думала. Молчал и Клыч.

— Здесь, на этой площади, мой дедушка давал клятву седьмого ноября 1941 года... Он был в ополчении. А потом погиб. Странно, что сейчас редко кто знает своих дедов? Я уверена, что очень бы любила его. Как папу.

— А кто ваш отец, Таня?

— Отец? Он у меня чудак, всегда шутит со мной, хотя у него нелегкая жизнь. Когда я была совсем маленькая, бывало, придет с работы, сядет рядом и начинает говорить со мной строгим-строгим голосом: «Я же тебе, Таня, сто раз говорил — не ходи в Африку. Не ходи. В Африке гориллы, в Африке акулы...» А я уже сама читала эти сказки. И у нас начиналась игра... А сейчас папы уже год нет. Он в Сирии строит мосты. Простите, но...

Таня остановилась, посмотрела прямо в глаза Клычу.

— Все-таки это правда?

— Правда.

— Несчастный, — она качала и качала головой, прижав руки к щекам. — Как же можно так жить на свете? Я ничего, наверное, не понимаю. Но ведь это страшно. Какой же вы несчастный!..

Она повернулась и быстро пошла к станции метро. Клыч шел за ней совершенно подавленный. Так его никто еще не называл. Она знала, что Клыч идет за ней, остановилась у самого входа.

— Сегодня... больше ничего не надо. Если же хотите... Я, правда, не знаю, зачем... Ждите завтра меня вон там, у выхода из Университета, — она показала на ворота на Моховой, — я заканчиваю занятия в три.

И ее не стало. Так смутно на душе Клыча еще не было. Его ловили, его судили и охраняли, но тогда у него на эти случаи водилась злость. Злости сейчас и в помине нет, а худо так, как никогда раньше.

Чтобы больше не думать, он зашел в кафе «Марс» около театра Ермоловой, заказал вина, хороший обед. «А пошли вы все — и хорошие и плохие. Эта Таня — чистюля, и эта воровка Алла. Никому никто в этом мире не нужен.»

Он много пил, ел, не замечая вкуса, а на душе становилось все холодней и холодней. Наверное, именно в такие минуты стреляются...

7.

— Иди сюда, Клычек, — позвала его с кухни Алла. — Не бойся, не укушу.

Она сидела в сестрином халате, непричесанная, усталая.

— Дала этим идиотам полсотни и отправила в деревню. Пусть катятся, отдохнуть дадут, — презрительно говорила Алла. — Так этот алкаш мне даже ручку поцеловал... Сигареты есть? У меня кончились, а выходить не хочется. Пить будешь? Есть «Российская»... Слушай, Клычек, у нас что-то не клеится. Психуем оба. Так и до драчки недалеко. Я решила — давай разъедемся. Я буду в Тюмени. Адрес у тебя есть. Вспомнишь — позовешь. Ты к себе в Ташкент?

— Не знаю, Алка. Там бражка встретит, и снова я сгорю. А в колонию мне сейчас не хочется.

— Я так и поняла. Ты не ввязывайся. Притихни. Отдышись. Поживи тихо, и пройдет. «Бабки» у тебя еще есть, я добавлю. Годится?

Мирно и тихо они сидели на кухне, со стороны будто добрые супруги, обсуждающие семейные дела.

Клыч был мрачен. Хорошо завязывать, когда знаешь, что будешь делать завтра. Он не знал. Уж так получилось в его судьбе, что одно только дело умел делать блестяще. «Вкалывать» считалось зазорным в его кругу. А ведь чтобы жить, надо что-то делать. И он не знал, что будет делать. Хорошо бы с кем-нибудь сейчас потолковать по душам. Но ведь не с Алкой же ему советоваться. Она ничего не должна знать, незачем. Она тут не советчик.

Невеселый был этот последний день в Москве.

— У сестры ты больше не оставайся, — напомнила Алла. — Незачем глаза мозолить.

— Не останусь.

Назавтра он проводил Аллу. На Казанском, в толчее людской, на какой-то миг Клыч заколебался. На что он решается?

— Дурная какая-то у нас встреча получилась, не думала я. Ну да ладно, с тобой вот побыла. Только учти, долго я тебя ждать не желаю. Не приедешь — с другим повяжусь.

Они стояли на перроне под мелким дождем. И Клыч уже раскаивался, увидев огорчение на лице Аллы. Но ведь ему и в самом деле нужно побывать дома, в Ташкенте. А Алла почему-то всегда не любила его город. Может быть, у нее там было «дело», кто знает. Теперь-то он хорошо знал, что у нее не все начистоту.

— Да не задержусь, — успокоил он. — Мне ведь там тоже не климат. Враз на примету возьмут, что Клыч появился.

— Ну, будь.

— Будь!

...А в три он уже был у ворот университета. Никогда никаким ветром не заносило его сюда. И неловко, отчужденно чувствовал он себя сейчас в небольшом скверике, где на скамейках плотно сидели студенты, уткнувшись в конспекты. Все они, юные, голенастые, с заросшими головами, показались Клычу ужасно скучными. И когда к нему поспешно подошла Таня, спросил:

— Неужели это интересно?

Таня сразу поняла его состояние.

— Адыл, учение — не обязанность, а образ жизни. Вам вот интересно?

— Более или менее... — усмехнулся он. — А чего вон та девушка так переживает? Заплаканная, совсем расстроенная.

— Какой вы недогадливый! Сейчас сессия. Значит, засыпалась на зачете или экзамене.

— Засыпалась? Когда я засыпаюсь, меня под охраной водят. Разве это засыпалась?

— А знаете, Адыл, я именно об этом думала... Я спешу домой. Если хотите... Тогда идем. Так вот, вы... люди вашей профессии... Боже, как трудно, когда боишься обидеть.

— Да вы не бойтесь, чего уж там.

— Так вот, вы, в общем, переживаете те же самые чувства, что и все люди. Страх. Досаду. Радость. Боль. Только причины совсем разные. И вот это самое страшное. То, что всем людям доставляет горе, для вас может оказаться счастьем. Вы понимаете?

Автобус на Ленинские Горы уходил с площади Революции. Таня деловито стала в хвост очереди. Клыч попытался поймать такси, но она так глянула на него, что он вмиг остыл. Автобус шел долго, и они молчали, зажатые в проходе. А когда наконец вышли у третьего крыла здания, Клыч даже растерялся. Вблизи этого здания, видного из любой точки Москвы, он оказался впервые. Таня деловито прошла через проходную, сказав вахтеру:

— Это мой гость.

— Документик придется оставить, нам-то гостей не особенно велено пускать, — со значением сказала вахтерша, скучающе глядя на гостя. Впервые Клычу пришлось использовать свою «ксиву» по такому невинному поводу. Но вахтер, одним глазом глянув в «корочки», махнула рукой:

— А, идите. Все равно ведь...

Что ей все равно, Клыч так и не понял и покорно пошел за Таней. Они шли какими-то коридорами, поднимались на лифте, потом снова шли, и добрались до ее комнаты. В боксе было всего две совсем маленькие комнатки, не больше одиночки, с минимумом обстановки. В таких келейках и живут студенты? Но присмотревшись, он увидел, что все необходимое в общем есть — стол, два стула, кровать, шкафы, гардероб, место для чемоданов. Теперь комнатка очень напоминала вагонное купе.

— А там? — спросил он почему-то шепотом.

— Там — точно так же. Англичанка одна живет.

— Англичанка?! Вот здорово. А как вы с ней?

— Ничего. Общаемся. Идемте обедать, я падаю от голода.

В столовой Таня взяла весьма скромный обед, и снова, когда он захотел угостить обедом пошикарнее, она только зыркнула на него глазами. «Она не хочет ничего на ворованные деньги», — сообразил наконец Клыч и потускнел. Да, ей и пыль в глаза не пустишь. Она живет совсем другим. Странно, но теперь ему даже и в голову не приходило, что она может его выдать.

После обеда вернулись в комнату, и Таня потребовала:

— Ну, рассказывайте, Адыл.

— А что рассказывать? — чуточку кокетничая, отозвался он, решив, что она ждет необычайных историй из воровской жизни.

— Как жить дальше думаете? Неужели — как и раньше? Или вы ничего не понимаете? Ведь вы же человек! Как можно себя так не любить!

И такое слышал на своем веку Клыч, и уже собирался оборвать эту девчонку. Нотации ему не нужны. Но Таня на нотации не разгонялась. Села деловито к столу. Взяла карандаш, бумагу.

— Где вы будете работать, жить? Кто у вас есть из родных? Кроме вашей кузины, разумеется... В Ташкенте? Никогда там не была... Вот вам адрес, а вы мне сразу напишите, как у вас сложится. Только... Только в одном случае можете писать...

А Клыч-то уже было подумал, что завяжется роман с этой милой девушкой, что... Но теперь понял, что любая попытка говорить о чувствах оттолкнет Таню. Нет, брат, не твоего поля ягода.

— И сейчас мы пойдем в вестибюль. Вы закажете билет на самолет и дадите телеграмму домой, что вылетаете. А я... Я уж провожу вас, так и быть. Хотя у меня зачетная сессия, сами понимаете.

Опечаленный, ходил с ней по коридорам Клыч, брал билет, писал телеграмму. А сам чувствовал себя так, словно его одурачили.

В Домодедово Таня не поехала, проводила до аэровокзала, подала руку на прощанье.

— Я буду очень беспокоиться за вашу судьбу. Ни один человек не имеет права жить так. Ведь жизнь одна, второй не будет.

И уже в самолете, когда потухло табло и можно было закурить и подняться из кресла, Клыч ушел в хвост и вдруг засмеялся над своими похождениями. Как все глупо получилось! Хорошо, что никто из своих не знает об этом. А может, не так уж глупо?.. Он посмотрел в иллюминатор на звезды. Ну что ж, пока он летит в Ташкент. Здесь он родился и вырос, отсюда пошел скитаться по городам и колониям. Но значит не умерло в нем, в его душе, чувство родины, если он сейчас, в самолете, так волновался.

Четыреста двенадцатый рейс на Ташкент ночной. Ужинали вскоре после взлета. А потом стюардессы повыключали в салонах свет, оставив только дежурное освещение. Клыч никак не мог уснуть. Как привычно и буднично происходит теперь полет! На громадной высоте летит махина, в которой спят двести человек. А ему вот не спится. Он достал сигареты, спички, поднялся из кресла и снова направился в хвост самолета. В своем отсеке стюардесса, оставшаяся дежурной, вяло листала журнал.

— Не спится? — усталым сонным голосом спросила она.

Он кивнул.

— Спать надо.

— А вы?

— Я не имею права. Давно дома не были, волнуетесь?..

— Давно. Очень давно.

— Все мы возвращаемся домой. Рано или поздно.

— Все. Но не все одинаково.

В туалете Клыч до самого фильтра выкурил сигарету. Нет, ему не просто нужно вернуться домой, а вернуться в детство, когда он не был еще «Клычем», а просто мальчиком Адылом. И начинать жить снова — не с сегодняшнего дня, а с той поры, когда он не стал еще Клычем. Теперь он чувствовал, что жил сам по себе, в одиночку. Но в одиночку не получается. Люди, которые совсем не знали его души и никогда ею не интересовались, влекли его за собой, требовали, чтобы он был заодно с ними. Но они все одиночки. А он сыт жизнью в одиночку. Но решать все-таки должен он один. Сам. И чем дальше он будет оттягивать этот шаг, тем меньше в нем останется решимости.

Клыч достал из кармана документы на имя человека, которого он никогда не знал, еще раз внимательно прочитал. Потом порвал их так, чтобы нельзя было бы определить, чьи это документы, обрывки сунул в мусорный ящик, нажал ногой на педаль. Потом достал справку колонии о своем освобождении. Это единственное, что он нажил за свои двадцать пять лет.

Мимо стюардессы обратно в салон прошел уже не вор Клыч, живущий по чужим документам, а условно-досрочно освобожденный Адыл Вахабов.

8.

Начальник городского уголовного розыска Андрей Сиротин упрямо прятал свое горе. В этом тяжком состоянии ему казалось, что исход болезни Ирины зависит от его настойчивости и упрямства. Стоит только ему смириться с неизбежностью, и смерть заберет жену.

Люди, оказывается, имеют в своем запасе очень мало слов для обозначения чувств, поэтому пользуются привычными и удобными, как диванные подушки, словами. Любовь, ненависть, грусть... Но ведь все-все обстоит совсем иначе. Сиротину случалось уже и женатым влюбляться, нередко встречались женщины, которые откровенно нравились ему. И Андрей никогда не казнил себя за такие мимолетные увлечения, короткие, как вспышка спички. С женой все много сложнее. Если бы его спросили, любит ли он свою жену, Андрей удивился бы вопросу и не сразу нашелся, что ответить. Любовь? Об этом чувстве в отношении Иры даже говорить неприлично. Какая же тут любовь, если они живут вместе? Любовь была, когда они еще только встречались. Немного, двенадцать лет они прожили с Ирой. Но теперь, когда она так больна, все теряло для него всякий смысл и содержание. Разве назовешь то, что они нажили за эти годы. Двое ребятишек, семья — еще не все. Двенадцать лет они взаимно обогащались, познавали друг друга, учились понимать друг друга, а значит и весь мир вокруг. У них выработались одни мысли, один взгляд. Разве это любовь? Это нечто неизмеримо большее, чему бедное на слова человечество еще не нашло названия. И долгие недели и месяцы он упрямо убеждал себя и весь мир, что Ира должна жить и будет жить.

В Рубцовске уголовному розыску работы не густо, и Андрей мог каждый вечер просиживать в больничном скверике, чтобы в любую минуту оказаться около Ирины. Медики уже настолько привыкли к громоздкой неподвижной фигуре милицейского офицера под окнами, что озабоченно спрашивали, что с ним, если Андрей не показывался на месте после пяти.

Когда задержанную доставили в отделение, Андрей составил акт задержания и еще раз перечитал показания свидетелей. Все в этом деле ясно, как родниковая вода в стакане. Задержали воровку, которая хорошо прикрылась добротными «ксивами». Андрей уже отправил дело следователю Калинину, но, еще раз перебрав в уме все обстоятельства, позвонил:

— Слушай, Петр Алексеевич. Завтра я тебе эту задержанную передаю. Но у старухи Нежиловой есть в показаниях упоминание о сумочке...

— Подожди, подожди, Андрей Романович, — Калинин подышал в трубку, листая дело, — вот оно. Сейчас найду. Слушай запись: «Когда ее поймали, она стояла у окна купе с белой дамской сумочкой в руках». Ну и что?

— А ведь никакой сумочки у этой дамочки нет. Вот какие пироги.

— М-гм... Да, задача. И что ты думаешь по этому поводу?

— Что, что... Не выходит у меня из головы эта сумочка.

— А что теперь сделаешь? Поезд идет уже где-то за Уралом, в вагонах все пассажиры сменились. Одни сошли, другие сели. У этих вагонных жуликов всегда мало свидетелей.

— Ладно, я подумаю, Петр Алексеевич.

— Думай. А как жена, Романыч? — спросил сочувственно Калинин.

— Трудно. Но надеюсь. Надеюсь, — упрямо и хмуро повторил Андрей слово, ставшее для него теперь самым важным.

И вот теперь старший лейтенант Сиротин и участковый Башкиров шли вдоль железнодорожного полотна. Случается и такое, когда розыск ведется попросту ногами, а не дедуктивным методом. Андрей легко вспомнил, на какую сторону выходили окна вагона. И теперь они шли на расстоянии двух-трех шагов друг от друга, стараясь не пропустить ни одного предмета. А их много валялось вдоль путей. Пассажиры словно старались нарочно замусорить землю, как «дикари» на лесной поляне. Попадалось всякое: старые чемоданы, туфля, чей-то изломанный головной убор и особенно много консервных банок, бутылок, оберточной бумаги. А Андрей Сиротин, поглядывая на зеленые лужайки, рощицы, с горечью думал, как мало они с Ирой бывали на природе, среди полей, в лесу, около тихой речки. Как только она выйдет из больницы, они будут часто просто бродить по земле, не обременяя себя заботами.

Вспомнив о жене, Андрей посмотрел на часы. Через полчаса он должен был бы сидеть в сквере, но пока восемь пройденных километров ничего не дали. Они будут идти еще пять километров до разъезда, и если ничего не найдут, то пройдут этот же путь пешком обратно, для контроля. И Андрей, который не был злым человеком, теперь ненавидел эту крашеную подлую бабенку, из-за которой он не может вовремя оказаться около жены.

А Алла, сидевшая под замком, вначале нервничала, а теперь даже рада была, что ее долго не тревожат. В первые минуты она не могла спокойно обдумать случившееся. Только одна горячечная и безумная мысль билась в ней: если бы вернуть ту злосчастную минуту, когда она погорела, чтобы предотвратить случившееся. Теперь же о той минуте Алла не думала, но зато хорошо обдумала дальнейшее. Много ли они знают, и что именно? И как с ней будут говорить? Клыч не мог ее заложить, не такой он... Значит, и ей о Клыче надо помалкивать. Получится групповщина, а это ни к чему — срок подлиннее подкинут. Не могут они знать о ней ничего, кроме самого факта в вагоне. А тут она найдет, что сказать. Да, потратилась в Москве, едет без копейки, а просить противно. А тут эта старуха с сумкой, полной денег. Не удержалась. Что ж, согласна на любое наказание. Отработает свое, в своем проступке раскаивается.

То, что этот старший лейтенант такой хмурый, озабоченный, даже хорошо. У таких, видно, ума не густо. Ну хорошо, она попалась. В конце концов, ее же задержали только при попытке, кража ведь даже не состоялась. Мало ли что могло произойти? Кому-то что-то показалось, только и всего... А умная женщина способна на многое. И говорить она может так, чтобы все смешалось в голове у этого провинциального детектива, может и слезу пустить. Женские слезы иногда удивительно меняют дело. Может, наконец, состроить глазки, на что когда-то один зеленый лейтенантик клюнул.

Алла успокоилась и теперь даже с нетерпением ждала уровца. В ожидании событий она потребовала у дежурного дать умыться. Тот проводил ее к колонке во дворе и она с удовольствием умылась, потом перед тусклым зеркалом под настороженным взглядом юного дежурного тщательно уложила прическу, подкрасилась, поправила ресницы. Строгости в этой Тьмутаракани не ахти какие, если ей дают возможность наводить туалет. В камере она подняла повыше юбку, чтобы лучше открылись колени. А уровец не шел.

— Дежурненький, где же ваш начальник? — спросила Алла через дверь, уже поняв, что этот малец настолько недавно в милиции, что будет стараться стеречь ее особенно строго, и покрутить ему мозги не удастся.

— Не знаю. Когда приедет — вызовет.

Сиротин появился в девять часов вечера, усталый и еще более хмурый.

— Ах, товарищ капитан! Уж решайте скорее мою судьбу, — Алла села, заложив ногу на ногу. Капитаном она назвала этого чурбака, чтобы польстить ему, словно невзначай.

— Успеем решить. Утром я передам вас следователю. А пока отдыхайте до утра.

— Ах, капитан, уж лучше к одному концу, — Алла капризно изогнула губы.

— А к какому же концу, гражданочка? — Сиротин сел за стол, по-крестьянски сложив руки на столе. — В вашем деле конец один. Рано или поздно. Неужели же вам это не понятно?

— Ах, да что вы можете знать о моем деле? — Алла старалась за этой невинной беседой выяснить, что о ней известно.

— В меру необходимых мне данных, — сухо ответил Сиротин и вышел из комнаты, не обратив никакого внимания на ее открытые колени, на томный голос и недвусмысленные взгляды. Алла прикусила губу. Этот формалист насторожил ее.

А «формалист» широким шагом шел по ночному городу к больнице, где он тоже был нужен...

Следователь Калинин показался Алле вполне мирным, домашним, этаким уютным папашей. Одет попросту, брючки на ремешке, на ногах сандалии. Лицо круглое, с маленькими глазками, розовая лысинка и голос с хрипотцой. Поглядывает с улыбочкой:

— Что же это, красавица, а? Да ты не отворачивайся, не отворачивайся, а слушай. Чего ж ты это людей обижаешь?

Он укоризненно покачал головой, придвинул дело, поковырялся в нем, со вздохом отодвинул:

— Рассказывай все, как дело было. И тебе, и мне будет полегче.

Алла сразу прикинула, что этого добрячка она сумеет заморочить.

— Ой, вы понимаете! Такое наслоение недоразумений. Я очень сожалею, но там, — Алла показала на папку с делом, — все совсем не то, что было на самом деле. Даже и близко к правде нет ничего.

По ее рассказу получалось, что и кражи не было, и деньги-то ей ни к чему. Просто она договорилась с одной попутчицей перекупить у нее норковую шубку. А свои деньги у Аллы на книжке... Одним словом, она хотела одолжить. Да-да, именно одолжить. А соседка ее не поняла, подняла шум.

Калинин слушал ее внимательно, даже голову склонил набок, помаргивал добрыми глазами.

— Это ж зачем врешь мне, старику? — искренне огорчился он. — Ну да бог с тобой. Я-то поначалу думал, откровенно поговорим. Давай для начала свою фамилию, имя.

Он придвинул бланк допроса. Алла почувствовала, что где-то сфальшивила.

— Фамилия? Алла Целинная.

— Даже вот так? Целинная?

— Разве над фамилиями можно смеяться?

— Что вы, разве я смеюсь? Простите, пожалуйста. А специальность какая будет?

— Геолог.

— Ага, институт, значит, кончали?

— Да, кончала.

— Понятненько. Значит, в пределах «морского боя» и «балды» образование есть?

Алла непонимающе посмотрела на следователя. Но тот, хмыкнув, опять уткнулся в дело.

— Если вы, гражданка Целинная, больше ничего не имеете сообщить, то давайте отдохнем. Что-то голова разболелась, да и перекусить больно охота, — миролюбиво сказал Калинин, поднимаясь из-за стола.

В столовой он отыскал старшего лейтенанта Сиротина, поставил свой обед, сходил за ложкой и вилкой.

— Что-то спину разломило, к дождю, видать. Как жинка, Андрей Романыч?

— Ни хуже, ни лучше. Замедлился процесс, но и улучшения нет.

— Даст бог, на поправку пойдет. А наша мадам вовсе не студентка, никогда ею не была. Нюхом чую. Все же запрос в Новосибирск сделаю, в институт.

— Да важно ли это — училась, не училась?

— Очень даже важно, Андрюша, — Калинин аккуратно сложенным платочком вытер рот. — Если не училась, то диплом «темный», и трудовая. Такую липу делают не для спортивного интереса. Прикрыться, вот какие пироги.

— А сумочка? Петр Алексеевич, сумочка!

— Это дело еще доказать надо, что сумочка ее. Будь спокоен, и сумочку предъявим. Пойду я. Привет и поклон Ире. Хорошая женщина, души большой. Пусть поправляется. Обещался я взять вас на рыбалку. Как выпишут — поедем вчетвером. Я со своей половиной и вы.

Сиротин посмотрел вслед своему давнему товарищу. Андрей и сам, приехав сюда на работу, не очень верил в следовательские способности этого с виду мешковатого немолодого человека. На это, между прочим, попадались иные преступники. Андрей давно понял, что ума Петр Алексеевич хитрого, тонкого, памяти цепкой. И не удивился, когда уже перед уходом в больницу услышал по телефону голос Калинина:

— Андрей Романыч? Сумочку не хотела признавать ни под каким видом. Откудова, говорит, такие деньги да еще оружие. Дак я сразу: снимать-то спрашиваю, отпечатки пальцев? А что она, дура, что ли? Там скрозь ее руками залапано. Мате-е-рая! Но дельце, скажем прямо, пустяковое. Дак оно и лучше: нам спокойнее и народу меньше неприятностей. Ты к больнице? Ну, шагай, шагай. Большого тебе мужества, Андрюша. Живи... для Ирины своей.

Часть II

1.

Никогда особенно Адыл не испытывал чувства причастности к жизни людей вокруг. Те неизбежные изменения, что происходят вокруг, занимали его только одной стороной: лучше стал жить народ, значит, в карманах больше денег. И толика этих денег становилась его деньгами. Такой контакт с действительностью устраивал его раньше вполне. Теперь ему надо было попробовать стать частью этого потока. Оказалось, что это не так-то просто...

В первые дни по приезде никак не мог свыкнуться с мыслью, что он в Ташкенте. Ташкент Адыл не видел шесть-семь лет. Правда, и других городов за эти годы он не увидел... И теперь удивлялся странному отчуждению родного Ташкента. Адыл видел его белые дома, широкие проспекты и понимал, что так только и должно было быть. После землетрясения не мог город лежать в руинах. Но сделался каким-то чужим, холодным и неуютным. Только потом, несколько дней спустя Адыл понял, в чем дело. Он не находил старых дружков. Нет, снова в воровскую компанию он бы не пошел, но ведь что делать, если других друзей у него не водилось... Поэтому он очень обрадовался, когда встретил в трамвае Кадета.

— Клыч? Привет! — Кадет обнял друга, потянул к выходу, — как раз тут одно заведение есть.

Они сошли на Текстилькомбинате, зашли в кафе «Дильбар». Кадет сразу спросил пива.

— Жара... Ну, рассказывай, Клыч!

Адыл рассматривал Кадета. Постарел, лицо в морщинах, руки огрубели.

— Что рассказывать. Кадет? Вот вышел. Присматриваюсь, — уклончиво ответил Клыч, отпивая из стакана. — А как ты?

Настороженность и оскорбляла, потому что раньше они «работали» вместе, и была необходима. Мало ли что бывает? Оба словно ощупывали друг друга, чтобы «не затерялась» в кармане финка. В их мире и такое бывало: доверишься корешку, а он тебенож в бок всадит. Но Адыл скоро убедился, что Кадета бояться не надо.

— Я ж завязал. Да ты не смотри так. Рано или поздно и тебе туда же дорога. Иного нам не дано. Чем позже, тем хуже для себя. Теперь ведь не только порадуются, что ты на честный путь встал, а еще и поинтересуются, чего долго раздумывал... Ну, женился я. Пока шарашил, «бабки» водились, хорош был. А как завязал... Жить, конечно, можно. Вполне можно. Квартиру нам дали. Ну, кровать, телевизор взял. Так по мелочи кой-чего. А ей, подлюке, мало. Раньше, говорит, деньги без счета водились, а теперь... Вот как повернула, хоть снова иди шарашить да под стражу. На это ей наплевать. А у меня дочка. На заводе считаются. А в доме, как в кичмане, каждый день скандал, крик. Уходить собирается, дочку забрать.

Адыл впервые видел в глазах Кадета такую тоску.

— И все-таки, Клыч. Воровать это не жизнь, в этом я убедился. Но и честно жить нашему брату не так-то просто. Ведь сколько лет зря ушло — ни образования нет, ни квалификации.

— Что же, прямо так и говорит — иди воровать?

— Ну, нет, так она не говорит. А если каждый день поет, что денег мало? Говорит, в торговлю иди. Так там, если по-честному, поменьше чем на заводе. Ну ладно, что обо мне? А как ты, братан?

— Что я? Срок дали, вышел вот... Да только не очень потянет на новую житуху, как поглядишь на тебя.

— Ты это брось, брось! Чего на меня глядеть? Сам виноват, с дрянью повязался... Это со всяким случиться может. А красть я все равно не буду. Вот скажу тебе штуку такую, — Кадет придвинулся к Адылу. — Встретил я тут на днях одного... Учились вместе. Знаешь, кто он теперь? Подполковник! Понял? А я ведь не хуже его учился когда-то. Завидно мне стало, честно говорю.

— Так что? Служить тебя обратно не возьмут.

— Да. Не возьмут. Куда я теперь? А вот хоть чего-то в жизни добиться хочу. Есть у меня мечта... Да как ее добиться, если дома такое?.. Учиться на заочный хочу. Диплом получить.

— Диплом? Да что в нем, Кадет? Инженеров вон сколько. Я вот кандидатом наук даже был, — усмехнулся Адыл. — Не дело это — учиться.

— Нет, братан, не скажи. Мне ведь не должность нужна. Когда-то меня здорово к автомобилям тянуло...

Они расстались, обменялись адресами. И Адыл снова начал свои хождения по отделам кадров. В двух местах ему уже отказали. Но сдаваться Адыл не собирался. Его не столкнут. Он упрямый.

Не повезло и в третий раз. Адыл выскочил на улицу, несколько минут шел поспешно, горячо, потом притормозил. А в чем, собственно, дело? Чего он обижается? Почему ему должны поверить, что он будет честно работать?

Да что работать? Работать и в колонии приходилось немало. Надо честно жить. И тут все зависит от самого себя.

— Нет, — упрямо повторил Адыл, — нет...

2.

Что «нет», он пока и сам не знал. Но настроение все-таки оставалось гадким. Адыл зашел в магазин, взял двести граммов колбасы, «четушку» и направился в поисках укромного уголка. Но пристроиться в одиночестве ему не удалось. В парке за ним слишком пристально следил дежурный милиционер, а на улицах не ахти как удобно располагаться в подворотнях. И Адыл сел в троллейбус и уехал на Комсомольское озеро. Здесь, пройдя по пустынным аллеям, на пустом бережку, свободном ввиду запрета от купальщиков, он устроился на скудной городской траве. Выпить-то неплохо бы, но посудинки никакой не находилось. Старик, одетый в старье, словно случайно оказался рядом с ним.

— Стакан, что ли? — спросил он, всматриваясь в Адыла подслеповатыми глазами.

— Давай, если есть, — безразличным тоном отозвался Адыл. Но старик, медленно шаря за пазухой, все всматривался и всматривался в Адыла.

— Чего ты, батя? — встревоженный неизвестно чем, спросил Адыл.

— А ты пей, пей, если захотелось... — непонятно бормочет старик.

Адыл наливает в стакан водки, выпивает, нехотя закусывает, задумывается.

— Что голову опустил. Клыч? — и Адыл не сразу соображает, что это называют его. Всматривается в старика.

— Пахан?!

Старик скорбно качает головой.

— Видать, сдал я совсем, раз не узнал меня...

Он садится рядом с Адылом, наливает себе водки, тяжело со стоном выпивает ее. А Адыл испытывает давно забытое чувство страха перед этим теперь уже немощным, но когда-то сильным и жестоким человеком. Свою шпану пахан держал в страхе и повиновении, не прощал малейшего непослушания.

— Ты уже на свободе, сынок? — ласково спрашивает Пахан. — Ну вот и ладно, вот и радость старику. А то разъехались кто куда, совсем забыли меня. Приходится вот подстаканником работать. Это мне-то, Клычек!.. Ну, ты меня не оставишь, не оставишь, я тебя знаю...

Их было пятеро, молоденьких и отчаянных, и Пахан крутил ими, как хотел. Правда, он умел организовать все так, что почти никогда не попадались. Но двоих из пяти уже нет, убили в стычках с другой кодлой, один получил «вышку», одного за предательство пришил сам Пахан. Впрочем, об этом только догадывались. Парнишка взбунтовался, пошел против Пахана, а потом его нашли в канализационном колодце с перерезанным горлом. Пахан делал вид, что сам удивлен, но Адыл и тогда видел по его холодным, беспощадным глазам, что он все знает и скорее всего сам прикончил мальчишку. За то прикончил, что тот хотел «завязать».

— Ты приходи вечерком ко мне. Я все там же, на Урде... И дружков старых встретишь. Вот удивишься! А у меня для вас дело есть, хорошее дело. Давно я приметил...

И Адыл, который давно вроде бы ничего не боялся, испытывал странное чувство ужаса перед этим немощным стариком.

— Так я жду вечерком, сынок, — Пахан отходит со стаканом за пазухой.

3.

Таня Скворцова пережила большое потрясение от встречи с этим странным парнем. Она, конечно, знала, что рядом с ее светлым и большим миром существует и этот мрачный, жестокий мир. Но в ее представлении преступники были настолько особыми людьми, что их можно определить по лицу, по особым признакам, которые накладывает образ жизни. В общем, она, как и большинство людей, верила, что стоит ей встретить бандита, она сразу его узнает. Вернее всего, так она думала под влиянием фильмов, где, конечно же, преступник имеет отталкивающую наружность и близко посаженные холодные глаза. Но вот она встретила парня. Он даже симпатичен и обаятелен, в нем есть даже привлекательность. А он оказался вором. И вот это несоответствие ее представлений и действительности сбивало с толку. Еще сложнее казалось то положение, в которое она попала. Ведь Таня хорошо понимала, что она нравится этому странному парню. Для этого она была уже достаточно взрослой. Понимала она и другое: от нее во многом зависит, как сложится дальше его судьба. Конечно, ни о каких чувствах и речи быть не может, но оставить все на своих местах, предоставить Адыла самому себе ей тоже казалось ошибкой. Одним словом, девушка запуталась и растерялась. Порой она порицала себя за то, что ввязалась в эту странную историю, а то вдруг стыдила за слюнтяйство и равнодушие к чужой судьбе. В таком смятенном состоянии она вернулась в эту субботу с лекций в общежитие, и очень удивилась, что ее комната открыта. Какой-то мужчина сидел за письменным столом спиной к двери. Она вначале испугалась, а потом радостно вскрикнула:

— Папка!

И плача и смеясь от счастья, Таня повисла на шее отца. Он, все так же ласково улыбаясь, как и в далекие времена детства, гладил ее по голове.

— Ну, ну же, глупая девочка! Всё в порядке...

— Как ты оказался в Москве? Ведь ты же ни слова не писал мне о приезде? У, вредный папка!

— Командировка срочная, час на сборы. Когда было сообщать?

— И надолго? Может, насовсем, а? — в голосе Тани слышалась нескрываемая надежда, что наконец они с отцом будут снова вместе.

— Нет, Танюша, еще не насовсем, — покачал головой отец. — Ну? Едем?

Они приехали в гостиницу, где остановился отец. Пока другого угла у них не было. Квартиру они сдали на два года, чтобы Тане не тосковать одной в пустой квартире.

— Рассказывай, дочка, как живешь? Что нового у тебя?

И Таня рассказала. И об учебе, и о товарищах, и о встрече с Адылом. Потом откровенно добавила, что тревожится за его судьбу. И хотя отец не совсем понимал, почему Таню так беспокоит судьба совсем не знакомого ей человека, он грустно порадовался:

— Взрослая ты стала, Татьяна. А не влюбилась ли ты в этого... карманника?

Таня подумала, покачала головой.

— Нет, папа. Но ведь ты сам говорил, что нельзя проходить мимо чужой беды. А он в беде. Может быть, я глупая девочка, но кажется, он тяготится своей судьбой, и я должна помочь ему.

— Чем? Прости, Таня, но я должен в этой истории разобраться до конца. Если ты веришь в благотворное влияние на него одних внушений, высоких слов о достоинстве, долге, то можешь ошибиться. Если же ты хочешь быть около него всегда, соединить свою судьбу с ним...

— Нет, нет, — поспешила заверить Таня, растерянная от слов отца.

— Может быть, конечно, он послушает тебя. Но непременно будет требовать от тебя жертв. Твоих чувств, Таня.

— Но... я не могу его любить, папа.

— Видишь, как ты запуталась, девочка. Он пишет тебе?

— Да, конечно. Сейчас ему трудно. Нигде не принимают на работу, потому что он из колонии. И вполне может сорваться от обиды и озлобления.

— Ну да, я примерно так и представлял себе. Или дай им сразу полное доверие, или снова к старому. А ведь это обычная история, девочка. Я, дескать, могу, если вам нужно, стать честным, только дайте полное отпущение. А так не бывает. Если человек хочет быть честным, то взамен он ничего не будет требовать за свой шаг. Понимаешь? А то получается, что он делает одолжение человечеству. И что ты хочешь? — успокоившись, спросил отец, присаживаясь в кресло. — Поехать в Ташкент?

Очень хорошо, но и нелегко иметь такого умного и проницательного отца, от которого бесполезно что-либо скрывать. Таня кивнула головой.

— Хорошо, вот тебе сто пятьдесят рублей. Но полетишь туда только когда проводишь меня. А теперь едем с визитом в одно место.

— Куда, если не секрет, папка?

— Ты присядь, Татьяна, присядь. И постарайся понять правильно...

— Папа, ты хочешь жениться! — сообразила Таня. И теперь отцу настал черед сетовать про себя на слишком сообразительную дочь.

— Ты уже забыл маму? — тихо спросила Таня.

— Не так все просто, доченька. Но вот встретил я человека, который близок мне. А я ведь уже немолодой, я устал от одиночества, от неприкаянности. О тебе эта женщина знает... Не огорчайся, дочка, она тебе понравится, я уверен.

Таня немного всплакнула, потом тихо прижалась к плечу отца.

— Не обращай внимания, папка! Я глупая, взбалмошная девчонка и еще эгоистка. Мне страшно стало, что начнешь забывать свою Таню. Но это чепуха, ты меня любишь, и будешь любить. Едем. Едем.

Отец наблюдал, как дочь совсем но-взрослому наводила перед гостиничным трюмо туалет, подправляла брови и ресницы, и печально думал, что не заметил, как выросла без него его Танька, как она стала совсем взрослой... И что много подстерегает ее опасностей на пути, особенно с ее чуткой, восприимчивой натурой, но изменить что-либо он уже не мог.

— А этот... парень часто тебе пишет? — спросил отец уже в такси.

— Да времени не так много прошло. Два письма написал... Я тебе дам почитать. Завтра.

Отец и дочь приехали в обыкновенную московскую квартиру, звонили у дверей, потом неловко топтались в прихожей, и так же неловко их приглашали проходить и не стесняться. Совсем белая маленькая старушка все подталкивала мягко их:

— Проходите, проходите же.

Но самое замечательное, что женщина, к которой приехал отец, нисколько не смущалась, оставалась серьезной и спокойной. Ласково встретила отца, обняла за плечи Таню, тихо сказала:

— Вот ты какая, Таня.

Проводила Таню к дивану, села сама около нее. А отец сидел за столом, встревоженно посматривал на них.

Замечательно, что Ольга Сергеевна не набивалась на расположение и доверие, она просто расспрашивала об университете, о товарищах, о стипендии.

Таня скоро почувствовала себя свободно с ней, и только никак не могла отделаться от чувства, что она уже где-то встречалась с Ольгой Сергеевной. Правда, эта утомленная, чуточку грустная женщина тогда вроде бы была моложе, даже юной. Но Тане, наверное, это просто показалось. Но хорошо уже то, что Таня не испытывала к ней враждебности. Поужинали, потом пошли в комнату Ольги Сергеевны. И, взглянув на громадные фотографии на стене, Таня ойкнула:

— Вот где я вас видела!

И снова Ольга Сергеевна обняла ее за плечи.

— Это тоже работа, девочка. И не лучше других, тяжелая.

Ну да, как это Таня сразу не могла вспомнить, что часто видела эту актрису в фильмах и даже восхищалась ею. Но слишком неожиданная встреча с нею в жизни просто выбила Таню из колеи.

Весь долгий вечер они разговаривали об обыденных и простых вещах, потом бродили по Москве, и Таня чувствовала, что она совсем не мешает отцу и Ольге Сергеевне, что она не только не лишняя, но даже обидит обоих на всю жизнь, если попытается оставить их. И Таня решила, что как-нибудь расскажет Ольге Сергеевне о встрече с Адылом. Ведь такая умная женщина обязательно посоветует ей, что делать.

Ночью в гостиничном номере разговаривали уже отец и дочь.

— Где же ты познакомился с Ольгой Сергеевной, папа? — спросила Таня, уже устроившись на ночлег на диване.

— Они полгода были у нас в Сирии на съемках. Так что же ты молчишь, Таня? Одобряешь или нет? Ведь от тебя многое зависит.

— Она мне нравится. Умная, — серьезно заключила Таня, уже засыпая.

А потом были несколько счастливых дней с отцом и Ольгой Сергеевной. К концу лекций отец уже ждал в университетском сквере, и они окунались в бурную жизнь столицы, заезжали за Ольгой Сергеевной домой или на студию, а потом отправлялись то в Коломенское, то в Останкино, то просто в загородные леса. И здесь, в лесу, когда отец лежал, прикрыв лицо газетой, Таня рассказывала о своих сомнениях и тревогах, показала фотографию Адыла. Ольга Сергеевна рассматривала ее очень пристально, потом неожиданно сказала:

— А ведь я с ним встречалась. В поезде. Мы даже поужинали в ресторане. Да, это он. Странная, однако, встреча... Мир действительно тесен. Что же у тебя с ним, Таня?

И снова Таня горячо доказывала, что у них ничего, просто она не может пройти мимо чужой судьбы.

— Хорошо, если ты полетишь в Ташкент, я напишу ему несколько слов. Ты и передашь. Он, конечно, помнит нашу встречу.

4.

У Пахана в доме ничего не изменилось с тех пор, как Адыл был здесь последний раз лет пять назад. Так же тесно заставлена квартира мебелью, тот же тяжелый запах непроветриваемого помещения. Адыл сидел за столом, расстегнув рубашку.

— Ты вот удивишься, что я тебе скажу, Клычек. Соврал я тебе. Дела у меня на примете нет. Понимаешь? Что сказать тебе хочу — удивишься. Люди рождаются, чтобы жить. Они и живут. Самое удивительное, что лучше всех проживут свою жизнь те, кто просто живет: работает, имеет семью. Жену, детишек. У него забот — полон рот, не всегда достаток в доме, а он правильно живет. Надо делать самое обыкновенное дело, Клыч. Вот ты. Или я. Кто мы? Есть человечество, а мы только пыль от него. Отряхни нас люди с себя, и ничего не изменится, понял? Мы людям не нужны, жизни мы не нужны. — Пахан почти не пил, чуточку пожевал огурец, а теперь только отпивал чай небольшими глотками, смотрел перед собой опустевшим взглядом старческих глаз.

— Я уже мертвяк, Клычек, мне все поздно. И семью заводить, и детей. И работать не умею, да и сил нет. Видишь, «подстаканником» заделался. И то, чтоб выпить полста грамм, а так мне ничего не нужно. Один я вот. А что мне с этого? Жил один и помирать буду один, никто и похоронить не придет. Кому я что сделал, чтобы люди обо мне помнили и жалели? Я и говорю — пыль мы человеческая. Ты молодой, Клыч, удачливый. Только лучше бы вору быть неудачливым, потому что все прахом пройдет. Сколько у меня денег бывало! А нет сейчас ни гроша. Правильно мы тогда говорили: «Что деньги? Навоз! Сегодня нет, а завтра целый воз». Только счастья от них не было, не на пользу пошли. Утекли между пальцев. А разве мне деньги сейчас нужны? Люди бы около меня были — и ничего больше не надо. Ты послушай старика. А как помру, вспомни мои слова. Зря я жизнь прожил, совсем зря...

Адыл даже обозлился. Чего эта старца на откровенность потянуло? Хотелось высказать жесткие слова упрека, но он еще раз посмотрел на угасающего старика и смолчал. Самое ужасное было в том, что Пахан, кумир и властелин воришек, теперь вдруг говорил о напрасно прожитой жизни. Ведь он не знал жалости ни к кому, да и сам шел на опасные дела ради дармовых денег, а теперь как его скрутила жизнь...

— Ладно, Пахан. Ты чего ноешь? — только и ответил Адыл. — Умирать собрался... А в то время жил, не очень обижался. Ишь ты, пыль человеческая...

— Ну и ладно, и ладно, когда так, — всматриваясь в лицо Адыла, почему-то соглашался Пахан. — Тогда не пей много, скоро увидишь дружков.

Адыл тихонько отставил стакан. Вот как обернулось дело! Покупает его Пахан? Проверяет? Выходит, насторожился и Пахан и еще кто-то? И Адыл, словно ничего не произошло, откинулся на спинку кресла, закурил, засмеялся, покрутил головой:

— Ох, Пахан, и ушлый же ты, как змей. А я уже поверил, что ты завязать призываешь.

Старик ухмыльнулся, пошел во двор, и Адыл, не поднимаясь со стула, видел через окно, как старик выпустил из кладовки какого-то рослого небритого детину. «Кто же это?» — тревожно думал Адыл. И куда его снова затягивает житуха? Ну и Пахан, окрутил, как мальчика.

— Здорово, Клыч! — раздался с порога басовитый голос Сеньки Шпалы. — Не заскучал по корешам?

Он облапил Адыла могучими клешнями, усадил за стол, налил по стакану водки.

— Не ждал? Ты еще не знаешь Сеньку Шпалу. Рванул я из колонии, как ты ушел на волю, так и рванул. Куда деваться? Тебя не нашел, и к Пахану. А он обещал найти тебя. Где ты пропадал? Алку свою нашел? У нее, видать, был?

— Точно. К Алке ездил, только неделя как вернулся. Ну будь.

— Будь.

Они выпили, а Пахан все подставлял закуску, суетился:

— Вот и ладно, что все по-хорошему. А мы тут думали, не скурвился ли наш Клычек.

— Дело у меня вшивое, — посетовал Сенька, — ксив хороших нет. Да и «бабки» нужны. Тикать мне из Ташкента надо, заметут. Пахан в долг не верит. А ведь у него в заначке водится копейка. Крепкий старичок. С собой в могилу забрать целит, что ли? Может, гробанем Пахана, а? Только он так упрятал, что в жизнь не найдешь. Хитер Пахан.

Пахан сидел тут же, слушал Шпалу и криво усмехался. Конечно, если эти двое возьмутся его трясти, ему туго придется, но эти лопухи не знают, что Пахан, в случае чего, и пристрелит обоих, а потом смоется. Но пацаны, видимо, просто шутят, трогать его они не рискнут. Некуда деться им от Пахана.

— Вот, Клычек, и встретились. Жалко, гитары нет. Спел бы, — загрустил Шпала.

— Ничего, в другой раз споем. Сейчас потиху надо.

— А что? Пригорел где-нибудь? — затревожился Шпала.

— Ну да, сгорели мы с Алкой. Как бы не мокрое получилось дело, одного пижона уработали, а он шуметь начал. Ну и...

— Пришили? — прищурился Шпала.

— Точно не знаю. Но мы с Алкой решили притихнуть.

Адыл уже хорошо понимал, что тут нельзя ни слова правды говорить. Да разве он до этого не знал, что у них среди «своих» надо быть настороже каждую секунду, потому, что верить и доверять нельзя никому. Как волки, они боялись друг друга, можно было ждать в случае чего и нож в спину. Здесь и прямого предательства не терпели, но и правды не признавали. Они были нужны друг другу только потому, что возникло общее дело, на которое идти одному нельзя, но настороженно следили друг за другом, ожидая подвоха. Вон ведь как прикупил его Пахан, каких слов наговорил. Расклейся Адыл, и «дружки», Пахан со Шпалой, тут же придушили бы его и спустили в ближайший колодец.

— Значит, на дело тебе опасно идти? — забеспокоился Шпала.

— Нет, если хочешь, пойду, — пожал плечами Адыл.

Но Шпала, суеверный, как все воры, опасался идти на дело с человеком, который только что погорел.

— Видать, повременить надо, — хмуро заговорил он после долгого молчания. — Раз такое дело...

Поздно вернулся домой Адыл. Спал он на улице под виноградником. Большие звезды сонно помигивали друг другу, а к нему не шел сон. Все события последних дней круто брали его в оборот, лишали его свободы, связывали по рукам. Хотел он честно трудиться, но и это оказалось не таким уж простым делом. Не сидеть же вдвоем с матерью на пенсию покойного отца. Думал уже прочно завязать, но старая жизнь крепко обнимает его, не хочет выпускать. И стоит ли сопротивляться, если все так сложно? Ведь человеком крутит судьба, от нее не уйдешь. Если возьмется ломать тебя, не устоишь. Ну и ладно, побыл с хорошими людьми, помечтал о чистых руках, не запачканных чужими копейками, и хватит. Никто никому в этом мире не нужен, и надо жить так, как умеешь.

Но снова и снова всплывали события последних недель, встречи. Такие разные люди, но все они словно чего-то ждали от него, давали какие-то авансы своим добрым отношением, своим обществом. И особенно больным оказалось воспоминание о Тане. Ведь он по своей натуре влюбчивый, и если любовь не разделяли, очень обижался. Легко было с Аллой, с десятками женщин из этого круга. С Таней ничего подобного и представить невозможно. И тем сильнее тосковал он по ней, хотел быть около нее, слушать, смотреть. Но усилием ума он убедил себя, что они настолько не пара, что лучше все оставить в покое — и себя, и Таню, и свои непутевые мечты.

В полночь кто-то потормошил его за плечо:

— Клыч... — парнишка с их улицы, пронырливый и вороватый, шепотом звал его: — Иди, там тебя ждут. На углу.

Ну да. Пахан нашел себе снова шпану, которую будет гонять по своим делам, потом поведет на дело, а если возникнет опасность, то и прикончит. Адыл цепко ухватил пацана за плечо:

— Ты чей? С нашей улицы, вроде? Что-то я тебя не знаю.

— Я Юсуповых. Рагим. Сосед ваш. Я вас хорошо знаю...

Пацан глядел на него горящими от восхищения глазами, но Клычу от этого восхищения стало не приятно, а муторно.

— Завтра утром приходи сюда, потолковать надо.

— Ладно, ты спеши, ждут...

В машине его поджидали Пахан и Сенька. Шофер, видимо, случайный, даже не повернул головы к Адылу. Пахан умел так делать: даст приглянувшемуся водителю полсотни, и тот молча делает, что ему говорят, ни во что не вмешиваясь.

Молча проехали Беш-Агач, Хадру, свернули на проспект Навои. Адыл уже понимал, что Пахан их сейчас наведет на дело, а сам будет с шофером где-нибудь поджидать. Интересно, квартиру брать они собираются или магазин? Пахан умел и то, и другое. Выехали на Луначарское шоссе, и здесь в путанице новых улиц, о существовании которых Адыл и не знал, все трое вышли из машины. Шофер выключил свет.

И вот здесь Адыл впервые по-настоящему испугался. Испугался, что не устоит, поддастся, что по чужой воле он пойдет грабить, и все, что он всерьез пережил и передумал в последнее время, станет просто слюнтяйством и самообманом, а то, от чего пытался отделаться, снова и уже окончательно возьмет над ним свою власть. Сейчас он не сможет отказаться, тогда ему тут же конец. Перед самым началом никто не отступает, за это карают жестоко. Но уступи Адыл сейчас, дальше все пойдет по-старому. Он вспомнил, как у них в колонии один бросал курить. Держался десять дней, в рот не брал папиросы. Но на одиннадцатый совсем сдал, а на двенадцатый закурил «только один разочек». И на этом затея кончилась. Один раз уступив себе, человек вернулся к старому. Тот хотел бросить курить, Адыл не хотел воровать. Но здесь нельзя уступать себе. Или другим. Иначе...

— Идемте, я вам покажу хату, — вырос из-за угла Пахан перед молчавшим Шпалой и Адылом. — Тут живет один тип, в газбудке работает. Но еще кое-что продает. Деньги в кассу не кладет, боится. У него они на хате. Прижмите как следует, расколется. Днем показывать вам я поостерегся. Как бы не приметил этот тип нас. Сейчас у него какие-то люди. Будете брать завтра ночью. Решеток на втором этаже не успел поставить. Я тут все узнал.

Издалека, с угла, Пахан показал двухэтажный дом, крайние окна которого сейчас светились. Рассказал, где скорее всего деньги.

— Чтоб не возжаться, пригрозите, сам расколется. Ты, Шпала, не егозись. Сегодня нельзя. Нельзя, тебе говорю.

Всё так же молча вернулись на Беш-Агач. Распрощались без лишних слов, условившись встретиться днем. У Пахана дома.

5.

Уже год майор Егоров работает в Ташкенте, в Управлении. Все устроилось у него ладно. Получил квартиру, службу ему дали хорошую, спокойную. Надо же отдохнуть человеку от колоний и «зэков». Было странно спокойно ехать трамваем к девяти на работу. А там дела все больше с бумагами. Директивы, приказы, распоряжения. С ними тоже надо уметь распорядиться, иначе все запутаешь. Надо все помнить, знать, и это тоже интересно. Но вот уже состоялся с ним разговор у высокого начальства, что неплохо бы подумать о работе в отделе профилактики. И уже подписан приказ. Кончалась спокойная жизнь майора Егорова. Но он особенно не огорчался, что вот-вот придется покидать уютный кабинет, он был когда-то опытным оперативником, хорошо поработал в колонии и знал преступный мир.

В благодушном настроении майор неспешно шагал к Управлению.

— Гражданин начальник! — окликнул его хорошо запомнившийся поставленный баритон. Майор обернулся на голос и узнал своего подопечного по колонии Адыла Вахабова. Тот в щегольском костюме, модно постриженный, с хорошей сигаретой во рту стоял у фонтана. Теперь он быстрым шагом шагал к Егорову.

— Гражданин начальник! Как вы в Ташкенте оказались? И уже в чине выросли?!

— А ты что же думал, что только бывшим «зэкам» дорога в Ташкент? Служу здесь, — он подал Адылу руку. — Как ты? Не узнать, артист.

Они присели на скамейку, Адыл угостил майора сигаретой.

— Вот черт, все курят хорошие сигареты, а я купить их нигде не могу, нет в магазинах.

Адыл, настроение которого совсем не соответствовало его шикарному виду, сразу развеселился от наивности майора, захохотал:

— А как же, гражданин начальник! Жить надо уметь, крутиться. Люди на всем копейку ломают. Хотите, покажу вам, где можно купить любые сигареты? «БТ», «Ростов», «Столичные»? А? Только не наводите своих.

Егоров погрозил ему пальцем, спросил еще раз:

— Ну как ты?

Оба хорошо понимали, что стоит за этим вопросом, и Адыл понимал, какого ответа ждет от него этот немолодой худощавый майор. Но ответить пока нечего. Хотя и скрывать вроде бы нечего. Стал рассказывать о своих хождениях по отделам кадров. Егоров слушал Адыла как-то неопределенно. То ли было ему скучно слушать его похождения, то ли не соглашался в чем-то, о чем пока говорить не хотел.

— Да, между прочим... Ты Сеньку Шпалу не встречал? Пришла ориентировка — удрал из колонии... Глупо... Ну, я слушаю. Ты продолжай.

«Ему уже, наверное, пора на службу, наверное, у них большие строгости и он боится опоздать, потому так и слушает», — огорченно подумал Адыл и замолчал.

— У тебя все? — Егоров докурил сигарету, опустил окурок в урну. — Ну так теперь послушай меня. Все это нытье. Не хотят понимать тебя! Боятся поверить! Громко завернуто. Но как ты думал? Ты решил стать честным, и этим особый подвиг совершаешь, да? А если хочешь знать, то тебе еще мно-о-го раз доказывать придется, что ты достоин нашего доверия.

— Ну, вашим вниманием я не обойден, — немного опешил Адыл от слов майора.

— А я и не органы имею в виду. Мы свое дело делаем, и если собьешься на старую дорогу, снова у нас будешь. Уж поверь, рано или поздно. Я общество имею в виду. Понял? Людей. Почему люди тебе так сразу поверить должны? За твои обещания? Да и не в этом даже дело. Ну вот тебе поверили, на свободу раньше срока отпустили...

— Хороша свобода! Пошел устраиваться на работу — не берут...

— Какой же ты!.. Ты вчера только воровал, а сегодня тебе все блага. А жизнь, Клыч, трудна. Вот тебя обстоятельства только малость прижали, и ты уже обижаешься. А как большинство, ты об этом знаешь? Семья, дети, работа... Не у каждого все гладко складывается... Эх Адыл, легко ты жил и жизни не знаешь. Людям не просто. А ты на них обиделся. Нет, не жди готовенького. Говори спасибо, что тебе дали возможность доказывать, что ты человек. Вот и доказывай. Трудности? Когда ты через них пройдешь — тогда человеком настоящим станешь.

Адыл хорошо знал Егорова, несколько лет тот работал в колонии. Видел его там и простоватым, но принципиальным, и ироничным. Но таким беспощадным, суровым, как сейчас, видел впервые.

— Никто тебе не гарантировал легкой жизни на честном пути. А тут проверка на прочность на каждом шагу, каждую минуту. Если хочешь наконец жить по-людски, стой на своем. И не хнычь, и на людей не обижайся. Они правы, не ты. Кстати, с голоду, судя по твоему виду, ты вроде не помираешь, а?

Адыл покраснел, но Егоров сделал вид, что ничего не заметил.

Уже собравшись уходить, майор дал клочок бумаги:

— Это мой телефон. Если невмоготу станет, звони... А если вдруг Шпалу увидишь, скажи, плохо он сделал. Ой как плохо...

Вечером Адыл вынул из почтового ящика письмо. Из Москвы. Таня писала, что получает направление в Сибирь. Будет работать на телевидении, пока на практике, а потом, видимо, и останется навсегда. Может быть, по пути заедет в Ташкент. На один, два дня. Если только Адыл не сошел с пути.

«...Иначе нам вообще не о чем говорить, ты прекрасно понимаешь. И о чувствах не спеши писать. Еще так далеко до романтики, до громких слов. Пока у тебя одна цель должна быть, ты знаешь. И любовь придет, и счастье. Все на этом пути. А я только одно знаю: не спеши. Никаких обещаний не давай, и с меня не требуй», — прочитал Адыл. Он сидел все под тем же виноградником, на своем топчане. Письмо нерадостное. И снова вроде бы обижаться не на что. Надо уезжать. В Ташкенте ему пока не светит, это ясно. Надо поработать там, где возможно, и не полгода, а несколько лет. Тогда и возвращаться домой. Конечно, можно выбрать место неподалеку, Чирчик и Гулистан рядом с Ташкентом, при теперешнем-то транспорте... Но он все чаще возвращался к идее насчет Каршинской степи. Прочитал в газете. Да, там трудно. Он и сам неплохо знал, что за край и что там за работа. Но ведь там работает много молодежи. И в конце концов, так ли уж важно держаться ему за город? Пока неуютно чувствовал он себя в Ташкенте. Тем более — Пахан и Сенька Шпала... Надо отделаться от них.

Сенька уже выудил у старика сотню рублей. Старик долго не сдавался — на деньги был страшно скуп. Но от Сеньки так просто не отвяжешься. Да и при фарте он не забудет подбросить на старость не сотню за долг, а побольше. Пока же сидели вечерами, пили на Сенькины, занятые у старика. Сенька, правда, приоделся, что по летнему времени не стоило слишком дорого.

— Вчера Клыч не пришел. И сегодня его нет, — Пахан ковырял вилкой в салате. — Сломался наш Адыл, сломался. А уж какой лихой был вор, дай бог. Брали вместе и магазины, и кассы. Ничего не боялся. А как вернулся из кичмана, совсем другой стал.

— Ничего ты, папаша, в нем не разбираешься, — почему-то обиделся Сенька. — А настоящий вор в фарт верит. Если недавно засыпался, на дело не пойдет. А то снова неудача. Он правильный, в законе. А если ты его боишься, зачем около себя держишь? Ты откажись.

Сенька выпил, похрустел огурцом, уставился в окно. Дела были нерадостные: уже месяц он на свободе, а приходится сидеть с этой кочерыжкой и ныть. Хорошо бы подальше от Ташкента, куда-нибудь в Сибирь укатать. Но заметут сразу, как только нос покажешь, да и деньги нужны. Старик жмется. На дело вчера повез. Да если Клыч не пошел сегодня, так потому, что он в своем деле мастак. На что старик их посылал? Может, какие-то сот пять и держит тот мужик дома, а Пахан за деньги посчитал. А им надо чуток побольше. Хорошо бы кассу взять. Сенька такие делал шутки.

— Я, батя, пройду до ярмарки, посмотрю, — поднялся Сенька.

— Пойди, пойди, — покивал головой старик. — Проветрись пока.

6.

Майор Егоров уже через полчаса после встречи на время забыл об Адыле. И не потому, что был черствым человеком, а просто с утра ему пришлось решать одну совсем непростую задачу.

День у него, как правило, начинался с некоторой раскачки, своеобразной настройки на рабочую волну. Между прочим, за это молодые сотрудники отдела иронически прозвали его Метеором. Пройдя к себе в кабинет, майор не сразу набрасывался на текущие дела, а исподволь входил в ритм рабочего дня. Не торопясь выкладывал из стола папки, которыми предстояло заниматься. Очень любил хорошие письменные принадлежности, и поэтому у него был целый набор разных авторучек и каждую он выставлял в стаканчик, предварительно опробовав на листе бумаги. Таким же манером опробовал несколько карандашей, и стертые тут же сам аккуратно затачивал. Процедура заканчивалась тем, что он перебрасывал на настольном календаре очередной листок. Считалось, что на этом подготовка заканчивалась.

Он уже замечал многозначительные усмешки своих сотрудников, но не обижался. Просто они сами еще не умели настроиться на весь день так, чтобы распределить силы равномерно. Ничего, научатся со временем.

Телефонный звонок раздался как раз тогда, когда он перевернул листок календаря, словно там, на другом конце провода, знали, что его рабочий день начат.

— Майор Егоров слушает, — привычно «доложил» он в трубку.

— Ага. Майор? Сегодня в полночь будут шарашить одну хавирку. Берите бандюг, если еще не разучились ловить, — послышался неторопливый голос. — На жилмассиве Ташавтомаш. Адресок пишите.

— А кто говорит, если не секрет? — осторожно осведомился майор, уже записывая адрес на листе календаря.

— А вот это дело не твое, майор. Бери, раз тебе говорят.

Осерчавший абонент отключился. Майор послушал короткие гудки отбоя, словно ждал еще чего-то. Этот звонок, странный во всех отношениях, не вызывал особого доверия.

Вошла секретарь отдела Галочка Смирнова.

— Сегодняшняя почта, Сергей Александрович.

— Капитана Азизова пригласите, — попросил Егоров, расписываясь в получении корреспонденции.

Капитан Азизов вошел и сел с отчужденным видом. Егоров задумчиво смотрел на него. Вот еще проблема, которую предстоит решить. Капитан Азизов, видимо, рассчитывал, что начальником отдела поставят его, и обиделся, когда на вакантное место пришел другой. По-человечески Егоров понимал его, но не мог же он встать из-за стола и предложить занять это место капитану Азизову. И сейчас Егоров думал, что если этот капитан хороший парень, то пообижается и отойдет, и работать вместе они будут, а если мелочь, то склоки и нервотрепка надолго поселятся в отделе.

Но пока оставался телефонный звонок. Конечно, очень легко в один час стать посмешищем для всего Управления, если бегать по городу из-за каждого телефонного звонка, и чтобы больше не колебаться, он рассказал о звонке капитану и осведомился:

— Что думаете по этому поводу?

— Обычно с нами предпочитают не шутить подобным образом, — ответил неопределенно капитан, глядя мимо нового начальника.

— А все-таки?

— А розыгрыши были. Только некоторым пришлось потом объясняться на партийном бюро. Правда, случалось и по-другому...

Капитан всем своим видом показывал, что этот вызов начальника только отрывает его от других, более важных дел, но, высказав последнюю мысль, сам обеспокоился. Что ни говори, а служба остается службой, и с ней капитан не привык обращаться на «ты».

— Подождите, Сергей Александрович. Но если звонил посторонний человек?.. Посторонние не знают наших телефонов.

И майор видел, как, почуяв загадку, оттаивал капитан. Что же, стало быть, прежде всего о деле думает...

Егоров протянул ему свою «Приму», оба закурили. Началась совместная работа.

— Я бы посоветовал пригласить Смирнову, — еще опасаясь майора, предложил капитан. Майор, конечно, знал, что Галочка заканчивает юридический факультет университета, поэтому особенно возражать не стал.

— У Гали на счету уже два участия в раскрытии, — благодарно взглянул на майора капитан Азизов. — У нее особое криминалистическое чутье, Сергей Александрович, вы доверяйте ей.

Выслушав Егорова, Галочка вскинула подведенные глаза к потолку.

— Шутка? Глупая, неумная. Правда? Давайте думать логически.

Вот и еще характер, подумал майор Егоров. Обидчивый, но отходчивый и азартный в деле Азизов, любящая «думать логически» Галочка. А что? Неплохой отдел получится. С течением времени.

В конце непродолжительного разговора набросали черновой план, о котором руководству решили пока не докладывать. В обеденный перерыв майор Егоров поехал на жилмассив Ташавтомаш. Отсутствовал совсем недолго. Ничего особенного не усмотрел. Жилмассив новый, совсем недавно заселенный. Около домов почти никого, все на работе. Егоров покурил около машины. Дома как дома, район как район. Только совсем не обжитый, ни куста, ни травинки. И ни одного пока телефона, отметил, между прочим, Егоров. Да, тут надо идти ва-банк. Или идти, или не идти ночью по этому звонку, вот в чем все дело. Впрочем, работа у них никак не оперативная, профилактика, а ее можно понимать очень широко. Он придавил сигарету каблуком, сел рядом с шофером:

— В управление.

А там уже ждал сюрприз. Галочка побывала у подружек на коммутаторе, поболтала о новых моделях брючных костюмов и между делом разузнала, не вызывая лишних кривотолков, что утром какой-то дядя настойчиво звонил и расспрашивал, где начальство, которое занимается предупреждением преступлений. Девочки, чтобы не наводить абонента на оперативный отдел, сами придумали соединить с отделом профилактики. Что ж, неплохо придумали. Галочка оказалась очень пунктуальной.

— Звонил четыре раза. Вначале узнавал, когда начнется рабочий день. Потом искал отдел. Уже не молод, страдает одышкой. И труслив. Не захотел называть себя. Девушки сначала не давали номер, так он упросил. Очень, говорит, срочно и важно. Но, — Галочка сделала необходимую паузу, — но после разговора с вами еще раз звонил, справлялся, с кем он говорил. Девушки прекратили с ним разговор.

— А ведь дядя психует, — обрадовался Азизов. — Спешит.

— Куда и зачем спешит? Узнал, что его грабить собираются? — предложил Егоров, наблюдая за своими помощниками. А ведь капитан, кажется, спортсмен. А Галочка мастер будет, вишь как с эффектом подала свои наблюдения.

— Ну, если узнал, что его собираются грабить, то скрывать фамилию нет оснований, — не согласилась Галочка.

Майор Егоров соединился с начальником. Надо докладывать. Самим тут решать что-либо рискованно.

— Полковник дал указание разобраться нашему отделу. Как-никак, а это и есть профилактика, — сообщил он сотрудникам. Договорились встретиться в десять вечера. Отдел начал нормальную работу.

7.

Адыл сидел во дворе и уже, наверное, в десятый раз перечитывал телеграмму. Таня сообщала, что пролетом в Свердловск, будет в Ташкенте один день. Нужно встречать ее, как-то устраивать. А тут Пахан и Шпала прислали Рагима. Вызывают к себе насчет ночного дела. Адыл изучающе смотрел на Рагима. Бойкий, суетливый парнишка, как видно, охотно выполнял не только подобные поручения Пахана. И тот будет долго задабривать мальчишку, подбрасывать деньжонок, пока не приставит нож к горлу — иди отрабатывать.

— Вот что, Рагим. Держи три рубля. Смотайся в аэропорт. Узнай, когда прилетает рейс 423 из Москвы. Я тебе запишу, чтоб не забыл. Да узнай, не опаздывает ли, — Адыл хотел отправить парнишку подальше и надолго. По крайней мере, сейчас он будет занят часа два или три. Потом его надо убрать подальше. Но это потом...

— Ты скажи Пахану — иду. А про аэропорт молчи.

Рагим убегает, а Адыл огорченно думает, что неуемная жадность к деньгам подведет, если уже не подвела этого пацана, не спеша собирается.

И в который раз за эти недели видит Адыл молчаливый вопрос в глазах матери. Старая, совсем седая, она смотрит, только смотрит. И он все не решается сказать ей, что он, кажется, уже не тот, что ему никогда не придется уходить из дома не по своей воле на такой долгий срок. Никогда о плохом не предупреждал мать, а теперь вот не может сказать о хорошем...

Они так и не сумели поговорить с матерью после возвращения. Он не находил пока слов, а она только молчала и иногда вздыхала над спящим.

Стоял обычный невыносимо жаркий августовский день. Адыл не спеша пробирался по улицам, стараясь попасть в тени, очень короткие в эти дни.

У Пахана пили пиво.

— Видишь, — кивнул головой Пахан на Сеньку, — выпросил сотню, а теперь не просыхает. Как дело?

— Какое дело? Темнишь, старый. Ты мне точно скажи, куда я иду и сколько возьму. Кота в мешке всучить хочешь? — нетрезво заводился Сенька. Адыл сообразил, что здесь уже ссорились не раз. Подсел к столу, налил себе пива.

— Чего не поделили?

— Эта старая калоша скрипит — иди да иди. Ты-то пойдешь, Клыч?

— Я тебе сказал, Сенька. Но сегодня не пойду. Завтра.

— Вот что, чижики, — решительно положил руку на стол Пахан. — Или вы слухаете меня, или катитесь вон сейчас же. И пусть вас берут, пусть пропадете вы, как мухи. Мне дела нет до вас. Пахан еще в силе, поняли?

Адыл и Сенька смотрели на эту черную, как корень дерева, узловатую руку, еще действительно крепкую. Но держится Пахан уже на характере. Его шпана выходит мало-помалу из повиновения.

— Ладно, — отступил с ворчаньем, как медведь, Сенька, — иду.

— Тогда катись в сарай, отсыпайся до ночи, — уже приказал Пахан.

И когда Сенька убрался, нацелился прищуренными глазами на Адыла.

— А ты чего тут развякался? Не пойдешь сегодня? Пойдешь, голубчик. Ты у меня вот где! На свободе долго не гулять тебе. Готовься и ты.

Вот он наступил, тот момент, когда Адылу нужно решительно и навсегда сказать свое слово.

— А ты чего шумишь, старый? — поднялся из-за стола Адыл. — Ты чего на меня пасть раскрыл? У тебя не скрываюсь, хлеба твоего не жру. И на свободе я законно, побег мне клеишь? Иди, справься в ГУМе. Меня за горло не ухватишь. Сказал — не пойду сегодня, и точка.

Он стоял перед старым бандитом, молодой, крепкий, рослый, на полголовы выше его, и смотрел ему в глаза пристально, внимательно, в каждую секунду готовый перехватить занесенную руку.

— Щенок! Дело завалить хочешь? Отойти хочешь? Помни, Пахан не простит! — хрипел старик, не решаясь кинуться на непокорного Клыча.

— И не шуми густо, старый. Теперь ты в шестерках будешь, понял? А пока закройся! — решительно наступал на старика Адыл, пока тотне отступил.

Не выпуская ни на минуту Пахана из поля зрения, осторожно вышел Адыл из старого низкого дома, пересек маленький дворик и одним прыжком оказался за калиткой. Всё. Вызов старику он бросил, теперь уже будет открытая война. Пахан будет цепляться за свою старую власть. И как он ни стар, Адылу надо быть настороже. Нож в спину, случайный кирпич на голову в переулке могут подвести итог спора. Черт с ним, сейчас главное дождаться Рагима.

До самого вечера он оставался в нервном напряжении, и когда показался Рагим, облегченно вздохнул.

— Самолет вовремя, Клыч, — присел рядом с Адылом мальчишка. — Я в справочном узнал. В одиннадцать местного.

— Пойдешь со мной, — распорядился Адыл.

— Дело? — загорелись глазенки у Рагима.

— Не то, что думаешь. Вот садись и слушай, — удержал за плечи Рагима Адыл. — Ты слушай...

История маленького мальчика, оставшегося в войну без отца, вечное недоедание и болезни матери привели Адыла в «хевру», компанию таких же обездоленных войной детей. Нашлись «добрые» люди, которые подкормили их, дали попробовать и анаши и водки. Что оставалось делать? Они шарили по всему Ташкенту, глаза и уши сильного и безжалостного Пахана. И были «мокрые» дела, и грабежи, вскрытые сейфы. А потом были и суды, и наказания. И трупы непокорных Пахану в колодцах канализации. Уже нет многих, но он, Пахан, еще есть, он живой, и он будет еще подлавливать таких, как Рагим.

Долго говорили в этот вечер, налитый душным зноем, уже уставший от всего этого Адыл и совсем юный зеленый Рагим, еще ничего не знавший об изнанке той жизни, в которую его втянули.

— Ты поедешь со мной в аэропорт, Рагим. Мы встретим одного очень хорошего человека, и ты поймешь, что лихая кража еще не самое главное и интересное на этой земле дело, — решительно закончил свой рассказ Адыл.

...Ташкентский аэропорт в вечерние часы полон праздничной жизни.

Праздничной была даже усталость, с которой люди выходили из самолетов, прилетающих со всего мира. Людские потоки на посадку и из самолетов не прекращались.

В залах тоже людно. Кого-то провожают, кого-то встречают, и Рагиму казалось, что здесь можно оставаться на целые недели, и никогда не надоест. Вместе с Адылом они постояли в скверике перед парадным входом, наблюдая взлеты и посадки.

Глаза мальчишки вспыхивали восхищением. Интересно, захватывающе! И когда он увидел экипаж летчиков, направляющихся к зданию аэровокзала, то не отрывал от них глаз.

— Что? Завидно? — приметил необычное возбуждение спутника Адыл. — А тебе не поздно об этом подумать.

— Ну да, мне, — недоверчиво шмыгнул носом Рагим. — Они вон какие!

— Чудак, ты же не знаешь, какие они были в твои годы... Но вот хотели и стали летчиками. Главное, не тушеваться.

— Я... учусь плохо, — признался Рагим. — Хочу школу бросать.

— А вот перестань путаться с Паханом, берись за дело, — положил руку на голову мальчика Адыл. — У тебя впереди вся жизнь.

— А ты, Адыл?

— Ничего, и я буду... дышать.

Он поначалу даже не узнал Таню. Она сошла с самолета в элегантном брючном костюме, с распущенными по плечам локонами, с аэрофлотской сумочкой на длинном ремне. Только очень легко живущие люди могут выглядеть так порхающе. Адыл уже знал ее другую, и поэтому не поверил своему впечатлению.

— Ну, здравствуй, Адыл, — протянула руку девушка. — А это кто? Не братик? Рассказывай, что у тебя? Давай в транзитную кассу вначале, я завтра улетаю в Свердловск. Меня там ждет мачеха. Все расскажу потом, потом...

Тане оставили номер в гостинице «Россия» по звонку из киностудии. Утром Адыл и Рагим ждали ее в вестибюле. Вошла еще более красивая, нарядная.

— Ну, мальчики, первый раз я в Ташкенте. Показывайте.

Весь тот вечер и половину следующего дня Адыл жил в каком-то трансе. Таня, Таня, она не хотела замечать главного. Заставила подробно рассказать о его мытарствах и планах. Наспех рассказала об Ольге Сергеевне, с которой Таня очень быстро подружилась, передала от нее короткое теплое письмецо.

И только уже в аэропорту на какую-то минуту приоткрылась, чтобы не огорчать окончательно Адыла.

— Ты не обижайся. Ты должен окончательно стать другим, понимаешь? И тогда, только тогда мы встретимся еще раз. Я сама понимаю, ты чего-то ждал. Но пойми меня правильно, Адыл. Я очень, очень верю, что все кончится хорошо. Но еще ничего не кончилось.

Как сон прошли эти сутки, и вот взметнулась в небо стрела с иллюминаторами по длинному боку и растаяла в жарком ташкентском небе. И исчезла сказочно красивая девушка, о какой только можно мечтать в самом невинном детском сне. А ему идти до нее так далеко, что неизвестно, где конец этого пути. Рагим, тоже немало расстроенный, понуро шел рядом с Адылом, чуя своим мальчишеским сердцем всю беду своего нового друга.

Когда Адыл открыл калитку, то замер на секунду. Его уже ждали во дворе майор Егоров и какой-то капитан.

— Ты, извини, Адыл. Подозревать тебя не имеем права. Но ты все-таки ответишь по старой дружбе. Где ты был вчера ночью и сегодня с утра? — миролюбиво и устало спросил Егоров. Настороженный капитан словно нечаянно оказался сзади.

— А что случилось, Сергей Александрович? — не обижаясь на вопрос, спокойно сказал Адыл.

— У себя в доме нашли убитым Сидорова Игната Павловича, — со значением сказал Егоров. И, видя искреннее недоумение на лице Адыла, пояснил: — вашего Пахана.

— Ну что ж, идемте, — согласился Адыл. — Я хочу посмотреть сначала. А никого больше там не нашли?

— А кто там должен быть?

Получилось так, что прилет Тани волей-неволей уберег Адыла от крупных последствий. Сенька Шпала пошел на дело один. Пахан только подстраховывал. Но взять им ничего не удалось. Сенька приметил в тени большого дома «Волгу» с сигнальным фонариком на крыше. И хотя это было за добрый квартал от цели, отступил. Он сразу смикитил, что кто-то навел милицию на него. Вернулись они в дом Пахана мрачные, злые. Сенька выпил, стал напирать на старика. А тот, видимо, выгонял его, потому что из сарая были выброшены шмотки Сеньки. Уже озверевший от неудач и страха преследования, от острой необходимости в деньгах, Сенька прибил Пахана лопатой, которая осталась тут же в комнате, но ушел не сразу. Перерыты шкаф, сундук, комод, оторваны замки на всех ящиках стола. Сенька искал деньги. Нашел тайник Пахана или нет, осталось пока неизвестным. Сенька исчез.

— Придется тебе пожить в Ташкенте еще с недельку, — сказал на второй день Адылу Егоров.

— А потом в колонию?

— Да нет. Но ты был очень близко от нее... Работать поедешь.

8.

После восстановления Ташкент стал еще более многоликим городом, чем был до землетрясения. Есть в Ташкенте нарядные проспекты с кубами многоэтажных домов, а есть и укромные, тихие уголки, где в зелени палисадников и тщательно ухоженных садиков утонули небольшие коттеджи. Майор Егоров получил квартиру далеко от центра, по Луначарскому шоссе, но он не жалел об этом только потому, что каждый вечер, если этот вечер оказывался свободным, мог повозиться в своем крохотном саду. Облачившись в старенькую пижаму и тапочки, вооруженный садовыми ножницами и лейкой, он копался в своем садочке с упоением. Сказались в его характере многолетние скитания по необжитым, неуютным местам. Служба у него складывалась так, что много лет было не только не до садоводства, но даже и не до себя.

В эту субботу Сергей Александрович, уже закончив свои садовые хлопоты, ополоснувшись под душем, благодушествовал за чаем вместе с женой Юлией Павловной. Дети Егоровых уже жили по студенческим общежитиям в других городах. Человеку, не знавшему Егорова, могло показаться, что на веранде сидит и упивается личным благополучием эдакий жучок-обыватель, которого уже ничего, кроме собственного куста виноградника, не интересует.

— Сережа, к нам, кажется, гости, — заметила остановившееся у калитки такси Юлия Павловна.

— Откуда бы? — удивился Егоров.

— Можно к вам, гражданин начальник? — послышался из-за калитки голос.

— Это ведь Клыч. Тот самый, — многозначительно глянул на жену Егоров, направляясь к калитке.

— Ты уж поосторожнее, Сережа, — тихо попросила Юлия Павловна, но Егоров только укоризненно покачал головой.

— Входи, входи, Адыл, — майор открыл калитку перед гостем, проводил на веранду, познакомил с женой. — Садись к столу, Адыл, будем чай пить, — майор подставил Адылу плетеный стул.

— Да я ведь, Сергей Александрович, кое-что прихватил с собой, — смущенно потеребил подбородок Адыл и, заметив протестующий жест хозяина, поспешно заверил: — Ведь я с вами попрощаться. Улетаю завтра в Каршинскую степь. — Он выставил бутылку коньяка, извинился перед хозяйкой: — Я ведь очень обязан вашему мужу, Юлия Павловна.

Майор с удивлением отметил изменения в Адыле. Впервые у него появились серьезная сдержанность и озабоченность.

— Чуть-чуть я снова не рухнул, Сергей Александрович. Ведь обложил меня Пахан. А тут неудача с устройством: никто не хочет связываться, приключения себе искать. Качнулся я, Сергей Александрович... Не знаю, что там у них с Сенькой Шпалой, но Пахан получил свое. Удивляюсь только, как Шпала пошел на мокрое дело. Допился, видать. Но Пахана, по чести, мне не жалко.

— А не будет Сенька снова к тебе дорожку искать? — обеспокоенно спросил Егоров.

— Нет. И вообще вы его здесь не ищите. Денежки Пахана, он, видимо, все-таки взял. А с деньгами он далеко уйдет.

— Дальше нас ему идти некуда. А что тебе сказали в штабе комсомольских строек?

— Эх, Сергей Александрович! Если бы не вы, разве бы решились дать путевку на всесоюзную комсомольскую? Я же уголовник. Преступник.

— Теперь-то нет. А в комсомоле у меня еще много друзей. По старым делам. — Заметив удивление Адыла, Егоров пояснил: — Ты что же думаешь, милиционерами рождаются?.. После армии работал я на заводе, комсоргом цеха был. Мечтал, между прочим, пединститут закончить. А тут вдруг вызывают в горком комсомола. Надо, говорят, укреплять правопорядок и советскую законность. Вот тебе и институт, и всё на свете. Предложили подать заявление в высшую школу МВД. Думаешь, я прыгал от радости? Но пошел, потому что нужно. Ты вот поинтересуйся у Юлии Павловны, что она заявила, когда увидела меня в форме курсанта милиции. Она сказала, что ей стыдно встречаться с милиционером, понял? И мне тогда было ох как тяжело, свет не мил. И вообще отношение к нам не всегда доброе, уж это ты не хуже меня знаешь.

— А что, разве среди вас не бывает... сволочуг?

— Эх, Адыл, Адыл. Умный ты парень, а вопрос задаешь глупый. Ведь в душу каждого не влезешь. Конечно же, встречаются проходимцы. Но тебе вот не известно, как с ними у нас расстаются. Особенно в наше время. Но я даже не об этом. Я вот о чем. Сколько лет я проработал в колонии! Думаешь, радость жить в захолустьях, рядом с колонией? И семье около тебя вовсе не сладко. А служишь, дело делаешь. Ты вдумайся в эти слова — служить. Кому служить? Обществу, народу? Все это так. Но ведь отчасти и тебе, Адыл, служил, и твоим дружкам. А как же? Копайся в ваших душах и выискивай в них ростки доброго, выращивай их, чтобы вернуть обществу нужного человека. Трудно? А ты как думал? Конечно. Но иначе нельзя. Вот пишет на днях дружок мой... Задержали в поезде гастролершу. Аллу Целинную...

Адыл весь напрягся, но Егоров, словно ничего особенного не произошло, продолжал:

— А ведь если б не отошел от нее, сидеть бы и тебе, «кандидат наук». Ну ладно, ладно. Все мы о тебе знаем. И про Таню знаю, и про Ольгу Сергеевну. Ты не удивляйся, парень. Мы же не только штрафуем за переход улицы в неположенном месте...

Адыл давно уже понял, что с майором лучше всего говорить начистоту, и чем откровеннее, тем лучше.

— ...Даже не знаю, что больше всего зацепило меня. А скорее всего, просто жизнь вокруг. Ну, теперь там, в степи, докажу, что я еще не совсем дрянь.

— Ну а Таня? Как у тебя с ней?

— А чего можно было ожидать, Сергей Александрович? Она добрая, верит она людям. Но ведь связать судьбу с бывшим жуликом не просто. Написала мне письмо. Доехала в Барнаул, работает. И думаю вот как. Сделаю, чтобы обо мне люди заговорили, чтобы знали Адыла. Ведь если работать — все знать будут. Не то что жулика. Тут я только у вас и «прославился»... Возьму я тогда билет на самолет и полечу в Барнаул. И хорошо бы, если к тому времени... А, да что там, сами понимаете!

Уже было совсем поздно, когда Адыл покидал уютный дом майора Егорова. Давно спит Юлия Павловна. Еще в одиннадцать часов она извинилась перед гостем и пошла отдыхать. Спал вокруг громадный полуторамиллионный город.

— А еще скажу вам на прощанье, Сергей Александрович. Вам такое спасибо! Не знаю почему, а в колонии вас уважали. И меня вы не оставили. А на доброе слово, наверно, у каждого память хорошая. Дайте я вас обниму...

Эпилог

Трасса магистрального машинного канала в Каршинской степи тянется на добрую сотню километров. Из Талимарджана нужно выезжать засветло, чтобы успеть за световое время обернуться по трассе туда, в головную группу экскаваторщиков, и обратно. Из гаража машины выходят почти одновременно, но идти колонной нельзя, потому что пыль идущего впереди автомобиля не даст видимости заднему. Адыл сидит за баранкой, ждет и посматривает на сидящего рядом паренька, который едет на трассу. Едет на работу. Адыл положил перед собой пачку «Столичных», спички, курит и слушает. Какой же смешной кажется ему трагедия этого парнишки. Поссорился с родителями. Хотели устроить его в народнохозяйственный, на экономический факультет. А он уехал сюда, в Каршинскую степь.

— Зачем же едешь? Почему не послушался? — косится на парнишку Адыл.

— Хочу сначала поработать самостоятельно, хочу сам зарабатывать, — пояснил парнишка. — И наши почти все здесь. Своя компания.

— А что ты умеешь?

— Человек все может, если захочет, — обиделся спутник.

— Как тебя звать? — спрашивает Адыл.

— Меня? Коля Зайцев. А вас?

— Меня? Адыл Вахабов.

— Это вы Адыл Вахабов? Вот не думал! Там, на портрете около управления, вы совсем другой. А вы давно здесь работаете, Адыл?

— Скоро год.

— Интересно, правда же?

— Интересно.

— Я всегда завидовал тем, кто впереди. Мы еще в школе учились, когда вы уже тут работали, добивались...

— Ничего, на твою долю хватит, Зайчик. Видишь, какая она, степь. Работы тут на всю жизнь хватит.

— А как вы приехали сюда? По комсомольской путевке? Добровольцем?

— Да, вроде...

Зной колышется над степью, клонит в сои. Не один водитель засыпал в долгом пути за баранкой. Адыл усмехается, видя, как клюет носом попутчик. Ничего, Зайчик, спи. Приедет сюда через год Рагим, названый братишка Адыла, к тебе, может, попадет работать. Хм, по комсомольскому набору... Бывает и так, что попадает сюда человек такими путями, какие и не снились Зайчику. И лучше пусть не снятся.

Дальняя дорога. За дорогу все передумаешь, все вспомнишь. Адыл вспоминает весь свой путь сюда. Ну что же, нелегок путь. Но ему еще долго идти до своего места в этой жизни. Многое сделать надо. Но хоть он и старше этого Зайчика, ему еще не поздно. Вспоминает Адыл все, что было, и порой ему кажется, что все это происходило не с ним. Что он просто услышал где-то эту не очень любопытную историю или давным-давно посмотрел фильм. Но он очень хорошо знает и никогда не забывает и не забудет, что все это было с ним самим.

Дальняя дорога — трудная дорога. Но хорошие мысли не оставляют Адыла. Он крепко держит в руках баранку.

Примечания

1

Махалля — в городах Средней Азии жилой квартал, являющийся самоуправляемой административной единицей. В старину каждой махаллей управляла группа старейшин-аксакалов, а в советское время вопросы внутренней жизни махаллей стали решать махаллинские комитеты. Отличие махалли от современных городских микрорайонов заключалось в том, что махалля представляла собой нечто вроде общины, все жители которой знали друг друга и были тесно связаны между собой. — Прим. Tiger’а.

(обратно)

2

Курпача — узкое стеганое одеяло, служащее подстилкой. — Прим. Tiger’а.

(обратно)

3

Карнай — среднеазиатский духовой музыкальный инструмент, медная труба длиной около 3 метров с раструбом на конце. Карнай издает мощный и низкий звук. — Прим. Tiger’а.

(обратно)

4

Вилт — обобщающее название для группы болезней, поражающих сельскохозяйственные культуры: хлопчатник, подсолнечник, картофель, томаты, хмель и некоторые другие. Общим симптомом этих болезней является увядание, в конечном счете приводящее к гибели растения. — Прим. Tiger’а.

(обратно)

5

Той — праздник. — Прим. Tiger’а.

(обратно)

6

Супа — в Средней Азии расположенное во дворе дома прямоугольное возвышение, сделанное из глины. На супе сидят или лежат. — Прим. Tiger’а.

(обратно)

Оглавление

Моя милиция Повести, рассказы, очерки

  Солдаты порядка

  Николай СТРИЖКОВ Хамидулла АБДУЛЛАЕВ ВЕРНЫЕ ДОЛГУ Очерк

    Первый начмил Хайдар Кучкаров

    Мужество

    Старшина милиции Атабай Аллабергенов

    Боевое крещение

    Младший сержант милиции Гулям Тиллябаев

    Бандиту не удалось уйти

    Сержант милиции Файзи Хасанов

    Принял удар на себя

    Младший сержант милиции Хосил Юлдашев

    Верность Присяге

    Лейтенант милиции Рахматулла Холхуджаев

    Рискуя жизнью

    Схватка в автобусе

    Не дрогнули перед стихией

  Сабир САЛАЕВ В ТЕ ДАВНИЕ ГОДЫ... Рассказ о первом начальнике Пскентской милиции

  Рахим УМАРИ ОПЕРАЦИЯ «КАПРОН» Очерк

    1. Майор получает задание

    2. Обвиняют... соучастники

    3. Кольцо сжимается

    4. Расплата

  Юрий РЕШЕТНИК НОЧНОЙ ПОИСК Рассказ

  Михаил ГРЕБЕНЮК ТЫ НЕ ОДИН, ЮРА! Из дневника инспектора

  Ульмас УМАРБЕКОВ ЛЕТНИЙ ДОЖДЬ Повесть

    1.

    2.

    3.

    4.

    5.

    6.

    7.

    8.

    9.

  Юрий ВОЛОГИН КАНДИДАТ Повесть

    Часть I

      1.

      2.

      3.

      4.

      5.

      6.

      7.

      8.

    Часть II

      1.

      2.

      3.

      4.

      5.

      6.

      7.

      8.

    Эпилог

*** Примечания ***