Советское государственное строительство. Система личных связей и самоидентификация элиты в Советской России [Джералд Малкольм Истер] (fb2) читать онлайн

Джералд М. Истер СОВЕТСКОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ СТРОИТЕЛЬСТВО Система личных связей и самоидентификация элиты в Советской России ÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷

Маре Линн

Предисловие

Деятельность управленческого аппарата создаёт для власти большевиков более серьёзную угрозу, чем действия юнкеров и Керенского. Керенского можно арестовать, а юнкеров можно расстрелять из ружья, но даже самое лучшее ружьё не может заменить подержанную пишущую машинку, а самый храбрый матрос не может заменить скромного конторского служащего в любом департаменте. Без государственного механизма, без аппарата власти вся деятельность нового правительства напоминает работу станка без приводного ремня — он крутится, но ничего не производит.

Трибуна государственных служащих. 1917 г.

Новое советское государство будет построено на принципах научного управления и на страсти и крови.

В.В. Куйбышев.1 1924 г

В ноябре 1920 года, после окончательного отступления частей Белой армии под командованием барона Петра Врангеля с Крымского полуострова через Чёрное море перед набиравшим силу большевистским режимом встала новая задача — послереволюционное государственное строительство. За три года Гражданской войны большевики научились применять силу против военных противников на поле боя и против политических противников внутри страны. Теперь они стремились распространить свою власть не только на городские промышленные районы центра, но и на огромные сельские и многонациональные районы периферии страны. Однако инфраструктурные возможности нового государства были в тот момент особенно слабыми. Даже Ленин вначале открыто высказал предположение, что большевики продержатся у власти в лучшем случае один год. Однако менее чем за десятилетие они создали фундамент и структуру социалистического государства с административно-командной системой управления и распространили свою власть на все обширные и неспокойные регионы Советской России.

Административно-командное государство стало институционным средством, с помощью которого Советская Россия стремительно осуществила промышленную революцию в 1930-е годы, победила нацистскую военную машину в 1940-е, стала лидером в освоении космоса в 1950-е и одной из мировых сверхдержав в 1960-е годы. В столетие, когда на политической карте мира появлялось всё больше независимых государств, основные черты административно-командного государства: единственная политическая партия, опирающаяся на массовую поддержку населения, и плановая экономика стали для будущих государственных строителей альтернативой капиталистическому Западу. На фоне изменений на мировой арене после Второй мировой войны одни охотно следовали примеру административно-командного государства, другим его институционное устройство жёстко навязывалась.

В настоящее время модель государства, основанного на административно-командной системе, повсеместно отвергают, считая само собой разумеющимся, что это провалившийся эксперимент, однако ещё недавно она находилась в центре внимания Запада как внушающий страх соперник. До распада СССР в начале 1990-х годов среди западных учёных существовала твёрдая общая убеждённость в том, что это «сильное» государство. Среди страноведов шла ожесточённая полемика по вопросу, где следует искать источник мощи этого государства: наверху, в управленческих и силовых органах, или внизу, в имеющей стратегическое значение общественной поддержке. Однако практически никто не ожидал его распада. Хотя критике подверглись в первую очередь советологи за то, что не предсказали этот распад, примечательно, что теоретики сравнительной политологии не точнее их оценили мощь советского государства. По существу, теоретики сравнительной политологии — как «сторонники идеи модернизации», так и «государственники» — считали Советский Союз образцом успешного государственного строительства в XX веке.

Каковы были основные ограничения на власть, которые теоретики сравнительной политологии и страноведы упустили при оценке мощи советского государства? В этой книге предпринята попытка ответить на этот вопрос. В ней утверждается, что учёные склонны фокусировать внимание на формальных структурах государства в ущерб неформальным. На центральное руководство, насилие и более всего — на официальную организацию указывали всегда как на главные пружины мощи государства. Тем не менее советское государство распалось, когда у руля находился сильный и талантливый руководитель, когда его способность применять силу была неограниченной, а бюрократические управленческие структуры были более стабильными и определёнными, чем когда-либо раньше в его истории. В настоящем исследовании высказано предположение, что недостающий элемент головоломки — это неформальные источники власти: системы личных взаимоотношений и самосознание элиты. В этой книге показано, как неформальные системы переплетались с официальными структурами советского государства таким образом, что это впрямую влияло на его способность к управлению. Более того, в ней показано, что истоки распада СССР можно найти уже в исходной большевистской стратегии государственного строительства. Это исследование воссоздаёт историю советского государства, чтобы показать его реже замечавшуюся неформальную сторону: системы личных взаимоотношений и самосознание элиты.

Строя и перестраивая эту книгу, я понял, как процветают системы личных взаимоотношений — не только внутри государства, но и в мире науки. Я с большой благодарностью признаю, что и сам получал помощь из неофициальных источников. Когда я был студентом Бостонского колледжа, меня приобщил к изучению России Дональд Карлайл, который с таким энтузиазмом рассказывал о сложной политической жизни Кремля, что во время его лекций аудитории были переполнены студентами, ловившими каждое его слово. Когда я изучал политологию в Колумбийском университете, мне посчастливилось работать с Леопольдом Хаймсоном, мастерские интерпретации которым структур, конъюнктуры и событий российской истории стимулировали мои научные устремления. Мне также очень помогли ум и мудрость отважных членов моей дружины: аспирантов База Бишопа, который научил меня всегда оставаться оптимистом, Дэвида Макдональда, у которого я научился понимать ценность хорошей «мозговой атаки», и Бертона Миллера, с которым мы многое делили пополам. В последнее время я всё больше чувствую себя в долгу перед моим импровизированным советником Брайаном Силвером, который первым использовал при изучении России общественные науки, ранее не применявшиеся в советологии. Его советы и общение с ним — иногда единственное, из-за чего я не отказываюсь от своей электронной почты.

Кроме того, я благодарен за поддержку, которую я постоянно получал в той или иной форме от: Харли Балзера, Пита Бейсады, Тома Бернстайна, Северина Байалера, Стивена Коэна, Сьюзен Истер, Пегги Френд, Пака Н. Фритти, Марка Гелфанда, Тейна Густафсона, Джона Хазарда, Боба Джекмэна, Питера Лэнга, Мэри Маколи, Реймонда Т. Макнелли, посла Уильяма Г. Миллера, Сэма Муджал-Леона, Джо Ротшильда, Питера Соломона, Сьюзен Кросс Соломон, В. М. Устинова, Марка фон Хагена, и А.И. Зевелева. Моим исследованиям оказывали квалифицированную помощь сотрудники Славянского собрания в Колумбийском университете, особенно его доблестный хранитель Евгений Бешенковский; Библиотека им. Перкинса при Университете Дьюка и Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории (РЦХИДНИ)^[1] в Москве. В финансировании этого проекта приняли участие Институт Гарримана при Колумбийском университете, Центр «Восток-Запад» при Университете Дьюка, Фонд Карнеги, Институт Кеннана, Ассоциация научно-исследовательских институтов общественных наук и компания PepsiCo.

Екатеринбург, Россия

Глава 1. Введение Интерпретация результатов государственного строительства на примере Советской России

На протяжении всего XX века советское государство чаще всего изображали на Западе как некоего современного Левиафана: всесильного и грозного. Однако к концу столетия этот некогда внушавший наибольший страх член мирового сообщества прекратил своё существование. В его последние месяцы свидетельством внутренней слабости СССР стала череда драматических событий: распад коммунистического блока в Восточной Европе, неумелая демонстрация силы в национальных республиках и наконец плохо организованный дворцовый переворот в столице. В конечном счёте советское государство оказалось неспособным предотвратить свой территориальный распад и росчерком пера было отправлено в анналы истории^[2].

Западные учёные, если и не считали советское государство Левиафаном, то, безусловно, предполагали, что оно обладает достаточной силой, чтобы существовать на протяжении значительной части XXI века, поскольку для специалистов в области сравнительной теории Советский Союз долгое время был образцом успешного государственного строительства. Ведущие теоретики — как из числа сторонников идеи модернизации, так и «государственники» — были согласны, что, хотя использовавшиеся СССР средства были жёсткими, конечным продуктом стало эффективно управляемое государство. Советологи постоянно подкрепляли это суждение многочисленными рассказами о безграничной способности этого государства применять силу, мобилизовывать ресурсы и перестраивать общество. Основная полемика между страноведами касалась не его силы или слабости, а вопроса об источниках этой силы. Представители одной из сторон в этом споре утверждали, что сила государства — в верхах, в официальных силовых и контрольных бюрократических органах; другие, напротив, полагали, что сила государства — в низах, в имеющих стратегическое значение базах его поддержки населением, а также элитами. Несмотря на многочисленные разногласия, до 1989 года мало кто из специалистов, представлявших обе стороны в этой полемике, серьёзно сомневался в том, что советское государство будет существовать долго.

Таким образом, внезапный и неожиданный распад этого государства поставил под сомнение концептуальные посылки теории, которые стали основой широко распространённых и в конечном счёте ошибочных предположений о продолжительности его существования. Каковы же были основные ограничения на власть (не замеченные ни страноведами, ни специалистами в области сравнительной теории), которые не были учтены в их оценках советского государства?

Цель настоящего исследования — ответить на этот вопрос. В нём говорится, что мощь советского государства обычно отождествлялась с официальными источниками власти, в то время как неофициальные в целом игнорировались. В этом исследовании не утверждается, что официальные источники власти — силовые и бюрократические органы — не имели значения; в нём лишь подчёркивается, что неофициальные источники власти — системы личных взаимоотношений и самосознание элиты являлись фактором, ограничивающим официальные источники. Мощь государства, отмечается в данной работе, зависела от ограничений на власть, создаваемых переплетением формальных и неформальных ресурсов.

В доказательство этого особое внимание в настоящем исследовании уделено не распаду государства, а переоценке процесса государственного строительства. В нём говорится, что истоки гибели советского государства можно найти в стратегиях выживания, разработанных его руководителями уже в первые послереволюционные годы. Стратегии, которые в краткосрочной перспективе были успешными, в долгосрочной перспективе, оказывается, способствовали распаду государства, хотя те, кто их разрабатывал, совсем этого не желали.

Данное исследование отличается от обычных трактовок советского государственного строительства тем, что в центре нашего внимания находится элита государства, а не его центральное руководство и центральные организации. В частности, прослежены возвышение и гибель первого поколения региональных руководителей нового государства. Благодаря этому настоящее исследование является новаторским как первое западное исследование, в фокусе которого постоянно находится множество конкретных действующих лиц, игравших ведущую роль в распространении административного потенциала нового государства и его системы изъятия доходов на периферию — колоссальные сельские районы и территории с нерусским населением.

В исследовании показано, что связи на основе систем личных взаимоотношений и самосознание элиты в СССР являлись неформальными ресурсами власти, оказывающими определяющее влияние на процесс послереволюционного государственного строительства.

Данное исследование состоит из трёх частей, в которых рассматриваются три взаимосвязанные группы вопросов, касающихся государственного строительства и мощи советского государства. Во-первых, кто построил советское государство? Как эти люди заняли посты, обеспечивающие власть в новом государстве? Какова была основа для их притязаний на статус элиты? Как они представляли себе свою роль в новом государстве? Во-вторых, как влияло переплетение неформальных и официальных источников власти на развитие мощи государства? Каким образом это переплетение усиливало мощь государства? Как подрывало? В-третьих, как возникавшие в результате ограничения на власть формировали внутриэлитарные конфликты в новом государстве? Можно ли было изменить существовавшие ограничения на власть? И если да, то какими средствами? И как эти ограничения повлияли на тип политического режима, сформировавшегося в этом новом государстве?

Ответы на эти вопросы позволяют справиться с более крупной теоретической головоломкой — основных ограничений для государства. В данном исследовании доказывается, что именно из-за трактовки концепции власти лишь по её официальным проявлениям многие страноведы и специалисты по сравнительной теории переоценивали мощь советского государства. Ни успехи советского государственного строительства, ни распад СССР нельзя полностью объяснить без понимания того, как неформальные источники власти были переплетены с официальными управленческими структурами. Более того, предлагаемая новая концепция мощи государства как результата переплетения неформальных и формальных источников власти является вкладом в предпринимаемые в настоящее время специалистами по сравнительной теории усилия для объяснения различий в итогах государственного строительства в разных странах. Это исследование более конкретно демонстрирует механизм, с помощью которого социальные структуры на микроуровне формируют политические институты на макроуровне.

В данной главе представлены теоретические вопросы, поднятые в данном исследовании, включая (1) обзор литературы о государственном строительстве, использующей сравнительную теорию; (2) обзор советологической литературы; (3) выработку теоретической основы и (4) обсуждение методологии.

I. Государственное строительство и сравнительная теория

Два десятилетия назад государство вновь оказалось в центре внимания специалистов по сравнительной теории^[3]. То, что начиналось как зарождавшийся вызов послевоенному «бихевиористскому» статус-кво в этой области, вскоре стало основным направлением, представленным обширнейшей литературой по общественным наукам, когда-либо выходившей на Западе. Оглядываясь на эти усилия, можно различить три этапа в развитии сравнительной теории государственного строительства, в целом отличающиеся единицами анализа. На первом этапе сторонники «признания роли государства» реагировали на игнорирование — как они считали — специалистами по сравнительной теории причинной роли институционных структур государства в определении политических результатов^[4]. В этих работах государство было представлено как сравнительно автономное действующий актор — в зависимости от того, в какой степени оно могло развивать свои обособленные интересы и действовать, исходя из них, и независимо от интересов и действий сил общества. Таким образом, утверждалось, что сильное государство — это государство, которое успешно обособилось от общества.

По мнению многих, «государственники» отстаивали свою позицию в этой области, подчёркивая свои разногласия с бихевиористами 1950-х и 1960-х годов и полемизируя с ними^[5]. Возможности государства, пусть под другим названием, были одной из главных тем некоторых наиболее известных работ этого раннего периода^[6]. Более того, критики позиции государственников осуждали первоначальное акцентирование ими концептуального разделения государства и общества за его «поверхностную» и «обманчивую привлекательность»^[7].

Несмотря на критику, в 1980-е годы исследования государства на основе сравнительной теории были на подъёме^[8]. На втором этапе исследований в них было привнесено больше оттенков в понимание государства как причинного фактора и более тонко прослежено взаимодействие государства и общества. В этом плане имеет важное значение статья Майкла Манна. Манн разграничивает «деспотическую» власть, или захват полномочий на принятие решений государством, и его «инфраструктурную» власть, или полномочия на реализацию этих решений, и таким образом вносит необходимую ясность в дискуссию^[9]. Благодаря такому разграничению внимание было сосредоточено на возможностях государства, которые представляют собой более конкретный объект для анализа. Возможности относились к «инфраструктурным» полномочиям государства, то есть появившимся на раннем этапе развития современного государства функциям по территориальному управлению, применению военной силы и изъятию доходов, а также к сформировавшимся позже его социальным и экономическим функциям^[10].

Целью исследований в области государственного строительства было определить, до какой степени центральные, или стратегические государственные действующие лица были способны развивать прочные институционные формы, через которые могли быть реализованы эти функции, или возможности^[11]. Учёные определяли эти возможности как «высокие — низкие». Государства, которые развили высокую способность осуществлять эти функции независимо от общества, определили как «сильные» государства, а государства, у которых такая способность была низкой, были названы «слабыми» государствами^[12]. Было также выявлено, что на деле большинство государств демонстрирует высокую способность выполнять одни функции и низкую способность осуществлять некоторые другие функции, из-за чего использование концепций «сильного» и «слабого» государства становится проблематичным^[13].

К началу 1990-х годов казалось, что интерес к проблемам теории государства наконец исчерпан. Была вновь подвергнута критике неспособность учёных объяснить различия результатов государственного строительства разных стран. Почему усилия одних стран были успешными, а у других терпели провал? Почему одни государства сильные, а другие слабые? До этого времени теоретики государства была склонны подчёркивать соответствующие формуле Гершенкрона причины макроуровня для объяснения результатов государственного строительства. Структуру международной обстановки часто называли определяющей силой, формирующей процессы государственного строительства. Соответственно чем более враждебной казалась международная обстановка главным действующим лицам государства, тем выше была вероятность того, что будут приняты меры для создания сильного государства, или по меньшей мере — государства с хорошо развитыми способностями к применению силы и изъятию доходов^[14]. Аналогичным образом утверждалось, что сильные государства с большей вероятностью появятся в тех обществах, где социально-экономические структуры макроуровня становятся препятствием для промышленного развития^[15]. Однако даже учёные, которые в целом поддерживали эту точку зрения, не считали эти объяснения достаточными. Барбара Гедде подытожила общую неудовлетворённость работами на эту тему, отметив, что «недостаток этих объяснений с точки зрения макроуровня в том, что в них описаны фактически все развивающиеся страны»^[16].

Это предопределило особенности третьего этапа в развитии сравнительной теории государства, на котором учёные отошли от концепций макроуровня и искали новые области анализа. Интересу научных кругов к государственному строительству способствовали события конца 1980-х — 1990-х годов, когда крушение авторитарных и коммунистических режимов в корне изменило ситуацию^[17]. Научное сообщество пока не пришло к единому мнению в отношении недавних исследований, однако существует общая убеждённость в необходимости разработки новых концепций государства и его мощи как единиц сравнительного анализа. Специалисты по сравнительной теории двигались в трёх направлениях: рациональный выбор; государство в обществе; неоразвитие.

Подход на основе «рационального выбора» предусматривал объяснение различий в результатах государственного строительства изменением концепции государства как единицы анализа на микроуровне. В центре исследования находятся отдельные ведущие действующие лица, их предпочтения и структурные ограничения, в которых они действуют. Большой вклад в эти исследования внесла Маргарет Леви, призвавшая «вернуть людей в государство» (если говорить точнее, то речь идёт о правителях, стремящихся к получению доходов)^[18]. Леви, начавшая с утверждения, что все руководители государств стремятся к максимизации доходов, представила широкое сравнительное историческое исследование, объяснявшее результаты государственного строительства как следствие разработанных лидерами стратегий в качестве наиболее эффективного средства увеличения изымаемых доходов. Концепция рационального выбора получила дальнейшее развитие в исследовании Барбары Гедде, посвящённом радикальным политическим и экономическим реформам в Латинской Америке. Она исходила из концепции государства как собрания индивидуумов, преследующих свои политические интересы^[19]. Гедде подчёркивает, что для всех действующих лиц государства на первом месте стоит стремление продвигать свои политические карьеры. Стремясь к этой цели, они сталкиваются с «политической дилеммой», которая возникает тогда, когда варианты политического выбора связаны с ограничениями на продвижение карьеры. Таким образом, эта политическая дилемма объясняет представляющуюся парадоксальной ситуацию, когда действующие лица государства с готовностью проводят в жизнь реформы, ограничивающие полномочия государства. Эти работы, переориентируя внимание на предпочтения руководства и структурные ограничения на микроуровне, предлагают одно решение головоломки различия результатов государственного строительства.

Стараясь избегать конкретизации, свойственной подходу на основе концепции «государство как рационально действующий актор», Джоэль Мигдал, Атул Коли и Вивьен Шью двигались в другом направлении. Они высказывались за подход на основе концепции «государство в обществе», чтобы «разбить на составные части» государство как единицу анализа и поместить входящие в него компоненты в конкретные социальные условия^[20]. Сторонники подхода на основе концепции «государство в обществе» стремятся выявить социальные основы политических институтов. Чтобы избежать использовавшихся ранее бихевиористских посылок, они подчёркивают, что влияния государства и общества интерактивны. И строя более продвинутую, чем существующие концепцию государства, они предлагают принять его модель в виде четырёхъярусного образования, включающего: центральное руководство, центральную администрацию, региональную администрацию и властные структуры на местах. Каждый ярус, заявляют они, представляет собой арену, на которой идёт борьба за власть между конкурирующими действующими акторами государства, а также между государственными и негосударственными действующими акторами. В конечном счёте «структуры власти» в целом в отношениях между государством и обществом оформляются в итоге суммирования результатов борьбы за власть на этих уровнях.

Одним из вариантов концепции «государство в обществе» была разработанная Питером Ивэнсом концепция «встроенной автономии», целью которой было объяснить, почему одни эволюционно развивающиеся государства успешнее способствуют промышленному развитию, чем другие^[21]. Ивэнс начал с пересмотра концепции автономии государства: со степени обособленности от влияния общества к степени организационной сплочённости и профессиональных стандартов внутри государственного аппарата. Однако автономия сама по себе не обеспечивает увеличения потенциала государства. Он подчеркнул, что для создания потенциала государства необходимо, чтобы действующие акторы государства получали информацию и сотрудничество со стороны действующих акторов общества. По этой причине, отмечал Ивэнс, потенциал государства возрастает, когда автономное государство встраивается в общество. Средство, с помощью которого достигается эта «встроенная автономия», это социальные сети. Между государством и обществом происходит постоянный обмен информацией и людьми на основе связей через неформальные системы. Концепция встроенной автономии не только обеспечивает развитие концепции «государство в обществе», но, по-видимому, будет считаться важным вкладом в сравнительную теорию государства.

Подходы на основе концепций рационального выбора и государства в обществе отражены в обширной литературе, основанной на сравнительной теории государства. Подход на основе концепции неоразвития, напротив, отвергает эту теоретическую базу. В противовес «государственникам» сторонники идеи неоразвития начинают с посылки, согласно которой институционные формы государства формируются под влиянием общества. Они ссылаются на наблюдавшийся в последнее время переход многих стран к демократическому правлению как на своего рода подтверждение появившейся ранее теории политического развития. Самым активным критиком концептуальных основ сравнительной теории государства с позиций неоразвития был Роберт Джекмэн^[22]. Он заявил, что концепция потенциала государства, изложенная в работах «государственников», ошибочна и по сути является искажённым мерилом мощи государства. Он подчеркнул, что более точное мерило мощи государства — это «политический потенциал», то есть способность государства достигать своих политических целей, не прибегая к использованию силы или бюрократическим указам. Политический потенциал показывает, в какой степени общество считает легитимными государственные институты. Таким образом, мощь государства не определяется реализацией таких функций как, например, изъятие доходов, а является результатом использования стратегий, предложенных руководителями государства для выполнения этих функций.

Настоящее исследование вносит вклад в предпринимаемые в последнее время усилия дать более широкое объяснение проблем государственного строительства. Оно основано на концепции «государство в обществе» и описывает социальные структуры на микроуровне, из которых вырастают политические институты макроуровня. Таким образом, предлагается новое объяснение для одного из наиболее широко изучаемых примеров государственного строительства в XX веке: государственного строительства Советского Союза.

II. Государственное строительство и Советская Россия

Русская революция примечательна тем, с какой сравнительной лёгкостью Владимир Ленин и его небольшая партия радикальных социал-демократов (большевиков) пришли к власти в октябре 1917 года. Однако процесс упрочения власти в новых институционных формах был длительным и конфликтным. Потенциал государства развивался по нарастающей на протяжении двух десятилетий. Вопрос, почему советское государство развивалось именно так, а не иначе, по-прежнему вызывает споры среди западных учёных. В ходе этой полемики, которая ведётся столько же лет, сколько существует советология, предлагались самые разные объяснения: от структурных до идеологических, от культурных до институционных, от основанных на идее общества до основанных на идее личности.

Однако существует и другой вопрос — почему усилия большевиков по государственному строительству были успешными? Послереволюционный режим сталкивался с множеством препятствий. Даже Ленин сначала выражал сомнение в том, что большевики смогут удержать власть больше года. Более двух десятилетий западные учёные придерживались фактически единого мнения по вопросу об успешности советского государственного строительства. Они указывали на сильных лидеров, использование насилия и особенно на официальную организацию^[23]. Согласно этой точке зрения, к началу 1920-х годов коммунистическая партия создала жёстко организованную и централизованную официальную структуру, с помощью которой государственные центральные власти получили возможность управлять огромными пространствами Советской России. Возглавлял эту структуру генеральный секретарь партии Иосиф Сталин, твёрдо державший в своих руках организационные рычаги власти. Говорили, что «щупальца Секретариата ЦК достигали самых малых территориальных единиц по всей России»^[24].

Это описание страноведами средств, с помощью которых в послереволюционной Советской России было построено сильное государство, стало образцовым примером для сравнительной теории государства. Согласно общепринятой точке зрения, большевики во главе с Лениным являлись своего рода «организационным оружием», позволявшим им побеждать все проявления общественного сопротивления и с помощью которого было успешно построено однопартийное государство^[25]. В 1960-е и 1970-е годы, когда сложившиеся демократические государства казались все более «неуправляемыми», а о переходе к новым демократическим режимам ещё не было и речи, теоретики-компаративисты изображали однопартийное государство как институционно целесообразное для будущих строителей государств в постколониальном мире^[26]. Самой привлекательной чертой однопартийного государства была внутренняя сплочённость и дисциплина, которые отличали организационную структуру ленинской партии. И в самом деле, в последние 30 лет некоторые наиболее авторитетные исследования в области сравнительной политологии непосредственно из советологической литературы черпали материал в поддержку более общего утверждения, что официальная организационная структура — это главный ингредиент успеха в деле государственного строительства.

Книга «Политический порядок в меняющихся обществах» (Political Order in Changing Societies) Сэмюела Хантингтона на десятилетие опередила «возвращение к государству» в сравнительной политологии, однако фокусируя внимание на «политическом порядке», он фактически исследует дилеммы, перед которыми в постколониальный период оказываются государства, стремящиеся развить свой потенциал управления. Хантингтон демонстрирует советскую модель как образец эффективного строительства политических институтов для других модернизирующихся стран. Так же как французский абсолютизм и британский парламентаризм некогда были образцами институционных форм для остального мира, подчёркивает Хантингтон, советское однопартийное государство стало институционной моделью для государств постколониального периода в XX веке. В частности, объясняя достигнутые в Советской России результаты государственного строительства, он подчеркнул роль официальных организаций. «Сравнительный успех коммунистических государств в обеспечении политического порядка, — писал он, — в значительной степени — следствие того, что сознательный акт политической организации является для них приоритетом»^[27].

В более недавнее время работа «Государства и социальные революции» (States and Social Revolutions) Теды Скокпол стала одним из наиболее выдающихся исследований в литературе, посвящённой «возвращению к государству». Позиция Скокпол, возможно, отличается от подхода Хантингтона несколькими аналитическими и методологическими моментами, однако она пишет о советском государстве, используя похожую терминологию. Она представляет Советскую Россию как один из наиболее успешных примеров государственного строительства в XX веке. Указывая на международные и социально-экономические структуры макроуровня для объяснения, почему в послереволюционной России появилось сильное государство, она также приняла на вооружение обычный аргумент советологических исследований, согласно которому средством для достижения этой цели была официальная организация. Она утверждала, что Коммунистическая партия «состояла из иерархически организованных кадров, которые назначало высшее партийное руководство и которые подчинялись жёсткой дисциплине, что таким образом обеспечивало более эффективную централизованную координацию, чем у царя»^[28]. Доказывая правомерность своего описания процесса государственного строительства в Советской России, и Хантингтон, и Скокпол прямо ссылались на опубликованную ранее страноведческую литературу^[29].

Однако сравнительная теория государства отставала от советологических исследований. В последнее десятилетие новые эмпирические работы были посвящены самым разным темам, но только не жёстко организованной и централизованно координируемой партийной структуре, существовавшей гораздо дольше десятилетия после Гражданской войны^[30]. В своём всестороннем исследовании политики на местах в 1920-е годы Роджер Петиридж описал то, что стало сейчас распространённой точкой зрения страноведов на официальные организационные структуры нового государства, действовавшие на периферии: «Царил хаос. Распоряжения поступали от вышестоящих инстанций в сыром виде. Часто их не понимали и поэтому игнорировали»^[31].

Но если работающие централизованные организации были в то время в советской глубинке исключением, а не нормой, тогда один из главных вопросов — как для страноведов, так и для специалистов по сравнительной теории — остаётся без ответа. Как это государство со слабой «инфраструктурой» осуществило коренные экономические преобразования в стране? Эти преобразования стали причиной серьёзных экономических катаклизмов и даже встретили общественное сопротивление, тем не менее режим не только уцелел; были построены фундамент и структура того, что впоследствии стало социалистическим государством с административно-командной системой управления. Именно в этот период, когда официальные организации были ещё слабыми, возможности нового государства по управлению территориями и изъятию доходов у населения весьма существенно расширились. Если прежние предположения учёных относительно официальных организаций были ошибочными, то что тогда является недостающим элементом головоломки под названием «советское государственное строительство»?

Среди страноведов этот вопрос вызвал полемику между приверженцами традиционной точки зрения, считавшими таким элементом насилие и организационные факторы сверху, и новым поколением сторонников пересмотра теории («ревизионистов»), указывавших на классовые силы снизу^[32]. Эмпирические исследования последних показали ограниченность некогда традиционных объяснений средств советского государственного строительства. Однако их ориентация на классовые силы не стала основой для нового консенсуса. Комментируя теоретический тупик в этой области Марк фон Хаген заметил, что «границы между государством и обществом зафиксированы нечётко. Это справедливо для всех стран, но, вероятно, особенно явно проявляется в Советском Союзе». Он призвал учёных изучить «большой компромисс социальных групп и политических формирований», который впрямую формировал процесс государственного строительства в Советской России^[33].

Автор настоящего исследования, целью которого является объяснение результатов советского государственного строительства, следует совету фон Хагена. В центре его внимания первое поколение региональных руководителей нового государства, которые описываются не как действующие лица государства как такового и не как представители общества. Автор исследует их в качестве внутригосударственной элитной группы, вовлечённой в стратегии сотрудничества и конфликта друг с другом и с другими внутригосударственными акторами. В этом исследовании говорится, что в конечном счёте процесс советского государственного строительства формировался под воздействием маневрирования внутри этой группы, которое временами усиливало, а временами ограничивало мощь государства.

III. Объяснение результатов государственного строительства: реконструкция ситуации в Советской России

В этом разделе очерчены аналитические рамки и изложены концепции, используемые в настоящем исследовании, в котором предлагается новое объяснение результатов советского государственного строительства. Важно подчеркнуть: в этой работе не говорится, что силовые структуры и бюрократические силы сверху и общественные силы снизу не влияют на процесс государственного строительства. Скорее в ней высказано предположение, что эти элементы сами по себе не дают исчерпывающего объяснения этих результатов. В данном исследовании также говорится, что неформальные ресурсы власти — системы личных взаимоотношений и самосознание элиты — являются недостающим элементом, с помощью которого можно объяснить, как «инфраструктурно» слабой Советской России удалось развить свои возможности территориального управления и изъятия доходов в десятилетие после Гражданской войны. Более конкретно, в исследовании отмечается, что механизмом, с помощью которого в послереволюционной Советской России были реализованы возможности государства, была структура системных связей на основе переплетения формальных и неформальных ресурсов власти.

Концепция «государства» применительно к Советской России иногда приводит к путанице. Советская Россия управлялась двумя параллельными политическими структурами: аппаратом коммунистической партии и министерствами правительства. В советской терминологии словом «государство» иногда обозначались конкретно министерства правительства, отдельно от аппарата партии. Это узкое определение также применяли некоторые западные учёные. Однако в настоящем исследовании использовано принятое в общественных науках более широкое определение государства. Государством называется образование, выступающее с монопольными притязаниями на выработку правил для населения ограниченной территории. Государство осуществляет эти притязания через комплекс административных, силовых мер и мер по изъятию. В этой работе понятие «государство» включает и партийный аппарат, и министерства правительства, хотя практически в центре внимания автора находятся региональные администрации на территориях, где партийный аппарат играл главенствующую роль. В этом исследовании также использованы традиционные определения понятий «потенциал государства» и «мощь государства», в частности, определение Мигдала, согласно которому потенциал государства относится к функциям, которые обычно ассоциируются с современным государством, таким как управление территориями, силовое давление и изъятие доходов; а под мощью государства понимается просто степень, в которой эти функции могут быть реализованы по усмотрению действующих лиц центральных органов власти государства^[34].

В настоящем исследовании рассмотрен процесс послереволюционного государственного строительства в Советской России на основе анализа отношений между центром и регионами. Сидни Тэрроу различает три концепции «отношений между центром и регионами» в западных общественных науках: социокультурную, социально-экономическую и политико-административную^[35]. В этой книге речь идёт о «политико-административной» концепции отношений между центром и регионами. Автор идёт по пути учёных, являющихся его предшественниками и обогативших основанную на сравнительной теории литературу по государственному строительству на базе эмпирического исследования стратегий и борьбы центральных действующих лиц государства, стремящихся развивать потенциал территориальной администрации^[36].

Это исследование состоит из трёх частей, в которых содержатся данные для более широких выводов о динамике советского государственного строительства: (1) выявляются региональные лидеры и неформальные источники их власти; (2) представлены направления, при следовании которыми государство усиливало свой потенциал или ограничивало вследствие переплетения неформальных и формальных структур; (3) показано, как менялись ограничения на власть в отношениях между центром и регионами и как они, в свою очередь, влияли на результаты государственного строительства.

Структура и самосознание элиты в послереволюционном государстве

Данная работа уникальна, так как в ней рассматривается процесс государственного строительства на основе конкретного изучения первой когорты региональных руководителей нового государства. Несмотря на то, что они играли заметную роль в строительстве советского государства, в западных научных кругах об этихакторах мало что известно. Автор предлагает альтернативную точку зрения на государственное строительство, освещая неформальные ресурсы власти этой группы и показывая, как они использовались. В настоящем исследовании концепция «неформальных ресурсов власти» относится к системам личных взаимоотношений и самосознанию элиты региональных руководителей. Системы личных взаимоотношений были одним из неформальных ресурсов власти, поскольку они создавали неформальную социальную структуру, на основе которой происходили обмен информацией, получение ресурсов и планирование совместных действий. Самосознание элиты служило неформальным ресурсом власти, поскольку представления о самих себе были одним из источников статуса, не зависимого от официального поста. Восприятие своего статуса региональными руководителями, в свою очередь, влияло на их предпочтения в плане распределения власти и разграничения политических ролей в новом государстве. Концепция «формальных ресурсов власти», напротив, относится к бюрократическим управленческим структурам и силовым органам.

Системы личных взаимоотношений возникли в дореволюционном подполье, но стали более чётко определёнными и более сплочёнными во время Гражданской войны. На основных фронтах Гражданской войны появились неформальные группы бойцов-организаторов, использовавших личные взаимоотношения внутри своих систем для завоевания территорий и политической консолидации. Когда военные действия, наконец, закончились, эти системы военного времени не исчезли, они приспособились к новым задачам послереволюционного регионального управления. В 1920-е годы отношениям между центром и регионами мешали слабое развитие бюрократических структур и институциональная разобщённость. В результате связь центра с регионами была восстановлена на основе систем личных взаимоотношений. В регионах конкурировавшие системы состязались в борьбе за доступ к распределявшимся центром скудным организационным и материальным ресурсам и за контроль над ними. Те системы, которые добивались наибольших успехов в этом состязании, в конечном счёте получали власть в административном аппарате своего региона. Соперничавшие с ними системы в этом регионе либо вытеснялись, либо поглощались этими системами. Первая послереволюционная когорта региональных руководителей входила в такие доминирующие системы, основанные на личных взаимоотношениях.

Автор подчёркивает, что системы личных взаимоотношений играли в процессе государственного строительства гораздо более значительную роль, чем это ранее признавали западные учёные. Безусловно, специалистам по коммунистическим системам было давно известно о функционировании систем личных взаимоотношений внутри сложившихся политических и институционных структур^[37]. Однако роль систем личных взаимоотношений в реальном процессе создания институтов оставалась по преимуществу незамеченной^[38]. Используемый в настоящем исследовании термин «системы личных взаимоотношений» близок к определению группировки, данному Уорнером и Лантом: не основанное на родственных связях неформальное объединение, внутри которого существуют мнение группы и тесные дружеские отношения, а также групповые нормы поведения^[39]. Дэвид Ноук разграничивает два вида политических систем личных взаимоотношений: системы на основе «влияния», в которых идёт обмен информацией между сравнительно равными членами, и системы на основе «доминирования», в которых скудные блага распределяются на основе неравных отношений^[40]. В Советской России региональные руководители принадлежали к системам, где существовали отношения обоих типов. Они включали товарищеские отношения между равными, сформировавшиеся на основе общего опыта, приобретённого в подполье и во время Гражданской войны. Позже, когда отношения на основе этих систем стали переплетаться с официальными организациями в новом государстве, всё шире развивались отношения иерархического типа, характеризовавшиеся зависимостью, отношения, сформированные персонифицированной системой наград и продвижения по службе, существовавшей в новом государстве.

Вторым неформальным ресурсом власти региональных руководителей была самоидентификация элиты. Элитарное самосознание первых региональных руководителей базировалось на представлении об услугах, которые они оказали партии во время её продвижения к власти. В частности, региональные руководители указывали на свою деятельность в дореволюционном подполье и во время Гражданской войны, представляя себя как элитную когорту бойцов-организаторов. Участие в этих событиях для региональных руководителей и других членов элиты стало одним из определяющих условий обретения элитарного статуса при большевистском режиме. Прежние условия, определявшие принадлежность к элите при царском режиме: благородное происхождение, богатство, служебное положение были дискредитированы. Поскольку бюрократические управленческие структуры ещё не были окончательно оформлены, элитарный статус не мог быть просто дополнением к официальному посту.

Вебер определял статус-группу как совокупность лиц, которые внутри большей группы успешно претендуют на особое общественное уважение на основе присвоения привилегий и власти^[41]. Участники событий, приведших к созданию нового государства, отличались от других подгрупп элиты в новом государстве: от интеллигентов, которые после 1905 года предпочли не продолжать работу в подполье, а бежать за границу; от пришедших после Гражданской войны новых членов партии, которые были либо слишком молоды, либо пришли слишком поздно для того, чтобы участвовать в боях Гражданской войны; и от бывших государственных служащих царского режима, которые, несмотря на свою квалификацию, были скомпрометированы прежними политическими связями. Региональные руководители считали, что они заслужили статус членов элиты, благодаря своим прежним заслугам перед партией. Это представление было официально подкреплено красочными и героическими описаниями революции и Гражданской войны историками партии, освещавшими её деятельность на раннем этапе, официальными мифотворцами нового государства. Кроме того, эти образы неофициально закреплялись через системы личных взаимоотношений.

Однако региональным руководителям было мало просто иметь статус элиты. Они стремились упрочить этот статус путём официального присвоения государственной власти. Региональные руководители заявляли, что распределение власти и определение ролей в новом государстве должно отражать их статус элиты. Что важнее всего, они пытались выступать с собственническими притязаниями на официальные посты региональных правителей. Заслуживает также внимания тот факт, что этот конкретный источник статуса элиты — данные о заслугах — существовал независимо от действий или мнения центральных государственных руководителей.

Неформальные источники власти в послереволюционном государстве

В данном разделе книги говорится, что структура систем личных взаимоотношений создавала механизм на микроуровне, который непосредственно влиял на административные возможности молодого советского государства на макроуровне. В этом новом государстве неформальные системы личных взаимоотношений переплетались с официальными бюрократическими управленческими структурами. В результате этого переплетения неформальных и формальных структур мощь государства одновременно укреплялась и ослаблялась. В этом утверждении нет противоречия, если принимать во внимание обоснованную Манном концептуальную разницу между «инфраструктурной» и «деспотической» властью государства^[42].

Инфраструктурная власть государства отражает его способность проводить в жизнь свою политику. Мощь государства определяется тем, в какой степени осуществляется государственная политика. Если государство в состоянии постоянно управлять своей территорией, изымая ресурсы и применяя силу, его считают «инфраструктурно» сильным. Однако государства не используют одинаковые методы для реализации своего управленческого потенциала^[43]. Характер инфраструктурной власти государства определяют различные средства, с помощью которых осуществляется политика. Томас Эртман, автор серьёзного сравнительного исследования, посвящённого проблемам строительства современного государства на раннем этапе, выделил два вида инфраструктуры: «бюрократический» и «патримониальный»^[44]. Бюрократическая инфраструктура напоминает описанную Вебером рационально-правовую систему, для которой характерен «комплекс стандартных рабочих процедур, ограниченных формализованным, обезличенным административным правом». В этой системе должностных лиц государства выбирают на основе профессиональной компетентности, и существуют механизмы для их упорядоченного отстранения от должности. Патримониальную инфраструктуру отличает персонифицированная система, для которой характерно присвоение государственных ресурсов теми, кому доверено их использование. В рамках этой системы должностных лиц государства выбирают на основе покровительства, и существуют механизмы, гарантирующие успех их собственническим притязаниям на должности.

В послереволюционной Советской России остро не хватало организационных, финансовых и людских ресурсов, необходимых для создания «бюрократической» государственной инфраструктуры. Из-за их отсутствия управление территориями осуществлялось новым государством через «патримониальную» инфраструктуру. Говоря конкретнее, системы личных взаимоотношений стали тем средством, с помощью которого центральные органы государства были вновь соединены с регионами. Существовавшие в регионах системы личных взаимоотношений обеспечивали неформальную социальную структуру, на основе которой осуществлялся обмен информацией, распределялись ресурсы и координировалась деятельность.

Однако широкое распространение систем личных взаимоотношений в регионах само по себе не обеспечивало развития способности к управлению территориями. В настоящем исследовании говорится, что на потенциал государства влияла структура связей на основе систем личных взаимоотношений: то, как неформальные системы переплетались с формальными бюрократическими структурами^[45]. В этой связи особенно важны две черты отношений на основе систем: радиус действия и местоположение ведущих членов этих систем. Во-первых, является ли охват взаимоотношений в рамках систем ограниченным, или они распространяются за пределы физических и институционных границ региона пребывания? Во-вторых, находятся ли ведущие члены систем в регионе пребывания, или они перебрались в центральные органы государства или на другие стратегически важные посты за пределами региона пребывания? Структура отношений на основе системы является внешней, если они выходят за пределы региона пребывания, и если ведущие члены этой системы переводятся в центральные органы. Структура этих отношений — внутренняя, если у неё ограниченный охват, и если ведущие члены этой системы остаются в регионе пребывания. Отношения на основе системы с внешней структурой образуют неформальный механизм, с помощью которого может быть укреплено управление территориями. Системы с внутренней структурой, напротив, уменьшают способность государства к управлению территориями.

В послереволюционной Советской России внутренняя структура отношений на основе систем сначала мешала развитию способности к управлению территориями. Однако в 1920-е годы ситуация изменилась, и была создана внешняя структура: охват отношений на основе систем выходил за границы регионов, и ведущие члены систем переводились в центр. Отношения внутри систем создавали неформальную общественную структуру, на основе которой происходил обмен информацией, распределялись ресурсы и координировалась деятельность. С помощью таких средств административная власть нового советского государства распространилась на сельскую и многонациональную глубинку Кроме того, укрепилась инфраструктурная власть государства. Однако по своему характеру инфраструктурная власть в Советской России была патримониальной, а не бюрократической, что, в свою очередь, было сдерживающим фактором для деспотической власти государства.

Деспотическая власть государства отражает процесс выработки правил: кто участвует в этом процессе? Какова природа их участия? Кто для кого создаёт правила? Какие сдержки существуют для тех, кто наделён полномочиями создавать правила? Ответы на эти вопросы дают представление о характере деспотической власти государства, или типе режима. В Советской России характер деспотической власти, безусловно, указывал на авторитарный режим, однако, какой именно вариант авторитаризма, не было определено до конца 1930-х годов. В тот момент места правителя и элиты в процессе выработки правил для государства были, наконец определены после почти десятилетнего конфликта.

В Советской России интенсивное использование систем личных взаимоотношений для развития инфраструктурной власти государства непреднамеренно привело к созданию ограничений на деспотическую власть государства, которая была официально сосредоточена в центральных органах партии и правительства; а более конкретно — в ведомстве генерального секретаря партии. Однако в отношениях с региональными лидерами официальная власть центра деформировалась неформальными ресурсами власти. Нахождение ведущих членов систем личных взаимоотношений в центральных органах власти обеспечивало региональным руководителям неофициальный доступ к процессу выработки правил. То, что такие системы выходили за рамки организаций, ограничивало механизмы исполнения решений и контроля центральных органов государства. Более того, управление центральными органами периферией зависело от региональных руководителей и их личных связей на основе систем. И, наконец самосознание региональных руководителей как элитной статус-группы укрепляло их убеждённость, что они должны быть включены в процесс выработки правил.

Переплетение неформальных и формальных структур создавало основное ограничение на деспотичную власть, определяя параметры взаимодействия между действующими лицами центра и регионов. В этом плане ограничения на власть можно рассматривать как своего рода институционную структуру в новом государстве^[46]. Однако центр не удовлетворяла эта структура. Москва стремилась изменить эти ограничения на власть таким образом, чтобы иметь возможность полностью реализовать свои притязания на деспотическую власть государства, что вскоре спровоцировало внутригосударственный конфликт.

Внутригосударственный конфликт и изменение ограничений на власть

Ограничения на власть в новом государстве выявились в 1930-е годы, когда произошло столкновение действующих лиц из центра и регионов из-за проведения в жизнь политики коллективизации сельского хозяйства. Если бы в то время были задействованы только формальные ресурсы власти, центру не пришлось бы вступать с региональными лидерами в этот длительный конфликт. Однако в первой половине этого десятилетия с помощью неформальных ресурсов власти, находившихся в распоряжении региональных руководителей, можно было эффективно ограничивать формальные ресурсы власти центра. В то время Сталин выразил недовольство существованием ограничений на деспотическую власть государственного центра. Говоря о системах личных взаимоотношений региональных руководителей, он заметил: «…подбирая в качестве работников лично преданных людей, эти товарищи хотели, видимо, создать для себя обстановку некоторой независимости как в отношении местных людей, так и в отношении ЦК партии»^[47]. Он также подверг критике самосознание элиты региональных руководителей, заявив: «Один тип работников — это люди с известными заслугами в прошлом, люди, ставшие вельможами, люди, которые считают, что партийные и советские законы не для них, а для дураков»^[48].

Однако конфликт 1930-х годов между центром и регионами был не просто спором из-за методов проведения в жизнь политики центра. Это было столкновение между правителем и элитой нового государства из-за институциализации власти и статуса. Разрешение этого внутригосударственного конфликта впрямую влияло на результаты процесса государственного строительства в Советской России. Акторы в центре и регионах по-разному представляли себе тип режима нового государства.

Сталин, как представитель центра, стремился построить бюрократическое абсолютистское государство. В государстве этого типа деспотическая власть государства должна была оставаться персонифицированной и неограниченной. Процесс выработки правил напоминал бы политическую жизнь при дворах средневековых правителей. Правитель, имевший полную свободу действий, по собственной воле устанавливал бы процедуры выработки правил. Участие в этом процессе и распределение власти показывало бы, к кому благоволят при дворе Сталина. Однако для того чтобы создать такую систему власти, было необходимо преобразовать характер инфраструктуры власти с патримониального на бюрократический. Предполагалось деперсонифицировать систему управления, рационализировать её и сделать контролируемой. Членам государственной администрации власть и статус предоставлялись бы в строгом соответствии с формальной бюрократической иерархией.

Региональные руководители, напротив, стремились построить государство с протокорпоративным типом режима. Они стремились прежде всего к тому, чтобы устранить самоуправство деспотической власти. Предполагалось рационализировать процесс выработки правил и контролировать его. Региональные руководители хотели, чтобы их включили в государственный процесс выработки правил, особенно по вопросам, имеющим непосредственное отношение к сферам их ответственности. Таким образом, деспотическая власть была бы официально разделена с элитарными, или корпоративными, органами государства. Создавая процедурные ограничения на деспотическую власть, региональные руководители надеялись укрепить патримониальную систему инфраструктурной власти. Они выступали с собственническими притязаниями на свою официальную позицию как региональных правителей, а также на другие, имевшие стратегическое значение государственные посты в пределах своей юрисдикции. Они хотели свободы действий в решении внутренних вопросов, включая распределение организационных и финансовых ресурсов. Они хотели, чтобы средства государственной администрации оставались персонифицированными, обеспечивая таким образом выживание своих политических аппаратов.

В начале 1930-х годов параметры взаимодействия между лидерами из центра и региональными руководителями определялись основными ограничениями на власть. В то время ни одной из сторон не удавалось создать тип режима, который был для неё предпочтительным. Однако в середине десятилетия и центр, и региональные руководители для достижения своих целей предпринимали попытки выйти за пределы существовавших ограничений. В этом противостоянии региональные руководители потерпели поражение, а центр в конечном счёте добился успеха. К концу 1930-х годов ограничения на власть были изменены таким образом, что центр смог свободно применять официальную бюрократическую власть и силу в своём конфликте с регионами. В результате возник режим, который больше напоминал бюрократическое абсолютистское государство, за которое выступал Сталин, чем протокорпоративное государство, создания которого хотела региональная элита.

IV. О настоящем исследовании

В центре внимания данного исследования находится первое поколение региональных руководителей в послереволюционном советском государстве. В этом исследовании они именуются провинциальными^[49] комитетчиками (руководителями провинциальных партийных комитетов). Провинциальные комитетчики контролировали основные сельскохозяйственные и зернопроизводящие районы со второй половины 1920-х годов до второй половины 1930-х годов. В это время на них была возложена задача развивать потенциал государства по территориальному управлению в сельской глубинке и в районах с нерусским населением на периферии. Они возглавили кампанию по коллективизации сельского хозяйства, от успеха которой зависело, получит ли государство средства для прямого изъятия доходов в сельской местности. Однако их правление как региональных руководителей оказалось недолгим. В 1930-е годы провинциальные комитетчики были вовлечены в конфликт с лидерами из центра, который к концу этого десятилетия привёл первых к политической и физической гибели.

В ранних западных исследованиях руководители партийных комитетов на местах чаще всего изображались как приспешники Сталина или невольное орудие в его руках^[50]. В последние двадцать лет эта точка зрения изменилась, и сторонники новой позиции в большей степени признают независимость региональных руководителей в отношениях с генеральным секретарём партии^[51]. А некоторые учёные сейчас утверждают, что именно провинциальные комитетчики подтолкнули Сталина к радикальному политическому курсу в начале 1930-х годов^[52]. Несмотря на растущее признание значения руководителей провинциальных партийных комитетов, эти деятели никогда не были объектом специального исследования и оставались малоизвестной группой в западной историографии.

В советской историографии второй половины правления Сталина сведения о руководителях партийных комитетов на местах были фактически стёрты со страниц трудов по истории партии. Провинциальные комитетчики были официально реабилитированы при пересмотре истории партии в начале 1960-х годов^[53]. Затем более двадцати лет их официально считали героями и жертвами интриг Сталина. Реабилитация руководителей партийных комитетов на местах, известных как «ленинская старая гвардия», происходила в рамках усилий Никиты Хрущёва, стремившегося возложить вину за сопровождавшиеся насилием перегибы 1930-х годов исключительно на Сталина и его ближайших соратников, не оспаривая, однако, непогрешимости административно-командного государства. В ходе происходящего сегодня в постсоветской России пересмотра исторических событий вновь переоценивается роль руководителей провинциальных партийных комитетов. Сейчас их оценивают более критически, что временами напоминает точку зрения, принятую ранее на Западе^[54].

Данная работа — это первое систематическое исследование в западной науке роли руководителей провинциальных партийных комитетов. В ней отвергается и некогда бывшее наиболее широко распространённым их упрощённое изображение Западом как приспешников режима, и более недавнее их упрощённое изображение как провокаторов, и давнее советское — также упрощённое — их представление как героев. Суть этого исследования отражает сказанная более двадцати лет назад Стивеном Коэном фраза: «Как администраторов и политиков их чаще всего отождествляли с генеральным секретарём. Однако большинство из них было не его безмозглыми политическими креатурами, а самостоятельными, независимо мыслившими лидерами»^[55].

Эти люди не называли себя «провинциальными комитетчиками». Этот термин был пущен в обращение в данном исследовании, так как он включает в себя две характерные особенности этой группы. Во-первых, до вступления в партию, в годы подпольной деятельности, во время Гражданской войны и на государственной службе эти люди оставались региональными «игроками». В конце 1920-х — начале 1930-х годов они выделились в новой государственной элите как подгруппа, расположенная на верхнем уровне региональной администрации. В это время они служили промежуточным звеном между государственным центром и сельской провинцией. Во-вторых, эта когорта выделилась из значительно более многочисленной дореволюционной группы членов подпольных партийных комитетов, или комитетчиков. Их социальный и политический опыт отличался и от опыта старшего поколения основателей партии, и от опыта более молодого послереволюционного поколения. Это отличие стало одной из устойчивых черт самосознания членов этой когорты.

Большинство провинциальных комитетчиков на протяжении всей своей карьеры оставалось работниками партийных комитетов. В качестве региональных руководителей они занимали официальные посты первых секретарей региональных партийных комитетов. Однако в этом исследовании уделено внимание двум неформальным чертам провинциальных комитетчиков: связям на основе систем личных взаимоотношений и их самоидентификации как элиты. Во время их продвижения к власти и в последующем конфликте с центром неформальными источниками их власти были связи на основе систем личных взаимоотношений и самосознание элиты.

В этом исследовании сделана попытка выявить системы личных взаимоотношений и конкретизировать их методы влияния, чтобы представить в новой перспективе процесс государственного строительства в послереволюционной Советской России. Анализ систем помогает идентифицировать общественные отношения на микроуровне, которые существуют в социальных или институционных условиях макроуровня. Как писали Б. Уэллмэн и С.Д. Берковиц, «системный анализ — это не метод и не метафора, а один из основных интеллектуальных инструментов для исследования социальных структур»^[56]. Системный анализ сформировался в западных общественных науках в последние три десятилетия. Впервые разработанный британскими антропологами в 1950-е и 1960-е годы, он поставил под сомнение существующие теории «массового общества» на основе изучения социологических последствий городской внутренней миграции^[57]. В 1970-е и 1980-е годы системный анализ активно применялся американскими социологами, использовавшими новый количественный метод для выявления основных социальных связей на различных экономических рынках^[58]. В политологии системный анализ успешно применялся для описания структур власти на уровне сообществ^[59] и объяснения процессов выработки политики^[60]. Однако в центре внимания этих исследований, как правило, находились системные связи в сложившихся институционных условиях; гораздо реже этот анализ использовался для изучения процессов строительства политических институтов.

В данном исследования для характеристики нескольких систем личных взаимоотношений послереволюционной государственной элиты Советской России использована одна из стандартных форм системного анализа. Нами предпринята попытка показать системы личных взаимоотношений руководителей провинциальных партийных комитетов. Связи на основе систем личных взаимоотношений определяются на основе двух критериев: (1) существование рабочих отношений (в течение одного или более лет) по крайней мере в одной из трёх сред (дореволюционного подполья, Гражданской войны, послевоенной региональной администрации); и/или (2) существования дружеских или родственных отношений^[61]. Информация об отношениях провинциальных комитетчиков взята из следующих источников: личной переписки, автобиографий, официальных личных дел, опубликованных мемуаров, дополнительных биографических справок и исторических материалов^[62]. В исследовании использовано также понятие «ведущие члены систем» — для описания лиц с наибольшим количеством прямых связей среди всех членов систем^[63]. Ведущие члены систем — это важнейшие фигуры, играющие роль посредников между центром и региональными руководителями. В этом исследовании также сделана попытка реконструировать элитарное самосознание руководителей провинциальных партийных комитетов. Настоящее исследование полагается в большей степени на автобиографические материалы (личные воспоминания и личные анкеты), представленные в Общество старых большевиков, которое запрашивало эти материалы, рассматривая заявления о приёме. Общество старых большевиков было своего рода братством ветеранов партии дореволюционного периода. Членство в этой организации в наибольшей степени обеспечивало элитарный статус. Сначала эта организация была очень малочисленной, в неё входили избранные партийцы, преимущественно интеллектуалы, вступившие в партию до 1905 года. Большинство провинциальных комитетчиков стали вступать в это Общество лишь после конца 1920-х и начала 1930-х годов. Для них членство в Обществе стало одной из форм признания их заслуг перед партией и статуса элиты.

Эти автобиографические материалы не использовались ранее в научном анализе послереволюционной государственной элиты. Они лишь недавно стали доступны для западных учёных благодаря открытию долгое время закрытых архивов КПСС^[64]. Эти источники используются в настоящем исследовании не для «реалистичного» описания жизни провинциальных комитетчиков. Скорее они позволяют сконструировать образ идеального партийного работника. Поэтому будет точнее определить их представления о самих себе, отражённые в этих автобиографиях, как самосознание «элиты», а не как социальное самосознание. В этих автобиографиях подчёркиваются желательные в политическом плане личные качества, социальное происхождение и отличительные черты служебной деятельности, которые были явно ориентированы на официально санкционированную модель. Однако именно способность руководителей провинциальных партийных комитетов соответствовать такой модели поддерживала их притязания на элитарный статус в новом государстве. По этой причине коллективный портрет провинциальных комитетчиков, составленный на основе этих материалов, даёт представление о культуре ценностей послереволюционной государственной элиты.

Книга состоит из трёх частей. В часть I входят две главы, посвящённые послереволюционной элите. В главе 2 составлен коллективный биографический портрет руководителей провинциальных партийных комитетов с упором на неформальные политические и социальные структуры, определившие их возвышение к власти в новом государстве. В главе 3 описано самосознание провинциальных комитетчиков как элиты, и в центре внимания находятся их представления о себе, о своей деятельности и о государстве. Часть II состоит из двух глав, в которых говорится о том, как неформальные системы личных взаимоотношений переплетались в новом государстве с официальными организационно-управленческими структурами. В главе 4 показано, как связи на основе систем личных взаимоотношений использовались для распространения административной власти нового государства на регионы, на примере исследования системы, существовавшей в Закавказье. В главе 5 рассматривается, как системы личных взаимоотношений среди региональных руководителей стали ограничивающим фактором для государственных лидеров из центра. В часть III входят две главы, в которых основное внимание уделено конфликту между центром и регионами, развернувшемуся в 1930-е годы. В главе 6 конфликт между центром и регионами анализируется на основе исследования кампании коллективизации и вызванного ею кризиса региональной администрации. В главе 7 показано, как ограничения на власть, вызванные переплетением неформальных и формальных структур, были изменены лидерами из центра, что привело к гибели руководителей провинциальных партийных комитетов. В заключительной главе подытожены выводы исследования и рассматривается их значение для сравнительной теории государственного строительства.

Часть I. Структура и самосознание послереволюционной элиты государства

Глава 2. Анатомия региональной элиты: возвышение провинциальных комитетчиков

Кто построил советское государство? В то время как существует обширная западная литература, посвящённая политике советского руководства, развитию организационной структуры и процессам, происходящим в обществе, удивительно мало исследований, посвящённых исследованию государственных элит. Во множестве прекрасных работ по политической ситуации в послереволюционный период представители первого поколения государственных элит предстают скорее как исполнители второстепенных ролей, чем как объект исследования^[65]. В настоящем исследовании изучается особая группа большевиков, которые после Гражданской войны, выйдя из низовых местных администраций, стали первой в новом государстве когортой региональных руководителей. В данной работе они именуются провинциальными комитетчиками, или руководителями провинциальных партийных комитетов. В системе управления послереволюционным государством провинциальные комитетчики были связующим звеном между государственным центром и территориальным политико-административным аппаратом.

Эта глава знакомит читателя с руководителями провинциальных партийных комитетов. В ней приводится их коллективная биография, обрисованы социально-экономические условия, повлиявшие на их формирование и приход к власти. Это первое исследование, в центре внимания которого находится послереволюционное региональное руководство, и оно никоим образом не является первой попыткой анализа послереволюционного советского государства на основе исследования отношений между центром и регионами. Соответственно глава начинается с краткого критического обзора литературы об отношениях центра и регионов и о региональных руководителях. Во втором разделе обсуждается активизация роли систем личных взаимоотношений в послереволюционной региональной администрации. За этим разделом следует обзор внутрипартийных расколов и борьбы за власть в 1920-е годы. В заключительном разделе даны биографические очерки провинциальных комитетчиков. Таким образом, даётся предварительный ответ на вопрос: кто построил советское государство?

I. Отношения между центром и регионами и региональные руководители в советском государстве

На протяжении более чем шести десятилетий тема отношений между центром и регионами привлекала внимание ведущих специалистов по СССР. Они вели активную полемику об источниках и динамике власти в советском государстве. Эта литература была основана на четырёх подходах: (1) концепции общественных сил, (2) одностороннем организационном, (3) неэффективном организационном, (4) принципе «покровитель — подопечный». Отношения между центром и регионами впервые проанализировал Лев Троцкий в 1930-е годы в рамках более широких усилий с целью объяснения в русле марксистской теории его собственного политического поражения, возвышения Сталина и последующей эволюции советского социализма. По хорошо известному мнению Троцкого, Сталин был вознесён на вершины власти на гребне термидорианской волны бюрократизации большевистской партии после Гражданской войны^[66]. Согласно этой позиции, в основе которой лежит тезис «аппарат как общественная сила», распределение власти между центром и регионами шло снизу вверх, и поэтому государственная политика отражала интересы бюрократической элиты. Независимость Сталина от элиты минимизировалась, и его победа, в результате которой он стал руководителем партии, воспринималась как просто исторический анекдот^[67]. Троцкий описывал региональное руководство как воплощение бюрократического перерождения членов некогда революционной большевистской партии в слой мелкобуржуазных служащих^[68].

Далее, в 1950-е и 1960-е годы, западные учёные развили всеобъемлющую концепцию тоталитаризма как основы для понимания советского опыта. Сторонники этой теории утверждали, что тоталитарная модель государства, в противовес тезису Троцкого, отражала движение сверху вниз в отношениях между центром и регионами, подобно структуре руководства официальной организацией. На вершине этой структуры находился генеральный секретарь партии Иосиф Сталин, который к середине 1920-х годов, как утверждалось, жёстко контролировал организационные рычаги власти. Сторонники этого подхода считали, что региональные руководители не были независимыми. Они сбрасывались со счетов как угодливые приближённые, преданно исполняющие приказы вышестоящих начальников. На протяжении примерно двух десятилетий «односторонний организационный» подход, основанный на концепции тоталитаризма, доминировал в исследованиях, посвящённых СССР^[69].

Несмотря на противоположные посылки, концепция «общественных сил» и «односторонний организационный» подход подвергались аналогичной критике. Во-первых, оба подхода предполагали одностороннее движение власти — движение общественных сил снизу вверх или движение бюрократических сил сверху вниз. Они отвергали идею интерактивной динамики в отношениях между руководителями из центра и регионов. Троцкий утверждал, что «сталинизм был прежде всего автоматической работой обезличенного аппарата на исходе революции»^[70]. Тем временем, Роберт Дэниелс подчёркивал, что отношения между центральным и региональным руководством не определялись «магией личных политических взглядов», а были основаны на «организации и манипулировании ею» и таким образом «обезличены»^[71]. Во-вторых, на основе этих подходов преуменьшалась роль региональных руководителей, и их изображали как одномерных персонажей. Троцкий называл провинциальных руководителей малодушными карьеристами^[72]. Сторонники «одностороннего организационного» подхода были не менее ироничны и использовали такие определения, как «верные приспешники Сталина» и «ничтожные людишки, выращенные Сталиным»^[73]. В-третьих, на основе обоих подходов недооценивалась тяга к соперничающим центрам власти внутри институционных структур государства. В то время как Троцкий описывал всепроникающую общественную силу, наводняющую государство «мелкобуржуазными» элементами, приверженцы теории тоталитаризма подчёркивали монолитность партии-государства.

Однако в результате эмпирических исследований появилось более сложное представление об отношениях между центром и регионами. Эти исследования показали слабость подхода на основе концепции «общественных сил» и «одностороннего организационного» подхода. В результате в западной литературе сложился менее ригидный вариант организационного подхода. Соответственно, отношения между центром и регионами в принципе считались встроенными в организационно-командную структуру, однако на практике эта структура часто давала сбой, и это показывало, что центр далеко не всесилен. Самым ранним и, тем не менее, выдающимся примером такого «неэффективного организационного» подхода было исследование ситуации в Смоленской области Мерла Файнсода. Файнсод работал на основе модели тоталитаризма, однако он воспринимал её скорее как абстракцию, нежели как фактическое положение дел. Он характеризовал систему подчинения регионов центру как «ненадёжный механизм», предоставляющий региональным руководителям ограниченные возможности для самостоятельных действий^[74].

Заметный вкладом в изучение советского государства являются несколько работ сторонников «неэффективного организационного» подхода. Хотя Джерри Хоф описывал более поздний период, его исследование, посвящённое провинциальным партийным руководителям и руководителям промышленности, отражало детализированное переосмысление концепции движения власти между центром и регионами, демонстрирующее, как из-за бюрократических недостатков региональные руководители получают даже более широкую автономию, чем предполагал Файнсод^[75]. Дж. Арч Гетти продолжил дискуссию, переоценив бюрократические истоки больших чисток 1930-х годов. Хотя Гетти отверг посылки теории тоталитаризма, описание им «беспорядочной организации», в котором особое внимание уделялось покровителям, личным владениям и мелким привилегиям, соответствовало «неэффективному организационному» подходу^[76]. Последующие эмпирические исследования подтвердили, что бюрократическая неэффективная работа, неформальное сотрудничество и внутригосударственные конфликты были нормой, а не исключением в отношениях между центром и регионами^[77]. К 1980-м годам «неэффективный организационный» подход стал в советологии основной моделью, характеризующей отношения между центром и регионами.

В западной литературе появилась ещё одна точка зрения, сторонники которой стремились объяснить отношения между центром и регионами, сосредотачивая внимание на личностных, а не организационных структурах. Отношения между патроном и подопечным характеризовали движение власти между центром и регионами в обе стороны. Региональные руководители изображались как независимые политики, участвующие в процессе приобретения и использования ресурсов вне контроля центра. Подход на основе отношений «покровитель — подопечный» был впервые предложен Т.X. Ригби в основополагающей статье, объясняющей приход к власти Сталина и последующую эволюцию политики советского руководства^[78]. Ригби отмечал, что в начале 1920-х годов в региональной администрации доминировали связанные личными отношениями неформальные группировки, центрами которых, в конечном счёте, становились сильные в организационном отношении партийные секретари, выступавшие в роли покровителей. Когда Сталин вошёл в аппарат Секретариата ЦК, он сумел использовать эти группировки выгодным для себя образом, взяв на себя роль сверхпокровителя. Основываясь на работе Ригби, Грэм Гилл попыталсяобъяснить не только возвышение Сталина, но и самую суть сталинского государства с точки зрения постоянного конфликта между личностными и институционными структурами^[79]. Он развил концепцию «патримониального институционализма», чтобы показать, как именно системы покровительства, а не бюрократические системы, соединяли центр с регионами в период после окончания Гражданской войны. Последующим усилиям центра с целью создать надёжную официальную организационную структуру, отмечал он, препятствовали имевшие всепроникающий характер неформальные связи по принципу «покровитель — подопечный», существовавшие во всех региональных аппаратах.

С 1980-х годов подход на основе принципа «покровитель — подопечный» постепенно получил большее признание как альтернатива «неэффективному организационному» подходу. Подходы по принципу «покровитель — подопечный» и «неэффективный организационный», безусловно, не являются взаимоисключающими. В действительности работы Хофа и Гилла вполне можно отнести к категории смешанных моделей, в которых сочетаются аспекты обоих подходов. В обоих признаётся движение власти в обе стороны, внутригосударственный конфликт и независимость региональных руководителей. Однако эти авторы расходились во мнениях относительно главного источника этих явлений. Сторонники «неэффективного организационного» подхода видели его в ограниченности официальных организационных структур. Сторонники подхода на основе принципа «покровитель — подопечный», напротив, — в живучести неформальных социальных структур. Я сформулирую это различие в виде вопроса: была ли основа независимости региональных руководителей побочным следствием бюрократических недостатков центра или она была свойственна системе личностных отношений региональных руководителей?

Подход на основе принципа «покровитель — подопечный» служит отправным пунктом для предпринимаемых в последнее время попыток понять, как в социалистических государствах неформальные социальные структуры переплетаются с официальными организационными структурами и перестраивают их^[80]. В рамках этих усилий настоящее исследование, основываясь на выводах Ригби и Гилла, развивает их теорию, способствуя альтернативному объяснению послереволюционного государственного строительства.

В своём анализе систем покровительства, объясняющем победу Сталина в борьбе за руководство в 1920-е годы, Ригби осветил неформальную сторону власти в новом государстве и интерактивную динамику в отношениях между центром и регионами. Однако менее успешным представляется объяснение, почему в 1930-е годы главный покровитель в центре уничтожил в конечном счёте своих подопечных в провинции. Вернувшись к этой теме в написанной позже статье, Ригби подчеркнул, что вероятность стать жертвами чисток была гораздо меньше для тех, кто был ближе всех к Сталину^[81]. Однако в своём ответе на критику Ригби уклонился от объяснения того, кто такие эти подопечные. Региональные руководители, которые были явно названы подопечными в первой статье, больше не считались таковыми в этом ответе. Работа Гилла убедительно продемонстрировала, как системы «покровитель — подопечный» заменяли официальную организацию в региональной администрации в 1920-е годы. Однако его вывод, что системы личных взаимоотношений в конечном счёте подорвали процесс государственного строительства, основан на узком взгляде на создание институтов. Неформальные и формальные структуры описаны как взаимоисключающие. Более того, в проделанном Гиллом анализе конфликта между центром и регионами исключены политическая ситуация и люди. Он сосредоточивает внимание на «внутренней сплочённости» политических институтов, однако игнорирует ожесточённую борьбу группировок за доступ к организационным ресурсам и контроль над ними^[82].

В данном исследовании, автор которого стремится расширить объяснения, содержащиеся в литературе на основе концепции «покровитель — подопечный», есть три новации: (1) самосознание элиты как источник независимости региональных руководителей, (2) альтернативные виды систем личных взаимоотношений и (3) системы личных взаимоотношений как средство, способствующее реализации потенциала государства. Во-первых, в настоящем исследовании, как и в работах Ригби и Гилла, говорится, что системы личных взаимоотношений обеспечили региональным руководителям неформальный ресурс власти, независимый от центра. Далее утверждается, что региональные руководители имели общее элитарное самосознание, основанное на романтизированном представлении об их участии в основных противоборствах, которые привели большевиков к власти (см. главу 3). Это самосознание сформировалось независимо от государственных лидеров в центре и было основой представления региональных руководителей о себе как об отдельной статус-группе. Это элитарное самосознание влияло на представление региональных руководителей о своей официальной роли. Конфликт между центром и регионами в 1930-е годы был не просто попыткой уничтожить отношения «покровитель — подопечный», но и отражал борьбу за власть вокруг институализации статуса и ролей в новом государстве.

Во-вторых, Ригби и Гилл сосредоточили внимание на системах покровительства, однако это был не единственный вид взаимоотношений на основе систем, существовавших между региональными руководителями. Дэвид Ноук выявил два вида систем личных взаимоотношений: системы «доминирования», определяемые как иерархические отношения на основе взаимозависимости, и системы «влияния», определяемые как отношения равных без взаимных обязательств^[83]. Системы доминирования всегда существовали в советском государстве, в отличие от систем влияния, которых раньше не было, по крайней мере, в той степени, в какой они существовали в 1930-е годы (см. главу 5). Региональные руководители входили не только в системы доминирования на основе принципа «покровитель — подопечный», но также и в системы влияния, пронизывавшие все официальные институционные структуры государства. В 1930-е годы государственные руководители в центре были больше заинтересованы в ликвидации конкретных систем влияния, существовавших в региональных администрациях, чем систем на основе принципа «покровитель — подопечный» в целом.

В-третьих, аргумент Гилла, что системы личных взаимоотношений препятствовали созданию институтов, основан на точке зрения, согласно которой эти структуры были взаимоисключающими^[84]. Однако теоретики, занимавшиеся проблемой организаций, уже давно отмечали, что неформальные группы не обязательно сводят на нет возможности официальных организаций, напротив, в некоторых случаях они облегчают их реализацию^[85]. Временами системы личных взаимоотношений в регионах действительно работали против интересов центра, но в другое время они помогали расширить его способность управлять (см. главу 4).

II. Системы личных взаимоотношений в послереволюционном государстве

В годы непосредственно после Гражданской войны небольшая группа ранее безвестных партийных работников, руководители провинциальных партийных комитетов, стала первой когортой региональных руководителей нового государства. Эти провинциальные комитетчики были продуктом социальной и политической среды внутрипартийных систем личных взаимоотношений, базировавшихся в регионах. Внутрипартийные системы личных взаимоотношений первоначально сформировались в дореволюционном подполье и впоследствии продолжали существовать в послереволюционном государстве на основе сочетания обстоятельственных, психологических и аппаратных факторов^[86].

Системы личных взаимоотношений возникли как стратегия выживания деятелей подполья в дореволюционный период, когда большевистская партия была нелегальной политической организацией. Партия работала тайно, через подпольные комитеты, имевшие типографии, распространявшие пропагандистские материалы, агитировавшие заводских рабочих и набиравшие новых членов^[87]. Жизнь работавших в подполье членов комитетов, или комитетчиков, была окружена тайной. В подпольные комитеты проникали информаторы из полиции, собиравшие сведения о членах партии, об их окружении и об их деятельности. Царская полиция имела обширные досье на находившихся в подполье партийных работников. В полицейском досье на Валериана Куйбышева, охватывавшем один год его деятельности в Томске, было более трёхсот страниц. Оно содержало сведения о его не представлявших особой тайны адресах и партийных кличках, подробные описания его повседневной деятельности, сведения о его брате и круге друзей^[88].

Местная полиция стремилась помешать подпольной деятельности партии, арестовывая и отправляя в ссылку ведущих членов комитетов. Частые аресты и ссылки внутри страны были обычным испытанием для подпольщиков^[89]. Что касается Куйбышева, то полиция Томска, собрав достаточно доказательств, арестовала братьев Куйбышевых вместе с ещё тридцатью четырьмя подозреваемыми в нелегальной деятельности. Не все члены партии были готовы работать в подполье. Из-за постоянной угрозы разоблачения и наказания многие из них эмигрировали или начинали заниматься легальной политической деятельностью. Чтобы выжить, тем, кто выбрали нелегальную работу, необходимо было соблюдать строгий кодекс поведения. Анастас Микоян, ветеран Бакинского подполья, писал в своих мемуарах, что «условия подполья» требовали от людей «умения хранить тайну, надёжности и преданности делу»^[90]. Подпольные комитеты были своего рода тайным обществом с паролями и партийными кличками. Микоян, например, рассказывал о своём товарище по подполью, Камо, который, надев форму офицера царской армии, пришёл в местный полицейский участок, чтобы узнать фамилии агентов-провокаторов, работавших в низовой организации местного комитета большевистской партии^[91].

Чтобы избежать проникновения в свои ряды полицейских агентов, обмен информацией и выработка стратегии осуществлялись через личные контакты. Новые члены принимались в партию только по личной рекомендации давно работающего члена партии, выступавшего в роли посредника. Репутация этого посредника как заслуживающего доверия члена партии была одним из главных моментов. При такой системе приёма новых членов партии существовал дефицит доверия, но оно высоко ценилось. Доверие в данном случае возникало на основе системы, в которой посредник стремится заверить одного игрока в надёжности другого^[92]. Такая система доверия, считают учёные, была одним из необходимых компонентов внутреннего функционирования нелегальных организаций — как политических, так и экономических^[93]. Таким образом большевистское подполье создавало благоприятные условия для личных взаимоотношений на основе системы, центром которой были пользовавшиеся наибольшим доверием и уважением посредники. Однако противоположность доверию — недоверие. Условия подполья способствовали распространению подозрений и страха среди членов комитетов. Недоверие, в конечном счёте, оставило неизгладимый отпечаток на психологии подпольщиков. В более поздний период из-за недоверия не удавалось установить отношения прочного сотрудничества между членами различных систем личных взаимоотношений, даже в тех случаях, когда это было явно выгодно обеим сторонам.

С 1918 по 1921 годы на значительной части российской территории власть оказывалась в руках царских генералов, казаков и иностранных интервентов^[94]. Лучше оснащённые и обученные армии изгоняли недавно пришедшие к власти советские правительства на Урале, на Волге, по всей Сибири и на Северном Кавказе. В разгар Гражданской войны стремившаяся к реставрации царского режима Белая армия заняла почти всю российскую провинцию, в какой-то момент захватив даже Орёл, расположенный всего в 320 километрах южнее Москвы. В районах с нерусским населением Гражданская война способствовала появлению националистов-сепаратистов и националистов-социалистов; и те, и другие претендовали на политическую власть и стремились вынудить большевиков вновь уйти в подполье. В этих условиях связи по подполью, существовавшие между большевиками на периферии в дореволюционный период, стали стержнем, вокруг которого формировались более сплочённые и разветвлённые системы личных взаимоотношений в районах фронтов.

В ходе Гражданской войны большевистскому центру для того, чтобы восстановить свою власть в провинции и на окраинах России, надо было успешно решить ряд военных и организационных задач. Прежде всего режиму надо было собрать и оснастить региональные вооружённые силы и найти компетентного и верного командующего. После нескольких драматичных эпизодов, когда красные командиры переходили на сторону противника, большевики создали институт политических комиссаров — назначенных центром членов партии, имевших чрезвычайные полномочия по контролю над военным командованием и по обеспечению боеспособности армии. Назначение Куйбышева политическим комиссаром в Первую армию, сражавшуюся в районе Средней Волги, дало ему возможность «участвовать с совещательным голосом во всех обсуждениях, проводящихся штабом», и передало под его начало «все советские политические структуры» в этом регионе^[95].

При продвижении Красной армии политические комиссары несли ответственность за политическое присоединение отвоёванных территорий. Политические комиссары решали эту задачу с помощью революционных военных советов (РВС). РВС были органами, которые, по существу, вводили военное положение на вновь занятых территориях. Например, после стабилизации военной ситуации на Средней Волге РВС под руководством Куйбышева были поручены следующие десять задач: (1) быть объединяющим центром для всех подпольных революционных ячеек в области, (2) взять на себя ответственность за руководство Самарской губернией, (3) взять на себя ответственность за развёртывание всех сил партии в области, (4) приступить к созданию Самарской организации коммунистической партии и принять меры для создания постоянного партийного коллектива в Казани, (5) вовлекать в партию новых членов, (6) поддерживать отношения с другими организациями в области, дружественно относящимися к большевикам, (7) организовать тылы для сил Красной армии в области, (8) при возникновении опасных ситуаций временно действовать как военная единица, (9) организовать материальную помощь населению Самары и (10) принять меры для изгнания из области агентов международного капитализма^[96].

Институт политических комиссаров и РВС в то время существовали не столько как организационные структуры, сколько как структуры личных взаимоотношений. Их политические и военные задачи решались не на основе бюрократической иерархии, а поручались заслуживающим доверия и надёжным соратникам. Таким образом, неформальная социальная структура систем личных взаимоотношений обеспечивала основные средства управления, координации и связи в этих региональных военно-политических кампаниях. В такие системы времён Гражданской войны входили и партийные работники, и армейские командиры. Возникла взаимозависимость между небольшими группами партийных организаторов и военнослужащими в ходе активизировавшегося и опасного процесса захвата территорий и закрепления на них.

Гражданская война двояко способствовала укреплению систем личных взаимоотношений. Во-первых, как крупные сражения, так и небольшие столкновения формировали у их участников представление о себе как о героях войны. Это представление о героической службе стало одним из определяющих компонентов самосознания членов систем времён Гражданской войны. Во-вторых, создание РВС на различных фронтах положило начало появлению неформальных группировок бойцов-организаторов. Не все эти группировки были распущены после окончания войны. В частности, некоторые вошли в региональную администрацию во время перехода к послереволюционному государственному строительству. Во время этого перехода они предложили новому государству сплочённую неформальную социальную структуру в тех местах, где ещё только предстояло создать официальные политические структуры.

В начале послереволюционного периода модели покровительства и распределения ресурсов в регионах стали ещё одним фактором, закреплявшим существование систем личных взаимоотношений^[97]. У центральных государственных органов не было организационной возможности назначать кадры или управлять фондами на периферии; вместо этого центр полагался на региональных партийных руководителей, как правило, бывших политических комиссаров и их сотрудников. В то время как центр официально контролировал назначения, региональные руководители оказывали колоссальное влияние на подбор кадров на своих территориях, часто рекомендуя конкретных людей и иногда отменяя назначения центра. Кроме того, региональные руководители и их сотрудники взяли на себя полномочия по распределению ограниченных финансовых ресурсов и материальных вознаграждений на местном уровне.

В этих условиях системы распределения ресурсов в регионах, как правило, совпадали с системами личных взаимоотношений. В региональных администрациях руководящие посты заняли те самые люди, которые во время Гражданской войны были политическими комиссарами. Политических комиссаров времён Гражданской войны в мирное время назначали на посты руководителей территориальных администраций. Им поручали создание политической административной системы для восстановления связи регионов с центром. Как и во время Гражданской войны, при выполнении порученной работы они полагались на связи, основанные на системе личных взаимоотношений. Вследствие ограниченности инфраструктуры центра новым региональным руководителям предоставлялись широчайшие официальные полномочия, позволявшие влиять на жизнь в регионах. Возможности устройства на работу, финансовая помощь и товары социального назначения распределялись на основе систем личных взаимоотношений.

Персонификация систем продвижения по службе и вознаграждения ещё больше укрепила личные связи членов региональных систем личных взаимоотношений. В послереволюционном государстве неформальные системы совпадали с официальными организациями именно в части распределения ресурсов и вознаграждений. С этого времени отношения между покровителем и подопечным стали одной из основных черт региональных администраций в советском государстве^[98].

Отношения между центром и регионами в новом государстве развивались не по официальной вертикали, соединяющей две чётко определённые организационные структуры. Отношения между центром и регионами структурировались на личностной основе, в то время как организационные роли оставались слабо очерченными и меняющимися. В регионах различные системы личных взаимоотношений соперничали в борьбе за доступ к организационным пунктам распределения ресурсов и вознаграждений нового государства и за контроль над ними. Такому положению способствовали усилия различных лидеров в центре распространить механизмы своего покровительства на регионы. Для членов региональных систем личных взаимоотношений перспективы продвижения по службе оказались связанными с карьерами ведущих членов систем. Эти последние, которые стали работать в центре, могли гораздо эффективнее играть роль покровителей. Подопечные в регионах получали выгоду от близости покровителя к неиссякаемым источникам организационных ресурсов. По этой причине полномочия и ресурсы, предназначенные для конкретных региональных организационных постов, менялись вместе с политической судьбой покровителей из центра.

В начале послереволюционного периода многочисленные системы личных взаимоотношений были разбросаны по регионам. В конечном счёте, большинство этих систем было либо поглощено, либо вытеснено более крупными системами, которых было меньше. Успеха в состязании за власть и влияние в регионах добивались те системы, которые были сформированы на основе главных фронтов Гражданской войны. Большинство членов провинциальных партийных комитетов принадлежали к этим системам бойцов-организаторов времён Гражданской войны. Руководители провинциальных партийных комитетов иногда использовали слово «дружина» для описания круга своих соратников по войне^[99]. Выбор слова «дружина» заслуживает внимания, так как это слово близко к дружине в том смысле, в котором её понимали в России в далёком прошлом. Доминик Ливен охарактеризовал дружину в Московской Руси как «военное сообщество товарищей по оружию, из числа которых происходили главные военные соратники великих князей»^[100]. Большевистская дружина послереволюционного периода напоминала дружину Московской Руси, по меньшей мере, в трёх аспектах. Во-первых, большевистскую дружину скрепляли личные связи. В центре этих систем личных взаимоотношений находились влиятельные покровители. Во-вторых, большевистская дружина исполняла двойную — военную и политическую — роль. Во время Гражданской войны эти покровители отличались в боях с силами старого режима, стремившимися к реставрации царской власти. В мирное время они стремились к постам региональных руководителей, монополизируя распределение политических и экономических вознаграждений в регионе. В-третьих, большевистская дружина состязалась за расположение и влияние в Москве. Система распределения власти в новом государстве в 1920-е и 1930-е годы очень напоминала придворную политику. Доступом к организационным ресурсам обладали, по существу, те, кто был в милости при «дворе» Сталина. Региональные действующие лица участвовали в постоянной игре создания союзов с покровителями из центра и переходов из одного союза в другой.

В послереволюционных региональных администрациях руководители провинциальных партийных комитетов больше всех выиграли в рамках этой системы персонифицированного распределения организационных ресурсов. Такими средствами им удалось создать в конце 1920-х — начале 1930-х годов свои мощные политические аппараты в регионах. Однако на этом этапе руководители провинциальных партийных комитетов стремились упорядочить отношения между центром и регионами, чтобы укрепить свои политические аппараты. В конечном счёте, эти попытки не увенчались успехом, и они заплатили за это своими жизнями. Тем не менее, эта система придворной политики и персонализованных отношений между центром и регионами сохранялась на протяжении всего правления Сталина.

III. Внутрипартийные расколы и политика смены руководства: возвышение руководителей провинциальных партийных комитетов

В этом разделе рассматриваются социальные и политические условия, сформировавшие руководителей провинциальных партийных комитетов как самостоятельную элитную группу в советском государстве. Более конкретно, на формирование и возвышение руководителей провинциальных партийных комитетов повлияли внутрипартийные расколы и возможности для продвижения по службе, созданные политикой смены руководства.

Руководителей провинциальных партийных комитетов как группу определяет её институционная позиция, а не исключительно социальные или карьерные характеристики. Нельзя сказать, что все они соответствовали одному конкретному демографическому типу. Тем не менее биографии членов этой группы свидетельствуют об общих чертах их общего прошлого. И в самом деле, большинство руководителей провинциальных партийных комитетов вышли из одной из двух внутрипартийных когорт, появившихся в дореволюционный период. Эти две группы отличались по социальному происхождению и деятельности в партии.

При социальном анализе биографий примерно 250 партийных активистов У.Е. Мосс обнаружил существование в дореволюционный период двух следовавших одна за другой волн приёма новых членов партии, которые образовали две внутрипартийные группы^[101]. Члены первой группы, которую Мосс назвал «старыми большевиками», родились в период между 1868 и 1874 годами; вторая группа, названная «новыми большевиками», — в период между 1883 и 1891 годами. Мосс выделил три показателя, определявших социальную границу между этими двумя группами: (1) национальность — 70% старых большевиков принадлежали к неславянским народам, в сравнении с 45% новых большевиков; (2) классовое происхождение — 94% старых большевиков принадлежали к среднему классу или крупной буржуазии в сравнении с 58% новых большевиков, в то время как 42% новых большевиков были мелкобуржуазного происхождения или выходцами из низов; (3) образование — 70% старых большевиков получили в той или иной форме высшее образование, в то время как 52% новых большевиков не поднялись выше среднего образования, причём более половины из этой группы получили лишь начальное образование. Мосс сделал вывод, что «различия настолько велики, что это позволяет говорить — с должной осторожностью — о разных поколениях революционеров»^[102].

Деятельность в партии также была одним из показателей, по которым различались члены партии в дореволюционный период. Различные роли в партии усиливали этот социальный водораздел между её членами в дореволюционный период. Шейла Фицпатрик выделила две группы на основе различных ролей в партии: интеллигенты и комитетчики^[103]. Интеллигенты первыми вступили в партию в конце 1890-х годов. Они создавали первые подпольные комитеты, выпускали и распространяли радикальную литературу и вели агитацию против старого режима. Однако в годы реакции после 1905 года многие интеллигенты уехали за границу, где они долгое время жили в различных европейских городах. Интеллигенты в массовом порядке прекратили работу в комитетах после поражения революции 1905 года, что привело к изменению социального состава деятелей, оставшихся в большевистском подполье. Александр Шляпников, ветеран дореволюционного подполья, писал в своих мемуарах об «исходе интеллигенции в 1906 и 1907 годах»^[104]. Леопольд Хаймсон описал отход интеллигентов от активной работы в партии в биографическом портрете Юрия Денике, который до 1905 года работал в большевистском подполье в Луганске. «Он почувствовал необходимость обновить свой интеллектуальный багаж, — отметил Хаймсон, — теперь, когда ход события опроверг его основное представление о российском обществе. Он, как и многие его современники, почувствовал глубокое отвращение к прежней жизни в подполье»^[105].

Члены партийных комитетов, или комитетчики, как правило, вступали в партию во время революции 1905 года или после неё. Они проводили мало времени за границей или не бывали там вообще. В период с 1905 по 1917 годы они занимались исключительно нелегальной партийной работой. Они поддерживали контакты с находившимся за границей руководством, организовывали подпольные комитеты, распространяли нелегальную литературу и набирали новых членов партии. Они занимались этой деятельностью под постоянной угрозой разоблачения, ареста и ссылки. Их личный опыт в эти годы разительно отличался от опыта интеллигентов-эмигрантов. Члены партийных комитетов считали, что они решают практические проблемы выживания в условиях полицейского государства, в то время как интеллигенты-эмигранты участвуют в понятных лишь посвящённым теоретических дебатах и занимаются ухудшающей положение борьбой с собратьями социал-демократами. Надежда Крупская, старая большевичка и жена Ленина, отмечала, что «эти члены комитетов всегда скорее презирали «эмигрантов», считая, что они только жиреют и занимаются интригами»^[106].

Раскол вследствие разных видов деятельности в партии стал ещё более очевидным из-за разных ролей, которые играли интеллигенты и члены комитетов в событиях, последовавших за Февральской революцией. Внезапное падение авторитарного режима побудило интеллигентов возвратиться в Россию. Во время революции и Гражданской войны интеллигенты стремились занимать руководящие посты в центре. Члены партийных комитетов, напротив, как правило, участвовали в военном и политическом противоборстве, в результате которого советская власть в конечном счёте распространилась на периферию. Их коллективный опыт в продвижении партии к власти способствовал формированию у них особого исключительного самосознания, отличавшего их от интеллигентов и членов групп, вступивших в партию позже, после революции.

Подытоживая, можно сказать, что социальные различия и различия в деятельности членов партии дореволюционного периода чётко определяли внутрипартийный раскол. Хотя в то время среди нескольких тысяч членов партии существовало множество индивидуальных исключений, была заметна общая тенденция к частичному совпадению в каждой группе таких параметров как социальное происхождение и деятельность в партии. Интеллигенты были, как правило, похожи на описанную Моссом когорту старых большевиков, в то время как комитетчики были подобны новым большевикам. Если обобщить, то по социальному происхождению провинциальные комитетчики соответствовали категории новых большевиков. Более того, по своей прежней деятельности они ещё больше соответствовали категории комитетчиков.

Этот усиливавшийся внутрипартийный раскол был политизирован во время происходившей в 1920-е годы борьбы вокруг руководства в партии. Политические методы смены руководства создавали возможность прихода к власти руководителей провинциальных партийных комитетов. Задачей данного исследования не является «пережёвывание» фактов или новая интерпретация победы Сталина в борьбе за руководство; цель этого исследования — лишь подчеркнуть: то, как произошёл раскол между интеллигентами и комитетчиками, способствовало этому результату. В момент смерти Ленина в январе 1924 года Иосифа Сталина считали наименее серьёзным из кандидатов на роль руководителя партии. Тем не менее, всего через пять лет Сталин вышел победителем из борьбы вокруг смены руководства. Его победа была бы невозможна без активной поддержки комитетчиков.

Сталин был единственным из претендентов на роль руководителя партии, кто солидаризировался с комитетчиками. Он успешно сыграл на этом расколе в партии, использовав в своих интересах неприязнь и враждебность, которые члены партийных комитетов испытывали к интеллигентам. Комитетчиков особенно возмущали заносчивость и высокомерие интеллигентов. Руководство, состоявшее из интеллигентов, пренебрежительно относилось к организационной работе членов партийных комитетов и было невысокого мнения об их интеллектуальных способностях. Уничижительное описание Троцким дореволюционной деятельности Сталина вполне соответствовало этому отношению: «Он оставался «местным работником», кавказцем и провинциалом до мозга костей»^[107]. Молотов впоследствии вспоминал, что во время внутрипартийных схваток 1920-х годов представители объединённой оппозиции (Лев Троцкий, Григорий Зиновьев и Лев Каменев) издевательски называли сторонников Сталина «дикой дивизией»^[108].

Иллюстрацией того, как эта взаимная враждебность проявлялась в ходе борьбы за руководство, может служить следующий разговор, который произошёл в августе 1927 года во время одного из последних выступлений объединённой оппозиции. Каменев критиковал сталинский центральный Секретариат ЦК, его прервали Филипп Голощёкин, первый секретарь партии в Казахстане, и Михаил Шкирятов, назначенный Сталиным в Центральную контрольную комиссию.

Голощёкин: Кто написал это для Вас? Что Вы читаете?

Каменев: Вы просто дурак!

Шкирятов: Нельзя ли обойтись без таких выражений? Вас послушать [Каменева], так мы все дураки, один Вы умный.

Голощёкин: Это невозможно, когда мы слушаем только глупцов [Каменева]^[109].

Этот трагикомический обмен мелкими оскорблениями на заседании с участием высокопоставленных работников партии проливает свет на то, как в политическую полемику вплетались взаимные колкости, что отражало раскол между интеллигентами и комитетчиками. Сталин действительно был невоспитан и груб, как ранее отмечал Ленин, и именно поэтому члены комитетов предпочли выбрать на пост руководителя партии его, а не заносчивых претендентов из числа представителей интеллигенции.

Добиваясь, чтобы его избрали преемником Ленина, Сталин вступил в союз с ведущими членами систем личных взаимоотношений, в состав которых входили преимущественно комитетчики. Сталин использовал свои официальные организационные полномочия для продвижения членов комитетов, входивших в эти системы, на властные посты. В годы непосредственно после революции на властных позициях в новом государстве находились главным образом интеллигенты. Однако к концу десятилетия политическая судьба комитетчиков изменилась, и они стали занимать в новом государстве посты, обеспечивавшие власть. В первые годы большевистского режима ни одна внутрипартийная группа не играла в региональной администрации ведущую роль. Члены комитетов были мало представлены на руководящих постах в региональной администрации. В 1922 году эта ситуация начала меняться, когда в Москве была сформирована новая команда в составе Сталина, Молотова, Куйбышева и Кагановича для реорганизации региональной администрации (см. главу 4). С этого момента руководящие посты в региональной администрации стали все чаще занимать комитетчики.

Возможности для карьерного роста значительно расширились благодаря одному из первых организационных изменений, осуществлённых новой командой. В августе 1922 года Устав партии был изменён таким образом, что теперь на посты в региональном руководстве могли назначаться только те работники, которые были членами партии до Октябрьской революции^[110]. В прежнем Уставе не было такого положения; в результате власть в регионах иногда принадлежала деятелям, которые не были членами партии. За этим пересмотром Устава партии последовала широкомасштабная смена провинциального партийного руководства. Менее чем через год, в марте 1923 года, Управление кадров в центральном Секретариате ЦК, возглавлявшееся Кагановичем, сменило тридцать семь секретарей провинциальных партийных комитетов и перевело на другую работу ещё сорок двух^[111]. На протяжении того десятилетия процент комитетчиков в региональном руководстве неуклонно возрастал. В 1922 году 52% региональных партийных секретаря были комитетчиками, работавшими в партии со времён дореволюционного подполья^[112]. С апреля 1923 года по май 1924 число комитетчиков среди партийных секретарей в регионах увеличилось с 62.5% до 71%^[113]. А в декабре 1927 года секретарь Центрального Комитета партии Станислав Косиор сообщил, что комитетчики составили 78% партийных секретарей в регионах^[114].

Провинциальные комитетчики становились региональными руководителями, используя возможности, создаваемые политикой смены руководства. Отношения между Сталиным и руководителями провинциальных партийных комитетов во время борьбы вокруг смены руководства следует рассматривать как обмен властными ресурсами между независимыми игроками. Сталин имел доступ к колоссальным бюрократическим ресурсам, в то время как руководители провинциальных партийных комитетов имели доступ к обширным кадровым ресурсам. Сталин вступал в союзы с ведущими членами основных региональных систем личных взаимоотношений. Получая доступ к организационным ресурсам, эти люди распределяли их в рамках своих систем. Они получали назначения на посты в региональном руководстве, продвигались в коллективные элитные органы, расширяли юрисдикцию территориальной администрации и контроль над системой покровительства. Эти организационные ресурсы позволили руководителям провинциальных партийных комитетов создать собственные политические аппараты в регионах.

Взамен члены систем личных взаимоотношений использовали свои кадровые ресурсы для поддержки притязаний Сталина на роль преемника Ленина. В частности, в 1922 году Валериан Куйбышев, который имел связи на основе таких систем со Средней Волгой и Средней Азией, был повышен и вошёл в центральное руководство, а в 1926 году в центральное руководство был назначен Григорий (Серго) Орджоникидзе, который имел связи на основе системы личных взаимоотношений по всему Северному Кавказу и Закавказью. Членов этих региональных систем в свою очередь продвигали в Центральный Комитет партии, где они голосовали как просталинский блок. С помощью этой тактики соперники Сталина по борьбе за руководство систематически удалялись в 1920-е годы с центральных постов, обеспечивавших власть. Центральная контрольная комиссия, которую в этот период возглавлял сначала Куйбышев, а затем Орджоникидзе, отстраняла от власти членов соперничающих региональных политических аппаратов и ставила на их места представителей своих систем личных взаимоотношений. Кроме того, личные связи на основе этих систем использовались в регионах для проведения в жизнь поддерживавшихся Сталиным политических решений центральных органов^[115].

Стратегия Сталина в борьбе за руководство путём распространения своего политического аппарата в регионах была образцом для последующих смен власти в Советской России. Роберт Дэниелс назвал эти взаимовыгодные отношения между претендентами на власть из центра и региональными лидерами «круговым движением власти»^[116]. Однако важно подчеркнуть, что региональные лидеры в этом процессе не были просто креатурами руководителя из центра. Напротив, они были самостоятельными игроками, имевшими доступ к кадровым ресурсам, которые претенденты на власть из центра стремились мобилизовать против своих соперников в борьбе за руководство. Региональные игроки в свою очередь получали контроль над организационными ресурсами. Однако, хотя региональные лидеры связывали свои институционные интересы с победой Сталина, Сталин эти интересы не выражал. Как показал ход событий, Сталин и руководители провинциальных партийных комитетов столкнутся позже из-за институционного разделения власти между центром и регионами. Эта ситуация стала повторяться в советском государстве. Создание альянса между центром и регионами в периоды смены власти, за которыми следовал конфликт между центром и регионами, было характерно и для правления следующих руководителей, Никиты Хрущёва и Михаила Горбачёва.

IV. Руководители провинциальных партийных комитетов: коллективный портрет

В этом разделе дан биографический очерк руководителей провинциальных партийных комитетов. Данные для составления их коллективного портрета взяты преимущественно из автобиографий и различных анкет, заполнение которых требовалось от руководителей провинциальных партийных комитетов при вступлении в Общество старых большевиков. Эта информация дополнена сведениями из опубликованных мемуаров и биографий^[117].

Руководители провинциальных партийных комитетов были теми членами когорты комитетчиков, которые в конце 1920-х — начале 1930-х годов работали первыми секретарями партийных организаций в сельских и основных зернопроизводящих районах. В то время управление сельским хозяйством осуществлялось главным образом через региональный партийный аппарат — в отличие от промышленности, которая управлялась через центральный правительственный аппарат. В состав специальных комиссий, созданных центром для разработки политики коллективизации и поставок сельскохозяйственной продукции, входили те же самые региональные руководители. Главная ответственность за политическую и экономическую интеграцию сельских районов и районов с нерусским населением в новое государство была возложена на руководителей провинциальных партийных комитетов. В конце 1920-х — начале 1930-х годов они назначались руководителями партийных организаций этих регионов и оставались на своих постах до конца 1930-х годов (см. табл. 2.1).

Географически эта большая сельскохозяйственная зона имеет форму полумесяца, который начинается в Белоруссии и Смоленске к западу от центральной промышленной зоны и к югу от Ленинграда, и простирается на юго-восток через Украину и Южную Россию к Кавказу, затем распространяется на север вдоль Волги и далее на восток — на Западную Сибирь, Южный Урал и Северный Казахстан. Административно-территориальная структура этих районов была создана в 1920-е годы на основе ряда реформ. В первой половине того десятилетия на Украине и в Белоруссии были образованы национальные республики на основе национального состава населения. Во второй половине 1920-х многочисленные российские губернии, находившиеся по всему этому региону, были слиты в несколько крупных административно-территориальных единиц^[118]. Эти новые мегарегионы включали: Западную область (Смоленск, Брянск, Калуга), Центрально-Черноземную область (Орёл, Курск, Тамбов, Воронеж, Липецк), Северокавказскую территорию (Ставрополь, Кубань, Терек, Дагестан), территорию Нижней Волги (Саратов, Царицын, Астрахань, Калмыкия), Средневолжскую область (Самара, Симбирск, Пенза, Татария, Чувашия, Мари-Эл), Урал (Пермь, Екатеринбург, Уфа, Челябинск, Курган, Оренбург) и Сибирь (Тюмень, Омск, Новосибирск). Подавляющее большинство населения этих регионов по-прежнему составляли крестьяне^[119]. В 1930-е годы они стали главными поставщиками зерна, овощей и товарных культурдля быстро развивавшихся городских и промышленных районов на севере.

В целом руководители провинциальных партийных комитетов имели схожие социальные характеристики (см. табл. 2.2). Они родились между серединой 1880-х и серединой 1890-х годов. Следовательно, они стали региональной политической элитой нового государства в сравнительно молодом возрасте; большинству было от тридцати до сорока лет. Как правило, они указывали, что по социальному происхождению они — выходцы из мелкобуржуазного класса или из низов. Чаще всего они были из отмеченных социальными катаклизмами бедных северных сельских районов, где началась индустриализация.

Таблица 2.1. Руководители провинциальных партийных комитетов: за исключением тех случаев, где это специально отмечено, они занимали посты первых секретарей партии
Фамилия	Регион	Годы
Андреев А.А.	Северный Кавказ	1927–1930
Варейкис И.М.	Центрально-Черноземная область	1928–1937
Гамарник Я.Б.	Белоруссия	1928–1930
Гикало Н.Ф.	Белоруссия	1933–1937
Голощёкин Ф.И.	Казахстан	1925–1933
Иванов В.И.	Северная область, Северный Кавказ (второй секретарь)	1931–1937, 1928-1931
Кабаков И.И.	Урал	1929–1937
Косиор С.И.	Украина	1928–1938
Криницкий А.И.	Нижневолжская область	1934–1937
Кубяк Н.А.	Иваново(народный комиссар сельского хозяйства)	1931–1934, 1928-1931
Мирзоян Л.И.	Казахстан	1933–1937
Постышев П.П.	Украина(второй секретарь)	1933–1937
Румянцев И.П.	Западный	1929–1937
Хатаевич М.М.	Днепропетровск, Средневолжская область	1933–1937, 1928-1933
Шеболдаев Б.П.	Северный Кавказ, Нижневолжская область	1930–1936, 1928–1930
Эйхе Р.И.	Западная Сибирь	1929–1937

Руководители провинциальных партийных комитетов часто воспитывались в неполных семьях. Мало кто из них получил образование выше незаконченного среднего. До вступления в партию они, по-видимому, хотели стать квалифицированными рабочими. Однако вступив в партию, не имели другой работы, кроме партийной, и вели жизнь «профессиональных революционеров».

К началу 1930-х годов они стали главами семей. В типичную семью провинциального комитетчика входили жена, один или двое детей и пожилые родители или родственники жены. Дети, как правило, были маленькие, шести лет или младше, и это свидетельствовало, что эти деятели заводили семьи, только состоявшись профессионально. Их доход от партийной работы обычно назывался как единственные поступления, на которые они содержали семьи. Как место своего проживания они называли квартиру в многоквартирном доме, а не поместье и не особняк, в которых жили провинциальные руководители при старом режиме.

Таблица 2.2. Некоторые сведения о руководителях провинциальных партийных комитетов
Фамилия	Дата рождения	Социальное происхождение	Национальность	Образование	Род занятий до революции
Андреев	1895	нет сведений	русский	нет сведений	рабочий-металлист
Варейкис	1894	из семьи рабочего	литовец	начальное	рабочий (ремесленник)
Гамарник	1894	из семьи провинциального чиновника	русский	нет сведений	младший офицер
Гикало	1897	нет сведений	грузин	высшее	санитар
Голощёкин	1876	нет сведений	еврей	среднее	стоматолог
Иванов	1893	нет сведений	русский	нет сведений	нет сведений
Кабаков	1891	из семьи неквалифицированного рабочего	русский	среднее	рабочий-металлист
Косиор	1889	из семьи крестьянина	поляк	начальное	рабочий-металлист
Криницкий	1894	из семьи рабочего	русский	нет сведений	рабочий
Кубяк	1882	нет сведений	русский	начальное	рабочий
Мирзоян	1897	из семьи крестьянина	армянин	нет сведений	рабочий
Постышев	1888	из семьи текстильщика	русский	начальное	рабочий (текстильная промышленность)
Румянцев	1886	из семьи рабочего	русский	начальное	рабочий (судостроитель)
Хатаевич	1893	из семьи мелкого торговца	еврей	среднее	продавец газет
Шеболдаев	1895	из семьи врача	русский	нет сведений	служащий
Эйхе	1890	из семьи безземельного крестьянина	латыш	начальное	рабочий-металлист

Судя по их ответам на вопросы в анкетах, статус элиты в период после революции не определялся роскошным образом жизни, скорее он ассоциировался со скромностью.

Труднее вывести общие правила относительно национальности руководителей провинциальных партийных комитетов. Русские составляли примерно половину. Нерусские были представителями разных национальностей, включая евреев, грузин, армян, поляков, литовцев и латышей. Примерно половина указывала, что владеет несколькими языками, хотя эта способность была приобретена в семье, а не благодаря образованию или поездкам за границу. Насколько можно проследить общие закономерности соотношения национальности и региона проживания, руководители провинциальных партийных комитетов чаще работали в регионах, где жило население другой национальности. Необходимо отметить, что руководители провинциальных партийных комитетов не оставили официальных или неофициальных свидетельств того, что, по их мнению, национальность — одна из определяющих черт их социальной идентичности; это наблюдение относится и русским, и к нерусским.

Руководители провинциальных партийных комитетов входили в региональные системы личных взаимоотношений. В частности, они принадлежали к таким системам, возникшим в местах, где раньше были фронты Гражданской войны.

Таблица 2.3. Главные регионы, где служили во время гражданской войны руководители провинциальных партийных комитетов
Фамилия	Подчинение
Андреев А.А.	Центральный промышленный район
Варейкис И.М.	Северный Кавказ
Гамарник Я.Б.	Украина, Юго-Западная область
Гикало Н.Ф.	Закавказье
Голощёкин Ф.И.	Урал, Средняя Азия
Иванов В.И.	Центральный промышленный район
Кабаков И.Д.	Волго-Вятская область
Косиор С.В.	Украина, Сибирь
Криницкий А.И.	Центральный промышленный район
Кубяк Н.А.	Северная область, Дальний Восток
Мирзоян Л.И.	Закавказье
Постышев П.П.	Дальний Восток
Румянцев И.П.	Центральный промышленный район, Северный Кавказ
Хатаевич М.М.	Средняя Волга, Западный фронт
Шеболдаев Б.П.	Закавказье
Эйхе Р.И.	Рига, Центральный промышленный район

Три системы времён Гражданской войны были особенно широко представлены среди руководителей провинциальных партийных комитетов: во-первых, юго-восточная, которая начиналась на Средней Волге и распространялась на Казахстан и Среднюю Азию; во-вторых, южная, которая включала Северный Кавказ и Закавказье; в-третьих, юго-западная, в которую входили побережье Чёрного моря и Центральная и Восточная Украина (см. табл. 2.3).

В партийной деятельности руководителей провинциальных партийных комитетов также было много общего (см. табл. 2.4). Они, как правило, вступили в партию либо во время массового притока новых членов в период между 1905 и 1906 годами, под воздействием событий революции 1905 года, либо во время массового притока новых членов в 1913–1914 годах, во время радикализации рабочего движения после забастовок на Ленских золотых приисках в 1912 году. В дореволюционный период они были «профессиональными революционерами», то есть работали в подпольных комитетах.

Таблица 2.4. Партийная деятельность руководителей провинциальных партийных комитетов
Фамилия	Год вступления в партию	Эмиграция	Был ли репрессирован	Работа в период после гражданской войны	Членство в ЦК	Назначение в центральную администрацию
Андреев	1915	нет	нет сведений	адм. профсоюза	1920	да
Варейкис	1913	нет	да	региональная адм.	1930	да
Гамарник	1916	нет	нет	региональная адм./ военный пост	1927	нет
Гикало	1917	нет	нет	региональная адм.	1934 (кандидат)	нет
Голощёкин	1903	нет	да	региональная адм.	1927	нет
Иванов	1915	нет	нет сведений	региональная адм.	1934	нет
Кабаков	1914	нет	да	региональная адм.	1925	нет
Косиор	1907	нет	да	региональная адм.	1924	да
Криницкий	1915	нет	да	региональная адм.	1934	да
Кубяк	1898	нет	да	региональная адм.	1923	да
Мирзоян	1917	нет	нет	региональная адм.	1934(кандидат)	нет
Постышев	1904	нет	да	региональная адм.	1927	да
Румянцев	1905	нет	да	региональная адм.	1924	нет
Хатаевич	1913	нет	да	региональная адм.	1930	да
Шеболдаев	1914	нет	да	региональная адм.	1930	да
Эйхе	1905	да	да	региональная адм.	1930	нет

В анкетах руководители провинциальных партийных комитетов не только отрицательно отвечали на конкретный вопрос, были ли они в «эмиграции», некоторые писали «нет» заглавными буквами и затем ещё подчёркивали это слово для большего эффекта^[120]. Такое значение имел этот показатель деятельности в партии, отличавший их от членов партии — интеллигентов. Хотя, например, Роберт Эйхе в дореволюционный период провёл несколько лет в эмиграции, он поспешил отметить, что после прибытия в Англию в скором времени уехал из Лондона на угольные шахты в Глазго^[121].

Руководителей провинциальных партийных комитетов, как правило, не было в Петрограде в феврале 1917 года, они также не играли важной роли в Октябрьской революции. Однако они занимали руководящие посты в революционных военных советах, укреплявших советскую власть на периферии во время Гражданской войны. В начале 1920-х годов они стали заниматься региональной административной работой, создавая местные сети партийных учреждений. В первой половине этого десятилетия они, как правило, по четыре-пять раз переезжали из одного региона в другой на периферии. Например, Варейкис с 1922 по 1930 годы был на административной работе в Баку, Киеве, Средней Азии, Саратове и Центрально-Черноземной области; аналогичным образом Криницкий в тот же период находился на административной работе в Саратове, Омске, Донбассе, Белоруссии и на Кавказе^[122]. Новые места работы обычно означали повышение. Большинство руководителей провинциальных партийных комитетов уже имело опыт работы, иногда большой, в тех регионах, куда они в конечном счёте были назначены руководителями в 1930-е годы.

Карьеры деятелей из списка, приведённого в таблице, включали краткое пребывание в должностях в центральных административных органах партии в Москве. Назначение в центральные органы должно было стать для них проверкой и подготовить их к роли потенциальных региональных руководителей. В письме Молотову, написанном в 1925 году, Сталин дал оценку кандидатурам нескольких региональных руководителей для выдвижения в центральное Кадровое управление партии. «Надо подумать об орграспреде, — писал Сталин. — Гей, кажется, не подойдёт. Молод, мало известен, стаж небольшой, не будет авторитетным. Так говорят все, кого ни спрашиваешь. Не подойдёт и Криницкий, или — вернее — он ещё меньше подойдёт, чем Гей (по тем же причинам). Не пора ли взять Косиора, а Гея направить в Сибирь?»^[123] На самом деле Гей был повышен в этот раз и был впоследствии назначен руководителем Белоруссии. Косиор на следующий год был назначен в Организационно-распределительный отдел ЦК, после чего стал руководителем Украины.

К концу 1920-х годов провинциальные комитетчики, занимавшие ранее посты в местной администрации, стали руководителями региональных партийных органов. Именно в это время большинство из них стало членами Центрального Комитета партии, что было официальным свидетельством их элитного статуса. К тому моменту, когда они стали провинциальными руководителями, они в большей степени сложились и профессионально, и социально. В анкетах они называли себя просто «партийными работниками», скромно описывая посты, занимая которые, они являлись руководителями регионов, больших по размеру, чем большинство европейских государств. По существу, руководители провинциальных партийных комитетов были советским вариантом губернаторов, или «глав губерний» царского режима. При старом режиме губернаторы выступали в роли наместников царя, то есть лично олицетворяли автократию в регионах^[124]. При новом советском режиме руководители провинциальных партийных комитетов обладали такой же чрезвычайной и персонифицированной властью, выступая как олицетворение власти Центрального Комитета партии.

Глава 3. Реконструкция самосознания элиты: представления о себе, о своей деятельности и о государстве

В этой главе предпринята попытка воссоздать самосознание руководителей провинциальных партийных комитетов как элиты. В ней описаны их общие представления о самих себе, о своей деятельности и о государстве, изложенные руководителями провинциальных партийных комитетов в момент их назначения на посты региональных руководителей. Если использовать выражение Леопольда Хаймсона, я стремлюсь показать, «какими они были, чтобы определить, как они должны были чувствовать, думать и, в конечном счёте, действовать»^[125]. Самосознание руководителей провинциальных партийных комитетов как элиты отражало культуру ценностей нового радикального социалистического режима России. Личные черты и опыт, отражавшиеся в этом самосознании, показывают источники статуса элиты в новом государстве. На основе принадлежности к этой внутрипартийной статус-группе руководители провинциальных партийных комитетов будут претендовать на особые привилегии и полномочия, предоставляемые государством.

В послереволюционный период источники элитарного статуса, существовавшие в России при старом режиме, были дискредитированы. Благородное происхождение, родословная, пост в государственном аппарате и роскошный образ жизни больше не были показателями статуса элиты^[126]. Людей, которые ассоциировались со всем этим, иногда называли классовыми врагами, и им грозили жестокие репрессии. Официальные административные структуры царского режима были выведены из строя, а официально отражавший структуру элиты табель о рангах был дискредитирован. Статус элиты также не предоставлялся на основе личных характеристик, таких как национальность, богатство и личные достоинства, как это было характерно для других государств в XX веке^[127].

В то время появились системы личных взаимоотношений бойцов-организаторов времён Гражданской войны, большевистских дружин, заполнившие эту пустоту. Описание Робертом Крамми русских боярских дружин как «военной элиты, помогавшей князю править своим княжеством», точно передавало представление о себе членов большевистской дружины^[128]. Их притязания на статус элиты были основаны на их заслугах перед партией в период деятельности в подполье и во время Гражданской войны. Однако в отличие от существовавшей в России ранее боярской элиты, большевистская дружина не избегала государственной службы. Когда начало формироваться послереволюционное государство, её члены активно стремились к получению высоких административных постов. Во второй половине 1920-х и в 1930-е годы они также претендовали на статус элиты благодаря своей роли государственных действующих лиц и вкладу в государственное строительство. Те, кто были членами дружин во время Гражданской войны, теперь называли себя экономическими руководителями и техническими экспертами, поскольку в то время осуществлялась возглавленная государством промышленная революция.

Эта глава состоит из трёх разделов, повествующих о представлениях этих людей о себе, о своей деятельности и о государстве, которые были основными компонентами самосознания руководителей провинциальных партийных комитетов как элиты. Во-первых, в этой главе описаны личные черты и жизненный опыт в молодые годы, которые ценил радикальный социалистический режим. Руководители провинциальных партийных комитетов стремились представить себя как людей, добившихся успеха собственными силами, находчивых и жизнестойких, которые преодолели классовые барьеры. Во-вторых, они превозносили своё участие в боевых действиях и гордились боевыми шрамами, полученными во время Гражданской войны. Их восприятие самих себя как особой статус-группы в элите послереволюционного государства было основано главным образом на их деятельности в период Гражданской войны. В-третьих, после того как руководители провинциальных партийных комитетов заняли посты, официально обеспечивающие власть в региональной администрации, они стремились создать представление о себе как о государственной элите, подкреплённое атрибутами власти и привилегиями.

Коллективный портрет руководителей провинциальных партийных комитетов, нарисованный в этой главе, основан главным образом на автобиографиях и анкетах, найденных в архиве Общества старых большевиков^[129]. Однако важно вновь подчеркнуть, что автор настоящего исследования не стремился обеспечить историческую достоверность этого портрета. Конечно же, эти личные воспоминания избирательны, для них характерны приукрашивание и даже явная фальсификация. И причина этого та же, по которой эти документы так важны. Они дают представление о формировании самосознания элиты, которое, в свою очередь, имело значение в послереволюционной политической жизни.

I. Дореволюционный опыт: представления о себе

Новый режим поддерживал установление общественного порядка, при котором так или иначе предоставлялись привилегии и возможности тем, кто мог доказать своё происхождение из низов, и особенно из рабочего класса^[130]. Не удивительно, что автобиографии руководителей провинциальных партийных комитетов соответствовали этому официальному классовому предпочтению. Наиболее яркой особенностью описания ими своей юности и начала жизни в автобиографиях было его сходство с более общим европейским литературным жанром в изображении рабочего класса. Этот жанр вошёл в моду в некоторых общественных кругах России начала XX века^[131]. В автобиографиях руководителей провинциальных партийных комитетов ощущалось его влияние как на стиль, так и на содержание. По стилю эти автобиографии были написаны в форме рассказа от лица автора. В содержании руководители провинциальных партийных комитетов особенно подчёркивали свою способность преодолевать жизненные трудности в молодые годы, свои контакты с радикально настроенными рабочими и стремление учиться у них, а также — организаторский талант и инициативность.

В молодости руководители провинциальных партийных комитетов сталкивались с социальными и экономическими трудностями. Они указывали, что основу формирования их характеров составляло воспитание, жизненный опыт — в противовес образованию. В описаниях детства часто упоминалась упорная борьба членов семьи за преодоление материальных трудностей и социальных барьеров, характерных для жизни низов в царской России. В частности, руководители провинциальных партийных комитетов часто описывали своё детство в неполной семье, экономические трудности, препятствовавшие получению образования и продвижению по социальной лестнице, и раннее начало трудовой деятельности^[132].

В этом плане типично описание детства Менделя Хатаевича и Ивана Кабакова. Хатаевич родился в еврейской семье в Гомеле (Белоруссия), к этому моменту его отец умер, оставив мать с четырьмя маленькими детьми и без средств к существованию^[133]. Хотя в детстве Мендель пережил «нужду и лишения», его семья стремилась «не показывать этого окружающим, делать вид, что всё благополучно». В раннем детстве Хатаевич посещал хедер, еврейскую начальную школу. Однако из-за финансовых трудностей он не смог продолжить образование. Он пишет: «Я сдал экзамен в частную гимназию, однако из-за отсутствия средств не смог учиться». Вместо этого в тринадцать лет Хатаевич начал работать разносчиком газет. Аналогичную историю рассказал Иван Кабаков, у которого умерла мать, когда ему ещё не было двух лет^[134]. Поскольку его отец был «чернорабочим», постоянно переезжавшим с места на место в поисках работы, Ивана воспитывала бабушка. После окончания начальной школы Кабаков через полтора года был вынужден отказаться от среднего образования «из-за болезни» и «недостатка средств». Он далее сообщил: «Когда мне исполнилось пятнадцать, я купил лошадь и стал работать в Сибири. Через два года лошадь околела. За эти два года я совершил ещё один глупый поступок, женившись в семнадцать с половиной лет».

Хотя в молодости жизнь провинциальных комитетчиков была, как правило, трудной, они явно не смирялись со своей судьбой. Для них были характерны стойкость и уверенность в своих силах. Например, поскольку у них не было возможности получить образование, они занимались самообразованием. Кабаков подчеркнул, что он не только знакомился с политической и исторической литературой, но и «особенно любил читать русских писателей — Некрасова, Гоголя, Пушкина и Лермонтова»^[135]. Николай Кубяк получил только начальное образование, однако впоследствии «занимался самообразованием, находясь в тюрьме»^[136]. Самообразование как один из компонентов самосознания элиты руководителей провинциальных партийных комитетов высоко ценилось — не в последнюю очередь потому, что оно демонстрировало волю к преодолению трудностей. Например, в написанной от руки автобиографии Максима Картвелишвили, брата известного регионального руководителя, говорится, что до революции он был неграмотным кузнецом. Однако в напечатанном на машинке варианте этой автобиографии слово «неграмотным» вычеркнуто^[137]. Не указывается, удалено это слово самим Картвелишвили или кем-то ещё. Независимо того, чья рука правила этот документ, подобный инцидент проливает свет на ценности этой группы. То, что человеку не удалось получить образование, не воспринимается как недостаток, но то, что он не взял на себя инициативу по самообразованию, считается нежелательным.

Вторая особенность жизни провинциальных комитетчиков в юные годы — то, что они тянулись к старшим по возрасту рабочим, занимавшимся политической деятельностью, и учились у них. Эти контакты на работе в молодые годы способствовали политическому пробуждению, которое в скором времени привело их к радикальной деятельности. Большинство руководителей провинциальных партийных комитетов впервые познакомилось с социал-демократическим подпольем благодаря таким контактам^[138]. Кубяк до достижения восемнадцати лет участвовал в восстании на металлургическом заводе в Брянске, в результате которого «был разрушен цех»^[139]. «Эти обстоятельства, — писал он, — связали меня с группой молодых рабочих-активистов. В 1898 году я уже начал получать нелегальную литературу и участвовать в нелегальных дискуссиях». Такой опыт был одним из важных факторов социальной адаптации для тех, чьи семьи не были пролетарскими. Иосиф Варейкис, например, вырос в латышской деревне; он познакомился с радикальными идеями, работая впоследствии в компании Зингер по производству швейных машинок в Подольске^[140].

И, наконец портрет провинциальных комитетчиков в молодые годы включает многочисленные свидетельства того, как они по собственной инициативе брали на себя роли руководителей и организаторов. Такие таланты чаще всего проявлялись в мобилизации рабочих в радикальных политических целях и в руководстве деятельностью партии на низовом уровне. Хатаевич в восемнадцать лет работал в газетном киоске, «который постепенно стал центром, где можно было найти легальную и нелегальную революционную литературу»^[141]. Вскоре он присоединился к большевикам и «стал руководителем одного из подпольных кружков и членом коллектива одной из наших ведущих организаций». С 1905 по 1907 годы Кубяк, которому было немногим больше двадцати лет, посвятил себя большевистскому делу в Брянском уезде, где «организовал подпольную партийную типографию», «организовывал и возглавлял забастовки» и «руководил сотней товарищей»^[142]. Варейкис, которого побудила к действиям война, в двадцать лет занимался «нелегальной антивоенной агитацией», «был одним из руководителей нескольких забастовок» и «возглавлял культурно-просветительную работу среди рабочих»^[143]. Роберт Эйхе, который, чтобы избежать ареста, бежал на несколько лет за границу, подчеркнул, что, работая шахтёром на угольной шахте в Шотландии, он был избран секретарём социал-демократического кружка и организовал теоретические дискуссии среди рабочих^[144]. А Станислав Косиор, у которого талант руководителя проявлялся в разнообразных формах, был, в частности, капитаном популярной футбольной команды в Донбасской области. Матчи между боровшимися за победу командами давали Косиору возможность вести агитацию среди рабочих и набирать новых членов партии^[145].

Эта деятельность в юные годы готовила будущих руководителей провинциальных партийных комитетов к работе в большевистском подполье. Инициативность, талант организатора, и что самое важное, умение преодолевать трудности были необходимыми чертами характера для длительной нелегальной работы в комитетах. С жизнью в подполье были связаны новые трудности и опасности. Располагая скудными ресурсами и действуя почти без руководства, работники подполья отвечали за сохранение организационной базы действий, распространение политической литературы и агитацию среди заводских рабочих. Существовала постоянная угроза проникновения в их ряды информаторов полиции. Разоблачение обычно означало арест, тюрьму и ссылку. Постоянными задачами было обеспечивать продолжение нелегальной деятельности комитетов и на один шаг опережать полицию.

В дореволюционный период для членов партии, полностью посвятивших себя революционной работе, существовали три варианта: эмиграция, легальная деятельность и нелегальная деятельность. Нелегальная деятельность, была, безусловно, самым трудным и наименее благодарным делом. В своих автобиографиях руководители провинциальных партийных комитетов, как правило, подчёркивают, что среди членов партии именно они добровольно подвергали себя опасностям и лишениям подпольной работы, чтобы укрепить позиции партии среди российского пролетариата. Работа в подполье стала для них важным опытом, для которого главными были идеи жертвенности и служения. Это отличало их от эмигрантов и членов партии, занимавшихся легальной деятельностью. Говоря об этой особой роли, Роберт Эйхе отмечал: «В нелегальном рабочем движении я участвовал гораздо меньше, ибо у нас считалось невозможным сочетать активную работу в нелегальной организации и выдвижение в легальной жизни»^[146].

Хороший пример того, что деятельность в подполье в период после 1905 года стала одним из главных моментов для тех, кто занимался этой работой, приводится в мемуарах А. Аросева, товарища Вячеслава Молотова по подполью. «Люди старшего поколения, — писал он, — разочаровывались и уходили. Однако на их место пришли новые работники. Их было немного, но по энтузиазму, по стойкости в последующей борьбе они оказались гораздо сильнее многих, кто пришёл в революцию в её романтический период, в 1904–1905 годы, когда её звезда восходила, а не закатывалась»^[147].

В своих воспоминаниях о жизни в подполье руководители провинциальных партийных комитетов особенно подчёркивали свою способность выдерживать преследования полиции царского режима и справляться с этой ситуацией. Сроки пребывания в тюрьмах или ссылке, а также число арестов были символами статуса для этой группы^[148]. Преследования полиции служили для руководителей провинциальных партийных комитетов своего рода «паролем». В личных анкетах Общества старых большевиков содержался вопрос, были ли претендующие на членство в нём «репрессированы» полицией царского режима. «Конечно!» — написал Эйхе, который указал, что провёл в ссылке два года и восемь месяцев^[149]. Кубяк с гордостью сообщил, что «был лишён права жить в пятидесяти семи городах в наказание за организацию забастовок»^[150]. Подпольная деятельность Филиппа Голощёкина с этой точки зрения была ещё более впечатляющей, хотя едва ли могла рассматриваться как исключение: в 1905 году он работал в Санкт-Петербурге как «профессиональный революционер»; в 1906 году был арестован и приговорён к двум с половиной годам тюрьмы; в 1907 году был освобождён из тюрьмы и вернулся к подпольной работе; был арестован и приговорён к полутора годам тюрьмы; в 1908 году был освобождён из тюрьмы; в 1909 году работал в подпольных комитетах в Риге и Москве, был арестован и сослан в Нарым; в 1910 году бежал из ссылки и вернулся на работу в московское подполье; 1912 году был арестован, выслан в Тобольск, бежал из Тобольска, вернулся в Санкт-Петербург; в 1913 году работал в подполье на Урале, был арестован и выслан в Туруханский край, где находился до Февральской революции^[151]. Варейкису за время его недолгого пребывания в подполье удалось избежать арестов, тюрьмы и ссылки; тем не менее, он счёл необходимым написать в своей анкете «только репрессирован»^[152].

Тяготы жизни в подполье описывались как опыт, формирующий характер, на основе которого складывалось представление провинциальных комитетчиков о себе. У провинциальных комитетчиков, подвергавшихся преследованиям со стороны тайной полиции царской России, развивались внутренняя сила и решительность. Говоря об этих качествах Серго Орджоникидзе, Анастас Микоян отметил, что «из пятнадцати лет подпольной работы восемь Серго провёл в тюрьмах, на каторге и в ссылке. Тюрьмы Тифлиса, Сухума и Баку, Шлиссельбургская крепость и ссылка в Сибирь и Якутск не сломили железную натуру Серго, а стали университетами, где он учился борьбе, где укреплялись его идеологические убеждения»^[153].

Накануне 1917 года провинциальные комитетчики были, по их собственному описанию, людьми, добивавшимися успеха собственными силами, людьми действия и прирождёнными лидерами. Однако подлинной проверкой правильности такого представления о себе станут основные события в ходе борьбы большевиков за захват и укрепление власти в период с 1917 по 1921 годы.

II. Опыт Гражданской войны: представления о деятельности

Революционная борьба в период между 1917 и 1921 годами была одним из основных элементов самосознания элиты руководителей провинциальных партийных комитетов. В большей степени, чем другой опыт, служение партии во время гражданской войны являлось основой для их притязаний на статус элиты. Гражданская война стала «театром» для провинциальных комитетчиков, которые играли роль героев войны. На протяжении 1920-х и начала 1930-х годов это представление о Гражданской войне было воссоздано, растиражировано и прославлялось официальными мифотворцами нового советского государства.

Мало кто из руководителей провинциальных партийных комитетов реально участвовал в событиях в Петрограде в 1917 году. Они оставались преимущественно в провинции. Станислав Косиор был исключением, так как он непосредственно участвовал в Октябрьской революции. После Февральской революции Косиор приехал в Петроград из трёхлетней ссылки в Иркутске^[154]. В апреле 1917 года он участвовал в исторических встречах, на которых Ленин повернул большевиков на более радикальный исторический путь. Впоследствии Косиор так вспоминал эти события: «Для нас, рядовых и к тому же ещё молодых по возрасту участников апрельской конференции, было величайшим умственным наслаждением слушать Ленина. Большинство из нас впервые присутствовало на таком большом ответственном партийном собрании… Апрельская конференция превратилась для нас в ценнейшую школу. В этой школе с каждым днём мы росли политически, учились большевистскому искусству»^[155]. Косиору была поручена организационная партийная работа в районе Нарва-Петергоф. Он вёл политическую агитацию среди рабочих крупных промышленных предприятий, включая Путиловский завод и «Треугольник». В октябре 1917 года он работал в Петроградском военно-революционном комитете, который организовал восстание большевиков. Во время Гражданской войны Косиор был одним из руководителей партизанского движения, которое в конечном счёте упрочило советскую власть на Украине.

Участие в боевых действиях на различных фронтах Гражданской войны предоставляло руководителям провинциальных партийных комитетов широкие возможности для совершения революционных подвигов. Хотя вооружённоесопротивление Октябрьскому перевороту было неизбежно, военные действия начались с неожиданной стороны. Поздней весной 1918 года чехословацкий легион, эвакуировавшийся с германского фронта по Транссибирской железной дороге, вступил в бой с отрядом Красной армии и захватил основные железнодорожные и телеграфные линии, связывающие европейскую часть России с её обширными восточными окраинами. Противники большевиков быстро создали политико-военную базу в районе Средней Волги, менее чем в 800 километрах к востоку от Москвы. Новый режим не был готов к такому испытанию. Предпринимавшиеся им отчаянные попытки удержать этот регион потерпели провал. Прошло около четырёх месяцев прежде чем большевики сумели перегруппировать свои силы и вновь овладеть стратегически важным районом Средней Волги.

Заслужили признание доблестные действия Менделя Хатаевича и Иосифа Варейкиса во время этих первых боёв на Волге. Хатаевич прибыл в Самару в марте 1918 года; вскоре после этого он уже принимал участие в уличных боях с чехословацкими силами^[156]. От ран, полученных в этих стычках, у него была парализована правая рука. Впоследствии он писал: «Я был тяжело ранен в грудь и правую руку (которой и ныне не владею). В течение 1½ месяцев был раненый, скрывали товарищи, но, наконец попал в лапы контрразведки, подвергался ужасным истязаниям и почти неживой был отправлен в тюрьму, где пробыл вплоть до обратного прихода советских войск в Самару»^[157]. Затем Хатаевич оправился в достаточной степени для того, чтобы принимать участие в других боях Гражданской войны, включая наступление Красной армии на Польшу в 1920 году.

В начале Гражданской войны Иосиф Варейкис работал на Средней Волге в качестве руководителя Симбирской партийной организации и члена местного революционного военного совета. Летом 1918 года левые эсеры под командованием авантюриста Муравьёва организовали в Симбирске вооружённое восстание с целью свержения большевиков. В ходе последовавшего за этим конфликта герой Гражданской войны Михаил Тухачевский, командовавший Первой армией, был захвачен в плен и помещён под арест. Варейкис организовал поддержку большевиков со стороны местного гарнизона. Он встретился лицом к лицу с Муравьёвым, который был убит, оказав сопротивление при аресте, и освободил Тухачевского из тюрьмы^[158]. Впоследствии Тухачевский писал, что создание Первой армии и подавление контрреволюции было бы невозможно, если бы на помощь не пришёл Симбирский комитет партии. Он подчеркнул, что считает действия товарища Варейкиса и действия партии по обороне Симбирска исключительной заслугой перед государством^[159].

Большевики вступили в длительную и тяжёлую борьбу за присоединение Нижней Волги, Северного Кавказа и Закавказья к новому советскому государству. В Грузии после Октябрьской революции было образовано меньшевистское правительство, националистические правительства были провозглашены в Армении и Азербайджане. Белая армия под командованием Деникина вошла в этот район и открыла южный фронт против большевистского центра. Местные полувоенные банды в составе казаков и горцев также взялись за оружие против большевиков. И в этот район вторгся британский военно-морской экспедиционный корпус, оккупировавший стратегически важные транспортные центры и центры связи.

Большевики в этом районе были физически отрезаны от нового режима. Чтобы выжить, они создали сеть подпольных комитетов, которые поддерживали тайные линии снабжения и связи, агитировали местное население и вербовали сторонников советской власти. Сергей Киров в речи, произнесённой зимой 1918 года перед сочувствующей большевикам аудиторией в районе Терека на Северном Кавказе, изложил план действий в связи с непрочными позициями партии в регионе. Его слова полностью отражали представление руководителей провинциальных партийных комитетов о себе, о том, что они в состоянии решить даже самые трудные задачи:

«Но, конечно, нам никто не поможет, если мы сами себе не поможем… На севере, к Петрограду, нам нет пути, и север ничего для нас не сможет сделать, ибо между нами и севером лежит Тихий Дон. И пока оттуда не будут выбиты контрреволюционные силы — мы не сумеем установить связь с революционной демократией центральной России. А это можно сделать только тогда, когда мы здесь выбьем почву из-под ног наших контрреволюционных сил»^[160].

В конечном счёте большевикам в этом регионе удалось преодолеть изоляцию. В конце 1919 года части Красной армии с восточного фронта, где политическим комиссаром был Куйбышев, и с южного фронта, где политическим комиссаром был Киров, соединились в Астрахани, вновь захватив этот имеющий стратегическое значение город в устье Волги. 1 декабря 1919 года Киров телеграфировал Ленину: «Части XI-й Армии спешат поделиться с Вами революционной радостью по случаю полной ликвидации белого Астраханского казачества. Свыше полугода назад, по устью Волги и по побережью Каспия сбилось контрреволюционное казачество, прекрасно снабжённое всем необходимым господствовавшими в Каспии бандитами английского империализма, оно представило весьма серьёзную угрозу красной Астрахани»^[161].11-я армия под командованием Тухачевского смогла, наконец, продвинуться на юг, в Закавказье, восстановив в этом регионе советскую власть. Большевики вышли из подполья и возглавили местные революционные военные советы, которые укрепляли советскую власть на этих территориях после продвижения вперёд Красной армии.

Ветераны южного фронта были впоследствии широко представлены среди руководителей провинциальных партийных комитетов, среди них были Николай Гикало в Белоруссии, Левон Мирзоян на Урале и в Казахстане и Борис Шеболдаев на Нижней Волге и на Северном Кавказе. Опыт Гражданской войны Бориса Шеболдаева был типичным для тех, кто служил в этом регионе. В конце 1917 года Шеболдаев входил в небольшую группу солдат на турецком фронте, объявивших о верности советскому режиму. С приходом турецких и немецких войск Шеболдаев был вынужден оставить свой гарнизон. Он бежал в Баку, где включился в подпольную работу, поддерживая оперативную базу большевиков в регионе^[162]. Анастас Микоян прославлял в своих мемуарах подвиги, совершённые в это время Шеболдаевым:

«Во время эвакуации наших вооружённых сил из Баку в Астрахань в 1918 году, когда наши корабли были остановлены у острова Жилой, ему с двумя товарищами удалось сойти на берег, захватить рыбачью лодку и, несмотря на серьёзные трудности, добраться до форта Александрова. Оттуда Шеболдаев на лодке добрался до Астрахани, и затем был послан в Кизлярский район для проникновения в Дагестан и установления там контакта с местными повстанцами. Проявив необычайную находчивость, Шеболдаев смог выполнить это задание»^[163].

По возвращении в Баку Шеболдаев был арестован и заключён в тюрьму националистическим мусаватистским правительством. Он был освобождён во время наступления Красной армии на Азербайджан и назначен руководителем Революционного военного совета Дагестана.

Рассказывая об эпизодах Гражданской войны, руководители провинциальных партийных комитетов акцентировали те черты характера, которые считались ценными при описании юных лет революционеров и их деятельности в подполье. Например, тема самопожертвования появилась в рассказе Хатаевича о его попытке скрыть свои раны от товарищей. Это напоминало его рассказ о стремлении его матери скрыть бедность семьи от соседей. Другой часто возникавшей темой было преодоление трудностей и препятствий благодаря стойкости и уверенности в своих силах. Из описания Кировым большевиков, окружённых врагами в Закавказье, явствует, что они находились в отчаянном положении. Однако упорство и оптимизм помогли им преодолеть, казалось бы, непреодолимые трудности. Благодаря своей «необычайной находчивости», Шеболдаев установил связь между находившимися в трудном положении большевиками в Закавказье и руководителями партии на южном фронте. И, наконец талантам провинциальных комитетчиков как организаторов и руководителей было уделено много внимания в их воспоминаниях о Гражданской войне. Сражавшийся на дальневосточном фронте Павел Постышев вспоминает: «После оставления г. Хабаровска красными войсками <…> по организации первого тунгусского партизанского отряда…, в который я вступил в качестве политработника, организовал в отряде политические сходы. В этом духе вёл работу до падения власти Колчака»^[164].

Опыт Гражданской войны сохранялся в различных официальных источниках, которые подкрепляли убеждённость её участников в важности их службы. Гражданская война стала неотъемлемой частью «фольклора» нового государства. На основе воспоминаний участников Гражданской войны была создана героическая литература^[165]. События и роли, безусловно, перекраивались таким образом, чтобы они соответствовали идеологическим тенденциям режима и удовлетворяли личное тщеславие авторов. Пересказывая вновь истории о Гражданской войне, провинциальные комитетчики говорили о революционном энтузиазме и воинском братстве. Эти образы имели важное значение для закрепления групповых уз и формирования самосознания группы. Общие боевые подвиги стали постоянным компонентом социального самосознания членов различных большевистских дружин времён Гражданской войны.

Годовщины знаменитых сражений предоставляли участникам Гражданской войны возможность напомнить другим о своей службе в военное время. Официальные награды за участие в Гражданской войне также предоставляли подопечным в регионах возможность подтвердить свои связи с покровителями из центра, с которыми они вместе воевали. В личных воспоминаниях по случаю восьмой годовщины начала войны в Самаре местный партийный работник Булошев счёл необходимым «остановиться на мгновение, чтобы подумать о товарище Куйбышеве. Товарищ Куйбышев всегда был душой Самарской организации, он был её руководителем, к нему прислушивались даже беспартийные, его любили крестьяне»^[166]. В связи с пятидесятилетием Орджоникидзе о его подвигах времён Гражданской войны при организации завоевания большевиками Северного Кавказа и Азербайджана несколько недель красочно вспоминали в печати его соратники военного времени^[167].

Эти примеры того, как образы Гражданской войны входившие в послереволюционное социальное самосознание, были взяты из официальных материалов в ознаменование памятных дат. Возможно, ещё более наглядный пример — следующий отрывок из частной переписки между двумя ветеранами гражданской войны — Арзаняном, одним из руководителей, занимавшихся вопросами сельского хозяйства в Баку, и Гаем Д. Гаем, военным преподавателем из Москвы. Хотя Гай впоследствии перешёл на военную работу, у него в прошлом было много общего с руководителями провинциальных партийных комитетов. Он начал активно участвовать в деятельности социал-демократического подполья в Закавказье, когда ему было около девятнадцати лет, после исключения из семинарии за радикальные политические взгляды^[168]. Во время Гражданской войны он организовал знаменитую «железную дивизию» в районе Средней Волги и командовал другой дивизией, воевавшей на южном фронте. В автобиографии он с гордостью отметил, что во время войны был ранен в руку и дважды контужен. Арзанян писал:

«Получил твоё письмо и фотографическую карточку Серго [Орджоникидзе. — Д.И.]… Твоё письмо напомнило мне старое — нашу работу в Балаханах на промысле Кавказского нефтяного Т., наши старые споры с дашнаками и других местах. Хотя и до письма Твоего я вспоминал часто, а письмо Твоё дало мне знать, что Тобою я также не забыт… Ты опять тот же Гай, что и был раньше; Ты тот же друг и товарищ, что был раньше. Бакинский пролетариат может гордиться, что мог воспитать таких идейных товарищей, как Ты, которые не только могли сражаться с винтовкой в руках с врагами, но во время мирного житья могут вести борьбу на культурном фронте… Каждый такой Гай, как Ты, нужен для нас»^[169].

Что важно, это отрывок из личного письма, написанного в 1929 году, а не из официального издания. Он подтверждает, что истоки представления этих людей о себе, — в созданном образе событий Гражданской войны. Это письмо Арзаняна Гаю даёт также представление об использовании самосознания времён Гражданской войны в послевоенный период. В данном случае Гаю удалось показать, что он «во время мирного житья мог вести борьбу на культурном фронте…» Провинциальным комитетчикам предлагалось совершить аналогичный переход к мирной жизни.

III. Послереволюционный опыт: представления о государстве

Необходимость переориентироваться на решение задач послереволюционного государственного строительства ощущали все политические комиссары времён Гражданской войны и их сотрудники. Но хотя эти задачи требовали, чтобы эти «актёры» играли новые роли, они привносили в эти новые роли черты прежних персонажей. Руководители провинциальных партийных комитетов нашли новые сферы применения талантов и качеств, сослуживших им хорошую службу в подполье и во время Гражданской войны. В 1920-е годы они изгнали из партии «троцкистов» и укрепили советскую власть на всей периферии. В начале 1930-х годов они были снова призваны к бою в ходе «социалистического наступления». Социалистическое наступление, основанное на образах Гражданской войны, представляло собой возглавленную государством кампанию радикальных экономических преобразований, целью которых было создание нового социалистического порядка. Менее чем через пять лет руководители провинциальных партийных комитетов заявили, что выиграли даже это сражение.

К началу 1930-х годов руководители провинциальных партийных комитетов вошли в новую политическую элиту России. По их собственному описанию, они достигли этого благодаря своим личным качествам (представление о себе) и своему вкладу во время Гражданской войны (представление о своей деятельности). В этот момент элитарное самосознание руководителей провинциальных партийных комитетов претерпело дальнейшие изменения. Эти изменения были обусловлены их представлениями о новом государстве, и более конкретно — их новой ролью как государственных деятелей. Руководители провинциальных партийных комитетов стали теперь региональными партийными и народно-хозяйственными руководителями.

Как региональные руководители они стремились закрепить свой элитарный статус с помощью официальных атрибутов государственной власти. Руководители провинциальных партийных комитетов хотели званий, должностей, привилегий, почестей и дополнительных доходов для подтверждения своего элитарного статуса. Иерархия и деление по рангам, которые некогда неофициально существовали в системах личных взаимоотношений, были теперь закреплены официально через бюрократический аппарат. Здесь описаны четыре эпизода, свидетельствующих о значении для руководителей провинциальных партийных комитетов официального закрепления их ролей как государственных деятелей через соответствующие показатели статуса.

Первый эпизод описан в письме Сталина Молотову о надлежащей форме объявления о повышениях Серго Орджоникидзе и Анастаса Микояна. Микоян, занимавший пост первого секретаря регионального комитета Северного Кавказа, был назначен на пост в центральных органах партии. Орджоникидзе, который был в то время первым секретарём регионального комитета Закавказья, также был повышен и назначен на пост в центре. Однако прежде чем занять этот пост, Орджоникидзе было поручено временно перебраться на Северный Кавказ, чтобы собрать там новую команду регионального руководства. Сталин писал:

«На днях был у меня Серго. Он взбешен формулировкой постановления ЦК об его отзыве. Формулировка об отзыве расценивается им как наказание, как щелчок, данный ЦК неизвестно за что. Фраза же о том, что Серго переводится в Ростов «вместо Микояна» рассматривается им как намёк на то, что Микоян выше Серго, что Серго годится лишь в заместители Микояна, и т.п. Он понимает, что у ЦК не было и не могло быть желания обидеть Серго, дать ему щелчок, ставить его под Микояна и т.д., но он считает, что получившие выписку постановления ЦК могут понять его именно как выпад против Серго, что надо было формулировать лучше, точнее. Я думаю, что надо удовлетворить Серго, ибо он поставлен объективно, ввиду случайной ошибки в формулировке в положение обиженного. Можно было бы исправить формулировку…»^[170]

Молотов действительно выступил после этого с заявлением, в котором разъяснил, что из перевода Орджоникидзе не следует, что он ниже рангом, чем Микоян. Восприятие Орджоникидзе своего статуса в связи с этим инцидентом было впрямую сформировано неформальными отношениями в рамках системы. И Орджоникидзе, и Микоян принадлежали к региональной системе личных взаимоотношений Закавказья. В то время как Микоян был действительно одним из ведущих членов этой системы, Орджоникидзе считался его начальником и во время Гражданской войны, и в послевоенной администрации. Кроме того, новый пост Орджоникидзе в центре, пост председателя Центральной контрольной комиссии партии, был более влиятельным и имел более высокий статус, чем новое назначение Микояна, который стал главой наркомата торговли. Орджоникидзе возмутился, когда в официальном объявлении о его повышении не был чётко зафиксирован существовавший ранее неформальный статус его и Микояна.

Второй пример того, как официальные атрибуты государственной власти использовались для упрочения элитарного самосознания, можно увидеть в мемуарах хорватского социал-демократа Анте Силиги. Силига описал встречу с Сергеем Кировым в 1929 году, почти через три года после того как Киров занял высокий пост в Петрограде, переехав туда из Закавказья. Встреча состоялась в кабинете Кирова в Смольном, региональной штаб-квартире партии, а до революции — пансионе для благородных девиц, дочерей представителей царской элиты. Силига отметил: «Кабинет Кирова никоим образом не напоминал об атмосфере энтузиазма времён Октябрьской революции. Сам Киров по манерам и методам работы напомнил мне культурных высокопоставленных сотрудников австрийской администрации, которых я знал в Брно. В кабинете Кирова, который в 1929 году был руководителем Ленинграда, ощущалось, что революция окультурена и направлена в определённое русло»^[171]. Наблюдение Силиги даёт представление о том, в каком направлении эволюционировало самосознание руководителей провинциальных партийных комитетов теперь, когда они стали государственными деятелями. Киров был самым выдающимся провинциальным руководителем в новом государстве, и его кабинет, по крайней мере, в том виде, в каком его увидел Силига, отражал этот статус.

Ещё одним отражением самосознания провинциальных партийных руководителей как элиты было распространение их культа личности в регионах. Этот культ был подражанием — в меньших масштабах — культу личности руководителей из центра. Очень часто заводы, колхозы и школы, появление которых было обусловлено социальными и экономическими достижениями советского государственного строительства, называли и переименовывали в честь региональных руководителей. Политики нередко ставят себе в заслугу осуществление проектов экономического развития, однако в регионах назывались и переименовывались в честь региональных руководителей не только здания и улицы. В Казахстане вдоль границы с Китаем тянется огромный горный хребет, самый высокий пик которого имеет высоту около 7000 метров. Этот пик, известный с давних пор как Хан Тенгри, или Царь духа, был переименован в середине 1930-х годов в «пик Мирзояна» в честь Левона Мирзояна, первого секретаря партийной организации Казахстана в середине 1930-х годов. Были выпущены новые карты и учебники, отражавшие это переименование. Позднее, в том же десятилетии, Мирзоян под нажимом из центра убрал свою фамилию из названия пика^[172].

И, наконец во второй половине 1930-х годов центр предложил проводить настоящие выборы всех региональных и местных должностных лиц партии тайным голосованием. Руководители провинциальных партийных комитетов, что не удивительно, выступили против этого плана. Возражения против этого предложения Станислава Косиора, первого секретаря партийной организации Украины, показывают, каково было представление руководителей провинциальных партийных комитетов о самих себе как о государственных деятелях. Косиор предупреждал:

«Эти закрытые выборы и соответствующее изменение системы выдвижения кандидатур на наших конференциях будут, конечно, очень большим плюсом для проведения партийной демократии, ибо вопрос как выбирать и кого выбирать — этот вопрос имеет колоссальнейшее организационное значение. Конечно, есть особые посты, как, например, секретарь партийной организации, председатель исполкома. Если он лишается политического доверия и не избирается в партийный комитет, это значит, что его надо снять с поста… Это принижает значение руководящего партийного органа»^[173].

Высказывания Косиора, конечно же, свидетельствовали, что он откровенно заботился о собственных интересах, однако они показывают, каким было элитарное самосознание руководителей провинциальных партийных комитетов к середине 1930-х годов. Косиор напрямую связал политическую судьбу региональных руководителей с легитимностью самого государства. Поскольку они были главными представителями государства в регионах, любые меры, способные подорвать их личный статус, неизбежно отразились бы на государстве в целом. По существу, Косиор считал, что, благодаря своей роли и статусу как регионального руководителя, он неподотчётен народу.

Начиная с 1929 года выражение «строительство социализма» в Советской России стали понимать почти исключительно как экономическое развитие. В послереволюционное десятилетие ситуация была иной. В начале 1920-х годов «строительство социализма» столь же часто означало культурную революцию. Режим уделял внимание и направлял ресурсы на решение социальных проблем, таких как, например, образование крестьян в сельских районах и освобождение женщин на территориях с мусульманским населением. Режим проявлял терпимость, а то и впрямую поддерживал художественные и литературные изыскания футуристической «пролетарской» культуры. Однако всё это внезапно прекратилось с введением пятилетних планов. С этого момента «строительство социализма» стало означать экономическую революцию. Продвижение Советской России к социалистическому этапу истории измерялось теперь показателями промышленного производства.

В ходе этой кампании от смешанной экономики отказались в пользу административно-командной системы, в которой экономические процессы были подчинены властным структурам государства. Новое государство взяло на себя ответственность за экономическое развитие. Государственными проблемами во все более широких масштабах становились проблемы руководства экономикой. Новое государство пропагандировало культ производства, влиявший на формирование самосознания элиты и в течение всего советского периода продолжавший оставаться одним из важнейших аспектов государственной службы. В соответствии с этим официальным прославлением производства руководители провинциальных партийных комитетов стали считать себя экономическими руководителями и техническими специалистами.

Провинциальные комитетчики были главными действующими лицами в кампании индустриализации Советской России (см. главу 6). На них была возложена ответственность за переход сельского хозяйства от индивидуального мелкотоварного производства к коллективному крупномасштабному производству с тем, чтобы государство могло изымать ресурсы непосредственно из сельскохозяйственного сектора и направлять их в растущий промышленный сектор. Честолюбивая кампания государства по экспроприации собственности крестьян и хлебозаготовкам встретила широкое сопротивление. В этом конфликте между государством и обществом руководители провинциальных партийных комитетов были призваны вновь выступать в прежней роли боевых командиров. Однако коллективизация также вынудила их играть новую роль — экономических руководителей. Чтобы повысить производительность и эффективность сельскохозяйственного сектора, контролируемые государством колхозы нуждались в новых формах управления. Выступление Постышева на совещании партии в 1933 году отражало этот формировавшийся элемент элитарного самосознания руководителей провинциальных партийных комитетов. Он сказал: «Крупномасштабная экономика на основе колхозов нуждается в более эффективном руководстве и экономической компетентности. Нам необходимо взять на себя организационное, административное и связанное с развитием руководство этой крупномасштабной экономикой»^[174].

К середине десятилетия промышленный сектор развивался беспрецедентно быстрыми темпами. И хотя значительная часть сельской местности была в руинах, фактически сельскохозяйственный сектор давал больше зерна, чем когда-либо раньше. Продвижение вперёд было столь стремительным, что когда второй пятилетний план был выполнен наполовину, государство объявило, что Советская Россия уже вступила в социалистический этап экономического развития.

В 1930-е годы руководители провинциальных партийных комитетов говорили о своём вкладе в эти успехи на всех партийных мероприятиях. Варейкис заявил, что за годы первой пятилетки региональные руководители «создали в стране более 200.000 колхозов»^[175]. Постышев с большой гордостью отмечал свой вклад в строительство Харьковского тракторного завода^[176]. Шеболдаев аналогичным образом поставил себе в заслугу работу Сталинградского тракторного завода, продукция которого «превосходит даже американскую технику»^[177]. Косиор похвастал, что во время осуществления первого пятилетнего плана региональные руководители «взяли на себя руководство экономической работой», увеличив «более чем вдвое количество зерна для государства», и «выполнили задачу создания прочной сельскохозяйственной основы для тяжёлой промышленности»^[178]. Хатаевич позже вспоминал: «В эти годы мы одержали большую героическую победу в борьбе за укрепление структуры колхозов и дальнейшего развития нашей социалистической промышленности»^[179].

В начале 1934 года успех первого пятилетнего плана приветствовался на важном партийном мероприятии, названном «съездом победителей». Однако на этом съезде не просто рапортовали о последних экономических данных, победа, которая на нём праздновалась, была гораздо более масштабной. Этот съезд ознаменовал триумф новых государственных элит Советской России: силовой элиты (военных и милиции), экономической элиты (промышленных руководителей) и территориальной элиты (региональных руководителей). Для руководителей провинциальных партийных комитетов этот съезд стал венцом их карьеры, на нём произошла кристаллизация их самосознания как элиты.

Самосознание руководителей провинциальных партийных комитетов как элиты было основано на чередовании препятствий и побед, которые начались на личном уровне и в конечном счёте достигли мировых масштабов. Они пережили бедность в детстве, преследования полиции, мировую войну, Гражданскую войну, экономическую депрессию и классовую борьбу. Они были честными тружениками подполья, солдатами революции и, наконец строителями первого в истории социалистического государства. Они посвятили свои жизни реализации революционной программы Ленина. Они верили, и поэтому боролись. Однако, что ещё важнее, они победили. После четверти века политической нестабильности в России — от Столыпина до Распутина, от Керенского до Троцкого, — они действительно стали «победителями».

Однако победа провинциальных комитетчиков и первого поколения государственной элиты оказалась недолговечной. К концу 1930 годов между правителем и элитой началась внутригосударственная борьба за власть, в ходе которой послереволюционная элита была физически уничтожена методами террора. Описанное в этом разделе самосознание элиты помогает объяснить динамику конфликта 1930-х между правителем и элитой. В новую государственную элиту входили люди, которые, как, например, руководители провинциальных партийных комитетов, участвовали в событиях, приведших к созданию нового государства. Благодаря своим заслугам во время этих событий, они стали особой статус-группой в новом государстве. Это отличало их от членов партии-интеллигентов, которые после поражения революции 1905 года оставили подпольную работу и эмигрировали на Запад, а также от членов партии, вступивших в неё после Гражданской войны, которые либо были слишком молоды, либо пришли слишком поздно, чтобы участвовать в Гражданской войне. Что самое главное, эта элита получила свой статус благодаря своим заслугам, независимо от действий или мнения центральных руководителей государства. Представители элиты считали, что заслужили этот статус и не обязаны им никому, и, в частности, Сталину. По этой причине элитарное самосознание стало для руководителей провинциальных партийных комитетов одним их неформальных ресурсов власти в конфликте 1930-х годов между центром и регионами. Это самосознание стало одним из источников статуса, которым не мог манипулировать даже Сталин. Его недовольство по этому поводу много раз проявлялось в 1930-е годы со всей очевидностью, когда он резко критиковал тех региональных руководителей, которые «…надеются на то, что Советская власть не решится тронуть их из-за их старых заслуг. Эти зазнавшиеся вельможи думают, что они незаменимы и что они могут безнаказанно нарушать решения руководящих органов»^[180].

Часть II. Неформальные источники власти в послереволюционном Советском государстве

Глава 4. Усиление власти государства: системы личных взаимоотношений и территориальная администрация

Как новому большевистскому государству удалось менее чем за десятилетие развить свой потенциал управления территориями и распространить власть на обширные регионы? Распространение власти нового большевистского государства за пределы Центрального промышленного района, на сельские и многонациональные окраины, было трудной задачей. В результате революции 1917 года были разрушены официальные бюрократические структуры, долгое время связывавшие центр с периферией при старом режиме. Хотя Красная армия отвоевала большую часть территории прежней империи, институты региональной администрации нельзя было просто укомплектовать новыми сотрудниками, их надо было перестроить. Действия нового государства были ограничены: ощущалась острая нехватка квалифицированных кадров, в полуразрушенном состоянии находились транспорт и связь, местное население не проявляло готовности к сотрудничеству с новой властью, а временами открыто демонстрировало враждебное к ней отношение.

В настоящем исследовании подчёркивается, что системы личных взаимоотношений играли в процессе государственного строительства более важную роль, чем это ранее признавали западные учёные. В нём не утверждается, что официальные организации и силовые методы не были важны для процесса послереволюционного государственного строительства, скорее отмечается, что одни эти факторы не объясняют результатов. Переплетение формальных и неформальных структур позволило слабому послереволюционному государству развить потенциал территориального управления.

В этой главе показано, как связи на основе систем личных взаимоотношений переплетаются с официальными организационными структурами таким образом, что это значительно укрепляет слабую — в том, что касается инфраструктуры — власть нового государства. Здесь мы рассматриваем три аспекта этого процесса: (1) продвижение в центральное руководство ведущих членов региональных систем личных взаимоотношений, (2) переплетение формальных и неформальных структур внутри территориально-административной системы нового государства и (3) использование связей на основе систем личных взаимоотношений для расширения административной власти государства на территориях на примере исследования региональной системы Закавказья.

I. Центральное руководство, системы личных взаимоотношений и региональная администрация

В новом большевистском государстве исходные структуры распределения власти, которые использовались центром, облегчали приспособление систем личных взаимоотношений к административным задачам. Владимир Ленин на протяжении четырёх с половиной лет, пока он находился у власти, придерживался одного стиля руководства. Ленин не любил долгие дискуссии и процедурные формальности, характерные для работы комитетов и коллективных органов. Вместо этого решения принимал узкий круг членов ЦК, примерно пять человек. Официальная власть делегировалась на личной основе. Ленин поручал дела нового советского государства нескольким доверенным лицам, разделявших его взгляды^[181]. По вопросам, связанным с региональной администрацией, Ленин сначала полагался почти полностью на Якова Михайловича Свердлова.

Через несколько недель после Февральской революции Яков Свердлов прибыл в Петроград из Сибири, где он находился в политической ссылке. В августе 1917 года он создал административный комитет при Центральном Комитете партии для формирования структур связи и управления между большевистским руководством в Петрограде и местными комитетами, выходившими в то время из подполья. Комитет Свердлова размещался в двух комнатах на втором этаже особняка Кшесинской. Этот комитет был примитивным предшественником будущего самого мощного аппарата в советском государстве — центрального партийного аппарата. Свердлов занимал эти помещения, несмотря на усиленные возражения мадам Кшесинской, бывшей балерины и петербургской социалистки, имевшей связи с влиятельными людьми, которая напрасно умоляла убрать из её дома эту «огромную толпу»^[182]. Личные связи были характерны для деятельности центральной администрации партии с самого начала. Среди пяти сотрудников Свердлова были: Клавдия Новгородцева, его жена; Надежда Крупская, жена Ленина; а также жена и золовка другого старого большевика, Менжинского. Только Елена Стасова не имела родственных связей с другими руководителями партии^[183]. Этот комитет сделал первые шаги для установления связи между центральным руководством ВКП(б) и региональными комитетами партии. Он занимался учётом членов партии, создавал систему переписки между центром и отделениями на местах и распространял инструкции и литературу^[184].

Ленин поручил Свердлову труднейшую задачу — проектировать и укомплектовывать сотрудниками аппарат нового государства. Свердлов с энтузиазмом взялся за решение задачи создания административной структуры для нового государства. Стремясь восстановить связь центра с западными приграничными территориями, он организовал Первую конференцию коммунистических организаций оккупированных районов, которая стала основой для заключённого в июне 1919 года военного союза между советскими правительствами России, Украины, Белоруссии, Латвии и Литвы. Это было важным первым шагом к реинтеграции периферии с нерусским населением в новое государство. Свердлов возглавлял комиссию, разрабатывавшую проект первой советской конституции, контролировал создание первой организации государственного контроля и инициировал открытие первого учебного заведения по подготовке административных кадров (впоследствии переименованного в Университет им. Свердлова)^[185]. Он организовал специальный «общий» отдел (иногородний отдел) для назначения партийных кадров на региональные административные посты. Свердлов говорил, что для установления связей с периферией, где партийные организации были сначала очень слабыми, на места откомандировали несколько тысяч эмиссаров; в центре эта работа была организована общим отделом^[186].

Однако советскому государству не хватало людских, технических и финансовых ресурсов для создания «бюрократической» инфраструктуры власти. И Свердлов без колебаний использовал личные связи для содействия развитию потенциала управления нового государства. Он был ведущим членом обширной системы личных взаимоотношений, куда входили бывшие работники подпольных комитетов, со многими из которых он познакомился в политической ссылке на Урале и в Сибири. Свердлов охотно использовал эти неформальные каналы для решения проблем государственного строительства. Он способствовал назначению группы своих товарищей с Урала на административные посты в центре и назначал тех, с кем был лично знаком со времени пребывания в ссылке, на посты региональных руководителей^[187]. По общему мнению, Свердлов обладал энциклопедическими знаниями о дореволюционном сообществе большевиков-подпольщиков. Как отметил большевистский историк Емельян Ярославский, «голова Свердлова стала отделом кадров, его память хранила досье тысяч работников подполья»^[188]. Официальные советские биографы Свердлова подчёркивали, что его слово «было достаточной рекомендацией» для назначения на пост любого^[189]. По утверждению Троцкого, даже Ленин прислушивался к мнению Свердлова по кадровым вопросам^[190].

В начале марта 1919 года, вернувшись в Москву после нескольких встреч с руководителями местных партийных организаций в ходе подготовки к предстоящему съезду, Свердлов заболел гриппом-испанкой. Через неделю он умер. Ему было тридцать три года. Среди современников Свердлов считался организационным гением революции. Сталин восхищался им как человеком, который безболезненно решал организационную задачу строительства новой России^[191]. Свердлов был действительно незаменим, считал Троцкий, который вспоминал:

«Уверенный, смелый, твёрдый, находчивый, он был воплощением всего лучшего, что есть в большевиках. В эти тревожные месяцы Ленин узнал и полностью оценил Свердлова. Как часто Владимир Ильич звонил Свердлову, чтобы предложить ту или иную срочную меру и в большинстве случаев он получал ответ: «Уже!» Это означало, что такая мера уже принята. У нас в ходу была такая шутка на эту тему — «когда речь идёт о Свердлове, то, несомненно, всё уже сделано!»»^[192]

Ленин, выступая вскоре после смерти Свердлова, подчеркнул, что не может заменить его даже на одну сотую, поскольку в организационной работе «мы были вынуждены, что было полностью оправдано, полагаться исключительно на товарища Свердлова»^[193].

Заменить Свердлова оказалось действительно очень трудно. Сначала Ленин выбрал Николая Николаевича Крестинского, который был назначен секретарём Центрального Комитета партии. Крестинский, выпускник юридического факультета Петербургского университета, недолгое время был юрисконсультом небольшой большевистской фракции в Государственной думе. Во время Первой мировой войны Крестинский находился в политической ссылке на Урале, где познакомился со Свердловым. В 1917 году он недолго проработал в организации партии в Екатеринбурге, пока Свердлов не назначил его в центральные финансовые органы^[194]. Кроме Крестинского, в центральный Секретариат ЦК вскоре вошли два заместителя секретаря ЦК: Евгений Преображенский и Леонид Серебряков. Менее чем через год в работе, которую некогда выполнял один Свердлов, участвовали пять отделов. Тем временем число сотрудников центрального административного аппарата партии увеличилось с 30 человек в момент смерти Свердлова в 1919 году до 150 человек в марте 1920 года и до 602 человек в марте 1921 года^[195].

В отличие от Свердлова, Крестинский имел мало прямых контактов с бывшими работниками подполья, комитетчиками, которые в то время переводились в региональную администрацию. Крестинский считал себя членом когорты интеллигентов большевистской партии^[196]. В своих мемуарах Александр Шляпников вспоминает его как члена небольшой группы интеллектуалов, занимавшейся легальной работой и весьма далёкой от дореволюционного подполья^[197]. Почти сразу после назначения Крестинского отношения центра с региональными руководителями стали напряжёнными.

В то время как Свердлов решал задачу расширения власти центра, используя системы личных взаимоотношений, Крестинский стремился избавить региональную администрацию от влияния этих систем. Он хотел построить «бюрократическую» систему инфраструктуры власти в новом государстве. Крестинский обещал ликвидировать непотизм и коррупцию и добиться, чтобы к представителям власти относились только по их заслугам. Он критиковал региональных руководителей за отсутствие образования и недостаточное знание марксистской теории. Он назначал региональных руководителей, исходя из их опыта и подготовки, а не на основе личных связей. При Крестинском на административные посты в регионах иногда назначались работники, не являвшиеся членами партии. Чтобы разрушить местные группировки, он ввёл практику перевода работников из одного региона в другой, создал центральный отдел для приёма жалоб озлоупотреблениях властью на местах и привилегиями и учредил первую контрольную комиссию, чтобы следить за соблюдением правил местными должностными лицами. Крестинский считал необходимым для нового советского государства рационально-правовой порядок, основанный на последних достижениях научного управления^[198].

Однако отделу Крестинского остро не хватало ресурсов, необходимых для создания такой государственной инфраструктуры. Проводившаяся им кампания по борьбе с коррупцией на практике оказалась неэффективным средством расширения административной власти центра. Эта политика лишь вызывала враждебность региональных чиновников, позиции которых в местных политических аппаратах оставались прочными. Политическое банкротство Крестинского произошло менее чем через два года после его назначения. На съезде партии в начале 1921 года его подвергли резкой критике за политику в отношении региональной администрации, один оратор даже выразил сожаление по поводу того, что «место, освободившееся после смерти Свердлова, так никто и не занял»^[199]. И что ещё больше усугубило ситуацию, Крестинский потерял доверие Ленина из-за своей терпимости в отношении внутрипартийной группировки, открыто критиковавшей административно-командные методы руководства Ленина. Крестинский не получил даже минимальной поддержки: чтобы остаться членом Центрального Комитета, ему не хватило почти восьмидесяти голосов^[200]. После съезда его отправили в «ссылку», на дипломатическую работу в Германию.

Весной 1921 года Вячеслав Михайлович Молотов, работавший в региональной администрации, был назначен секретарём ЦК партии вместо Крестинского. Молотов был одним из ведущих членов системы личных взаимоотношений Волго-Вятской области. Во время Гражданской войны он работал в Нижнем Новгороде и в Донбассе, на Украине^[201]. Хотя до революции Молотов получил высшее образование^[202] и находился на легальной партийной работе, он отождествлял себя с когортой комитетчиков. В своей анкете для Общества старых большевиков в графе о виде деятельности до революции он написал «профессиональный революционер», а не «интеллигент»^[203]. На своём новом посту он проявлял гораздо большее расположение к региональным должностным лицам, чем Крестинский. Молотов не критиковал региональных руководителей, а обещал расширить власть нового государства за счёт совершенствования административной работы центра. Он предложил обновить личные дела региональных должностных лиц, упорядочить сбор информации из регионов и изыскать более эффективные средства для распространения директив центра в регионах. Тем временем кампания по борьбе с коррупцией незаметно была прекращена, а отдел по приёму жалоб — закрыт. Практика переводов местных должностных лиц на дисциплинарной основе сохранилась и при Молотове, хотя критерием для перевода на другую работу стало участие во фракциях, а не соображения профессиональной этики^[204].

До конца года была сформирована специальная комиссия во главе с пользовавшимся уважением старым большевиком Виктором Ногиным, которая должна была дать оценку тому, как центр руководит регионами. Изучение этого вопроса показало, что управление центральными административными структурами партии осуществляется из рук вон плохо. Например, в Организационном отделе не принималось никаких мер для координации работы Информационного отдела, собиравшего сведения о ситуации на местах (при этом в отделе были раздуты штаты), с Организационно-инструкторским отделом (где не хватало сотрудников), поддерживавшим связи с местными организациями партии. «…Переходя из одного подотдела в другой, — говорил Ногин, — вы как будто попадаете в другое царство, встречая совершенно иной подход к делу»^[205]. Личные дела региональных руководителей часто были неполными, а в некоторых случаях вообще отсутствовали. Ногина возмущало, что эти «подлинные неизвестные» превратили центральный административный орган партии в свою личную вотчину^[206].

Выводы комиссии Ногина вызвали небольшой скандал, затронувший Молотова. Ленин отреагировал в типичной для него манере, направив Молотову несколько кратких критических писем. «Власть Центрального Комитета колоссальна, — напомнил он Молотову, — тем не менее на этих важных постах находятся дураки и педанты. Коммунистические свершения портит тупоумный бюрократизм»^[207]. После доклада комиссии Ногина были сняты с постов два секретаря ЦК, руководители двух отделов и один заместитель руководителя отдела. Молотова не сместили, но перевели на менее ответственный пост. На его место Ленин назначил пользовавшегося его доверием Иосифа Виссарионовича Сталина, долгое время находившегося в его ближайшем окружении.

В мае 1922 года Сталин был официально назначен генеральным секретарём Центрального Комитета партии. С самого начала он выделялся как один из главных представителей Ленина по улаживанию конфликтов. В момент назначения на пост генерального секретаря ЦК авторитет Сталина как специалиста по административным вопросам в новом советском государстве был непререкаемым. Его включали почти во все небольшие группы по планированию и принятию решений, создававшиеся Лениным^[208]. Что ещё важнее, он имел большой опыт решения региональных административных вопросов. В его послужном списке: специалист партии по национальному вопросу, постоянно проживающий в России, член Конституционной комиссии Свердлова и председатель Вятской комиссии, которая занималась расследованием краха советской власти на Урале в годы Гражданской войны. Как верно отметил Роберт Такер, Сталин в то время считал себя «преемником Свердлова»^[209]. Его назначение в центральный Секретариат ЦК партии соответствовало его давним личным амбициям.

Выбор Лениным Сталина свидетельствовал, что его понимание управления новым советским государством не претерпело значительных изменений за четыре с половиной года. Например, в 1922 году Ленин был недоволен Молотовым не из-за сосредоточения в центральном Секретариате ЦК официальных полномочий, а скорее из-за стиля руководства, предусматривавшего недостаточное использование этих полномочий. В целом Ленин поддерживал тенденцию к большей централизации в политических и экономических отношениях с регионами. Теперь он возложил ответственность за это на Сталина, полностью осознавая, что центральный аппарат партии уже становится политической силой, и что Сталин не преминет использовать его власть. Как подчеркнул Т.X. Ригби, «Ленин так высоко ценил в Сталине именно способность «оказывать давление»»^[210].

В ответ на критику в свой адрес после назначения Сталина Ленин возразил, что его выбор продиктован послереволюционными обстоятельствами, и что лучший кандидат, чем товарищ Сталин, не мог быть назначен^[211]. Ленин соотносил проблемы создания административных структур в новом государстве с характерами и способностями лидеров-организаторов. Он постоянно ратовал за централизованное решение вопросов управления политическими и экономическими делами, видя в централизации способ оградить государственную власть от мелкобуржуазных и «анархистских» сил, которые, по его мнению, глубоко проникли в послереволюционное российское общество^[212]. Даже в последних письмах Ленина, где он резко критиковал Сталина, нет радикального пересмотра этой точки зрения; скорее эта критика направлена против личных недостатков Сталина^[213].

Наряду со Сталиным и Молотовым в центральный Секретариат ЦК в то время вошёл ещё один ветеран большевистского революционного подполья, Валериан Владимирович Куйбышев. В 1917 году Куйбышев играл ведущую роль в установлении советской власти в Самаре. Во время Гражданской войны он служил политическим комиссаром в частях Красной армии, восстановивших советскую власть на Средней и Нижней Волге и в Средней Азии^[214]. По рекомендации Ленина Куйбышев был назначен в экономическое руководство в Москве, включая пост в новой, активно действовавшей Государственной комиссии по электрификации России^[215]. Проработав год в центральном Секретариате ЦК партии, Куйбышев был назначен руководителем расширенного и перестроенного центрального аппарата контроля. При Куйбышеве аппарат контроля стал одной из главных организационных сил, способствовавших централизации региональной администрации в середине 1920-х годов.

Председателем Организационно-инструктивного отдела ЦК в июне 1922 года был назначен Лазарь Моисеевич Каганович, в ведении которого находились региональные вопросы^[216]. Каганович ранее работал в украинском подполье, а в годы Гражданской войны — в Нижнем Новгороде и Средней Азии. Он имел репутацию энергичного и способного местного руководителя и с самого начала выступал за централизацию региональной администрации^[217]. Его лично отличал Ленин как подающего надежды будущего партийного руководителя^[218]. Борис Бажанов, который был помощником Кагановича в центральном аппарате, описывал его как «живого и умного человека, быстро схватывающего суть вопросов»^[219]. Молотов вспоминал его как «замечательного организатора, но грубого человека». «Он был сталинист на 200%», — считал Молотов^[220]. Никита Хрущёв в своих мемуарах так охарактеризовал своего бывшего политического покровителя, а впоследствии соперника: «Каганович был человеком, который делал дело. Если Центральный Комитет давал ему в руки топор, он неистово рубил; к сожалению, он часто вырубал вместе с гнилыми деревьями и здоровые. Однако щепки действительно летели, этого у него не отнимешь»^[221].

Появление этой новой команды вокруг Сталина в 1922 году ознаменовало конец начавшегося после безвременной кончины Свердлова поиска кадров для центрального руководства над региональной администрацией. Эта команда сыграла важнейшую роль в последующем развитии отношений между центром и регионами в новом советском государстве. Она быстро сосредоточила организационные ресурсы в Секретариате ЦК партии и аппарате контроля. Она продолжила начатую Свердловым практику использования личных отношений как средства, с помощью которого центр осуществлял контроль над регионами. Каждый член команды имел личные отношения с различными региональными системами личных взаимоотношений. Сталин был связан с южной системой, находившейся в Закавказье. Хотя Сталин и не работал в этих регионах сколько-нибудь долгое время после того как находился в грузинском подполье, он был близким другом Григория Константиновича (Серго) Орджоникидзе, ведущего члена системы личных взаимоотношений Закавказья. В 1926 году Орджоникидзе в конечном счёте вошёл в центральное руководство, обеспечив связи центра с Закавказьем. Молотов со времён подполья и Гражданской войны был связан с Волго-Вятской региональной системой, включавшей стратегически важный промышленный центр Нижний Новгород. Связи у Кагановича были главным образом на Украине, где он работал в подполье и впоследствии в послереволюционной региональной администрации. Он имел также связи в Средней Азии. Куйбышев был ведущим членом систем личных взаимоотношений регионов Средней Волги и Средней Азии. В этой команде существовало неофициальное разделение труда, на основе которого её члены отвечали за административные вопросы в тех регионах, с которыми были связаны лично^[222].

II. Перепление неформальных и формальных структур: развитие потенциала для региональной администрации

Системы личных взаимоотношений в регионах служили для центра неформальным социальным механизмом, с помощью которого новое государство могло управлять периферией. После окончания Гражданской войны большевистская дружина начала переходить на административную работу в регионах. Члены этих систем военного времени, как правило, работали в местных партийных комитетах. В 1920-е годы системы личных взаимоотношений встроились в территориальный партийный аппарат. Однако само по себе перемещение систем личных взаимоотношений в местные политические органы не облегчало распространения власти центральных административных органов на периферию. В начале 1920-х годов попытки центра управлять конкретными территориями часто сдерживались системами личных взаимоотношений. В этих регионах связи на основе таких систем имели ограниченный охват, и ведущие их члены оставались в регионах. Попытки искоренить эти системы, замкнутые на внутреннюю структуру, часто приводили к длительной борьбе за власть^[223]. Однако способность нового государства управлять территориями постепенно возрастала по мере того, как связи на основе региональных систем переориентировались вовне. К концу десятилетия региональные системы личных взаимоотношений более интенсивно распространялись на разные регионы, и их ведущие члены перемещались в центральные органы власти.

Этот процесс происходил в два следовавших один за другим этапа: на региональном уровне, где связи на основе систем личных взаимоотношений развивались горизонтально; и на центральном уровне, где связи на основе систем личных взаимоотношений складывались вертикально. На первом этапе создавались новые, «региональные», административные органы, связывавшие центр и провинцию. Эти новые региональные органы объединяли мелкие административно-территориальные единицы в единое целое, имевшее горизонтальную структуру. Руководителями этих административных единиц были ведущие члены систем личных взаимоотношений, существующих в этих регионах. Они использовали свои личные связи для выполнения задачи политической консолидации на вновь завоёванных территориях на периферии^[224]. На втором этапе осуществлялся перевод ведущих членов систем личных взаимоотношений из регионов в центр. Таким образом, связи на основе этих систем расширялись вертикально, обеспечивая государственному центру неформальную социальную структуру для распространения своей власти на регионы.

«Регионализация» административной структуры государства стала первым шагом в процессе формирования возможностей государства к управлению территориями. Революция 1917 года и Гражданская война привели к развалу институтов, долгое время связывавших центр и регионы при старом режиме. В связи с этими событиями на местах возникло спонтанное движение за большую автономию или в некоторых случаях — за независимость от нового, большевистского, центра. Центробежные силы распространились по всей периферии — от приграничных районов с нерусским населением до отдалённых районов Сибири и даже внутренних районов европейской части России^[225]. Усиление местного патриотизма привело к раздроблению существовавшей ранее региональной административной структуры. С 1917 по 1921 годы число губерний возросло с 64 до 93, число уездов — с 567 до 701 и число волостей — с 10.622 до 15.064^[226].

Новое государство было не в состоянии сдержать процесс изменения территориально-административной структуры «снизу». Ярое местничество во всей полноте продемонстрировало недостаточную развитость управленческих возможностей нового государства. Даже партия большевиков пока не могла создать официальную организационную структуру для обеспечения административного порядка в регионах. В результате проведённого в октябре 1920 года исследования сорока местных партийных комитетов было выявлено — к огорчению лидеров из центра, — что не было двух комитетов, которые имели бы одинаковую внутреннюю организационную структуру^[227]. Кроме того, в местных партийных комитетах во многих районах главенствующую роль играли группировки, проявлявшие «местный шовинизм», активно противясь включению в новую централизованную структуру на основе административно-командного принципа^[228]. Мерл Файнсод отметил, что «эффективность коммунистического контроля уменьшалась прямо пропорционально удалённости от крупных городских районов»^[229].

В связи с этим лидеры из центра разработали стратегию «регионализации» административной структуры нового государства. Регионализация означала создание нового административного слоя между центром и традиционными российскими губерниями. Региональная административная структура включала группы губерний на основе общих экономических, географических и национальных критериев. Впервые партия использовала региональную структуру как основу стратегии для организации подпольных комитетов на периферии во время Гражданской войны. После войны региональная программа была ещё больше расширена и распространена в том числе и на министерский аппарат правительства. Эта региональная территориально-административная система использовалась с начала 1920-х до середины 1930-х годов, когда государство в конце концов вернулось к преобразованному варианту традиционной территориально-административной системы, существовавшей при царском режиме.

Весной 1920 года были официально созданы областные бюро для Сибири, Закавказья и Урала. В течение года областные бюро были также созданы для Дальнего Востока, Северо-Западного региона, Туркестана (Средняя Азия), Юго-Восточного региона (Северного Кавказа), Киргизии и Казахстана. Они управлялись центральными органами партии, и их называли «обладающими всеми полномочиями представителями Центрального Комитета» в этих регионах. Областные бюро имели право координировать политическую и экономическую деятельность отдельных губерний, находившихся в пределах их юрисдикции, распространять информацию и директивы центра и непосредственно вмешиваться в политические вопросы, когда местные должностные лица слишком далеко отходили от указаний центра. Там, где не было местных партийных организаций, областные бюро отвечали за их создание^[230].

Руководство областными бюро доверили многим из тех деятелей партии, которые были политическими комиссарами во время Гражданской войны^[231]. Обеспечение доступа к организационным ресурсам областных бюро позволяло этим конкретным областным руководителям вытеснять или присоединять местные системы личных взаимоотношений. Члены их дружин времён Гражданской войны назначались — по стратегическим соображениям — на ключевые местные посты по всей области. Эти системы личных взаимоотношений использовались для распределения скудных ресурсов, обмена информацией и координации деятельности. Таким образом, дружина времён Гражданской войны превращалась в неформальную социальную структуру, вокруг которой строился областной политический аппарат.

Областные бюро создавали «патримониальную» систему инфраструктурной власти. Например, эти бюро проводили встречи с местными руководителями. Личное взаимодействие стало основным средством, с помощью которого эти бюро старались распространить на периферию власть центра. Сначала от местных секретариатов требовали периодического присутствия их членов на заседаниях областных бюро — чтобы отчитываться о местных делах и отвечать на вопросы. По мере того как число сотрудников областных бюро увеличивалось, они стали регулярно направлять инструкторов на заседания губернских организаций партии. Например, с мая 1921 года по декабрь 1922 года бюро Юго-Восточной области заслушало двадцать пять докладов должностных лиц партии из Ставрополя, по 18 докладов из Терека и Кубано-Черноморска, 11 докладов с Дона и 10 докладов из Горной области. Тем временем с апреля по август 1921 года инструкторы Сибирского областного бюро участвовали в 17 заседаниях губернских организаций партии, а с октября 1921 по июль 1922 годов инструкторы бюро Северо-Западной области участвовали в 15 заседаниях губернских парторганизаций^[232].

Областные бюро были допущены к решению и ряда других задач. Дальневосточное бюро, например, принимало участие в решении военных вопросов в гораздо большей степени и гораздо дольше, чем другие областные бюро. Хотя зимой 1919 года белые были вытеснены из Западной Сибири и Дальнего Востока, очаги антибольшевистского сопротивления сохранялись там до середины 1920-х годов^[233]. Помимо укрепления политической административной власти, областные бюро содействовали экономической интеграции областей в новое государство. Дальневосточное бюро национализировало крупные частные промышленные предприятия^[234]. Закавказское бюро установило прямой контроль над железными дорогами и внешней торговлей^[235]. А бюро Средней Азии ввело единую валюту и организовало ряд земельных реформ и реформ системы водоснабжения^[236].

Стратегия регионализации была использована в первой масштабной территориально-административной реформе нового государства. Большевики унаследовали территориально-административную структуру, не очень сильно изменившуюся с конца XVIII века, времени правления Екатерины. Регионализация рассматривалась не только как политический инструмент, но и как необходимое условие экономического развития. Предложение о перестройке территориально-административной структуры государства было представлено центральному руководству специальной комиссией в марте 1921 года^[237]. Оно предусматривало отказ от территориально-административной системы, существовавшей при царском режиме (губерния, уезд и волость), и создание новых административных единиц (область, или край, округ и район). Новых единиц было меньше, и они были крупнее. Новая система должна была отражать экономическую деятельность, преобладающую в регионе, концентрацию местного населения вокруг промышленного центра, существование работающих линий связи и транспорта и национальный состав местного населения^[238].

Однако проведение в жизнь этой реформы задерживалось из-за протестов местных руководителей^[239]. Изменённый вариант плана вошёл в силу на экспериментальной основе весной 1923 года. В качестве испытательного полигона была выбрана Уральская область, так как там имелись дополнительные экономические сектора и однородное по национальному составу население^[240]. Четыре существовавшие губернии объединялись в единую региональную единицу — область. В рамках области было создано пятнадцать новых административных единиц среднего размера — округов. Каждый округ должен был иметь свою экономическую специализацию, так что вместе они составляли взаимозависимую самостоятельную областную экономику. В границах округа путём слияния существовавших местных единиц (волостей) была сформирована новая местная административная единица — район^[241]. К 1925 году на Урале существовало 205 районов, (а некогда было 984 волости). Следующим регионом, реорганизованным в 1925 году как областная административная единица, стал Северный Кавказ. К концу двадцатых годов новое территориально-административное деление было распространено на всю периферию России за пределами Центрального промышленного района, где исторически сложившиеся губернии пока сохранялись.

На периферии с нерусским населением была введена изменённая система деления на регионы, соответствовавшая национально-федеральной административной структуре. Области с нерусским населением были включены в федеральную структуру в результате заключения в 1922 году Союзного договора и принятия в 1924 году новой, советской, конституции^[242]. Административные единицы федеральной структуры определялись национальными границами, при этом нерусское население собиралось в отдельные территориальные анклавы. Несколько слоёв национальных политико-административных единиц федеральной структуры (союзные республики, автономные республики, автономные области и автономные округа) формировались преимущественно исходя из численности населения, географического положения и культурной идентичности. В некоторых союзных республиках, включая Украину и Белоруссию, были созданы в 1920-е годы внутренние административные структуры, аналогичные российским областям. Эти административные единицы национальных республик примерно соответствовали новым региональным административным единицам. Несмотря на федеральную структуру, отдельные национальные республики в Закавказье и Средней Азии оставались подчинёнными всеобъемлющим трансрегиональным административным органам до второй половины 1930-х годов.

Нет ничего удивительного в том, что регионализация была встречена местными политическими аппаратами враждебно, и что они оказывали ей сопротивление. Один местный руководитель пренебрежительно отозвался об этом процессе как о «никчемном»^[243]. На этапе реализации этой программы возникли многочисленные дискуссии между новыми региональными властями и существующими местными группировками. Сопротивление местных властей, например, на Дальнем Востоке, стало столь явным и постоянным, что Москва издала специальную директиву, в которой указывалось, что Дальневосточное бюро РКП(б) является единственным высшим партийным центром на Дальнем Востоке, и поэтому самостоятельные действия отдельных партийных организаций на Дальнем Востоке абсолютно недопустимы^[244]. В сентябре 1921 года Центральный Комитет опубликовал общее заявление, вновь подтверждавшее подчинение всех административных органов на низовом уровне областным партийным бюро^[245].

Те системы личных взаимоотношений, которые получали контроль над новыми областными административными органами, оказывались в стратегически главенствующем положении. Они имели монопольный контроль над распределением направлявшихся центром в данный регион организационных и материальных ресурсов. Эти системы, обладавшие преимуществом в распределении ресурсов, могли вытеснять или поглощать своих соперников в регионе. В конце 1920-х годов в ожидании коллективизации они ликвидировали «нэпмановские коалиции» в местных администрациях главных сельскохозяйственных областей^[246].

Вторым этапом процесса переплетения неформальных и формальных структур было назначение в центральные органы государства ведущих членов систем личных взаимоотношений, существовавших в регионах. Изучение вопроса, кто занимал посты в центральном руководстве с Гражданской войны до конца первой половины 1930-х годов, свидетельствует о повышениях членов региональных систем^[247]. В период с 1919 по 1925 годы посты в центральном руководстве занимали двадцать шесть человек, из которых только пятеро были региональными руководителями. Однако в период с 1927 по 1934 годы посты в центральном руководстве занимали двадцать три человека, из которых четырнадцать были региональными руководителями.

Перебираясь в центр в середине и конце 1920-х годов, ведущие члены региональных систем личных взаимоотношений назначали своих товарищей по этим системам на свои посты в региональном руководстве. Затем эти вновь назначенные региональные руководители брали в свои руки контроль над более низкими уровнями административного аппарата. Этот процесс повышений не нарушал связей внутри систем; напротив, эти связи приобретали вертикальный характер в официальных административных структурах государства. Таблица 4.1 включает первых секретарей партии в 1929 и 1934 годах в главных административно-территориальных областях, находящихся за пределами Центрального промышленного района.

Таблица 4.1. Руководство в сельских областях с русским и нерусским населением, 1929 и 1934 год
Область	Первый секретарь партии	Первый секретарь партии
	1929	1934
1. Западная	Румянцев	Румянцев
2. Центрально-Черноземная	Варейкис	Варейкис
3. Нижневолжская	Шеболдаев	Криницкий
4. Средневолжская	Хатаевич	Шубриков
5. Урал	Кабаков	Кабаков
6. Сибирь	Эйхе	Эйхе
7. Дальний Восток	нет сведений	Картвелишвили
8. Украина	Косиор	Косиор
9. Белоруссия	Гамарник	Гикало
10. Крым	Костанян	Семенов
11. Северный Кавказ	Андреев	Шеболдаев
12. Закавказье	Орахелашвили	Берия
13. Казахстан	Голощёкин	Мирзоян
14. Узбекистан	Икрамов	Икрамов

Таблица 4.2 представляет матрицу, указывающую на неформальные связи, объединявшие группы регионального руководства с центральным руководством в 1929 и 1934 годах^[248].

В этот период расширился охват разных регионов неформальными системами взаимоотношений, переплетавшимися с официальными территориально-административными структурами. Если учитывать неформальные системы, становится очевидным, что в региональном руководстве не было постоянных перемен, напротив, существовала относительная стабильность. Например, из изменений в руководстве, показанных в таблице 4.1, следует, что перестановки происходили гораздо чаще в регионах с нерусским населением, чем в регионах с русским населением. Однако даже в регионах с нерусским населением существовала преемственность в неформальных связях с центром. И Николай Гикало в Белоруссии, и Левон Мирзоян в Казахстане были членами системы личных взаимоотношений Закавказья и имели личные отношения с Орджоникидзе и Кировым^[249]. Тем временем, другие региональные руководители просто переводились на другую работу горизонтально, что не нарушало их связей с центральными действующими лицами на основе неформальных систем личных взаимоотношений. Мендель Хатаевич (которого нет в списке за 1934 год) был переведён со Средней Волги в Днепропетровский район на Украине; Борис Шеболдаев был переведён с Нижней Волги в соседний регион Северного Кавказа.

Таблица 4.2. Связи на основе систем личных взаимоотношений между центральным и региональным руководством, 1929 и 1934 год
	Андреев	Чубарь	Каганович	Калинин	Киров	Косиор	Куйбышев	Микоян	Молотов	Орджоникидзе	Петровский	Рудзутак	Сталин	Сырцов	Ворошилов	Всего
Андреева	X	0	1	0	1	0	0	0	1	0	0	0	0	0	0	3
Берияб	0	0	0	0	1	0	0	1	0	1	0	0	0	X	0	3
Варейкис	0	0	1	0	1	1	1	0	0	1	0	1	0	0	1	7
Гамарника	0	1	1	0	0	1	0	0	0	0	1	0	0	0	0	4
Гикалоб	0	0	0	0	1	0	0	1	0	1	0	0	0	X	0	3
Голощёкина	0	0	0	0	0	0	1	0	0	0	0	X	0	0	0	1
Икрамов	0	0	1	0	0	0	1	0	0	0	0	1	0	0	0	3
Кабаков	0	0	1	0	0	0	1	0	1	0	0	0	0	0	0	3
Картвелишвилиб	0	1	1	0	1	1	0	1	0	1	1	0	1	X	1	9
Косиор	0	1	1	0	0	X	0	0	0	1	1	0	0	0	1	5
Костаняна	0	0	0	0	1	0	0	1	0	1	0	0	0	0	0	3
Криницкийб	0	0	0	1	0	0	0	0	0	0	0	0	0	X	0	1
Мирзоянб	0	0	0	0	1	0	0	1	0	1	0	0	0	X	0	3
Орахелашвилиа	0	0	0	0	1	0	0	1	0	1	0	0	1	1	1	6
Румянцев	0	0	0	0	1	0	0	0	1	1	0	0	0	0	0	3
Семёновв	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	X	0	0
Хатаевича	0	0	0	0	0	0	1	0	0	0	0	0	0	0	0	1
Шеболдаев	0	0	0	0	1	0	0	1	0	1	0	1	0	1	1	6
Шубриковв	0	0	0	0	0	0	1	0	0	0	0	0	0	"left" valign = "top" >0	0	1
Эйхе	0	0	0	0	0	1	1	0	0	0	0	1	0	0	0	3
Всего	0	3	7	1	10	4	7	7	3	10	3	4	2	2	5

^а Занимал пост только в 1929 году.

^б Занимал пост только в 1934 году.

^в Занимал пост только в 1934 году; неполная информация о начале деятельности.

Приход к власти в регионах членов основных систем личных взаимоотношений, связи которых выходили за территориальные и организационные границы регионов и основные члены которых перебрались в центр, способствовал возникновению системы неформальных отношений, создавшей главный механизм для развития потенциала управления территориями и изъятия доходов нового государства. В следующем разделе этот процесс продемонстрирован в действии на основе конкретного исследования региональной системы Закавказья.

III. Системы личных взаимоотношений и территориальная администрация: Закавказье

В этом разделе представлены выводы, полученные в результате исследования региональной системы Закавказья, основанного преимущественно на архивных материалах, которые ранее были недоступны для западных учёных^[250]. В этом исследовании, в котором использованы личная переписка, биографические сведения и официальные кадровые досье, предпринята попытка получить картину неформальных связей на основе региональной системы Закавказья и понять, как эти связи использовались для расширения потенциала государства по управлению территориями.

Этот регион (Грузия, Армения, Азербайджан, Северный Кавказ) служит наглядным примером переплетения системы личных взаимоотношений с новыми региональными административными структурами. В дореволюционный период партия большевиков не имела прочных позиций в Закавказье — за исключением столицы Азербайджана Баку, центра нефтяной промышленности^[251]. Региональная система личных взаимоотношений Закавказья была преимущественно сформирована в годы Гражданской войны, когда в партию вступали новые члены; в этот период укреплялись личные связи, формировались структуры иерархических отношений. В то время официальных организационных структур у большевиков Закавказья просто не существовало. Когда Красная армия, наконец, вошла в этот регион, большевики вышли из подполья и присоединились к военной кампании. Были созданы революционные военные советы (РВС) для закрепления успехов армии по захвату территорий. Большевистское подполье предоставляло работников и структуру для этих советов.

Серго Орджоникидзе и Сергей Киров были назначены руководителями закавказских РВС^[252]. Корреспонденция, обнаруженная в личных архивах Орджоникидзе и Кирова, свидетельствует об использовании личных связей для создания региональной базы нового государства. Как региональный руководитель, Орджоникидзе быстро создал систему сбора информации, основанную на существовавших ранее связях на базе этой системы. Он почти полностью полагался на эти связи (Киров, Квирикели, Гикало), чтобы отслеживать прогресс упрочения территориального управления в горных районах Северного Кавказа с этнически разнородным населением^[253]. Во время кампании по насильственному присоединению независимой Грузии к новому советскому государству Орджоникидзе использовал личные связи (с Элиавой, Орахелашвили) для координации военных и политических аспектов этого захвата, и впоследствии — для назначений на официальные властные посты в Советской Грузии^[254]. Аналогичным образом в начале 1920-х годов Киров и Микоян полагались исключительно на контакты на основе системы личных взаимоотношений для организации поставок и связи между Северным Кавказом и наступавшими частями Красной армии^[255]. В июне 1919 года, когда Киров должен был доложить Ленину и Сталину о прогрессе в установлении советской власти в Армении, он построил свою оценку почти исключительно на письме, полученном им незадолго до этого от Микояна^[256].

В 1920 году было создано «региональное бюро» партии в Закавказье. Это бюро стало основным институционным связующим звеном между Закавказьем и центром государства в десятилетие после Гражданской войны. Создание регионального бюро ознаменовало переплетение неформальных и формальных структур в Закавказье. Зарождавшаяся там официальная организация территориальной администрации была построена на основе ранее существовавших неформальных связей Орджоникидзе. Члены этой системы заняли официальные властные посты в региональном бюро, а Орджоникидзе и Киров были назначены в его высшее руководство. В 1921 году было создано отдельное региональное бюро для Северного Кавказа во главе с Анастасом Микояном, ещё одним ведущим членом закавказской системы. Эти руководители, много сделавшие в подполье и во время Гражданской войны, использовали свои неформальные личные связи для решения задач территориального управления.

Создание Закавказской административной структуры предоставило Орджоникидзе и Кирову возможность расширить влияние своей системы личных взаимоотношений времён Гражданской войны. Орджоникидзе активно стремился назначать людей, пользовавшихся его покровительством, на властные посты во всём регионе, что в свою очередь провоцировало ожесточённое соперничество систем внутри региона. Соперничающие системы противились созданию новой региональной административной единицы. В частности, грузинская система, группировавшаяся вокруг Буду Мдивани и Филиппа Махарадзе, решительно протестовала против своего включения в новый региональный орган и вместо этого стремилась поддерживать отношения с центром напрямую. Конфликт стал особенно некрасивым, когда на одной встрече между враждующими группировками представитель грузинской группировки назвал Орджоникидзе «сталинским глупцом». Вспыльчивый Орджоникидзе, никогда не скрывавший своих истинных чувств, ударил этого человека^[257]. Его действия вызвали гнев Ленина, и тем не менее Орджоникидзе понимал, что контроль над новой региональной организацией Закавказья — для него как для покровителя — это приз, за который стоит бороться. Победа системы Орджоникидзе и Кирова была закреплена весной 1923 года на первом съезде партийных организаций Закавказья. Этот съезд предоставил официальную возможность исключить из партии 116 меньшевиков, большинство которых были членами соперничавшей с Закавказской грузинской системы^[258].

По мере того как неформальные системные связи сращивались с официальными государственными структурами, ведущие члены систем получали более широкий доступ к финансовым ресурсам и ценным товарам, распределяемым из центра. Региональных партийных руководителей и их сотрудников осаждали просьбами об оказании финансовой помощи, помощи продовольствием, жильём, просили помочь в устройстве на работу и поступлении в ВУЗ. Эти скудные ресурсы распределялись таким образом, что это поощряло и укрепляло системные связи. Канцелярия Орджоникидзе, например, смогла организовать приём в технический институт в Москве сына Гегечкоги, товарища Орджоникидзе по грузинскому подполью^[259]. В частном письме Орджоникидзе Киров писал об огромном спросе на финансовые ресурсы со стороны местных партийных организаций. В условиях хронической нехватки средств Киров решил предоставить помощь Гикало, с которым у него были личные отношения, в то время как другим организациям — по крайней мере в тот раз — пришлось обойтись без этих средств^[260].

Во второй половине 1920-х годов ведущие деятели Закавказской системы начали перебираться из этого региона в центр или другие области. В 1926 году Орджоникидзе, Кирова и Микояна избрали кандидатами в члены центрального исполнительного органа партии, Политбюро ЦК. Кроме того, они заняли новые официальные посты, открывавшие доступ к колоссальным организационным ресурсам: Орджоникидзе — в аппарате Центральной контрольной комиссии, Киров — в Ленинградской партийной организации, а Микоян — в Наркомате внутренней и внешней торговли.

Члены системы личных взаимоотношений, с которыми у них существовали прочные связи, в свою очередь, назначались на руководящие посты внутри региона. Орджоникидзе сменил на посту руководителя партийной организации Закавказья Мамия Орахелашвили, с которым у него установились неформальные отношения во время Гражданской войны и на раннем этапе политико-административной работы^[261]. В «Правде» он был назван «близким другом Орджоникидзе» и «советником в военное время»^[262]. Орахелашвили также имел личные отношения с Кировым, с которым он работал в тесном контакте на Северном Кавказе в ходе установления там советской власти^[263]. Кроме того, Амаяк Назаретян, с которым Орджоникидзе и Кирова связывали личные отношения, был также назначен в руководство области^[264]. Орахелашвили и Назаретян были в конечном счёте выведены из руководства партийной организации Закавказья, однако им на смену пришёл другой деятель, которому покровительствовал Орджоникидзе, Бесо Ломинадзе. В Азербайджане посты в руководстве партийной организации заняли Левон Мирзоян и Николай Гикало, у которых были личные отношения с Кировым^[265]. Таким образом, система Закавказья приобрела вертикальный характер, поскольку неформальные отношения шли от региона к центру.

К концу 1920 — началу 1930 годов система личных взаимоотношений в Закавказье имела обширный радиус действия независимо от региональных и официальных организационных структур послереволюционного государства. Среди региональных лидеров, которые также были членами системы личных взаимоотношений Закавказья, находились: Борис Шеболдаев с Нижней Волги и Северного Кавказа, Левон Мирзоян из Уральской области и Казахстана, Иосиф Варейкис из Центрально-Черноземной области и Николай Гикало из Белоруссии.

Что важно, переходя на новые официальные посты за пределами своих регионов, ведущие члены системы продолжали поддерживать свои неформальные связи. Личные связи обеспечивали членам этих систем неформальную социальную структуру, в рамках которой происходили обмен информацией, получение ценных ресурсов и координация деятельности. Представление о том, как покровители из центральных органов власти использовали эту неформальную структуру для обеспечения постоянного подчинения своих подопечных из регионов, даёт письмо, в котором Орджоникидзе делает выговор Ломинадзе за то, что тот публично выразил несогласие с политикой центра. «Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, — напомнил ему Орджоникидзе, — знает кошка, чьё мясо съела»^[266]. Архивные материалы свидетельствуют, что системы личных взаимоотношений использовались для создания потенциала управления территориями в момент, когда официальные административные механизмы государства не были достаточно надёжными за пределами Центрального промышленного района.

Например, один из основных аспектов управления территориями — обмен информацией. Тем не менее даже в 1930 году государственный центр, по его собственному признанию, не имел сведений о том, знают ли местные организации о его решениях, не говоря уже об их исполнении^[267]. Более трети Северокавказского региона не имело в то время телефонной и телеграфной связи^[268]. В Закавказье личные связи оставались одним из основных средств, с помощью которых центр мог распространять в регионе информацию о приоритетах своей политики, а также собирать информацию о региональных делах. Личная переписка, обнаруженная в архиве Орджоникидзе, показала, что после своего назначения в центр он постоянно следил за событиями в регионе с помощью своих неформальных связей с Орахелашвили и Назаретяном^[269]. В этих письмах, как правило, содержались сведения о личных делах, присутствовал постоянный поток слухов из региона, и что ещё более важно, велись взаимные консультации по политическим вопросам. Такими неформальными средствами Орджоникидзе направлял процесс реорганизации управления экономикой в Грузии в ожидании разработки пятилетнего плана^[270]. Посредством связи с другими системами Орджоникидзе по поручению центра наблюдал за политическими событиями в Грузии, Азербайджане и Армении в конце 1920 — начале 1930 годов. Он продолжал неофициально контролировать региональное руководство и в начале 1930-х, несмотря на то, что к тому времени уже работал в центральном аппарате руководства промышленностью, и региональные политические вопросы находились вне его компетенции^[271].

Киров аналогичным образом полагался на неформальные отношения с членами системы Азербайджана, Мирзояном и Ханбудаговым для сбора информации о делах в регионе и передачи сведений о приоритетах политики центра^[272]. В 1928 году, более чем через два года после того, как он покинул этот регион, Киров использовал личные отношения с Картвелишвили в Грузии, чтобы потребовать от местных должностных лиц немедленного создания промышленных трестов^[273]. И в 1931 году Киров давал инструкции региональному руководителю партийной организации в Центрально-Черноземной области Иосифу Варейкису, с которым у него существовали прочные личные связи, по осуществлению программы переселения крестьян, выселенных с мест жительства в ходе кампании коллективизации^[274].

Другой аспект управления территориями — это кадровая политика и улаживание местных конфликтов. Для региональной политической ситуации в Закавказье в период с середины 1920-х по начало 1930-х годов были характерны внутрипартийные конфликты и борьба за власть. И, несмотря на то, что Орджоникидзе и Киров покинули этот регион, фактически они продолжали руководить там кадровой политикой и посредничать в конфликтах, возникавших в ходе борьбы за власть. Киров вмешивался в кадровую политику в нескольких случаях. Например, в 1926 году, через шесть месяцев после его перевода в Ленинград, он участвовал в урегулировании внутреннего конфликта между партийной организацией и аппаратом контроля в Азербайджане; в 1928 году он отменил решение регионального бюро Закавказья перевести Ханиджяна за пределы Грузии; в 1929 году он напрямую назначил одного из новых партийных руководителей, Гурзофа Осипова, в местную организацию в Астрахани^[275]. Орджоникидзе также регулярно получал много писем от людей, которые стремились сохранить его расположение в казавшейся бесконечной борьбе за власть и в межнациональных конфликтах, характерных для политической ситуации в Закавказье в то время^[276].

Вмешательство ведущих членов систем личных взаимоотношений в дела региональной администрации были особенно частыми в первые годы осуществления государством радикальной кампании по перестройке экономики. План быстрой индустриализации предусматривал всестороннюю реорганизацию сельской экономики, слияние небольших крестьянских хозяйств в крупные колхозы. Таким образом государство стремилось создать систему, на основе которой можно было бы изымать доходы в виде сельскохозяйственной продукции непосредственно из аграрного сектора и переводить их в промышленный сектор экономики. Однако проведение коллективизации на начальном этапе вызвало серьёзные социальные катаклизмы и экономический кризис. Положение усугубляли слабо развитые организационные способности сотрудников региональной администрации. Из деревень обычно шла ложная информация к региональным руководителям, а от них — в центральные плановые органы, так что разрабатывавшиеся центром экономические планы часто не достигали намеченных целей, реализовать которые необходимо было силами территориально-административных управленческих структур.

Коллективизацию, как оказалось, особенно трудно было провести в Закавказье, где преобладали сельские районы, и где структуру сельского хозяйства долгое время определяли небольшие частные хозяйства. Более того, поскольку этот район не являлся одним из ведущих по производству зерна, некоторые руководители Закавказья выступали за умеренную программу коллективизации. В первые два года этой кампании Орджоникидзе и Киров были вынуждены часто вмешиваться в местные дела, чтобы обеспечить соблюдение этим регионом более радикальных сроков коллективизации, диктовавшихся центром^[277]. Один достойный внимания пример с участием Кирова стал известен как «азербайджанское дело». К осени 1930 года Азербайджан настолько отстал в проведении коллективизации, что центр отдал распоряжение о расследования действий регионального руководства. Хотя Киров официально не работал в республике почти четыре года, ему было поручено выяснить, на ком лежит политическая ответственность, рекомендовать центру, какие решения следует принять, и добиться в этой республике соблюдения намеченных центром приоритетов^[278].

Важно отметить, что Киров при определении приоритетов в политике и руководстве процессом проведения в жизнь этих решений, продолжал использовать свои неформальные связи в системе Закавказья и после переводов этих людей на посты за пределами региона^[279]. Например, в конце 1932 года Левона Мирзояна назначили руководителем партийной организации Казахстана. Ему было поручено развивать сектор производства зерна в этом географически отдалённом и слабо развитом регионе и интегрировать его в экономику страны. Киров, который раньше никогда не вмешивался в административные дела Казахстана, быстро установил регулярную неформальную связь с Мирзояном. Киров инструктировал Мирзояна по вопросам внутренней организации колхозов, квотам на производство зерна и хлебозаготовкам^[280]. Кроме того, Киров от имени Мирзояна добивался от руководителя центральной железнодорожной администрации строительства новой железной дороги, связывающей Казахстан с Центральным промышленным районом России^[281]. Таким образом, использование связей по Закавказской системе личных взаимоотношений за пределами региона расширяло способность центра управлять периферией.

В то время как развёртывалась государственная кампания по перестройке экономики, центральные плановые органы показали свою неспособность эффективно перераспределять ресурсы между регионами. Эта кампания сразу же оказалась под угрозой из-за хронических и широко распространённых нехваток материальных ресурсов^[282]. И снова — как показывают архивные источники — связи на основе систем личных взаимоотношений использовались в качестве дополнения к новым официальным административно-командным структурам государства для устранения их многочисленных недостатков. Киров особенно мастерски использовал личные связи, чтобы в обход центральных плановых органов доставать остро необходимые материальные и людские ресурсы. Когда в начале 1930-х годов возникли нехватки продовольствия, Кирову удалось добиться дополнительных поставок за счёт прямого обращения с просьбой о присылке хлеба к Борису Шеболдаеву, работавшему на Северном Кавказе, к Иосифу Варейкису, работавшему в Центрально-Черноземной области, — с просьбой о присылке овощей, и к Ивану Румянцеву, работавшему в Западной области, — с просьбой о присылке картофеля^[283]. Хотя все они стали партийными руководителями в разных сельскохозяйственных регионах России, они были связаны с Кировым по региональной системе личных взаимоотношений^[284]. Во время зернового кризиса 1932 года Киров использовал свои личные отношения с работавшими в центральных органах власти Орджоникидзе и Микояном, чтобы получить «водку и спирт» для празднования Нового года рабочими заводов Ленинграда^[285]. В 1933 году Киров использовал свои личные связи с Николаем Гикало, который был незадолго до этого назначен руководителем партийной организации Белоруссии, чтобы попросить о переводе некоторого числа рабочих из Белоруссии в Ленинград, где росла потребность промышленности в рабочей силе^[286].

Система личных взаимоотношений Закавказья, обеспечивая средства для обмена информацией, распределения ресурсов и координации действий, была неформальным ресурсом власти, содействовавшим развитию способности нового советского государства управлять территориями. На основе этих выводов можно ответить на вопрос, поставленный в начале этой главы: как могло советское государство с его слабой «инфраструктурой» осуществить в начале 1930 годов такие масштабные экономические реформы? Хотя в ходе этого процесса применялась сила и использовались социальные факторы, ни то, ни другое не объясняют в достаточной степени, как советское государство проводило в жизнь эту политику и руководило ею на огромных пространствах российской периферии. В этом плане переплетение неформальных связей на основе систем личных взаимоотношений и официальных организационных структур может служить альтернативным объяснением того, как новое советское государство успешно укрепляло свою «инфраструктурную» власть.

Глава 5. Ограничения на власть: системы личных взаимоотношений и правление центра

Большевики пришли к власти с честолюбивыми замыслами. Они надеялись построить первое в мире социалистическое государство в стране с колоссальной территорией и слабо развитой экономикой. В начале 1930 годов они стали воплощать в жизнь свои планы в ходе ускоренной индустриализации. В результате государству удалось создать административно-командную структуру, с помощью которой оно более полувека правило регионами и управляло экономикой. Однако, как было показано в предыдущей главе, административно-командная система действовала не только на «бюрократических» принципах. Средства администрирования нового государства в значительной степени опирались на личностные структуры. В государстве фактически существовала «патримониальная» система «инфраструктурной» власти. По мнению руководителей из центра, патримониальная система инфраструктурной власти препятствовала их монопольным притязаниям на «деспотическую» власть государства.

Переплетение неформальных и формальных структур способствовало укреплению инфраструктурной власти, однако в то же время оно формировало ограничения на деспотизм государственной власти. Исследование официальной управленческой системы в советском государстве покажет, что бюрократические и силовые рычаги были сосредоточены в центре государства, однако структура власти деформировалась из-за переплетения неформальных систем личных взаимоотношений с официальными организационными структурами. В результате взаимодействие между центральными и региональными лидерами ограничивалось этим переплетением неформальных и формальных источников власти. Государственные лидеры из центра имели доступ к бюрократическим и силовым ресурсам власти, но они никогда не использовали их, пока существовали эти основные ограничения. С помощью таких средств руководители провинциальных партийных комитетов стремились получить свою долю деспотической власти государства.

В данной главе рассматриваются три аспекта переплетения неформальных связей на основе систем личных взаимоотношений и официальных бюрократических управленческих структур, ограничивавшего деспотическую власть лидеров из центра: (1) нахождение в центре ведущих членов систем, которые временами действовали как покровители и защитники из центра, (2) выходивший за рамки организаций охват связей на основе этих систем, связей, которые временами были сильнее официальных силовых механизмов и механизмов контроля центра, (3) стратегические позиции руководителей провинциальных партийных комитетов в процессе проведения в жизнь политики, которые позволяли им создавать личные политические аппараты в регионах.

I. Системы личных взаимоотношений, покровители из центра и умеренный блок

Переплетение неформальных и формальных структур в новом государстве было особенно заметно в составе центральных государственных органов. Вследствие повышения по службе ведущих членов систем личных взаимоотношений устанавливались вертикальные связи регионов с центром. Как было показано в предыдущей главе, благодаря вертикализации связей на основе этих систем возникала неформальная социальная структура, которая использовалась центром для распространения своей административной власти на периферию. Однако эта неформальная структура срабатывала в обоих направлениях. В то время как она использовалась лидерами из центра для проведения в жизнь его политики в регионах, она также использовалась региональными лидерами для получения доступа к участию в разработке политики в центре. Ведущие члены этих систем, работавшие в центре, выражали региональные интересы. В частности, руководители провинциальных партийных комитетов обычно передавали своим покровителям в центре различные просьбы и заявляли о своих позициях.

К началу 1930 годов в центральных органах партии и правительства главенствующую роль играли бывшие члены подпольных комитетов и сотрудники региональных администраций. Влияние руководителей провинциальных партийных комитетов было особенно сильным в Политбюро ЦК и в ЦК. Вскоре после революции Политбюро ЦК партии стало высшим органом принятия решений в новом государстве. С 1919-го по 1924 год ни один из голосующих членов Политбюро ЦК, кандидатов в члены Политбюро ЦК или членов Политбюро ЦК с совещательным голосом не был ни комитетчиком, ни членом региональной администрации^[287]. Во второй половине этого десятилетия ситуация стала меняться. Съезд партии, состоявшийся в декабре 1927 года, ознаменовал начало ухода интеллигентов из центрального руководства, сигналом к которому стало исключение из состава Политбюро ЦК Льва Троцкого, Григория Зиновьева и Льва Каменева. Вместо них членами Политбюро ЦК стали Валериан Куйбышев и Ян Рудзутак, в прошлом — ведущие члены региональных систем Средней Волги и Средней Азии. Все восемь кандидатов в члены Политбюро ЦК в 1927 году были либо действующими, либо бывшими сотрудниками региональных администраций. В июне 1930 года членами Политбюро ЦК были избраны два региональных руководителя — Сергей Киров из Ленинграда и Станислав Косиор с Украины^[288].

В тот же период состав Центрального Комитета партии также отражал политический взлёт регионального руководства. В то время как фактические полномочия ЦК на принятие решений уменьшились по сравнению с меньшими по численности исполнительными органами партии, членство в нём по-прежнему считалось одним из официальных показателей принадлежности к элите. Кроме того, ЦК в начале 1930 годов был форумом для политических дискуссий. В 1919 году только двое из девятнадцати имеющих право голоса членов ЦК официально занимали посты региональных руководителей: Григорий Зиновьев из Ленинграда и Христиан Раковский с Украины. Оба были из когорты интеллигентов в партии. В 1922 году членами ЦК были избраны ещё два провинциальных лидера: Орджоникидзе из Закавказья и Ян Рудзутак из Средней Азии. С этого времени в ЦК появлялось все больше представителей регионального руководства. В 1924 году девять из пятидесяти членов ЦК были провинциальными партийными секретарями. В 1930 году их число возросло: среди семидесяти членов ЦК было уже шестнадцать провинциальных секретарей. И к 1934 году двадцать два из семидесяти одного члена ЦК были провинциальными партийными руководителями. Из общего количества членов ЦК в 1934 году 139 человек, включая кандидатов в члены ЦК, сорок четыре, или примерно треть, были провинциальными партийными руководителями. Ещё пятнадцать членов из общего количества членов ЦК в 1934 году были руководителями провинциальных государственных административных органов^[289].

В то время центральных и региональных деятелей объединяло сложное переплетение неформальных связей на основе систем личных взаимоотношений. Это переплетение стало основой поддержки для группировки, известной как «умеренный блок» в советском руководстве в начале 1930 годов. В этот блок входила группа членов Политбюро ЦК, которые периодически не поддерживали Сталина, выступая за менее радикальные экономические цели и защищая отдельных работников, впавших в немилость при сталинском «дворе»^[290]. Среди членов Политбюро ЦК, входивших в число «умеренных», были ведущие участники региональных систем личных взаимоотношений Закавказья и Средней Волги: Серго Орджоникидзе, Сергей Киров и Валериан Куйбышев^[291]. Этих трёх деятелей из центра связывали самые тесные неформальные отношения с региональным руководством (см. таблицу 4.2).

Эти деятели поддерживали общие планы развития государства и неустанно работали, добиваясь их выполнения. Было бы ошибкой изображать их как умеренных в экономической политике, поскольку они горячо поддерживали радикальную перестройку экономики. Однако на практике они иногда открыто выступали в поддержку менее радикальных сроков реализации намеченных планов. Члены умеренного блока имели личные связи с большинством руководителей провинциальных партийных комитетов, которые постоянно информировали их о положении дел в регионах. Изучение личной переписки членов умеренного блока Политбюро ЦК показало, что руководители провинциальных партийных комитетов регулярно использовали свои неформальные связи, чтобы убеждать своих покровителей из центра в необходимости смягчить радикальные экономические планы центра. И хотя члены умеренного блока не шли навстречу просьбам руководителей провинциальных партийных комитетов автоматически, они относились к их проблемам с большим пониманием, чем другие члены Политбюро ЦК в то время. Когда Орджоникидзе, Киров и Куйбышев выступали в поддержку менее радикальных планов, они прямо или косвенно поддерживали позицию провинциальных комитетчиков.

Члены системы личных взаимоотношений Закавказья осаждали Орджоникидзе неофициальными просьбами увеличить сроки проведения коллективизации^[292]. Хотя не очевидно, что Орджоникидзе напрямую откликался на эти просьбы, по темпам коллективизации Закавказье значительно отставало от других регионов. Несколько региональных руководителей Закавказья, имевших тесные личные отношения с Орджоникидзе, были впоследствии смещены со своих постов за то, что выступали против широкомасштабного проведения в жизнь этой политики в регионе. Предложенные центром во втором пятилетнем плане плановые задания по приросту промышленного производства вызвали ожесточённую полемику внутри политической и экономической элит. Орджоникидзе стал главным сторонником менее радикального плана, чем тот, который был первоначально одобрен Молотовым и Куйбышевым. Эти менее радикальные плановые задания поддержали многие региональные руководители, включая тех, у кого были личные отношения с Орджоникидзе^[293]. В этот раз позиция Орджоникидзе возобладала, и во второй пятилетний план были включены изменённые показатели прироста промышленного производства^[294].

Как и Орджоникидзе, Киров находился на переднем крае кампании по ускоренной индустриализации. Поэтому называть его умеренным было бы неправильно. Однако, как и Орджоникидзе, Киров временами выступал за менее радикальные плановые задания, чем другие руководители из центра^[295]. После катастрофически низкого урожая 1932 года Киров стал высказываться за менее радикальные задания по изъятию сельскохозяйственных ресурсов. Он публично критиковал продолжение «нажима» на крестьян, который, предупредил он, грозит подорвать производительность аграрного сектора^[296]. Этот вопрос имел важнейшее значение для руководителей провинциальных партийных комитетов, с которыми Кирова связывали личные отношения (см. главу 6). Кроме того, в 1934 году Киров поддержал позицию руководителей провинциальных партийных комитетов против центра по вопросу о ликвидации созданных незадолго до этого — как альтернатива партийным комитетам в сельских районах — политических отделов машинно-тракторных станций (МТС)^[297]. Киров выступил с особенно резким осуждением деятельности политических отделов в сельскохозяйственной администрации Казахстана^[298]. Вскоре после этого лидеры из центра уступили региональным лидерам в решении этого вопроса (см. главу 7).

Из членов умеренного блока Валериан Куйбышев, был, по-видимому, менее восприимчив к просьбам бывших членов систем личных взаимоотношений, чем Орджоникидзе и Киров. Например, Иосиф Варейкис, добивался уменьшения квоты на поставки зерна его районом из-за неблагоприятных погодных условий^[299]. Куйбышев, однако, отказался поддержать Варейкиса в этом случае, заявив, что квота должна быть соблюдена, чтобы «накормить рабочих»^[300]. Однако, хотя Варейкису не удалась эта конкретная попытка добиться уменьшения квоты на поставки, Куйбышев лишь незадолго до этого возглавил специальный комитет, который фактически уменьшил плановые задания центра по поставкам зерна для нескольких региональных руководителей, включая Варейкиса и Хатаевича, двух бывших членов системы Куйбышева на Средней Волге^[301]. Хироаки Куромия нашёл свидетельства того, что Куйбышев выступал за уменьшение плановых заданий в первых планах индустриализации, потребовав, в частности, при изучении первого пятилетнего плана уменьшения нескольких плановых заданий по экономическому росту^[302].

Помимо помощи при решении экономических проблем, Орджоникидзе и Киров действовали как покровители из центра, защищая своих подопечных в регионах, когда те впадали в немилость у центра. В начале и середине 1930 годов Орджоникидзе и Киров постоянно вмешивались, чтобы защитить членов системы личных взаимоотношений Закавказья, особенно Амаяка Назаретяна и Мамию Орахелашвили, вызвавших гнев центра, в частности, тем, что без энтузиазма относились к коллективизации^[303]. В другом случае Орджоникидзе отказался передать Сталину письмо, написанное Ломинадзе, объяснив, что он «дал слово» Ломинадзе. В раздражении Сталин заявил, что Орджоникидзе действует, «как феодал, даже как князь» в делах, касающихся его подопечных (по системе личных взаимоотношений)^[304]. Позднее, в тридцатые годы, Орджоникидзе выступил как один из главных защитников элиты руководителей промышленности — «красных директоров» от более радикальных лидеров из центра^[305]. Однако продолжалось всё это недолго. К началу 1937 года Орджоникидзе, который стал членом Политбюро ЦК, не смог предотвратить аресты своих ближайших помощников, даже собственного брата.

В начале 1930 годов Киров протестовал против применения крайних мер наказания к товарищам по партии, которые выступали против использования силы при проведении коллективизации. Одна такая группа даже распространила заявление, в котором открыто выступила за отстранение Сталина от центрального руководства^[306]. В своём выступлении перед членами партийной организации Ленинграда Киров подчеркнул, что участники этой оппозиционной группы не занимались контрреволюционной деятельностью, и поэтому наказание должно быть не более суровым, чем выговор или исключение из партии^[307]. Лазарь Каганович, выступая перед членами Московской партийной организации, напротив, заявил, что, учитывая обострение классовой борьбы, эти случаи следует рассматривать как уголовные преступления и принимать самые жёсткие меры. Каганович выступил против умеренной позиции Кирова, предупредив, что некоторые лидеры партии разработали теорию, предусматривающую более мягкую, более либеральную позицию, что только усиливает опасность поражения в этой борьбе^[308].

Название «умеренный блок» будто бы подразумевает, что его члены действовали согласованно, однако это было не так. В частности, Куйбышев и Орджоникидзе являлись ведущими членами противостоявших друг другу систем личных взаимоотношений. И тот, и другой прошли путь от региональной администрации до центрального аппарата контроля и в конце концов — руководства промышленностью. При сталинском «дворе» они чаще действовали как соперничающие покровители региональных руководителей, нежели как политические партнёры. Они соперничали в борьбе за влияние на экономическую политику и покровительство над новой промышленной административной элитой^[309]. В то же время отношения между Куйбышевым и Кировым были в гораздо большей степени основаны на сотрудничестве. В годы Гражданской войны они вместе работали в Реввоенсовете, организовавшем имевшее стратегическое значение взятие Астрахани, что открыло коридор, по которому Красная армия вступила в Закавказье^[310]. Впоследствии Куйбышев публично поддержал назначение Кирова на пост руководителя партийной организации Ленинграда, а также в центральное руководство^[311]. Что, возможно, ещё важнее, официальный пост Кирова, в отличие от поста Орджоникидзе, никогда не создавал прямого соперничества между ним и Куйбышевым. Из изучения личной переписки следует, что Киров и Куйбышев поддерживали хорошие рабочие отношения, иногда просили друг у друга помощи и регулярно обменивались информацией по политическим вопросам^[312].

Отношения между Кировым и Орджоникидзе были особенно близкими. Они являлись ведущими членами региональной системы Закавказья. Под их руководством проходило завоевание Закавказья. Во время наступления Красной армии на бывшую тогда независимой Грузию Киров направил Орджоникидзе послание, в котором, в частности, говорилось: «Помолимся, Серго, чтобы мы довели дело до конца и не проиграли сейчас. Но мы не можем терять ни минуты. От Заромага до границы мы будем идти день и ночь. Мы будем сражаться изо всех сил, пока не возьмём Тифлис»^[313]. Крепкая дружба, связывавшая Орджоникидзе и Кирова, зародилась в этих боях. По окончании Гражданской войны они продолжали тесно сотрудничать, проработав ещё пять лет в качестве региональных руководителей в Закавказье. После назначения на более высокие посты — соответственно в Москве и Ленинграде — они продолжали поддерживать тесные личные отношения. Они вместе отдыхали, Киров, приезжая в Москву, всегда останавливался у Орджоникидзе, и у них кабинетах были подписанные фотографии друг друга^[314].

Хотя Кирова и Орджоникидзе нельзя назвать членами блока умеренных, они тем не менее временами занимали умеренные позиции в Политбюро ЦК. Личная переписка конца 1920 — начала 1930 годов показала, что они часто координировали свои позиции по кадровым и политическим вопросам^[315]. Как пишет в своих мемуарах Анастас Микоян, Киров сказал ему, что они с Орджоникидзе фактически играли сдерживающую роль в процессе разработки политики центром^[316]. Руководителям провинциальных партийных комитетов присутствие в Политбюро ЦК Орджоникидзе и Кирова обеспечивало косвенный доступ к высшему в государстве органу по разработке политики и давало возможность неформальными средствами контролировать официальную власть центра.

II. Силовые методы, контроль и распространение систем личных взаимоотношений независимо от границ организаций

Ещё одним видом переплетения неформальных и формальных структур в новом государстве было то, что связи на основе систем личных взаимоотношений распространялись независимо от границ организаций. Официальная структура нового государства состояла из параллельных вертикальных бюрократических аппаратов. Большевики позаимствовали эту организационную схему у своего предшественника — царского режима. Это была система, форма которой отражала, с одной стороны, стремление сконцентрировать полномочия на принятие решений в центре, а с другой — потребности управления многонациональными и сельскими территориями, находящимися в одиннадцати временных зонах. Государственный центр создал эту схему, чтобы получить доступ к альтернативным каналам информации и связи снизу, и она должна была служить механизмом контроля и реализации для государственных должностных лиц более низкого уровня^[317].

В соответствии с этой схемойрегиональные должностные лица в партийных организациях, экономические министерства и военная администрация в принципе были подчинены бюрократическим руководителям из центра. Кроме того, была создана отдельная вертикальная структура — аппарат контроля для проверки деятельности региональных партийных и ведающих вопросами экономики должностных лиц, который был подотчётен непосредственно Москве. Несмотря на эту схему, региональные игроки на практике не всегда действовали просто как представители центральных бюрократических органов. Эти должностные лица вовлекались в имевшие горизонтальную структуру неформальные отношения, которые позволяли им сотрудничать отдельно от центра. Системы личных взаимоотношений пронизывали эти официальные бюрократические структуры, и таким образом становились сдерживающим фактором для системы проверок и контроля центра.

Руководители провинциальных партийных комитетов входили в то время в системы личных взаимоотношений двух видов. Во-первых, они были покровителями групп подопечных в системах личных взаимоотношений на основе принципа «доминирования». Эти системы существовали независимо от официальных структур государства, группируясь вокруг его пунктов распределения ценных ресурсов. Связи руководителей провинциальных партийных комитетов в рамках систем на основе принципа «доминирования» были особенно эффективны в блокировании официальных контрольных полномочий контрольного аппарата центра. Во-вторых, руководители провинциальных партийных комитетов имели связи в рамках систем личных взаимоотношений на основе принципа «влияния». Для этих систем не было главным распределение ресурсов, они были основаны на неформальных отношениях равных, на основе которых их члены обменивались информацией и формировались позиции. Эти связи зародились в подпольных комитетах и на фронтах Гражданской войны. Руководители провинциальных партийных комитетов, в частности, имели связи на основе принципа «влияния» вместе с военной элитой нового государства, которая контролировала его силовой потенциал.

Для начала следует отметить, что официальная структура власти в новом государстве была деформирована выходившими за границы организаций связями на основе систем, распространявшимися на аппарат контроля. Принятое на начальном этапе решение прибегнуть к бюрократическим методам, чтобы обеспечить подотчётность должностных лиц низкого уровня, было типичным для Ленина, который противился использованию общественных механизмов проверки и контроля. В 1923 году органы контроля партии и правительства были объединены в единый всеобъемлющий аппарат с расширенными полномочиями и сферой компетенции: Центральную контрольную комиссию и Рабоче-крестьянскую инспекцию. Одновременно были созданы органы контроля, состоящие из региональных должностных лиц. Эти последние должны были следить за поведением местных политических деятелей, проверять исполнение политических директив центра и сообщать о нарушениях в центральные контрольные органы в Москве^[318].

Этот мощный аппарат контроля стал организационным рычагом сначала региональной системы Средней Волги, а позднее — региональной системы Закавказья. С 1923 по 1926 годы аппарат контроля возглавлял Валериан Куйбышев, в 1926 году его сменил Григорий Орджоникидзе, возглавлявший эту организацию до 1930 года^[319]. В обоих случаях подопечные этих покровителей в скором времени следовали за ними в аппарат контроля, например, вместе с Куйбышевым пришли работать его бывшие заместители в Самарском РВС: Н.М. Шверник и К.А. Попов^[320]. В 1920-е годы органы контроля использовались как политическое оружие в борьбе внутрипартийных группировок. Региональные системы личных взаимоотношений Средней Волги и Закавказья имели выгодные позиции в этой борьбе, благодаря доступу к организационным ресурсам аппарата контроля.

Однако проникновение в аппарат контроля членов региональных систем личных взаимоотношений имело негативные последствия для государственного центра. К концу десятилетия аппарат контроля стал неэффективным как механизм контроля над региональными и местными политическими лидерами. Аппарат контроля не ограничивал действий руководителей провинциальных партийных комитетов. Региональные лидеры либо привлекали его сотрудников на свою сторону, либо эти сотрудники просто были слишком запуганы, чтобы выполнять свои обязанности. В своём изобилующем деталями исследовании аппарата контроля Пол Кокс пришёл к выводу, что «вертикальные линии связи и взаимозависимости никогда не были столь же прочными, как горизонтальные цепочки зависимости, соединявшие контрольные комиссии с партийными комитетами»^[321]. О способности руководителей партийных комитетов ограничивать действия аппарата контроля говорилось в принятой в 1930 году резолюции, в которой указывалось: «Съезд поручает ЦКК-РКИ решительно снимать с постов работников, не выполняющих со всей точностью и добросовестностью директив партии и правительства, независимо от происхождения, должности и прошлых заслуг»^[322].

Центр на протяжении всех 1930-х годов был недоволен неэффективностью аппарата контроля, что вызвало дальнейшие критические заявления и несколько крупных реорганизаций. Отсутствие подотчётности аппарата контроля было ещё более масштабным на местном уровне. Сотрудникам органов контроля на местах обычно ставили в вину защиту местных руководителей, блокировавших проведение в жизнь сельскохозяйственной политики центра^[323]. Председатель Центральной контрольной комиссии Ян Рудзутак говорил о «заговоре молчания» местных сотрудников органов контроля^[324]. В начале 1930-х годов центр санкционировал массовые проверки членов партии, чтобы получить более точное представление о рядовых членах партии и избавиться от лиц с нежелательным политическим прошлым. К возмущению лидеров из центра более половины членов партии, исключённых из неё в то время, были, как сообщают, восстановлены сотрудниками окружных органов контроля, ссылавшихся на недостаточность доказательств.

Выходившие за рамки организаций связи на основе систем личных взаимоотношений существовали также между руководителями провинциальных партийных комитетов и военной элитой. Переплетение неформальных и формальных структур в отношениях между гражданскими и военными органами в новом государстве имело три формы: (1) на основе внутренней организационной схемы военной администрации, (2) на основе центральной военной администрации, (3) через основанные на «влиянии» связи дружин времён Гражданской войны.

Во-первых, система внутренней организации вооружённых сил стимулировала неформальные связи между региональными руководителями и военными командирами. После Гражданской войны основанная на территориальном принципе структура вооружённых сил примерно соответствовала региональной административно-территориальной структуре. Существовала система личных взаимоотношений между региональными партийными руководителями и командирами военных округов. Командиры округов почти были членами исполнительных бюро региональных комитетов партии; аналогичным образом региональные первые секретари официально включались в военные советы округов. Хотя эта система взаимосвязанных руководящих органов была одним из примеров стратегии центра по созданию параллельного бюрократического контроля, на практике региональные руководители и военные очень редко вмешивались в дела друг друга^[325].

Во-вторых, центральное административное руководство вооружёнными силами было пронизано системами личных взаимоотношений, в которые также входили ведущие руководители провинциальных партийных комитетов. В частности, в середине 1920-х в центральную военную администрацию вошли члены систем Средней Волги — Средней Азии и Украины. В 1924 году одна из группировок в Политбюро ЦК организовала заговор, целью которого было помешать Троцкому претендовать на роль преемника Ленина как руководителя страны. В результате Троцкий был вынужден уйти в отставку с поста наркома по военным делам и по существу отказаться от базы своей власти в центральной военной администрации. Среди тех, кто получил наибольшую выгоду от последовавших за этим кадровых перестановок, были ведущие члены РВС 4-й армии, которая возглавила отвоевание Средней Азии. Например, комиссия, которой была поручена реорганизация военной администрации, выбрала на роль преемника Троцкого на посту наркома по военным делам Михаила Фрунзе, командующего 4-й армией^[326]. Председателем этой комиссии был С.И. Гусев, в комиссию входил также Валериан Куйбышев — оба они служили вместе с Фрунзе в качестве политкомиссаров в РВС 4-й армии^[327]. В составе этой комиссии были также два члена системы личных взаимоотношений во главе с Куйбышевым из самарского подполья — Андрей Бубнов и Николай Шверник^[328]. Бубнов в то время был введён в центральную военную администрацию и избран кандидатом в члены ЦК вместо Владимира Антонова-Овсеенко, имевшего личные связи с Троцким. Во время Гражданской войны Бубнов работал в РВС Украины и Северного Кавказа^[329].

В-третьих, дружина времён Гражданской войны создавала фон, на котором впоследствии появилась основанная на «влиянии» система связей между региональными руководителями и высшим командным составом армии. Как бывшие члены реввоенсоветов ведущие руководители провинциальных партийных комитетов тесно взаимодействовали с военнослужащими Красной армии на фронтах Гражданской войны. Матрица в таблицах 5.1 и 5.2 показывает интенсивность связей на основе систем личных взаимоотношений между военной элитой и региональным руководством в начале 1930 годов. В этой таблице, где приведены сведения на июнь 1934 года, фигурируют фамилии наркома обороны (Ворошилова), трёх заместителей наркома обороны (Гамарника, Тухачевского, Егорова) и одиннадцати командующих округами^[330].

Во время Гражданской войны провинциальные комитетчики сражались рядом с военными. Например, Иосиф Варейкис спас Тухачевского, когда тот летом 1918 года был захвачен в плен в Симбирске и заключён в тюрьму сражавшимися с большевиками силами^[331]. Левандовский, будучи командующим 11-й армией, работал в тесном взаимодействии с ведущими членами региональной системы Закавказья в ходе военных кампаний по возвращению Закавказья и Северного Кавказа под власть большевиков. Орджоникидзе прозвал его «Бесстрашным»^[332].

Таблица 5 .1. Посты в январе 1937 года
Фамилия	Пост	Фамилия	Пост
Ворошилов	Нарком обороны	Белов	Командующий Московским военным округом
Гамарник	Руководитель военно-политической администрации	Дыбенко	Командующий Волжским военным округом
Тухачевский	Первый заместитель наркома обороны	Каширин	Командующий Северокавказским военным округом
Егоров	Начальник Генерального штаба	Галит	Командующий Сибирским военным округом
Уборевич	Командующий Белорусским военным округом	Великанов	Командующий Среднеазиатским военным округом
Грязнов	Командующий Забайкальским военным округом	Гаркави	Командующий Уральским военным округом
Левандовский	Командующий Закавказским военным округом	Дубовой	Командующий Харьковским военным округом
Якир	Командующий Украинским военным округом	Блюхер	Командующий Дальневосточным военным округом

Таблица 5.2. Связи с военной элитой по Гражданской войне
	Ворошилов	Тухачевский	Гамарник	Егоров	Уборевич	Грязное	Левандовский	Якир	Белов	Дыбенко	Каширин	Галит	Великанов	Гаркавый	Дубовой	Блюхер	ВСЕГО
Андреев	1	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	1
Варейкис	1	1	0	0	0	0	0	0	0	1	0	0	1	0	0	0	4
Гамарник	1	0	X	0	0	0	0	1	0	1	0	0	0	0	0	1	4
Гикало	0	1	0	0	1	0	1	0	0	0	0	0	1	0	0	0	4
Голощёкин	0	1	0	0	0	0	0	0	1	0	1	0	1	1	0	1	6
Иванов	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0
Кабаков	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0
Косиор	1	0	1	1	0	0	0	1	0	0	0	0	0	0	1	0	5
Криницкий	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0
Кубяк	0	0	0	0	1	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	1	2
Мирзоян	0	1	0	0	1	0	1	0	0	0	0	0	1	0	0	0	4
Постышев	0	0	0	0	1	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	1	2
Румянцев	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0
Хатаевич	0	1	0	0	0	0	0	0	0	1	0	0	1	0	0	0	3
Шеболдаев	0	1	0	0	1	0	1	0	0	1	1	0	1	0	0	0	6
Эйхе	0	0	0	0	0	0	0	0	0	0	1	0	0	1	0	0	2
ВСЕГО	4	6	1	1	5	0	3	2	1	4	3	0	6	2	1	4

Эти связи по принципу «влияния» не обеспечивали руководителям провинциальных партийных комитетов доступа к силовым ресурсам, однако они служили ограничением для силовых структур нового государства. Особенно наглядным примером такого ограничения является ситуация, сложившаяся на Украине в начале 1930 годов. В то время сельские районы Украины переживали кризис, из-за сильной засухи не хватало зерна, голодали значительные территории республики. Несмотря на эти, исключительно тяжёлые условия, Москва обвинила региональное руководство в отсутствии политической бдительности, приведшей к кризису, и отказалась снизить для региона квоты на плановые поставки зерна^[333]. Косиор и публично, и конфиденциально призывал центр уменьшить «нереалистичные» квоты^[334]. В этой конфронтации Влас Чубарь, глава правительства Украины, резко критиковал непродуманные планы центра. При этом, что весьма существенно, к защите регионального руководства и контрнаступлению на центр присоединились региональные руководители аппарата контроля и военного округа.

Хотя Владимир Затонский являлся официальным представителем Центральной контрольной комиссии на Украине, он защищал Косиора и региональное партийное руководство от обвинений из центра и также утверждал, что политика центра по изъятию ресурсов была чрезмерно жёсткой^[335]. Центральная контрольная комиссия была вынуждена объявить строгий выговор сотрудникам украинского аппарата контроля, подвергнув критике должностных лиц из Киева, Харькова, Днепропетровска и Одессы за то, что они не информировали Москву о «подлинном положении на Украине»^[336]. Тем временем Иона Якир, командующий Украинским военным округом, открыто возражал против использования вооружённых сил для проведения в жизнь кампании коллективизации. В личных письмах Сталину Якир и адмирал Черноморского флота Фёдор Раскольников поддержали позицию регионального руководства в конфликте из-за квот на поставки зерна^[337].

Достойно внимания, что независимо от того, какие официальные посты занимали эти должностные лица, они были соединены личными отношениями. Затонский был ветераном Гражданской войны на Украине. Во время германской оккупации он вместе с Косиором организовывал там большевистское подполье^[338]. После Гражданской войны Затонский остался на Украине на административной работе, и в 1927 году был назначен председателем Контрольной комиссии Украины. Во время Гражданской войны Якир был одним из ведущих командиров на Украине. Он продолжал служить там после войны, и в 1925 году был назначен командующим Украинским военным округом. Как и Затонский, он имел прочные связи с украинским региональным руководством^[339]. Политическое управление вооружённых сил, которое должно было обеспечивать политическую благонадёжность военнослужащих, также было пронизано связями на основе систем личных взаимоотношений. Руководитель этого управления в Москве Ян Гамарник и глава его отделения на Украине Михаил Амелин воевали на юге Украины на одном фронте с Якиром и Затонским^[340].

Обстоятельства этого эпизода в отношениях между центром и регионами вполне можно интерпретировать как столкновение бюрократических интересов. На одном уровне это, безусловно, так и было. Однако ниже уровня официальных постов между участниками этих событий существовали неформальные связи на основе систем личных взаимоотношений. Этот инцидент иллюстрирует, как выходящие за пределы организаций неформальные связи на основе систем личных взаимоотношений могли ограничивать официальные инструменты контроля и силового давления центра.

III. Системы личных взаимоотношений и их стратегическое значение в процессе проведения в жизнь государственной политики

Переплетение формальных и неформальных структур усиливалось под воздействием двух взаимосвязанных особенностей процесса реализации политики центра. Во-первых, слабость инфраструктурного потенциала нового государства обусловливала зависимость руководителей из центра от конкретных региональных лидеров, занимавших стратегически важные позиции на местах. Этим региональным руководителям часто вручались мандаты «полномочных представителей ЦК». Причём поручалось им не просто выполнение повседневных обязанностей, а был дан карт-бланш на осуществление политики центра. Во-вторых, отсутствие официальных инфраструктурных рамок для реализации политики центра способствовало формированию системы, использовавшей неформальную социальную структуру региональных систем личных взаимоотношений. Более того, эти системы формировались вокруг тех самых региональных должностных лиц, которые были назначены представителями центра. Для выполнения заданий центра они создавали «команды по реализации». Эти команды часто состояли из людей, которые были известны как надёжные работники и были лично преданы конкретным региональным руководителям. Стратегическое положение руководителей провинциальных партийных комитетов в процессе осуществления государственной политики, их опора на свои команды позволили сформировать в регионах колоссальные политические аппараты. Эти аппараты закрепились внутри официальных структур региональной администрации и стали ещё одним неформальным сдерживающим моментом для официальной власти центра.

Начиная с 1929 года, государство приступило к осуществлению программы радикальных экономических реформ, включавшей ускоренное развитие тяжёлой промышленности и коллективизацию сельского хозяйства. Однако институциональный потенциал государства, необходимый для реализации этой программы, был развит слабо. Хронически не хватало квалифицированных кадров, материальные и технические ресурсы были скудными, а организационный распорядок ещё не устоялся. Учитывая эти слабые места, для проведения в жизнь своей радикальной программы реформ руководители из центра прибегли к методам, использовавшимся во время Гражданской войны. Ветераны партии, заслужившие репутацию «людей дела», стали незаменимым ресурсом для центра. В стиле военной кампании их мобилизовали «штурмовать зерновой фронт» или «держать оборону в производстве стали».

Нехватка работников, занимавшихся государственным строительством, вынуждала руководителей из центра идти на уступки региональным лидерам. Это ограничение для центральных действующих лиц проявилось в личном письме Сталина Молотову, написанном в сентябре 1929 года. В письме говорилось о деле Левона Мирзояна, одного из партийных лидеров Баку и члена региональной системы Закавказья. Мирзоян в то время только что потерпел поражение вместе с группировкой, участвовавшей во внутрипартийном конфликте в Закавказье, и вызвал по меньшей мере неудовольствие некоторых руководителей из центра. Тем не менее Сталин твёрдо выступил против отказа от услуг проверенного партийного работника. Он писал Молотову: «Ты знаешь, что я не сторонник проявления «терпимости» в отношении товарищей, совершивших грубые ошибки с точки зрения интересов партии. Однако я должен сказать, что не в интересах партии покончить с Мирзояном. Я думаю, что было бы неплохо назначить Мирзояна секретарём Пермского (Уральского) областного комитета партии и дать ему срочное боевое задание: двигать вперёд нефтяную промышленность на Урале. Он хорошо разбирается в нефтяной промышленности» (выделено в оригинале. — Д.И.)^[341].

Государственные деятели из центра особенно зависели от руководителей провинциальных партийных комитетов в процессе коллективизации и преобразования аграрного сектора. В то время центральному аппарату не хватало необходимой организационной глубины, технических знаний и политического влияния, чтобы взять на себя руководство проведением в жизнь политики коллективизации^[342]. В сравнении с промышленностью управление сельским хозяйством оставалось в 1920-е годы гораздо менее централизованным. Более того, некоторые ведущие руководители сельскохозяйственного аппарата были недавно публично названы противниками коллективизации^[343]. Таким образом, по мере развёртывания этой кампании центральный сельскохозяйственный аппарат «просто обходили, он был бессилен в деле разработки и проведения в жизнь сельскохозяйственной политики»^[344]. Лидеры из центра надеялись на руководителей провинциальных партийных комитетов. В январе 1930 года областным комитетам партии было официально поручено гарантировать, «чтобы была обеспечена организация действительно коллективного производства в колхозах, и чтобы на этой основе <…> добиться полного выполнения намеченного плана расширения посевной площади…»^[345].

Заслуживает также внимания тот факт, что среди нескольких деятелей, назначенных в то время в центральное руководство сельскохозяйственной администрацией, находились бывшие региональные деятели, имевшие личные связи с руководителями провинциальных партийных комитетов. Например, Анастас Микоян, глава наркомата внутренней торговли, играл заметную роль в государственной системе изъятия и перераспределения сельскохозяйственных ресурсов. Как один из ведущих членов региональной системы Закавказья он имел личные связи с Сергеем Кировым, Борисом Шеболдаевым и другими провинциальными руководителями. Аналогичным образом глава нового центрального сельскохозяйственного ведомства Я.А. Яковлев имел личные связи со Станиславом Косиором и украинской региональной системой^[346]. То ли из расположения, то ли по необходимости Яковлев установил основанные на сотрудничестве рабочие отношения с лидерами основных сельскохозяйственных регионов и временами поддерживал их позиции в политических дискуссиях^[347]. Наркомат сельского хозяйства Советской России возглавлял Николай Кубяк, который в 1920-е годы был региональным лидером и одним из членов дальневосточной региональной системы личных взаимоотношений^[348].

Кампанейский стиль проведения экономических реформ создавал условия для поддержки личных политических аппаратов. Из-за организационной и технической слабости государства в сельских районах региональные и местные отношения по-прежнему в значительной степени основывались на личном взаимодействии. Для реализации аграрной политики региональные лидеры создавали команды, которые должны были разъезжать по территориям и руководить этим процессом. Они учредили специальные учебные заведения и программы, на основе которых кадрам преподавался ускоренный курс политического администрирования и экономического руководства колхозами^[349]. На Украине Косиор организовал специальную группу для инструктирования местных должностных лиц в ходе кампании коллективизации весной 1930 года. Эта группа из семидесяти трёх работников осуществляла контроль над районом, равным по территории Франции^[350].

Региональные партийные руководители, как правило, брали к себе на работу в качестве административных сотрудников известных им и пользующихся их доверием людей. В Ленинграде Сергей Киров вёл постоянную борьбу с центральным кадровым отделом партии, чтобы получать кадры, с которыми он работал раньше, и не допускать перевода на другую работу сотрудников своей администрации^[351]. Косиор разъяснял, чем вызвана практика «кооптации» кадров^[352]. «В Киеве, — отметил он, — было кооптировано в обком на протяжении 2–3 месяцев 50 человек. Максимально было необходимо кооптировать 10, ну самое большее 15 человек. Частью эти люди просто протащены, как свои люди, по семейственности, как связанные личными отношениями с руководством. Кооптация тут проведена для того, чтобы устроить положение своему человеку»^[353]. Центр часто шёл навстречу кадровым требованиям региональных руководителей в связи с необходимостью осуществления своей политики. Даже Сталин корил Молотова за «разграбление» проверенных кадров из стратегически важных экономических регионов^[354].

Когда региональных руководителей переводили на другие посты, они обычно брали с собой своих бывших сотрудников. Так, один из лидеров партии в Узбекистане, Лепа, был назначен в 1933 году руководителем партийной организации Татарии. За короткое время бывшие коллеги Лепы из Узбекистана заняли в партийном аппарате Татарии следующие посты: руководителя кадрового отдела, руководителя промышленно-транспортного отдела, руководителя отдела образования и науки, заместителя руководителя отдела пропаганды, заместителя руководителя отдела торговли и секретаря городской партийной организации Казани^[355]. Бывший руководитель партийной организации Татарии Разумов был назначен главой региональной организации партии в Восточной Сибири. Вскоре после этого работники, недавно переведённые из Татарии, стали получать следующие посты в партийной организации Восточной Сибири: руководителя промышленно-транспортного отдела, руководителя сельскохозяйственного отдела, инструктора областной партийной организации, секретаря Иркутской городской партийной организации, секретаря Заларинской окружной партийной организации, секретаря Усольской окружной партийной организации и директора крупного промышленного предприятия (имени Куйбышева). И хотя новый прокурор Восточной Сибири был не из Татарии, он раньше работал с Разумовым в Орле^[356].

Таким образом, были созданы условия для укоренения систем личных взаимоотношений в официальных структурах региональной и местной администрации под видом команд для проведения в жизнь политики. Однако эти системы личных взаимоотношений ограничивали официальную власть центра, выступая как неформальные группы взаимной защиты, так называемые семейные кружки. Описание Файнсодом этих «семейных кружков», действовавших на средних и нижних уровнях советского бюрократического аппарата, остаётся классическим: «Партийные и правительственные функционеры стремятся к определённой независимости от контроля, организуя товарищества по принципу взаимной защиты, в которых они неофициально договариваются воздерживаться от взаимной критики и покрывать ошибки и недостатки друг друга»^[357]. В конце 1930 годов Сталин выразил недовольство центра этими системами личных взаимоотношений в выражениях, сходных со словами Файнсода:

«Подбирают чаще всего так называемых знакомых, приятелей, земляков, лично преданных людей <…> не по объективным признакам, а по признакам случайным, субъективным, обывательско-мещанским. <…> Понятно, что такая семейственная обстановка создаёт благоприятную среду для выращивания подхалимов, людей, лишённых чувства своего достоинства <…> Кроме того, подбирая в качестве работников лично преданных людей, эти товарищи хотели, видимо, создать для себя обстановку некоторой независимости как в отношении местных людей, так и в отношении ЦК партии»^[358].

К концу 1920-х годов официальные структуры власти нового государства представляли собой сверхцентрализованные бюрократические системы. Бюрократические и силовые ресурсы власти были сосредоточены в центральных административных органах партии и правительства. Однако официальная схема управления государством не отражала всеобъемлющего характера неформальных связей на основе систем личных взаимоотношений. Эти системы полностью охватывали и в конечном счёте деформировали официальные структуры власти молодого государства. Они стали ограничением для монопольных притязаний руководителей из центра на «деспотическую» власть государства. Региональным руководителям личные связи обеспечивали неофициальный доступ к процессу выработки правил. Более того, переплетение неформальных и формальных структур позволяло региональным руководителям укреплять свои личные политические аппараты. Эти неформальные ресурсы власти обеспечили руководителям провинциальных партийных комитетов некоторую независимость от государственных деятелей из центра, что в результате привело к конфликту между центром и региональным руководством. Конфликт между центром и регионами и попытки обеих сторон пересмотреть ограничения на власть в своих отношениях находятся в центре внимания в следующих двух главах.

Часть III. Внутригосударственный конфликт и изменение ограничений на власть

Глава 6. Конфликт между центром и регионами (I): коллективизация и кризис регионального руководства

Конфликт между центром и регионами, развёртывавшийся в 1930-е годы, был вызван столкновением интересов двух разных центров власти в государстве. С одной стороны, представители центра стремились сконцентрировать деспотическую власть государства в центре в целом и в руках Сталина, в частности. Они добивались преобразования инфраструктурной власти государства скорее на бюрократической, чем на патримониальной основе. Игроки из центра хотели монополизировать разработку политики в области национальной безопасности и экономического развития страны. С другой стороны, группа региональных лидеров стремилась получить свою долю деспотической власти государства. Они хотели изменить деспотический характер процесса выработки правил государством и сохранить патримониальную систему инфраструктурной власти. Интересы этой группы были узко корпоративными, и она имела отчётливое представление о своём статусе. По существу, конфликт между центром и регионами был противоборством из-за институционализации власти и статуса в новом государстве. Центр предпочитал «бюрократический абсолютистский» тип режима, в то время как руководители провинциальных партийных комитетов выступали за «протокорпоративный» тип режима.

Эта напряжённость в отношениях между центром и регионами в первой половине 1930-х годов особенно наглядно проявилась в ходе коллективизации сельского хозяйства. К концу 1920-х годов у политической элиты сформировалось единое мнение, что коллективизация сельского хозяйства — необходимый компонент плана национального экономического развития. Коллективизация рассматривалась как панацея в борьбе с замедлением темпов индустриализации. Ответственность за проведение в жизнь политики коллективизации была возложена на руководителей провинциальных партийных комитетов. Хотя в принципе они решительно поддерживали коллективизацию и на практике стремились к её осуществлению, не останавливаясь ни перед чем, они почти сразу же вступили в конфликт с руководителями из центра из-за методов реализации этой политики. В начале 1930-х годов по мере обострения конфликта руководители провинциальных партийных комитетов все более успешно отстаивали собственные интересы в политическом процессе и добивались изменения планов центра.

Хотя формально провинциальные партийные лидеры были подчинены центру через разного рода официальные структуры власти, они не действовали в ходе коллективизации как ничего не понимающие исполнители. Напротив, они проявили большую независимость и «осознание своей корпоративной принадлежности», чем это признавали ранее западные специалисты. Руководители провинциальных партийных комитетов смогли втянуть центр в этот конфликтблагодаря ограничениям на власть в послереволюционном государстве. Выходящий за рамки организаций охват неформальных систем личных взаимоотношений и защита, обеспечиваемая покровителями из центра, по существу, ограничивали официальные ресурсы власти центра. Самоидентификация руководителей провинциальных партийных комитетов как элиты позволяла им занимать более значительную позицию в политическом процессе, чем считали возможным лидеры из центра.

В этой главе исследуется внутригосударственный конфликт, возникший между центром и регионами в первой половине 1930-х годов. В ней рассматриваются три аспекта этого важнейшего эпизода в развитии отношений между центром и регионами: (1) анализ роли руководителей провинциальных партийных комитетов в разработке политики коллективизации, (2) обзор кризиса регионального руководства, в котором оказались руководители провинциальных партийных комитетов в результате коллективизации, и (3) позиции, занятые лидерами из центра и региональными руководителями в конфликте из-за проведения в жизнь политики коллективизации.

I. Руководители провинциальных партийных комитетов и коллективизация сельского хозяйства

В связи с волной крестьянских выступлений протеста в конце Гражданской войны большевики ввели новую экономическую политику (нэп). Нэп был основан на ненадёжном сосуществовании радикального социалистического режима и крестьянства, владеющего мелкотоварной собственностью^[359]. Нэп должен был примирить различные интересы пролетариата и крестьянства на почве регулируемых рыночных отношений, предусматривающих обмен продовольствия и сельскохозяйственной продукции из сельской местности на потребительские и промышленные товары из городских районов. Государство играло и экономическую роль — как сборщик налогов и закупщик зерна, и политическую — как защитник интересов всё ещё слабого рабочего класса. Во второй половине 1920-х годов резко уменьшилось количество зерна, которое крестьяне-производители поставляли государству «через систему рыночных закупок. К концу ноября 1927 года сборы зерна были более чем на 50% меньше чем за тот же период предыдущего года»^[360].

Нехватка зерна вызвала ожесточённую полемику в партии по экономической политике^[361]. В центре этой полемики находились главные вопросы об идеологическом характере и социально-экономических обязательствах государства в послереволюционный период. Любая попытка государства изменить сложившиеся при нэпе условия торговли ставила под угрозу относительное социальное спокойствие, существовавшее в середине 1920-х годов. Тем не менее недостаток зерна, поставляемого крестьянами государству, оказал негативное влияние на и без того низкий уровень потребления городского пролетариата; замедлились темпы промышленного развития^[362]. В этих сложных условиях частную мелкотоварную структуру сельского хозяйства, характерную для нэпа, скоро стали считать главным препятствием для достижения поставленной режимом цели: широкомасштабной индустриализации. В декабре 1927 года было принято решение о коллективизации сельского хозяйства^[363]. Однако государство было готово к проведению этого плана в жизнь только ко второму полугодию 1929 года.

Коллективизация стала способом, при помощи которого государство могло бы освободить экономику от пут нэпа. В послереволюционной Советской России сельскохозяйственная продукция была главной формой доходов, которые могло изымать государство. При нэпе государство получало сельскохозяйственные товары через продовольственный налог и рыночные закупки. Целью коллективизации была перестройка структуры сельского хозяйства таким образом, чтобы государство могло напрямую изымать доходы из сельскохозяйственного сектора и перераспределять их в промышленный сектор^[364]. За счёт объединения отдельных крестьянских хозяйств в крупномасштабные механизированные производственные единицы коллективизация должна была повысить экономическую эффективность, высвободить трудовые ресурсы и увеличить производство продукции, чтобы кормить растущую рабочую силу в городах и районах индустриализации. Кроме того, планировалось продавать ожидаемые излишки зерна на международных товарных биржах, создавая инвестиционный капитал для закупки за границей техники для промышленности. И, наконец коллективизация должна была подорвать собственнические тенденции крестьянства. Нехватку зерна в 1927 году считали результатом склонности крестьян к спекуляции и их основанной на классовом инстинкте враждебности по отношению к радикальному социализму.

Государственная программа радикальной перестройки экономики, «социалистического наступления», с её риторикой, напоминавшей времена Гражданской войны, была с энтузиазмом поддержана руководителями провинциальных партийных комитетов. На этих руководителей как на ведущих представителей государства в сельских регионах и регионах с нерусским населением была возложена ответственность за коллективизацию колоссального сельскохозяйственного сектора Советской России^[365]. Государственные деятели из центра считали, что успех честолюбивых планов модернизации экономики в конечном счёте будет зависеть от исхода кампании коллективизации в сельских районах. По словам Валериана Куйбышева, для индустриализации была нужна «не феодальная эксплуатация крестьянства, а укрепление смычки между рабочим классом и крестьянством…»^[366] Политика коллективизации требовала от региональных руководителей контроля над процессом преобразования социальных и экономических отношений в деревне, выполнения масштабных производственных заданий по поставкам государству сельскохозяйственной продукции и ведения классовой борьбы против кулаков, или богатых крестьян^[367].

На протяжении второй половины 1929 года деятели из центра и регионов встречались для выработки деталей политики коллективизации сельского хозяйства. В целом эти дискуссии проходили в общей атмосфере согласия, однако наблюдались разногласия по конкретным аспектам проведения этой политики в жизнь. Важно, что эти, казавшиеся в то время незначительными, разногласия были предвестниками конфликта между центральными и региональными руководителями. Речь шла о темпах и масштабах коллективизации, уровнях квот на поставки, о тактике классовой борьбы.

В конце августа 1929 года Хоперский округ в богатой зерном Нижневолжской области принял решение провести полную коллективизацию сельскохозяйственного производства в течение пяти лет. Борис Шеболдаев, который был в то время региональным руководителем Нижней Волги, заявил: «Волна движения за создание колхозов поднимается так быстро, что эти цифры противоречат существующим в жизни возможностям»^[368]. Воодушевлённые оптимистическими сообщениями о массовом вступлении крестьян в колхозы, государственные лидеры из центра поддержали всеобъемлющую программу, предусматривавшую сжатые сроки коллективизации. В ноябре 1929 года секретарь ЦК партии Вячеслав Молотов заявил, что настало время «для коллективизации миллионов крестьянских хозяйств в самые ближайшие месяцы, недели и дни»^[369]. Он подчеркнул, что можно будет провести коллективизацию целых областей к концу лета, то есть меньше, чем за десять месяцев. Сталин высказал предположение, что если можно будет ускорить движение за вступление в колхозы, то «…нет оснований сомневаться в том, что наша страна через каких-нибудь три года станет одной из самых хлебных стран, если не самой хлебной страной в мире»^[370].

Руководители провинциальных партийных комитетов предложили честолюбивую, но менее радикальную программу коллективизации. Шеболдаев выступал за срок от полутора до двух лет, объяснив, что местные должностные лица пока не способны обеспечить более быстрые темпы^[371]. На Северном Кавказе Андреев выступил в поддержку такого же срока. Заслуживает внимания, что Андреев только в предыдущем месяце говорил о коллективизации как о «долгосрочной политике», осуществление которой будет завершено не ранее чем через пять лет^[372]. И Косиор на Украине предупредил руководителей из центра — при более внимательном изучении выясняется, что оптимистичные сообщения о колхозном движении, которые получал центр, сильно преувеличены. «Мы имели сплошную коллективизацию на территории десятков сёл, — сказал он, — а потом оказывалось, что всё это дутое, искусственно созданное и население в этом не участвует и ничего не знает»^[373].

Приток крестьян в колхозы, который якобы наблюдался во второй половине 1929 года, изображался руководителями из центра как добровольное и спонтанное движение. Утверждалось, что сила применялась только против богатых крестьян — кулаков, которых обвиняли в попытках подорвать это движение. Более радикальные сроки коллективизации предлагались на основе такой картины коллективизации. Однако руководители провинциальных партийных комитетов выражали несогласие с таким видением процесса. Они сообщали о постоянном применении силовых и административных методов, чтобы заставить крестьян вступать в колхозы. Они приводили случаи утаивания местными должностными лицами семян, применения штрафов и угроз высылки^[374].

Второй проблемой были плановые задания центра по поставкам зерна. Свидетельства о дискуссиях вокруг поставок зерна появились уже в 1929 году, как показывает следующий обмен письмами между Сталиным и Андреевым, руководителем партийной организации Северного Кавказа^[375]. В письме Сталина говорилось о необходимости срочных мер и возможной грядущей катастрофе, что отражало представления, характерные к тому времени почти для всех официальных заявлений о коллективизации: «…нынешний темп хлебозаготовок на Северном Кавказе режет нас без ножа, и нужно принять меры к усилению хлебозаготовок. Имейте также в виду, что времени осталось у вас слишком мало». Андреев в ответ перечислил ряд мер, в том числе силовых, принимаемых местными должностными лицами для выполнения требований центра по хлебозаготовкам. Тем не менее он в заключение отметил: «Несмотря на это, мы должны сказать, что выполнить план, очевидно, не удастся. Планом нас переобложили» (курсив мой. — Д.И.).

И, наконец лидеры из центра и региональные руководители спорили о классовой борьбе как элементе кампании по перестройке сельского хозяйства. Режим называл богатых крестьян и традиционных лидеров в деревнях кулаками и намеревался применять в отношении них репрессии. Санкционированная государством кампании «ликвидации кулачества как класса» была предложена как одно из тактических средств для разрушения традиционных политических и социально-экономических структур в сельских районах и на территориях с нерусским населением^[376]. Кампания борьбы с кулачеством изображалась государственными лидерами из центра как борьба не на жизнь, а на смерть. Утверждалось, что для успеха коллективизации необходима полная ликвидация оставшихся у Советской России классовых врагов, кулаков. Сталин и Молотов активно выступали за решительную кампанию против капиталистических элементов на селе: «А что собой представляет сопротивление капиталистических элементов города и деревни наступлению социализма? Это есть перегруппировка сил классовых врагов пролетариата, имеющая своей целью отстоять старое против нового», — отмечал Сталин^[377].

Руководители провинциальных партийных комитетов разделяли эти антикапиталистическую позицию и выступали за развёртывание на селе классовой борьбы^[378]. Они поддерживали кампанию против кулаков, используя риторику времён Гражданской войны. Например, Роберт Эйхе из Западносибирской области призывал нанести «сильный удар по кулакам»^[379]. В Казахстане Филипп Голощёкин с энтузиазмом говорил об активизировавшихся новых формах классовой борьбы против баев, традиционных лидеров казахских национальных общин. «Бай, — подчёркивал он, — не так реагировал при переделе луговых угодий, он не так реагировал при конфискации, как он остро реагирует сейчас, когда он почувствовал процесс коллективизации, процесс оседания. Он чувствует, что его час пробил. И сейчас он применяет особенно острые формы борьбы против бедняков, против Советской власти и Коммунистической партии»^[380].

Однако между региональными руководителями возникли разногласия из-за того, какие наказания следует применять к кулакам — от конфискации имущества до ареста и ссылки. Осложнения возникли также с определением критериев для различения богатых крестьян и середняков^[381]. Одно из более узких критериев стало личное владение скотом — как главный показатель принадлежности к кулачеству. Хатаевич резко критиковал такой подход. Он сообщил, что такой показатель уже используется на Средней Волге, в результате резко сократилось общее поголовье скота, поскольку крестьяне забивают свой скот, чтобы их не считали кулаками. Он заявил, что следует «немедленно найти» другой способ выявления кулаков, «без всяческого московского бюрократизма»^[382]. Хатаевич предупредил, что произвольное применение тактики классовой борьбы в деревне дезорганизует процесс производства. Из руководителей провинциальных партийных комитетов с возражениями против применения на селе этой тактики в то время выступил один Хатаевич. Но через несколько лет его опасения стали разделять и другие региональные лидеры.

Несмотря на то, что за коллективизацию выступали все, в конце 1929 года детали этой кампании ещё не были определены. «Я думаю, что мы ещё не готовы к этому движению», — отметил в то время Шеболдаев. Он предложил создать «специальную постоянно работающую комиссию» для решения «принципиальных вопросов социалистического преобразования деревни и повседневного руководства колхозным движением»^[383]. В результате руководители провинциальных партийных комитетов постоянно участвовали бы в процессе определения целей, стратегии и тактики. Вместо этого в начале декабря для выработки деталей проведения этой политики в жизнь был сформирован специальный комитет, в который вошли региональные руководители из главных зернопроизводящих районов. Его возглавил недавно назначенный главой наркомата сельского хозяйства СССР Яков Яковлев. Из числа региональных руководителей в состав этого комитета вошли: Андрей Андреев и Вилен Иванов с Северного Кавказа, Борис Шеболдаев и М. Хлопянкин с Нижней Волги, Мендель Хатаевич со Средней Волги, Иосиф Варейкис из Центрально-Черноземной области, Станислав Косиор с Украины и Филипп Голощёкин из Казахстана. В этот комитет входили также пятнадцать членов из различных центральных органов.

После двух недель интенсивной работы комитет опубликовал свои рекомендации^[384]. Что касается сроков реализации, то он разрешил основным зернопроизводящим регионам завершить коллективизацию через два-три года, а зернопотребляющим регионам — через три-четыре года. Хотя было сказано, что сроки проведения коллективизации в целом должны отражать уровень готовности крестьянства данной местности, местные партийные организации предупредили о недопустимости ускорения темпов коллективизации путём использования силы или административных методов в районах, где крестьяне не были к ней готовы. Далее комитет отказался поддержать широкомасштабное применение тактики классовой борьбы против кулаков. Напротив, он призвал к дифференцированному подходу, на основе которого некоторым кулакам было бы разрешено оставаться в местах их проживания и даже вступать в колхозы.

Рекомендации комитета основывались на исключительно честолюбивом подходе к коллективизации, они были недостаточно радикальными, чтобы удовлетворить всех государственных деятелей из центра. В частности, Сталин выступил против намеченных комитетом сроков коллективизации. Он призвал основные зернопроизводящие регионы завершить переход к коллективному сельскому хозяйству через один-два года^[385]. Сталин призвал также к активизации классовой борьбы с кулаками. Он заявил, что отношения между государством и богатыми крестьянами стали «борьбой не на жизнь, а на смерть», и кулакам — как «заклятым врагам колхозов» — ни при каких обстоятельствах не следует разрешать оставаться в деревнях или вступать в колхозы^[386]. 5 января 1930 года центр принял официальную директиву, отражавшую более радикальную стратегию проведения в жизнь этой политики, и коллективизация продолжалась^[387].

На этом этапе у кампании появилась собственная динамика; она осуществлялась бешеными темпами, одно за другим следовали заявления и указы, исходящие от всех структур советского бюрократического аппарата. Руководители провинциальных партийных комитетов вносили в эту оголтелую кампанию такой же, а то и более значительный, вклад, что и все остальные. После принятой в январе резолюции региональные лидеры сомкнули ряды и стали поддерживать центральное руководство. Андреев информировал партийную организацию Северного Кавказа, что во всём регионе коллективизация будет проведена к концу года, а в основных зернопроизводящих районах — к концу весны^[388]. Он призвал местных должностных лиц «не ограничиваться полумерами, а создавать настоящие колхозы с обобществлёнными скотом, семейными участками и средствами производства»^[389]. Шеболдаев обещал, что все бедняки и середняки на Нижней Волге вступят в колхозы к концу года^[390]. Варейкис заявил, что полная коллективизация Центрально-Черноземной области будет проведена всего за шесть месяцев. Кроме того, он также провозгласил «тотальное наступление на капиталистические элементы в деревне»^[391].

Ускоренные темпы этой кампании быстро переняли и за пределами главных российских зернопроизводящих районов. Иван Кабаков на Урале решил провести коллективизацию 80% крестьянских хозяйств к концу 1930 года и завершить полную коллективизацию в области менее чем через два года, то есть почти на два года раньше намеченного срока^[392]. В регионах с нерусским населением тоже шла коллективизация. В январе руководитель Белоруссии Ян Гамарник издал приказ о перенесении даты завершения коллективизации на два года назад. В феврале белорусские руководители пошли ещё дальше, обещав провести к концу весны коллективизацию 75–80% всех крестьянских хозяйств, а к концу года — всей республики^[393]. К концу января в этой гонке уже участвовали Закавказье и Средняя Азия. В Казахстане Филипп Голощёкин начал особенно жёсткую кампанию по насильственному переводу на оседлый образ жизни кочевников, составлявших значительную часть населения^[394].

Какие бы возражения руководители провинциальных партийных комитетов ни выдвигали раньше, теперь они активно способствовали радикализации кампании коллективизации сельского хозяйства. Центральное руководство поставило задачу, и руководители провинциальных партийных комитетов отозвались в характерной для них манере: инициативно, находчиво, с энтузиазмом, умея повести за собой. Они снова надели свои боевые награды, чтобы «штурмовать зерновой фронт», «уничтожить кулаков» и «выковать пролетариат из крестьянства». Началось соревнование между регионами, в ходе которого руководители провинциальных партийных комитетов давали обещания организовать коллективное производство на все большем количестве территорий. Никто из региональных лидеров не хотел быть побеждённым в этом соревновании. Впоследствии Станислав Косиор вспоминал, трезво переоценивая эту первоначальную горячку: «революционный энтузиазм был настолько силён», что он не считал возможным устанавливать ограничения на эту кампанию^[395].

Коллективизация проводилась бессистемно, это ускорило наступление кризиса. Руководители региональных партийных комитетов стремились взять в свои руки контроль над коллективизацией и ограничить возможности центра произвольно навязывать свою политику регионам. В результате между лидерами из центра и региональными руководителями вскоре возник конфликт.

II. Коллективизация и кризис регионального руководства

Кампания коллективизации была внезапно остановлена в начале марта 1930 года. Сигналом к изменению политики стала статья Сталина в «Правде», в которой он признал, что коллективизация вышла из-под контроля. Сталин писал: «Они, эти успехи, нередко пьянят людей, причём у людей начинает кружиться голова от успехов, теряется чувство меры, теряется способность понимания действительности»^[396]. В статье назывались менее радикальные сроки осуществления коллективизации в районах, не являющихся зернопроизводящими, и осуждалось применение силы для ускорения этого процесса. В последующие недели многочисленные опубликованные декреты и секретные указания центра регионам подтвердили, что официальная политика стала более умеренной^[397]. На тот момент неистовая риторика предыдущих месяцев была смягчена, и внимание было перенесено на весеннюю посевную, оказавшуюся под угрозой из-за нарушения традиционных методов обработки почвы.

Руководителям провинциальных партийных комитетов эта пауза дала возможность пересмотреть прежние оценки хода коллективизации в своих регионах. Данные о размахе колхозного движения, которые региональные лидеры получали с мест, впечатляли, но поражали и сообщения о бюрократических перегибах и использовании силы. Ещё до публикации статьи Сталина региональные руководители все яснее осознавали, к каким нежелательным последствиям ведёт вынужденное ускорение темпов кампании. В феврале Варейкис направил руководителям из центра письмо, в котором подчеркнул, что в связи с коллективизацией возник клубок новых проблем, с которыми местные руководители справляются «на свой страх и риск»^[398]. В то же время Хатаевич убеждал лидеров из центра изменить приоритеты кампании с тем, чтобы мерилом успеха было не количество, а качество^[399]. А председатель СНК Сергей Сырцов — активный сторонник коллективизации — теперь открыто критиковал «административный экстаз» и «конвейер репрессий», характерные для этой политики^[400].

Первый этап коллективизации был остановлен в начале марта 1930 года для её переоценки. Последовавшие за этим публичные дискуссии быстро переросли во взаимные обвинения и выяснения, кого следует винить в том, что кампания пошла по неверному пути^[401]. Положение ещё больше ухудшилось, когда местные должностные лица стали сообщать о массовом выходе крестьян из колхозов во всех сельских районах. Однако в начале лета напряжённость спала благодаря сообщениям о высоком урожае. Фактически урожай зерновых 1930 года, 77.1 млн тонн, был самым большим с довоенного периода. Из этого общего количества государство изъяло 22.1 млн тонн зерна, почти на 6 млн тонн больше, чем в предыдущий год и примерно на 11.5 млн тонн больше, чем за два года до этого^[402]. В связи с этим во втором полугодии 1930 года центр издал ряд директив, которыми восстанавливались более радикальные сроки проведения кампании коллективизации^[403]. Однако последующие урожаи зерна показали, что жёсткие методы изъятия зерна государством не могут применяться долго; эти меры истощали производительный потенциал сельских районов. К 1932 году сложилась катастрофическая ситуация: голодало население в большинстве зернопроизводящих регионов, городские районы испытывали острую нехватку хлеба, плановые задания по индустриализации были снижены, в партии начали возникать оппозиционные группировки.

В начале 1930-х годов нажим центра, добивавшегося проведения в жизнь кампании коллективизации и выполнения заданий по квотам на поставки зерна, спровоцировал в регионах кризис на трёх взаимосвязанных уровнях: административного потенциала, политической стабильности и сельскохозяйственного производства.

Для начала следует отметить, что у региональных руководителей не было достаточно возможностей для осуществления планов коллективизации. Руководителям провинциальных партийных комитетов — как главному промежуточному звену между государственным центром и сельской периферией — было поручено контролировать ход коллективизации. Однако выполнению этой задачи мешали недостаток организационных, технических и людских ресурсов, необходимых для руководства кампанией и её координации. В реальности региональные руководители не столько направляли кампанию коллективизации, сколько реагировали на неё. Они инструктировали должностных лиц более низкого уровня, оказывали на них нажим, запугивали и просили выполнять полученные из Москвы задания по производству зерна. Решению этой задачи мешали их слабые административные возможности, включая ненадёжные средства обмена информацией, постоянную нехватку персонала и слабо развитую функциональную специализацию.

Область как административно-территориальная единица отличалась большим географическим размахом. Как правило, области занимали территории, составлявшие семь или восемь традиционных губерний — какими они были при царском режиме. Являясь главным административным звеном между центром и периферией, региональные руководители на практике были гораздо ближе к центру, чем к деревне. В административно-территориальной структуре управления региональные лидеры были на три уровня удалены от пунктов сельскохозяйственного производства^[404]. Более того, из-за слабо развитой инфраструктуры транспорта и связи деревни оказывались вне пределов досягаемости региональных руководителей. На Северном Кавказе более трети партийных организаций окружного уровня не имели телефонной и телеграфной связи со столицей региона Ростовом^[405]. Эйхе, работавший в Западной Сибири, и Голощёкин из Казахстана жаловались на то, что отсутствие телефона, телеграфа и дорог затрудняет осуществление коллективизации^[406]. Именно по этим причинам системы личных взаимоотношений имели столь важное значение для проведения этой кампании.

Наиболее важная информация передавалась через личные контакты между региональными объектами и объектами более низкого уровня. В региональных организациях партии работали инспектора, которые постоянно совершали информационные и инспекционные поездки для проверки нижестоящих организаций. Эти сотрудники представляли команды региональных руководителей. Однако их остро не хватало, это вело к текучести кадров, что мешало созданию надёжной системы обмена информацией^[407]. Нехватка персонала усугублялась вследствие принятого центром в начале 1930 года решения о сокращении штатов региональной администрации с целью модернизировать административно-командную структуру, переместить сотрудников ближе к местам производства и сократить расходы региональной администрации^[408]. Несмотря на бурные протесты руководителей провинциальных партийных комитетов, общая численность регионального партийного аппарата была сокращена в период с января по июль 1930 года почти на 30%^[409].

Кроме того, деятельность региональной администрации ограничивалась слабо развитой функциональной специализацией. В начале 1930 годов структура региональных организаций была «универсальной», чёткого разделения функций между различными отделами не существовало^[410]. Реорганизация партийного аппарата была поручена одному из лидеров центра, Лазарю Кагановичу. «Универсальную» схему вскоре сменила «функциональная»: чтобы облегчить подбор персонала и создать ресурсы для мобилизации в ходе радикальных экономических реформ^[411]. Однако функциональная схема не подходила для становившихся все более сложными экономических задач. Каганович показал недостатки функциональной схемы на таких примерах как, например, указание округу — производителю молочных продуктов выращивать кроликов, а округу, где выращивался лён, выполнить план по поставкам картофеля^[412].

В начале 1930 годов руководители провинциальных партийных комитетов настаивали на необходимости сохранить по меньшей мере отдел по крестьянским делам — для оказания помощи в проведении коллективизации^[413]. Первым шагом к внутренней организационной схеме, основанной на экономической специализации, стало создание в феврале 1931 года специальных территориально-производственных секторов, которые определяли специализацию округов на основе общей экономической деятельности^[414]. И наконец в 1934 году в качестве региональной административной внутренней структуры была принята «производственно-отраслевая» схема^[415].

Слабо развитый административный потенциал мешал региональным лидерам руководить коллективизацией. Информация, которую региональные руководители получали от нижестоящих должностных лиц, часто была недостоверной и представляла положение дел в деревнях в неверном свете. Например, в первые месяцы кампании региональные руководители сообщали о создании тысяч колхозов, которые в действительности существовали только на бумаге. Региональным руководителям было трудно получать правдивую информацию о ходе коллективизации, что стало одним из постоянных источников напряжённости в отношениях между центром и регионами в начале 1930-х годов^[416].

Вторым аспектом кризиса регионального руководства была создаваемая крестьянскими мятежами угроза политической стабильности. Тактика классовой борьбы применялась огульно. Произвольное применение силы и насильственное лишение личного имущества вызвали протесты крестьян в самых различных формах — от массовых демонстраций до беспорядочных актов насилия и организованных вооружённых восстаний^[417]. Большевистский режим снова, как в конце Гражданской войны, столкнулся с широкомасштабным крестьянским сопротивлением. Именно сопротивление крестьян, сопровождавшееся насилием, подчёркивает Р.У. Дейвис, было главной причиной, по которой центр призвал в начале марта 1930 года к временному прекращению коллективизации. Дейвис, в частности, ссылается на сообщение в Москву из районов Средней Волги от февраля 1930 года, в котором говорится, что «движение против колхозов никогда ещё не было столь широким, как сейчас»^[418].

В начале 1930 годов ответом крестьян на коллективизацию стало большое количество «террористических актов», как официально называли их действия. Глава правительства автономного Удмуртского края в Уральской области, Березнер, рассказал о различных формах сопротивления крестьян. Он сообщил о примерно 500 случаях «кулацкого террора» в первой половине 1931 года, включая 266 нападений, 98 случаев уничтожения машин и оборудования, 45 поджогов, 28 случаев вытаптывания засеянных полей, 26 случаев отравления скота и 35 мелких актов саботажа^[419]. Такие акции были широко распространены. С января по май 1930 года на Украине в связи с кампанией коллективизации было совершено более 1500 «террористических актов»; сообщалось о более чем 300 «терактах» в Подмосковье за тот же период^[420]. Варейкис из Центрально-Черноземной области информировал Москву, что в период с конца декабря 1929 года по середину февраля 1930 года произошло 38 крестьянских восстаний^[421].

Организаторы колхозов в деревнях подвергались самой серьёзной опасности^[422]. Куйбышев как представитель центра постоянно получал письма, в которых подробно рассказывалось об убийствах председателей колхозов^[423]. Однако и некоторые партийные функционеры более высокого уровня также становились жертвами крестьянских расправ. Особенно опасным для партийных руководителей был регион Северного Кавказа. В начале 1930 года там были убиты инструктор региональной партийной организации Ингушетии и руководитель этой организации^[424]. Андреев, региональный руководитель Северного Кавказа, сообщил об убийстве первого секретаря партийной организации Терского округа^[425].

Региональные руководители не имели возможностей для подавления крестьянского сопротивления. Государственные лидеры из центра мобилизовали силовые структуры государства — НКВД и Красную армию для оказания помощи на местах. На НКВД была возложена ответственность за искоренение кулачества как класса^[426]. На Северном Кавказе ранней весной 1930 года должностные лица НКВД разработали план выявления десятков тысяч кулаков в регионе, экспроприации их имущества и выселения^[427]. Было дано также указание Красной армии организовывать колхозы, изымать зерно и вести борьбу с классовыми врагами в деревнях. Однако развёртывание частей Красной армии в сельской местности создало новые проблемы для центра, поскольку новобранцы из крестьян сочувствовали жителям деревень, а командиры возражали против использования войск для решения внутриполитических задач^[428]. И хотя в целом региональные руководители сотрудничали с силовыми органами, такое положение нельзя было назвать нормальным. Присутствие силовых органов в регионах провоцировало соперничество между различными бюрократическими структурами и споры о юрисдикции^[429].

Третьим аспектом кризиса регионального руководства в начале 1930-х годов являлось сельскохозяйственное производство. Главной задачей руководителей провинциальных партийных комитетов в «социалистическом наступлении» было обеспечить поставку сельскохозяйственной продукции государству для обеспечения продовольствием промышленного сектора экономики и на экспорт. К 1932 году региональным руководителям все реже удавалось одновременно выполнять задания по изъятию зерна и поддерживать жизнеспособность сельской экономики.

Богатого урожая 1930 года хватило ненадолго. Урожай зерна 1931 года был более чем на 7.5 млн тонн меньше предыдущего. Несмотря на то, что зерна для изъятия государством стало меньше, государство всё же смогло получить 22.8 млн тонн, что было немного больше по сравнению с 1930 годом^[430]. На 1932 год руководители из центра смело наметили план: изъять 29.5 млн тонн зерна, почти на 7 млн тонн больше, чем в 1931 году. Однако к началу лета стало ясно, что прогнозы Москвы урожай 1932 года не оправдываются. Урожай был значительно ниже чем в два предыдущих сезона. Сравнение цифр по поставкам зерна, фактически полученного государством на июль 1932 года, с цифрами предыдущего года, показало значительное уменьшение количества зерна, доступного для изъятия (см. табл. 6.1). Вклад основных зернопроизводящих районов был особенно скудным: Украина и Центральное Черноземье отставали от темпов предыдущего года примерно на 60%, Нижняя и Средняя Волга — более чем на 80%. В начале сентября государству было поставлено почти на 50% меньше зерна, чем в предыдущем году^[431].

По иронии судьбы, резкое падение производства зерна было вызвано успехами в проведении коллективизации. Несмотря на неразбериху начального этапа, урожай 1930 года был рекордным, в государственные закрома поступило большое количество зерна. Благодаря этим результатам удалось уменьшить публичную критику методов проведения кампании, и руководители из центра приняли решение о восстановлении более радикальных сроков проведения в жизнь политики коллективизации.

Таблица 6.1. Сравнение объёмов сбора зерна (в млн пудов) в 1931 и 1932 годах
Регион	Июль 1931	Июль 1932
Западная область	1,7	0,6
Урал	5,3	5,5
Средняя Волга	6,8	1,0
Центрально-Черноземная область	4,4	1,7
Нижняя Волга	4,2	0,7
Северный Кавказ	1,2	1,2
Казахстан	3,4	1,4
Западная Сибирь	6,8	3,0
Украина	14,8	5,6
Белоруссия	1,7	0,9
Источник: РЦХИДНИ. Ф. 79. Оп. 1. Д. 381. Л. 7.

Однако изъятие зерна на основе административных распоряжений и силовых методов подорвало производительный потенциал сельскохозяйственного сектора. В то время как в первой половине 1930-х годов общий объём производства сельскохозяйственной продукции, особенно зерна, уменьшился, квоты на его поставки государству продолжали расти^[432].

По ряду причин ожидавшегося значительного увеличения производства сельскохозяйственной продукции после урожая 1930 года не произошло. Во-первых, на урожай в 1931 году негативно повлияли погодные условия. Особенно большой ущерб нанесли засушливое лето и дождливая осень на Нижней Волге, на Средней Волге, в Казахстане, Западной Сибири и на Урале. Лидеры из центра отреагировали на снижение объёма производства в этих регионах повышением квот на поставки для Украины и Северного Кавказа^[433]. Поскольку, несмотря на то, что в целом урожай был меньше, квоты на поставки были увеличены, государство взяло значительную часть резервов зерна и семенных запасов, необходимых для посевной 1932 года^[434].

Во-вторых, из-за решения центра об обобществлении личного скота крестьян, как ранее предупредил Хатаевич, крестьяне стали забивать скот, чтобы не сдавать его государству. Массовый забой скота в свою очередь оказал негативное влияние на сельскохозяйственный сектор: уменьшилось производство продуктов животноводства в целом, невозможно стало планировать посевную, не хватало удобрений, необходимых для восстановления истощённых почв^[435]. В-третьих, серьёзный ущерб посевной и уборке урожая был нанесён из-за оттока рабочей силы из сельской местности как вследствие добровольной миграции, так и в результате насильственного выселения крестьян. Первоначально планировавшийся перевод сельскохозяйственного производства с ручного труда, требующего больших затрат рабочей силы, на механизированное производство с интенсивным использованием рабочей силы не произошёл^[436]. В итоге была потеряна значительная часть сельскохозяйственной рабочей силы. Совокупное действие всех этих факторов привело к голоду зимой 1932–1933 годов^[437]. Насильственное насаждение колхозов было особенно болезненным для Украины, Северного Кавказа и Нижней Волги, где сельское хозяйство долгое время основывалось на единоличном владении землёй^[438].

Кризис в сельскохозяйственном производстве поставил региональных руководителей в затруднительное положение, поскольку требования центра по квотам на изъятие сельхозпродукции противоречили задаче экономического выживания регионов. В начале 1930-х годов руководители провинциальных партийных комитетов добивались от лидеров из центра сокращения квот на поставки. При этом они действовали не как представители крестьянства или какой-либо конкретной национальной группы. Региональные партийные лидеры просто стремились сохранить жизнеспособность региональной экономики и обеспечить выживание своих политических аппаратов.

Из-за кризиса регионального руководства руководители провинциальных партийных комитетов стали выступать против позиции центра по вопросам, связанным с изъятием сельскохозяйственных ресурсов. Дело было не в разногласиях по поводу политики коллективизации в принципе, а в их стремлении смягчить кризис регионального руководства, вызванный коллективизацией. В этом плане кризис регионального руководства способствовал большему осознанию провинциальными комитетчиками своих конкретных корпоративных интересов внутри институционной структуры нового государства. Он чётче выявлял соперничество интересов центральных и региональных действующих лиц. Последовавший за этим конфликт между центром и регионами был не просто следствием спора из-за политики в отношении поставок, он отражал борьбу вокруг институционализации власти в новомгосударстве.

III. Коллективизация и конфликт между центром и регионами

В начале 1930 годов коллективизация спровоцировала конфликт между двумя разными центрами власти в новом государстве. Этот конфликт продемонстрировал стремление центрального руководства в целом и Сталина, в частности, присвоить исключительное право на принятие решений по вопросам политики в области национальной безопасности и экономического развития. Коллективизация сельского хозяйства рассматривалась как важная составляющая разработанной центром стратегии выживания государства в послереволюционный период. Попытки региональных руководителей добиться влияния на методы проведения коллективизации вызывали недовольство лидеров из центра, которые воспринимали это как посягательство на их роль в структуре новой власти. Более того, лидеры из центра считали, что сопротивление региональных руководителей различным аспектам политики коллективизации в конечном счёте наносит ущерб интересам нового государства.

В то же время руководители провинциальных партийных комитетов были согласны с программой центра, предусматривавшей превращение Советской России в промышленно развитую и сильную в военном отношении страну. Они также соглашались с политикой, ориентированной на преобразование сельского хозяйства из структуры, основанной на частной собственности и состоящей из мелких крестьянских хозяйств, в коллективную структуру, управляемую государством. Однако они расходились с центром во мнениях относительно организации власти, которая будет проводить в жизнь эту программу. Более конкретно, руководители провинциальных партийных комитетов стремились добиться своего включения в процесс разработки стратегии коллективизации. Они считали, что имеют на это право благодаря своим нынешним позициям региональных руководителей, а также благодаря своей прежней работе как представителей партийной элиты — организаторов революционной борьбы. Руководители провинциальных партийных комитетов полагали, что если не дать региональным руководителям государства право определять оптимальные методы выполнения возложенных на них обязанностей, не будут достигнуты и более масштабные политические цели государства. С их точки зрения, для успеха политики коллективизации необходимо было их участие в её разработке на всех уровнях.

По мнению представителей центра, от успеха коллективизации сельского хозяйства зависело и достижение целей в области национальной безопасности и экономического развития. Сталин особо подчёркивал эту связь: «Можно ли в продолжение более или менее долгого периода времени базировать Советскую власть и социалистическое строительство на двух разных основах — на основе самой крупной и объединённой социалистической промышленности и на основе самого раздробленного и отсталого мелкотоварного крестьянского хозяйства? Нет, нельзя. Это когда-либо должно кончиться полным развалом всего народного хозяйства»^[439]. Руководители провинциальных партийных комитетов также соглашались с тем, что административно-командные методы предпочтительнее регулируемых рыночных отношений как средство перераспределения сельскохозяйственных ресурсов для промышленного развития. Однако кризис регионального руководства вынудил их заниматься более неотложной проблемой — обеспечением выживания своих политических аппаратов.

Конфликт между центральными и региональными руководителями разворачивался вокруг ряда практических проблем, связанных с проведением в жизнь политики коллективизации, особенно проблемы поставок зерна. Сколько зерна может ежегодно предоставлять сельскохозяйственный сектор на цели промышленного развития? Кто должен контролировать процесс изъятия зерна у населения? Каков наиболее эффективный метод изъятия урожая? В конечном счёте неутолимое желание центрального руководства получать как можно больше зерна просто превзошло реальные возможности руководителей провинциальных партийных комитетов.

В политических дискуссиях 1930-х годов в ходе обсуждений проблемы поставок зерна наиболее популярными были выражения: «большевистские темпы» и «реалистичные планы». Первое использовали руководители из центра для описания своих радикальных заданий по срокам исполнения и высоких квот на поставки зерна. Под «большевистскими темпами» подразумевалось, что директивы центра можно выполнить при помощи одной только силы воли. Этот волюнтаристский аспект кампании отразился в популярной фразе того периода: «Нет таких крепостей, которые не могли бы взять коммунисты». Невыполнение директив означало отсутствие революционного энтузиазма. Однако руководители партийных комитетов на местах настаивали на том, что выполнить можно лишь «реалистичные планы». Этот означало, что недопоставки зерна — результат непродуманной политики центра, а не показатель политической позиции региональных руководителей. Поэтому руководители провинциальных партийных комитетов требовали от центра принятия реалистичных планов с тем, чтобы сельскохозяйственный сектор мог поддерживать промышленное развитие, не разрушаясь при этом сам.

Из-за катастрофически низкого урожая 1932 года этот конфликт стал явным. Ответственность за поиск выхода из тяжёлого положения несли руководители провинциальных партийных комитетов. Они обратились к руководителям из центра с просьбой снизить задания по сдаче зерна крестьянами, но из центра потребовали, чтобы руководители региональных партийных комитетов повысили свой революционный энтузиазм. На Украине Косиор назвал установленные центром квоты на поставки зерна «нереалистичными», а сроки проведения коллективизации «слишком жёсткими»^[440]. Молотов, представлявший в этом споре центр, пренебрежительно заметил, что «украинские большевики не выполнили порученные им задания», и что их просьбы смягчить требования были «антибольшевистской» попыткой уклониться от ответственности^[441]. На Северном Кавказе урожай 1932 года был примерно на 40% ниже, чем в предыдущем году, однако установленные центром квоты на поставки зерна были уменьшены лишь незначительно. Шеболдаев убеждал центральную власть, что в таких условиях этот план выполнить невозможно. Однако из Москвы ответили, что подлинная причина нехваток зерна в этом районе — «сопротивление кулаков», с которым надо не мириться, а вести борьбу^[442]. Летом 1932 года Центрально-Чернозёмная область тоже вызвала гнев центра из-за невыполнения предписанных ей квот на поставки зерна. В ответ на обвинения центра Варейкис заявил, что «план безоговорочно был выполнен настолько, насколько это было возможно»^[443].

В первом полугодии 1932 года руководителям провинциальных партийных комитетов удалось убедить лидеров в центре несколько снизить плановые задания по поставкам зерна на 1932 год. В Москве был создан специальный комитет, который возглавил Куйбышев, уменьшивший первоначальный план примерно на 20%^[444]. В мае 1932 года Куйбышев записал в проекте резолюции: «Я считаю необходимым проявлять твёрдость по отношению к регионам, требуя от них выполнения плана поставок», но добавил, что необходимо также «перейти на реалистичный курс»^[445]. В конечном счёте задания государства по сдаче зерна были уменьшены до 18.1 млн тонн, что почти на треть меньше по сравнению с первоначальным планом поставок^[446]. К середине лета руководители из центра отказались идти на дальнейшие уступки в отношении своих заданий по сдаче зерна. В этот момент конфликт между центром и регионами обострился.

В июле 1932 года руководители из центра подтвердили свою приверженность жёсткому курсу во множестве новых директив, региональные лидеры получили указание выполнить утверждённый план поставок зерна любой ценой^[447]. В августе были приняты законы, устанавливающие ряд суровых наказаний, чтобы не допустить утаивания крестьянами и колхозниками от государства даже малейших количеств зерна^[448]. Уборка урожая и жёсткая кампания государства по обеспечению поставок зерна велись в исключительно напряжённых условиях. В ноябре центр объявил ситуацию чрезвычайной и мобилизовал специальные продотряды для сбора зерна в основных зернопроизводящих регионах. По существу, на Украине, на Северном Кавказе и на Нижней Волге было введено военное положение. Уполномоченные центра были наделены чрезвычайными полномочиями, позволявшими направлять на места небольшие продотряды и вести там борьбу с классовыми врагами^[449]. Советский историк И. Осколков описал эти события как «разгул репрессий в буквальном смысле»^[450]. В декабре милиция депортировала всё население попавших в «чёрный список» северо-кавказских деревень в безлюдные северные районы Советской России^[451]. К концу 1932 года в результате кампании по изъятию зерна бесчисленное множество деревень оставалось без необходимого количества зерна для весеннего сева, корма скота и без минимума, необходимого для выживания людей.

Руководители из центра и регионов совершенно по-разному, отвечали на вопросы, связанные с кризисом в ходе коллективизации, кто виноват? в чём была ошибка этой кампании? какие решения надо было принимать? Центральное и региональное руководство придерживались противоположных точек зрения на эти проблемы, что отражало различие ролей и их противоположные интересы как соперничающих представителей государственной власти.

Кого следовало винить в кризисной ситуации? При ответе на этот вопрос между лидерами центра и регионов существовало некоторое согласие. Обе стороны возлагали вину преимущественно на местных чиновников. На протяжении всего этого периода сменяемость местных чиновников была крайне высокой, особенно после катастрофически низкого урожая 1932 года. Сталин жёстко критиковал чиновников местного уровня за их неуместное рвение при оценке начального этапа кампании^[452]. Руководители областных партийных комитетов постоянно ставили в вину чиновникам более низкого уровня отсутствие порядка в деревнях и невыполнение планов по поставкам. Как подчеркнул Косиор, «мы не толкаем наши местные организации на путь форсированной коллективизации во что бы то ни стало, <…> в погоне за стопроцентной коллективизацией наши местные работники не обращали внимания на реальные условия своего района, наделали много ошибок и перегибов»^[453]. Шеболдаев заявил: «Есть ещё у нас одна порода коммунистов в деревне. Это коммунисты, которые потеряли боеспособность, которые <…> на практике палец о палец не ударят за выполнение плана хлебозаготовок, за сев, за всякие мероприятия. Мы считаем их не только балластом, мы считаем это скрытой формой того же саботажа правооппортунистической борьбы с нашей партией»^[454]. Во время кризиса 1932 года местные чиновники могли считать, что им повезло, если их воспринимали как плохих работников, а не как классовых врагов. Рассказывая о судьбе этих менее удачливых местных работников, Постышев подчеркнул: «А потом десяток-другой тунеядцев, дармоедов и преступников перед рабочими и крестьянами шлёпнули бы за это»^[455].

Сначала лидеры из центра и руководители регионов не хотели впрямую обвинять друг друга. Например, в 1930 году Сталин писал: «Здесь вполне реальна опасность превращения революционных мероприятий партии в пустое, чиновничье декретирование отдельных представителей партии в тех или иных уголках нашей необъятной страны. Я имею в виду не только местных работников, но и отдельных областников, но и отдельных членов ЦК»^[456]. Однако после кризиса 1932 года лидеры из центра стали все чаще критиковать руководителей региональных партийных комитетов за отсутствие достаточной «революционной бдительности» и за то, что они ведут себя как «бюрократы-канцеляристы, далёкие от проблем реальной жизни колхозов»^[457]. В это время руководители партийных комитетов в регионах в целом старались не критиковать публично лидеров из центра; вместо такой критики они выступали с нападками на планы центра. Варейкис предупреждал об опасности «революционного нетерпения»^[458]. Шеболдаев подчёркивал, что любые ошибки, допущенные региональными руководителями в ходе кампании коллективизации, стали результатом чрезмерных требований, содержавшихся в плане хлебозаготовок^[459]. Однако Иван Румянцев из Западной области вполне конкретно охарактеризовал распределение ответственности: местные руководители на 50% ответственны за ошибки, допущенные на этапе проведения кампании, а руководители из центра на 40% ответственны за ошибки, сделанные на этапе принятия решений^[460].

Что сорвалось в этой кампании? В Москве отказывались признавать, что причиной кризиса в сельском хозяйстве в 1932 году были завышенные требования по сдаче зерна. Сталин настаивал на том, что жёсткая позиция центра во время уборки урожая по существу помогла предотвратить неожиданное нападение на страну потенциальных иностранных агрессоров^[461]. Он заявил, что кризис в сельском хозяйстве был результатом «сопротивления последних остатков умирающих классов» наступлению социализма. Поставки зерна, подчёркивал Каганович, стали «одной из конкретных форм классовой борьбы»^[462]. В ходе этой борьбы классовые враги социализма в деревне, кулаки, стремились помешать коллективизации в сельском хозяйстве, сдаче зерна государству, и, в конечном счёте, уничтожить большевиков.

Руководители провинциальных партийных комитетов не оспаривали впрямую позицию центра, согласно которой уборку урожая в 1932 году сорвали классовые враги. Однако в своих сообщениях они рисовали иную картину событий. Как правило, речь шла о том, что кризис 1932 года на самом деле не был столь тяжёлым. Хотя в том сезоне задания центра по поставкам зерна действительно не были выполнены, более пристального внимания заслуживает прогресс в преобразовании сельскохозяйственного сектора в целом^[463]. Косиор отметил: «Я должен сказать, что, несмотря на трудности и ошибки, которые были в прошлом году в области хлебозаготовок, несмотря на трудности в хлебозаготовках сейчас мне кажется, что не может быть никакого сомнения в вопросе об оценке сельского хозяйства на Украине, что оно по сравнению с тем, что мы имели в начале пятилетки, в первый год пятилетки, несомненно, выросло и сильно окрепло»^[464]. Руководители региональных партийных комитетов утверждали, что поставки зерна уменьшились в 1932 году не столько из-за действий кулаков, сколько из-за неблагоприятных погодных условий. Варейкис сообщил, что в Центрально-Чернозёмной области классовая борьба была «не такой уж острой», однако «ситуацию осложняло отсутствие дождей»^[465]. Косиор подчеркнул, что существует предел того, «чего могли добиться даже большевики в очень неблагоприятных климатических условиях предыдущего лета»^[466].

Каков же был выход из сложившейся ситуации? Реакция центра на этот кризис была разъяснена в секретной директиве, направленной региональным руководителям в декабре 1932 года. В ней говорилось, что кулаки проникли в колхозы и привлекли на свою сторону местных чиновников в попытке сорвать отправку хлеба в остальную часть страны^[467]. Соответственно, центр заявил, что любые сокращения плана поставок в дальнейшем означают уступку «самым ярым врагам партии». Таким образом, решение центра состояло в том, чтобы сохранить задания плана поставок и «продолжать решительное большевистское наступление в борьбе с этой оголтелой оппозицией». В результате продолжалось использование силы как средства изъятия сельскохозяйственных ресурсов. Например, Каганович продемонстрировал свою «революционную бдительность», организовав на Северном Кавказе несколько широко освещавшихся казней сотрудников колхозов, обвинённых в утаивании зерна от государства^[468]. Сталин требовал «разоружить» этих людей^[469].

Региональные партийные руководители предложили четыре альтернативных решения. Во-первых, по их мнению, планы центра по поставкам зерна были составлены произвольно, в них не были учтены конкретные условия в регионах^[470]. Шеболдаев отметил, что снижение квот на поставки «в краткосрочной перспективе более выгодно в долгосрочной». Он объяснил, что изъятие в целях выполнения текущих заданий по поставкам зерна из созданных для следующего сезона посевных работ запасов приводит к широкому распространению в деревнях мнения «о столкновении интересов колхозов и государства». Он продолжал: «Мы часто слышим от людей: как вы можете оставлять нас без семян? Необходимо сначала создать семенной фонд, а потом уже выполнять обязательства перед государством. В противном случае классовые враги воспользуются этой позицией»^[471].

Во-вторых, руководители провинциальных партийных комитетов призвали к расширению сферы компетенции региональных администраций. Они охотно признавали плохую работу многих низовых организаций. Для исправления положения они стремились добиться увеличения организационно-технических ресурсов и большего контроля над кадровой политикой на низовом уровне. В связи с кризисом 1932 года центр навязал полную реорганизацию партийного аппарата на низовом уровне. Поскольку контроль региональных властей над организациями более низкого уровня зависел от личных контактов, эти массовые отставки ещё больше ослабили региональную администрацию. Руководители провинциальных партийных комитетов также возмущались частыми «вылазками» центра против компетентного персонала региональной администрации, что приводило к хроническому дефициту квалифицированных кадров^[472].

В-третьих, провинциальные руководители использовали своё влияние на центр, добиваясь увеличения инвестиций в сельскохозяйственный сектор, особенно давно обещанной механизации производственных процессов в сельском хозяйстве. Хатаевич в ответ на критику по поводу того, что некоторые территории на Средней Волге остаются невозделанными, высказался довольно резко: «Иные даже думают, что правобережье может перескочить через «плужный» период развития, что можно сразу пересесть с сохи на трактор. Такой взгляд ошибочен и вреден»^[473]. Роберт Эйхе досадовал по поводу низкого уровня механизации в Западной Сибири. Его высказывания также отражали становившееся порой ожесточённым соперничество между регионами за скудные распределяемые центром ресурсы. «Сейчас центральные аппараты в лице Наркомзема и Наркомсовхозов всё внимание направляют на юг, — заявил он, — и такая мощная зерновая область как Западная Сибирь не получает достаточной помощи»^[474].

И, наконец руководители провинциальных партийных комитетов добивались передачи региональным властям контроля над экономической деятельностью регионов и их ресурсами. Они считали, что как политические и экономические руководители регионов лучше знают, как управлять региональной экономической политикой, и активно призывали центр децентрализовать административный контроль над торговлей и инвестиционными ресурсами. Централизованная система распределения, по критическому замечанию Хатаевича, «не работает правильно, она чрезмерно централизована и не учитывает местных условий. Сельские районы иногда по несколько месяцев не получают товаров, и мы не получаем предназначенные нам средства»^[475]. Региональные партийные руководители подчёркивали, что для решения нынешних проблем поставок необходимо уделять больше внимания проблеме руководства экономикой. Варейкис разъяснил, что «переход от экономики, основанной на индивидуальных крестьянских хозяйствах, к коллективной экономике <…> требует новой формы и новых методов организаций сельского хозяйства, требует, чтобы коллективом руководили. Нужна организованность, правильное управление, руководство коллективным хозяйством, процессами общественного труда в сельском хозяйстве»^[476].

Эти противоположные способы решения задачи выхода из кризиса 1932 года — экономическое руководство в противовес классовой борьбе — стали узловым моментом конфликта между центром и регионами из-за политики коллективизации. Постышев выступил от имени руководителей региональных партийных комитетов: «Сейчас мы имеем дело с крупнейшими хозяйствами, ими надо уметь управлять, и нечего тут прятаться за спину кулака, тем более что спина у него теперь не такая уж широкая, как раньше. Тем, что мы будем кричать, что кулаки, вредители, офицеры, петлюровцы и т.п. элементы срывают уборку или саботируют хлебозаготовки, этим мы положение не изменим. А мы где?»^[477] В этом высказывании подразумевалось, что методы классовой борьбы в ходе экономического преобразования сельских районов фактически достигли предела возможностей. Центр выступил против этой позиции. Сталин в ответ заявил: «Некоторые товарищи поняли тезис об уничтожении классов, создании бесклассового общества и отмирании государства как оправдание лени и благодушия, оправдание контрреволюционной теории затухания классовой борьбы и ослабления государственной власти. Нечего и говорить, что такие люди не могут иметь ничего общего с нашей партией»^[478].

На протяжении 1933 и 1934 годов несколько предложений руководителей региональных партийных комитетов были приняты центром. Целью изменений государственной политики была не отмена коллективизации, скорее улучшение руководства сельскохозяйственным сектором. Историк Б.А. Абрамов отметил, что «в начале 1933 года коллективизация вступила в новый период организационно-экономического укрепления колхозов»^[479]. В эту менее радикальную сельскохозяйственную политику было включено несколько положений по требованию руководителей провинциальных партийных комитетов. Во-первых, были пересмотрены сроки завершения коллективизации всего сельского хозяйства с насильственно установленными темпами. В то время как в основных сельскохозяйственных регионах коллективизация к тому времени уже была осуществлена, этот процесс был завершён в остальной сельской местности лишь во второй половине десятилетия. Во-вторых, была введена новая контрактная система для определения ежегодных заданий государства по поставкам. В соответствии с этой системой поставки государству должны были принять форму обязательного налога на деревни, основанного на фиксированном проценте фактически засеянных площадей. Целью этой контрактной системы было ввести регулярность в «непредсказуемые и произвольно изменяемые» требования центра по изъятию зерна^[480]. Колхозникам было разрешено после сдачи этого, заранее определённого количества зерна самим решать, как поступать с излишками. В-третьих, в одной из резолюций центр обещал увеличить поставку средств производства и потребительских товаров в деревню^[481]. Наконец, центр пересмотрел методы применения классовой борьбы как инструмента осуществления коллективизации. В начале 1933 года было официально объявлено, что классовая борьба в деревне окончилась победой сил социализма^[482].

Целью пересмотра сельскохозяйственной политики было привнести в неё порядок, предсказуемость и реалистичность. Новая политика, в которой были предусмотрены более умеренные сроки и требования по изъятию сельскохозяйственной продукции, была ориентирована на ослабление кризиса регионального руководства, вызванного коллективизацией. Варейкис сообщил, что в то время, несмотря на возражения Сталина, задания по приросту промышленного производства тоже были пересмотрены в сторону понижения: с 21–22% в год до 13–14% в год^[483]. Однако на практике отношения между лидерами из центра и региональными руководителями оставались конфликтными. Решения на основе уступок центра, которых добились в начале 1933 года руководители провинциальных партийных комитетов, не были сразу же проведены в жизнь. Проводившиеся жёсткими методами осенние хлебозаготовки продолжались в некоторых регионах ещё и в начале 1933 года. Центральное руководство старалось манипулировать новой контрактной системой поставок зерна с помощью, по выражению Постышева, «механического подхода к распределению квот на посевы»^[484]. В 1933 и 1934 годах в отношениях между лидерами в центре и региональными руководителями сохранялась тупиковая ситуация.

Какое значение имел конфликт между центром и регионами из-за политики коллективизации? Для начала необходимо подчеркнуть, что его причиной не являлась коллективизация как таковая. Руководители провинциальных партийных комитетов поддерживали курс на коллективизацию сельского хозяйства и неустанно трудились для проведения в жизнь политики центра. Они выступали за использование административно-командных методов в целях ускоренного экономического развития. Они поддерживали идею сильного государства, вмешивающегося в сельскую экономику и увеличивающего их собственные ресурсы власти. Действительно, руководители провинциальных партийных комитетов сыграли ведущую роль в строительстве этой системы, на основе которой советское государство могло постоянно и напрямую изымать ресурсы из деревни.

Руководители провинциальных партийных комитетов сталкивались с лидерами из центра также не из-за того, что солидаризировались с общественными силами. Они не считали себя политическими представителями крестьян или выразителями интересов этнических групп. До кризиса регионального руководства они с энтузиазмом поддерживали применение методов классовой борьбы против кулаков. Руководители провинциальных партийных комитетов едва ли могли выражать чувства народов, населявших те территории, которыми они руководили: Косиор на Украине был поляком, Хатаевич, работавший в русском и украинском регионах, был белорусским евреем, Варейкис, работавший в русском регионе, был литовцем, Эйхе, работавший в русском регионе, был латышом, Мирзоян в Казахстане был армянином, Гикало в Белоруссии был грузином. Они даже особенно не защищали сотрудников из числа своих подчинённых. Региональные руководители предъявляли местным должностным лицам непомерные требования, выдвигали необоснованные претензии, подвергали суровым наказаниям.

Возражения руководителей провинциальных партийных комитетов вызывало то, каким образом центр проводил коллективизацию и добивался выполнения планов поставок. Их протесты были реакцией на кризис регионального руководства и стремление центра не допускать их к разработке методов осуществления политики коллективизации. Как показали действия нынешних руководителей провинциальных партийных комитетов во время Гражданской войны, они не были против того, чтобы штурмовать крепости и уничтожать классовых врагов. Но за те десять лет, что прошли после Гражданской войны, они изменились. Теперь они возглавляли регионы, были экономическими руководителями и строителями государства. Решения, которые они предлагали, должны были институционно закрепить их роль и статус — как они себе их представляли — в новом государстве. Таким образом, конфликт между центром и регионами отражал внутригосударственную борьбу за власть.

Руководители провинциальных партийных комитетов имели несколько целей. Прежде всего, они хотели преодолеть кризис регионального руководства и укрепить свои политические аппараты. Чтобы достичь этих целей, они добивались своего официального участия в принятии решений по сельскохозяйственной политике. Они стремились к упорядочению политического процесса вместо произвольности, которой так часто отличались директивы центра. Они хотели большего контроля над региональными кадрами и региональными экономическими ресурсами. Им было нужно, чтобы центр считался с их мнением по вопросам, затрагивавшим их регионы. Руководители провинциальных партийных комитетов стремились к институционализации власти и статуса в послереволюционном государстве. Они хотели, чтобы центр признавал их элитарный статус как руководителей регионов и экономических руководителей. Фактически это была протокорпоративная альтернатива бюрократическому абсолютизму Сталина. Однако руководители провинциальных партийных комитетов никогда не предлагали альтернативы государству с административно-командной системой. Они никогда не предлагали изменить отношения между государством и обществом. В лучшем случае они представляли, по выражению историка В.П. Данилова, своего рода «сталинизм с человеческим лицом»^[485].

Конфликт между центром и регионами в первой половине 1930-х годов был обусловлен установившимися ограничениями на власть в новом государстве. В целом обе стороны добивались достижения своих целей в пределах этих ограничений. Лидеры из центра использовали свои организационные и силовые ресурсы власти в этом конфликте благоразумно и умеренно. Хотя Москву все больше не устраивало такое положение, попытки центра вытеснить региональных руководителей с их стратегических позиций в процессе проведения в жизнь политики коллективизации и ликвидировать региональные политические аппараты в то период были ограничены. Тем временем руководители провинциальных партийных комитетов использовали свои стратегические позиции в политическом процессе и неформальные ресурсы власти, чтобы отстаивать свои интересы. Они использовали личные связи для влияния на центр, добиваясь более умеренной политики. Защита покровителей из центра придавала им смелости, позволяя выступать против ряда положений политики центра. Пересмотр сельскохозяйственной политики 1933 и 1934 годов свидетельствовал о том, что региональным руководителям удавалось добиваться уступок от центра.

Глава 7. Конфликт между центром и регионами (II): гибель руководителей провинциальных партийных комитетов

Конфликт 1930-х годов между центром и регионами был вызван ограничениями на власть как следствием переплетения формальных организационных и неформальных социальных структур в послереволюционном государстве. Хотя официальная власть была сосредоточена в центре государства, в начале тридцатых годов руководители провинциальных партийных комитетов имели возможность отстаивать свои интересы и свою роль в процессе принятия политических решений и их реализации. В то время лидеры из центра не оспаривали напрямую неформальные ресурсы власти руководителей провинциальных партийных комитетов. Вместо этого Москва осуществила ряд организационных реформ, с помощью которых, однако, не удалось отстранить руководителей провинциальных партийных комитетов от участия в политическом процессе. В 1933-м и 1934 году в борьбе за власть между центром и регионами сложилась тупиковая ситуация. Каждая из сторон пыталась изменить ограничения на власть в свою пользу. Руководителям провинциальных партийных комитетов это не удалось. В то же время лидеры из центра разработали стратегию, выходившую за рамки установленных ограничений в этих отношениях. За счёт мобилизации силовых ресурсов и создания коалиций центр вёл прямое и систематическое наступление на неформальные ресурсы власти региональных руководителей. В результате Москве удалось успешно перестроить отношения между центром и регионами в новом государстве. Ограничения на власть в отношениях между центром и регионами не были статичными. К концу 1930-х годов деятелям центра в целом и Сталину в частности удалось более полно осуществить свои притязания на «деспотическую» власть государства.

В этой главе показано, как ограничения на власть формировали взаимодействие между центральными и региональными игроками, и представлен процесс, на основе которого эти ограничения были изменены. В центре внимания находятся три аспекта этого процесса: (1) ограниченная способность деятелей центрального аппарата смещать с постов руководителей провинциальных партийных комитетов как следствие ограничений на власть, существовавших в начале 1930-х годов; (2) неудачная попытка региональных руководителей изменить ограничения на власть в середине 1930-х годов; (3) террор центра в отношении руководителей провинциальных партийных комитетов в конце 1930-х годов.

I. Ограничения на власть и пределы реакции центра

В начале 1930-х годов Москва ещё не прибегала к силовым методам в отношениях с руководителями провинциальных партийных комитетов. В то время лидеры из центра пытались использовать свой перевес в официальных организационных возможностях, чтобы навязывать регионам политические решения. С 1930-го по 1934 год для достижения этой цели они разработали ряд мер: (1) манипулирование кадрами, (2) проведение в жизнь принятых в центре решений в обход региональных руководителей, (3) реорганизация аппарата контроля, (4) проведение нормативных кампаний. Эта тактика непосредственно не касалась существующих ограничений на власть и в конечном счёте оказалась неэффективной. Положение, роль и статус руководителей провинциальных партийных комитетов в эти годы были надёжно защищены.

Прежде всего, руководители из центра активно манипулировали кадровым механизмом, стараясь добиться от региональных и местных администраций большей эффективности в работе и большего повиновения. Система партийной номенклатуры была создана в начале 1920-х годов. Полномочия на назначение на почти все элитные посты в новом государстве были сосредоточены в центральных органах партийного аппарата, возглавляемых Сталиным, Молотовым и Кагановичем. Они определяли кадровую политику государства и напрямую контролировали процесс назначений. Официальный контроль центра над подбором персонала был колоссальным, он охватывал многие сектора политической и экономической деятельности. Каганович, например, подчёркивал, что только с 1928-го по 1930 год главный кадровый отдел центра санкционировал около 11.000 назначений^[486]. В начале 1930-х годов лидеры из центра дважды использовали свои полномочия, чтобы организовать массовую смену персонала в региональных и местных администрациях. Первая волна смены персонала имела место в середине 1930 года — после первых кампаний коллективизации; вторая — во время кризиса с поставками зерна в конце 1932 —начале 1933 года.

В 1930 году существовало три категории персонала для массовой замены. В первую вошли чрезмерно ревностно выполнявшие свою работу должностные лица, из которых сделали козлов отпущения за перегибы и неразбериху начала кампании коллективизации. Их обвинили в том, что в ходе коллективизации они неосмотрительно вышли за пределы, определённые официальной политикой. Однако эти смещения с постов были скорее символическими, чем карательными и не имели серьёзных негативных последствий для карьеры уволенных: они просто были переведены на аналогичные административные посты в других регионах. Особенно наглядным был перевод Карла Баумана из Москвы в Среднюю Азию^[487]. Смена персонала в Закавказье весной 1930 года также должна была продемонстрировать менее радикальный подход центра к коллективизации. Региональные должностные лица, снятые в то время со своих постов, были просто переведены на новые посты за пределами Закавказья; среди этих работников были Криницкий, М. Кахиани, А. Костанян и Н. Гикало^[488].

Во вторую категорию входили региональные руководители, которые публично отказались от поддержки коллективизации после катастрофического начала этой кампании. Эти должностные лица открыто критиковали применение центром силовых методов весной 1930 года. Весьма примечательны в этом плане судьбы В.В. Ломинадзе (Бесо), который в 1930 году недолгое время занимал пост руководителя региональной партийной организации Закавказья, и С.И. Сырцова, главы правительства России. Ломинадзе говорил, что крестьянство пока не готово к быстрому переходу к социалистическим формам экономической организации. Он отмечал, что партия, торопясь осуществить этот переход, заняла барственную, феодальную позицию в отношении нужд рабочих и крестьян^[489]. Вскоре после этого Ломинадзе и Сырцов были исключены из состава ЦК партии за «оппозиционную» деятельность.

Третья категория — персонал, подлежавший обычному перемещению: это были повышения по службе или переводы, на региональных руководителей этой группы критика центра не распространялась. К этой категории относились, в частности, должностные лица, которые ранее не работали в региональных администрациях. Например, Ян Гамарник, глава партийной организации Белоруссии и Андрей Андреев, глава партийной организации Северного Кавказа, были назначены на посты в региональном руководстве в 1928 году. Ранее они работали соответственно в вооружённых силах и в профсоюзах. В 1930 году Гамарника назначили руководителем центрального военного политико-административного управления, а Андреев был назначен на руководящий пост в центральной контрольной администрации^[490]. Борис Шеболдаев, который был назначен вместо Андреева, был переведён горизонтально со Средней Волги на Северный Кавказ, где в начале 1920-х годов он впервые получил пост в структуре региональной администрации^[491].

Перестановки 1932 года были прямой реакцией на катастрофически низкие урожаи зерна, голод и кризис с поставками сельскохозяйственной продукции. В основном центр менял работников в главных зернопроизводящих регионах и регионах с нерусским населением. В конце 1932-го и начале 1933 года произошли широкомасштабные перестановки персонала в местной администрации Украины, Северного Кавказа и Нижней Волги. На Украине под руководством вновь назначенного главы её партийной организации Павла Постышева было уволено 237 окружных партийных секретарей, 249 председателей правительственных организаций и 158 председателей контрольных комиссий^[492]. На Северном Кавказе к началу 1933 года не только произошли перестановки в местной администрации, но и было исключено из партии почти 45% её членов в регионе^[493]. Смена персонала, навязанная центром, станет причиной разногласий позднее, когда в этих региональных организациях будут выявлены «скрытые враги».

Кадровые перемещения 1932 года, аналогичные массовым перестановкам, которые прошли в 1930 году, в большей степени затронули регионы с нерусским населением. Со второго полугодия 1932 года по начало 1933 года новые региональные руководители были назначены в Белоруссии, на Украине, в Одессе, в Закавказье, в Азербайджане, на Средней Волге, в Татарии, в Казахстане и Киргизии^[494]. Лидеры из центра особенно следили за проявлениями национализма, которые были ответом на проводившуюся силовыми методами кампанию изъятия у крестьян максимально возможного количества зерна. В Москве опасались, что классовые «враги» в сельских районах используют национальные чувства, чтобы организовать сопротивление хлебозаготовкам. Куйбышев, например, предложил проект закона, запрещавший использование украинского языка в официальной речи на Северном Кавказе и закрыл все газеты на украинском языке, кроме одной. Он заявил, что украинский язык не отвечает «культурным интересам населения», а служит интересам «антибольшевистских» сил в регионе^[495]. Постышев конкретно винил в невыполнении планов поставок сельхозпродукции на Украине «националистический уклон»^[496]. Аналогичные обвинения были выдвинуты в Белоруссии, где смещённый руководитель республики К. Гей был обвинён в терпимом отношении к движению «националистов-уклонистов»^[497].

Исключением был Филипп Голощёкин, который с 1925-го по 1933 год возглавлял организацию партии в Казахстане. Его критиковали не за терпимое отношение к проявлениям национализма во время коллективизации, а за то, что он возглавил беспощадную кампанию по уничтожению всех остатков традиционных казахских общины и культуры, включая насильственный перевод на оседлый образ жизни довольно многочисленную группу кочевников Казахстана^[498]. Такое проявление двойных стандартов отчасти объясняется позицией центра, который не относил Казахстан к числу ведущих зернопроизводящих районов, а отчасти — предположением, что национальное самосознание у казахов в целом развито слабо. Голощёкин, который с начала 1920-х годов был одним из руководителей региональной администрации, был в то время переведён на невысокий пост в центральном правительстве^[499].

Заслуживает также внимания факт, что в этот период руководители организаций партии в нескольких провинциальных анклавах с нерусским населением оставались на своих постах исключительно долго: Беталь Калмыков (1928–1937 годы) в Кабардино-Балкарской республике, Северный Кавказ; Михей Эрбанив (1928–1937 годы) в Бурятии, Сибирь; Сергей Петров (1926–1937 годы) в Чувашии, Средняя Волга. (Последний находился на этой работе одиннадцать лет, что было одним из самых долгих сроков руководства региональной администрацией в период между Гражданской и Отечественной войнами.)

Несмотря на частые перестановки персонала в сельских регионах и регионах с нерусским населением в начале 1930-х годов, руководители провинциальных партийных комитетов прочно занимали властныепосты в региональных администрациях. В то время центральное руководство в целом проявляло по отношению к ним сдержанность. Региональные руководители — в отличие от сотрудников администрации более низкого уровня — относительно долго сохраняли свои посты в эти годы (см. табл. 4.1). Такая ситуация была особенно характерна для районов с русским населением, где Варейкис, Румянцев, Кабаков и Эйхе демонстрировали впечатляющее искусство выживания, учитывая степень политической нестабильности в региональной администрации. Однако под влиянием неформальных отношений такой стабильностью отличались даже районы с нерусским населением. Например, входившие в список регионального руководства 1934 года Николай Гикало, который был руководителем партийной организации Белоруссии, и Левон Мирзоян, глава партийной организации Казахстана, были членами системы личных взаимоотношений Закавказья и имели прочные связи с Орджоникидзе и Кировым ещё со времён подполья и Гражданской войны^[500]. Хатаевич (которого нет в списке 1934 года) был просто переведён из Средневолжской области в Днепропетровский район на Украине^[501].

Перестановки, осуществлявшиеся в Закавказье, заметно отличались от перестановок в других регионах. С начала коллективизации в этом регионе неоднократно проводились перестановки персонала. Лидеры из центра вели борьбу с Орахелашвили, исподтишка блокировавшим политику центра, и Ломинадзе с его открытым неповиновением и бесконечным противоборством группировок. В октябре 1932 года в Закавказье главой региона был назначен Лаврентий Берия. Хотя Берия и имел личные связи с Орджоникидзе, он не входил в число комитетчиков, а принадлежал к послереволюционному поколению партийных работников. Большую часть своей карьеры он проработал в региональном аппарате органов внутренних дел. На одном из региональных совещаний партии Берия разъяснил, кому он предан: «Выполнило ли закавказское партийное руководство указания ЦК ВКП(б) и тов. Сталина? Сумели ли закавказские большевики в 1930 и 1931 гг. в своей работе сочетать хозяйственное укрепление Закфедерации с максимальным развёртыванием инициативы и самодеятельности республик, входящих в ЗСФСР? Нет, не сумели… Партийное руководство в Закавказье не сумело добиться необходимых успехов в борьбе за хозяйственное и политическое укрепления Закфедерации»^[502]. Под руководством Берии члены прежней системы личных взаимоотношений Закавказья систематически смещались с постов, обеспечивавших организационную власть в регионе^[503]. Этот подход к смене персонала в Закавказье отражал обдуманную политику центра с целью ликвидировать неформальные связи на основе систем личных взаимоотношений в официальных структурах власти. Важно, что позднее в тридцатые годы эта политика применялась без разбора и с использованием силы.

Другим способом, при помощи которого лидеры из центра стремились обеспечить себе власть над регионами, было уменьшение политической роли руководителей провинциальных партийных комитетов. В период с 1933-го по 1934 год лидеры из центра создали альтернативную организацию руководства сельским хозяйством и сократили организационный аппарат региональной администрации.

В январе 1933 года по инициативе Москвы была учреждена новая административная организация для сельскохозяйственного сектора — политические отделы машинно-тракторных станций (МТС)^[504]. МТС были созданы во всех сельскохозяйственных регионах на основе первого пятилетнего плана для оборудования общих парков тракторов и другого механизированного оборудования. Политические отделы были сосредоточены в главных зернопроизводящих регионах. Им было дано указание контролировать осуществление сельскохозяйственной политики и выполнение планов поставок. Эти отделы были официально связаны с центром через самостоятельные в организационном отношении управленческие структуры, находившиеся вне пределов административной юрисдикции региональных и местных партийных организаций. В центре ими руководил Александр Криницкий, который большую часть своей карьеры проработал в региональной администрации^[505]. Указывая на преимущества политических отделов по сравнению с существующими административными органами в сельских районах, Каганович подчеркнул, что сотрудники этих отделов набираются за пределами данного региона и, следовательно, не обременены личными связями или противоречащими друг другу привязанностями. Он охарактеризовал их как специалистов, ориентированных на действия, способных преодолевать бюрократическую неэффективность, от которой страдала региональная администрация^[506].

Создавая политические отделы МТС, лидеры из центра попытались обойти руководителей провинциальных партийных комитетов в процессе осуществления сельскохозяйственной политики. Не удивительно, что вскоре началась борьба между этими отделами и местными партийными организациями. Несмотря на указание центра местным партийным руководителям «помогать новым людям», эти организации чаще сопротивлялись посягательствам политических отделов на руководство территориями, которые они считали своими^[507]. Местных должностных лиц подвергали наказаниям за мелкие притеснения работников политических отделов, включая непредоставление пайков и жилья. Один чиновник был даже исключён из партии за попытку арестовать местного руководителя политического отдела^[508].

В конфликтных ситуациях руководители провинциальных партийных комитетов решительно выступали против административной независимости политических отделов МТС и защищали местные партийные организации. Провинциальные комитетчики стремились найти решения, которые помогли бы им сохранить главенствующие позиции в проведении государственной политики на селе. В июне 1933 года Павел Постышев высмеял политические отделы как «самозванцев, претендующих на власть в округах»^[509]. Во время съезда партии в феврале 1934 года Постышев, Шеболдаев, Варейкис и Эйхе указали на различные недостатки в работе политических отделов. Шеболдаев особенно резко критиковал политические отделы МТС и призывал немедленно подчинить их региональным административным органам партии^[510]. На другом совещании партии в июне 1934 года Косиор и Варейкис заявили, что политические отделы МТС вмешиваются в местные дела в ущерб усилиям центра по обеспечению поставок^[511]. Даже Киров затронул эту тему, публично подвергнув критике деятельность политических отделов МТС^[512].

Центральное руководство, наконец, прислушалось к постоянной критике, с которой выступало руководство региональных партийных комитетов. В ноябре 1934 года независимость политических отделов МТС была ограничена, а их обязанности переданы существующей региональной административной структуре^[513]. Ликвидация политических отделов МТС также вынудила лидеров из центра отказаться от попыток подорвать организационную поддержку региональной администрации. На региональном уровне эти попытки состояли в ликвидации управленческого персонала, а на местном — в преобразовании отделов таким образом, чтобы их работники стали разъездными инспекторами^[514]. Таким образом центр стремился подорвать роль команд по проведению в жизнь сельскохозяйственной политики в региональной администрации. Однако эти организационные изменения просуществовали недолго^[515]. В период тупика в отношениях между центром и регионами в 1933–1934 годах попытки центра создать альтернативные организационные формы региональной и сельскохозяйственной администрации провалились. Лишить руководителей провинциальных партийных комитетов главенствующих позиций в процессе проведения в жизнь сельскохозяйственной политики не удалось.

Кроме того, лидеры из центра стремились усовершенствовать систему контроля над региональной администрацией. Система контроля, созданная в 1922 году, была бюрократической структурой, параллельной региональному и местному уровням администрации. Сотрудники органов контроля должны были наблюдать за деятельностью региональных и местных чиновников администрации, сообщая о полученных данных Центральной контрольной комиссии. Когда в 1930 году кампания центра по радикальной перестройке сельских районов первоначально встретила сопротивление, лидеры из центра мобилизовали региональные контрольные органы, которые должны были направить свою энергию на осуществление этой политики^[516]. Однако аппарат органов контроля оказался не готов к выполнению этого задания. Между сотрудниками региональной администрации и должностными лицами органов контроля существовали неформальные отношения, что подрывало эффективность действий аппарата контроля. Поэтому лидеры из центра перестроили систему контроля, чтобы обеспечить её независимость от региональных и местных руководителей. В январе 1933 года был создан альтернативный орган контроля — Центральная комиссия по чистке для проведения широкомасштабной проверки рядовых членов партии после катастрофического неурожая 1932 года^[517]. Лидеры из центра совместными усилиями постарались держать эту комиссию вне сферы влияния регионального руководства. В апреле 1933 года для контроля над процессом проверки членов партии было создано десять специальных региональных комиссий по чистке, подотчётных только Центральной комиссии^[518]. Каганович заявил, что региональные комиссии по чистке обязаны сообщать в Центральную комиссию обо всех нарушениях и недостатках в республиках, краях и областях^[519].

Тем не менее региональных руководителей обвиняли в препятствовании деятельности комиссий по чистке. Более того, несмотря на многочисленные претензии центра, ответственность за организацию проверки и обмена личных документов всех рядовых членов партии была впоследствии возложена не на комиссии по чистке, а на региональные и местные партийные органы^[520]. В 1935–1936 годах региональные руководители контролировали ряд проверок в партии и исключений по их результатам^[521]. Хотя этот процесс привёл к массовым исключениям, руководителей провинциальных партийных комитетов и их личные группировки, что примечательно, он не затронул. Маленков впоследствии критиковал руководителей провинциальных партийных комитетов за «механический» и «пассивный» подход к проверке членов партии^[522].

И наконец лидеры из центра попытались использовать небюрократические средства контроля. Кампания за «внутрипартийную демократию» была организована центром вскоре после того, как в 1930 году возникли первые проблемы в ходе коллективизации. Целью этой кампании было использовать общественную критику местных должностных лиц в адрес партийного руководства, но всегда в контролируемой форме. Проводились, например, собрания с целью самокритики, на которых рядовым членам партии и беспартийным давали возможность выступать с критикой руководителей партии^[523]. К этой кампании были подключены средства массовой информации. Пресса получила указание поддерживать «пролетарскую самокритику» и «беспощадно бороться с бюрократией и теми, кто зажимает самокритику»^[524]. Кроме того, летом 1930 года состоялись выборы региональных и местных руководителей партии. В редакционной статье газеты «Правда» подчёркивалось, что «перевыборы должны ещё больше закалить партийные организации в борьбе за генеральную линию партии, за боевые темпы социалистического строительства»^[525]. Однако руководители провинциальных партийных комитетов успешно избегали участия и в собраниях, где от них ждали самокритики, и в перевыборах.

Суммируя всё вышесказанное, следует отметить, что в начале 1930-х годов лидеры из центра отреагировали на конфликт с регионами рядом преимущественно мирных организационных мер. Эта тактика — перестановки персонала, организационные инновации и нормативные кампании — была обусловлена существующими ограничениями на власть в отношениях между центром и регионами^[526]. Ответные меры центра практически не изменили характер отношений между центром и регионами в том виде, в каком они сложились в 1920-е годы. На положение и власть руководителей провинциальных партийных комитетов в послереволюционном государстве эта тактика центра существенного влияния не оказала. К середине 1930-х годов недовольство центра своей неспособностью добиться своих целей в регионах становилось все более явным. В это время лидеры из центра разработали новую политику в отношениях с регионами. Руководители провинциальных партийных комитетов аналогичным образом стремились изменить ограничения на власть в своих отношениях с центром.

II. Изменение ограничений на власть в отношениях между центром и регионами

Начиная с 1934 года ограничения на власть, которые формировали отношения между центром и регионами в начале 1930-х годов, оказались в центре внимания как лидеров из центра, так и региональных руководителей. Несколько руководителей провинциальных партийных комитетов задумали «дворцовый переворот», в результате которого Сталин должен был быть смещён с поста генерального секретаря ЦК и замещён их покровителем в центре Сергеем Кировым. Обеспечив таким образом смену руководства, эти региональные руководители намеревались придать официальный характер своей власти и статусу региональной элиты государства. Однако их стремление стать людьми, от которых зависит назначение на самый высокий пост в партии, не реализовалось. Им не удалось организовать такое надёжное взаимное сотрудничество, чтобы добиться изменения ограничений на власть в свою пользу. В Москве тем временем предпринимали попытки лишить региональных руководителей неформальных ресурсов власти. В течение следующих двух лет лидеры из центра постоянно старались устранить влияние неформальных структур на официальные властные позиции и нанести ущерб репутации руководителей провинциальных партийных комитетов. К середине 1937 года лидеры из центра смогли лишить региональное руководство неформальной поддержки, создав таким образом условия для прямой конфронтации, которая в конечном счёте привела не только к отстранению от политической власти, но также к физическому уничтожению руководителей провинциальных партийных комитетов.

Партийные руководители на местах первыми предприняли действия для изменения ограничений на власть. В феврале 1934 года в Москве состоялся съезд партии, первый с 1930 года. На этом съезде, «Съезде победителей» было официально объявлено о победе социализма в СССР. Хотя многое ещё предстояло сделать, большевистская элита праздновала свои недавние достижения в строительстве социализма. Лидеры из центра были более сдержанны и в прославлении достигнутого, и в оценке деятельности собравшихся на съезд партийцев. Каганович подверг резкой критике тех в рядах большевистской партии, в рядах Центрального Комитета, кто был неспособен выдерживать большевистские темпы, отставал, и кому не хватило сил и стойкости для нового великого дела^[527].

В своих публичных выступлениях на съезде провинциальные комитетчики продолжали петь дифирамбы руководителю партии Сталину, прославлять успехи социализма и восхвалять собственные достижения. Но в узком кругу они обсуждали свой конфликт с центром и планировали, как положить конец направленным против них действиям центра. Встретившись в кремлёвской квартире Орджоникидзе, несколько ведущих руководителей провинциальных партийных комитетов организовали заговор с целью совершить «дворцовый» переворот: официально ограничить власть Сталина. Существование такого заговора было лишь впоследствии подтверждено в мемуарах Анастаса Микояна и Никиты Хрущёва, участников этого съезда^[528]. Информация об этом заговоре получена не из первых рук, однако совпадают три важных момента: (1) состав участников, (2) стратегия и (3) то, что он был сорван.

Инициатором и главным организатором заговора был Борис Шеболдаев. Среди главных заговорщиков были также Иосиф Варейкис и Станислав Косиор. Кроме того, в состав этой группы входили Роберт Эйхе, Мамия Орахелашвили и Григорий Петровский. Состав участников важен по нескольким причинам. Во-первых, Шеболдаев, Варейкис и Косиор представляли главные сельскохозяйственные регионы страны. Таким образом, конфликт между центром и регионами, по-видимому, объединил этих региональных руководителей. Во-вторых, пятеро из шести названных заговорщиков были связаны личными отношениями. Организаторами заговора были члены системы личных взаимоотношений Закавказья. Этот заговор был не только организован Шеболдаевым, Варейкисом и Орахелашвили, встречи проходили в квартире Орджоникидзе, и о заговоре знал Сергей Киров. Косиор и Петровский были ведущими членами украинской системы личных взаимоотношений. В-третьих, заговор стал попыткой межрегионального сотрудничества. Участники заговора представляли Северный Кавказ, Центрально-Чернозёмную область, Украину, Закавказье и Сибирь. Особенно заслуживает внимания тот факт, что Эйхе, как сообщалось, был участником заговора, хотя между Украиной и Сибирью в то время существовала ожесточённая конкуренция из-за распределения ресурсов.

Стратегия участников заговора предусматривала использование съезда партии как легального форума для совершения ненасильственного дворцового переворота с целью свержения Сталина. В соответствии с Уставом партии съезд являлся органом, имевшим официальные полномочия на избрание её руководителей. Предыдущий съезд состоялся в 1930 году^[529]. Таким образом, этот съезд был первой с момента начала кризиса регионального руководства и активизации конфликта между центром и регионами в 1932 и 1933 годах возможностью официально бросить вызов центру. Переворот предусматривалось осуществить в три этапа. Первый: обнародование на съезде предложения Ленина о смещении Сталина с поста генерального секретаря ЦК, выдвинутого вождём революции десять лет назад. Далее они собирались организовать голосование по вотуму недоверия Сталину как руководителю партии. И, наконец группа намеревалась выдвинуть Сергея Кирова в качестве преемника Сталина и провести голосование для избрания Кирова генеральным секретарём ЦК. Можно утверждать, что Киров был в то время самым популярным человеком в руководстве партии. На выборах в новый ЦК, проведённых на съезде, он получил почти на триста голосов больше, чем Сталин. В конфликте между центром и регионами Киров выступал как защитник регионального руководства. И что самое главное, он был покровителем трёх из шести ключевых участников заговора: Шеболдаева, Варейкиса и Орахелашвили.

Однако заговор провалился. Когда заговорщики обратились к Кирову, тот недвусмысленно отказался принимать в нём участие. Как сообщают, он заявил, что смещение Сталина будет означать отречение от всего, что было достигнуто в последние пять лет. По свидетельству Микояна, Киров сказал, что он и Орджоникидзе уже играют сдерживающую роль в центре^[530]. Нежелание Кирова принять участие в заговоре, возможно, было продиктовано его лояльным отношением к Сталину или, что более вероятно, страхом перед ним^[531]. Главные заговорщики лично знали Кирова и доверяли ему. Без его участия заговор был сорван. Заговорщики не пытались найти другого претендента на роль преемника Сталина.

Эта неудачная попытка сместить Сталина — единственный известный пример, когда руководители провинциальных партийных комитетов предприняли действия для изменения ограничений на власть в отношениях между центром и регионами. Заговор не продвинулся дальше обсуждения, и это свидетельствовало о том, какие колоссальные препятствия надо было преодолеть региональным руководителям, чтобы изменить эти ограничения. В региональных администрациях системы личных взаимоотношений и региональные интересы часто приводили к соперничеству региональных партийных руководителей. Крах заговора после отказа Кирова принять в нём участие показал, что сотрудничество было не только трудно организовать, ещё труднее было его поддерживать. Этот инцидент также показал пределы возможностей руководителей провинциальных партийных комитетов как государственных деятелей. Их элитарное самосознание солдат революции и строителей социализма, к сожалению, не позволило им взять на себя роль людей, от которых зависят назначения на высокие посты.

Тем временем руководители из центра подготовили свой план изменения ограничений на власть в свою пользу. Главным пунктом этого плана было отделение неформальных систем личных взаимоотношений от официальных государственных структур. Между вторым полугодием 1934 года и первым полугодием 1937-го центральное руководство по нарастающей подрывало неформальные ресурсы власти региональных партийных руководителей. Этот процесс предусматривал: (1) отстранение ведущих членов систем личных взаимоотношений от руководства в центре, (2) устранение выходивших за пределы организаций связей членов этих систем с органами контроля и силовыми органами, (3) ликвидацию монополии руководителей региональных партийных комитетов на осуществление сельскохозяйственной политики, (4) подрыв репутации этих руководителей.

Во-первых, в период между 1934-м и 1937 годом ведущие члены систем личных взаимоотношений Сергей Киров, Серго Орджоникидзе и Валериан Куйбышев выбыли из центрального руководства партии в результате необычных смертей. 1 декабря 1934 года Киров был застрелен в коридоре рядом со своим кабинетом в Смольном институте, штаб-квартире Ленинградской партийной организации^[532]. Убийца, как заявили, был сторонником Зиновьева, бывшего партийного руководителя Ленинграда, некогда — соперника Сталина и испытывал неприязнь к Кирову. Среди историков мало сторонников официальной версии этого убийства, они, напротив, обращают внимание на косвенные доказательства и мотивы, которые дают основания предполагать соучастие в нём Сталина^[533]. Менее чем через два месяца, 26 января 1935 года Валериан Куйбышев умер от сердечной недостаточности. Хотя обстоятельства смерти Куйбышева вызывают подозрения, он, как сообщают, болел перед смертью^[534]. И наконец 18 февраля 1937 года умер Серго Орджоникидзе. Официальная причина смерти Орджоникидзе — сердечная недостаточность; было известно, что за несколько лет до этого он перенёс сердечный приступ. Впоследствии выяснилось, что в действительности Орджоникидзе покончил с собой. Орджоникидзе застрелился после того как имел горячий спор со Сталиным о многочисленных арестах и казнях представителей государственной элиты, которым были подвергнуты и его подопечные из системы личных взаимоотношений^[535]. По словам Хрущёва, «товарищ Орджоникидзе видел, что он не может дальше работать со Сталиным, хотя раньше он был одним из ближайших его друзей. Орджоникидзе занимал высокий пост в партии, его ценил Ленин <…>, но обстановка сложилась так, что Орджоникидзе уже не мог дальше нормально работать, и чтобы не сталкиваться со Сталиным, не разделять ответственности за его злоупотребления, решил покончить жизнь самоубийством»^[536]. Официальные версии смертей Кирова, Куйбышева и Орджоникидзе — ещё одно отражение неформальных ограничений на власть в государстве. Эти деятели не были публично подвергнуты суду и казнены, как другие бывшие руководители из числа старых большевиков в то время. Вместо этого им разрешили умереть «почётной» смертью, и по иронии судьбы, они были похоронены у Кремлёвской стены, прямо за Мавзолеем Ленина друг рядом с другом. В отличие от других лидеров из числа старых большевиков, у этой группы были обширные личные связи с руководителями провинциальных партийных комитетов, военной и промышленной элитой.

«Выбытие» этих деятелей из руководства ликвидировало важное неформальное ограничение в отношениях между центром и регионами. Каждый из этих троих временами добивался от центра принятия более умеренных экономических планов. В частности, Орджоникидзе и Киров были покровителями и защитниками ряда ведущих действующих лиц во всей государственной элите, особенно среди провинциальных партийных руководителей. Когда они работали, руководители из центра демонстрировали сдержанность в отношениях с региональным руководством. Их безвременная смерть лишила провинциальных партийных руководителей неформального ресурса власти и сделала более уязвимыми для центра, власть которого была основана на организационных и силовых преимуществах. Как справедливо заметил Роберт Конквест, «убийство Кирова стало увертюрой к событиям 1937 года»^[537].

Во-вторых, в середине 1930-х годов центру удалось ликвидировать выходившие за рамки организаций неформальные связи между региональным руководством и органами контроля с одной стороны и силовыми органами — с другой. Эти усилия начались с всеобъемлющей перестройки системы контроля. Новая контрольная организация, Комиссия по чистке, созданная после кризиса 1932 года, связанного с поставками сельскохозяйственной продукции, в конечном счёте взяла в свои руки решение кадровых и дисциплинарных вопросов, которыми ранее занимался прежний аппарат контроля. Теперь этот аппарат стал проводником политики центра^[538]. В 1934 году была проведена реорганизация НКВД, в результате которой были значительно расширены его юрисдикция и полномочия. НКВД получил оперативный контроль над специальными военными подразделениями, внешней разведкой, органами внутренней безопасности, гражданской милицией, пограничными войсками, пожарными командами и дорожно-патрульной службой. В итоге все силовые органы государства, кроме Красной армии, были объединены в единую административную структуру^[539].

В сентябре 1936 года НКВД возглавил протеже Лазаря Кагановича Николай Ежов. В первой половине 1930-х годов Ежов был одним из ведущих игроков, контролирующих региональную администрацию^[540]. В то время он выступал как активный критик регионального руководства, твёрдо верящий в тактику классовой борьбы^[541]. Например, в декабре 1935 года он заявил, что региональные руководители очень плохо справились с выполнением неоднократных требований ЦК об усилении большевистской бдительности и дисциплины^[542]. Эти слова напомнили о конфронтации центра с руководителями провинциальных партийных комитетов во время кризиса с поставками зерна в 1932 году. Теперь Ежов работал над деталями сложной версии теории заговора, в соответствии с которой кризис из-за поставок зерна 1932 года и убийство Кирова связывались с деятельностью внутрипартийных группировок^[543].

Ежов провёл чистки аппарата НКВД, изгнав оттуда старых партийных работников, которым, по его словам, не хватало должной решимости для преследования в судебном порядке видных представителей элиты. Он высмеивал своих предшественников за их отношение к политическим противникам, заявил, что то, как те содержались, было больше похоже на пребывание «в доме отдыха, чем в тюрьме»^[544]. Отношения между НКВД Ежова и региональным руководством сразу же стали конфронтационными. Если прежде аппарат этого ведомства проявлял сдержанность в официальных отношениях с региональным руководством, теперь лидеры из центра открыто поддерживали его постоянное вмешательство в работу региональной администрации^[545]. Эти организационные и кадровые изменения означали, что центру удалось мобилизовать силовые ресурсы. К 1937 году аппарат Наркомата внутренних дел был превращён в личное орудие правления Сталина.

После реорганизации аппарата НКВД лидеры из центра стали расправляться с руководством вооружённых сил. Военная элита так же, как и руководители провинциальных партийных комитетов, представляла в послереволюционном государстве альтернативный центр власти. Военную элиту отличало профессиональное самосознание, кастовый дух и протокорпоративные черты^[546]. Так, некоторые военные лидеры выступали в защиту своих обвинённых коллег. Например, когда на одном из заседаний ЦК партии Молотов потребовал, чтобы Ян Гамарник назвал имена конкретных людей, Гамарник, возглавлявший военно-политическую администрацию, не признал, что кто-либо из командиров замешан в якобы имевшем место заговоре, раскрытом НКВД^[547].

Весной 1937 года преобразованный аппарат НКВД задействовали против военной элиты. Была быстро и скрытно арестована группа высших командиров, которых судил тайный трибунал, признал их виновными в государственной измене, затем они были казнены^[548]. Это стало началом террора против военного руководства, в результате которого к концу десятилетия погибло более двух третей высшего военного командования, и были арестованы десятки тысяч военнослужащих среднего и низшего ранга^[549]. Среди тех, кто стал первыми жертвами репрессий, были командиры, имевшие наиболее тесные связи с провинциальными партийными руководителями, включая Тухачевского, Якира, Уборевича, Левандовского и Корка. Гамарник, имевший тесные связи с украинским политическим руководством, покончил с собой прежде, чем его смогли арестовать.

Гибель высшего военного командования весной 1937 года сняла ещё одно неформальное ограничение в отношениях между центром и регионами. Подавив силовые возможности вооружённых сил, лидеры из центра стали ещё смелее в противостоянии с региональными руководителями. Неформальные отношения, существовавшие у всего регионального руководства с военной элитой, были потенциальным силовым ресурсом, который мог быть мобилизован против центра, однако нет никаких доказательств того, что такая стратегия когда-либо рассматривалась военными или региональными руководителями.

В-третьих, в середине 1930-х годов Москва приняла меры для лишения руководителей провинциальных партийных комитетов их стратегических позиций в реализации политики центра. На этот раз вместо создания альтернативных каналов осуществления своей политики лидеры из центра попытались урезать официальную организационную власть, которой обладали региональные руководители, и вступить в союз с новой когортой региональных администраторов.

Для выполнения первой задачи в середине 1930-х годов во все более широких масштабах ликвидировались укрупнённые административно-территориальные единицы, сформированные в конце 1920-х годов. Эти крупные административно-территориальные единицы были официальной базой власти руководителей провинциальных партийных комитетов, предоставляя им политические, экономические и организационные ресурсы. Начиная с 1934 года начала создаваться новая административно-территориальная структура, которая напрямую связывала центр с российскими губерниями и республиками с нерусским населением. В России Борис Шеболдаев традиционно был руководителем Северного Кавказа, однако теперь он руководил Азовско-Черноморским краем, территория которого была более чем наполовину меньше; Иосиф Варейкис раньше был региональным руководителем Центрально-Чернозёмной области, но теперь в его ведении осталась только Воронежская область; Иван Кабаков был региональным руководителем Урала, однако теперь он возглавлял только Свердловскую область. В таких случаях руководители провинциальных партийных комитетов оставались лидерами в тех же регионах, однако их территориальная и организационная юрисдикция значительно сокращались. В середине 1930-х годов в регионах были также ликвидированы региональные комитеты Закавказья и Средней Азии, каждый из которых объединял несколько территориальных с образований нерусским населением.

Поскольку руководителям провинциальных партийных комитетов были переданы под начало территории меньшей площади, соответственно уменьшился объём их ответственности за выполнение экономических планов центра. Кроме того, в январе 1935 года, стремясь лишить региональное руководство контроля над системой раздачи постов и привилегий на местах, лидеры из центра официально взяли на себя ответственность за назначение руководителей на уровне округов^[550]. Теперь, когда были урезаны полномочия провинциальных партийных руководителей, центр начал расформирование команды региональных руководителей. Такими методами Москва ослабляла политические аппараты руководителей провинциальных партийных комитетов.

Реорганизованная административно-территориальная структура предоставляла вновь набранным работникам новые возможности продвигаться вверх по служебной лестнице в региональной администрации. В то время произошли изменения в кадровой политике, благодаря которым центр получил возможность напрямую вступать в союз с когортой партийных работников, набранных после Гражданской войны. Целью новой политики было поставить на властные посты в регионах технически компетентных и политически надёжных людей^[551]. Проводились специальные учебные семинары для развития отношений между центром и когортой молодых администраторов. Например, в ноябре 1935 года центральным административным отделом ЦК партии были организованы пятнадцатимесячные курсы для группы из трёхсот региональных работников, которым было по 32 года или ещё меньше^[552]. А летом 1936 года в Москве была открыта Высшая партийная школа для срочной подготовки новой элиты региональных администраторов^[553]. Теперь, когда уже существовала административно-командная экономическая система, Москва в меньшей степени зависела от провинциальных партийных руководителей и их команд в проведении своей политики. Таким образом, центр стал реализовывать стратегию создания коалиции с более молодым поколением региональных администраторов. Сталин, в частности, приветствовал приход в политику поколения, сформировавшегося после Гражданской войны, заявив, что страна «получила бы» от него «эффекта втрое и вчетверо больше, чем она имеет теперь»^[554].

Центр проводил в жизнь эту программу подбора кадров одновременно с кампанией «борьбы с бюрократизмом», направленной против провинциальных партийных руководителей. Ко второму полугодию 1935 года региональное руководство как группу почти ежедневно критиковали на страницах центральных газет за ошибочное мнение, будто оно мастерски решает административно-экономические вопросы, за недостаточное внимание к политико-идеологическим проблемам, за бюрократический менталитет и самовосхваление^[555]. И снова эти публикации были отражением конфликта между центром и регионами начала 1930-х годов. Кампания «борьбы с бюрократизмом» была тактикой, использовавшейся Москвой, чтобы политизировать существовавший в региональной администрации раскол между поколениями. Сталин, например, использовал эту тактику, когда заявил аудитории из вновь вступивших в партию деятелей: «А между тем мы имеем в целом ряде случаев факты бездушно-бюрократического и прямо безобразного отношения к работникам. <…> у нас не научились ещё ценить людей, ценить работников, ценить кадры»^[556].

И наконец лидеры из центра стремились подорвать репутацию руководителей провинциальных партийных комитетов, статус которых отчасти определялся их официальным положением, а отчасти — неформальным самосознанием как элиты. Для элитарного самосознания руководителей провинциальных партийных комитетов главным была их деятельность в имевшей историческое значение борьбе партии большевиков, особенно в подполье, во время революции и в Гражданскую войну. Самоощущение как элиты подкреплялось официальным фольклором истории партии. Однако в середине 1930-х годов история партии подверглась пересмотру, руководителям провинциальных партийных комитетов была отведена гораздо менее значительная роль.

В начале десятилетия Сталин лично вмешался в процесс написания истории партии, обвинив редакционную коллегию одного из ведущих журналов в гнилом либерализме^[557]. К середине 1930-х годов вмешательство генсека в и без того уже сильно политизированную область истории — историю партии большевиков — стало постоянным. Это привело к официальному пересмотру прошлого партии, и в результате была изменена оценка роли руководителей провинциальных партийных комитетов в событиях, приведших к созданию нового социалистического государства. Очень важное значение имело то, что Берия стал автором новой истории большевизма в Закавказье, которая с продолжением публиковалась в «Правде». В своей версии Берия пересмотрел историю партии, написанную Орахелашвили и Енукидзе, которые были подвергнуты критике за то, что не осветили вклад Сталина. В версии Берии Сталин был представлен лидером большевистского движения и его побед в регионе, в то время как Орджоникидзе и Киров упоминались как второстепенные фигуры^[558]. На самом деле Сталин лишь короткое время находился в этом регионе во время революции и Гражданской войны. Более того, летом 1935 года лидеры из центра распустили две главные организации, которым были доверены хранение и публикация партийного фольклора, — Общество старых большевиков и Общество бывших политических заключённых^[559].

Рассказы о личных подвигах, которые до этого времени были обычным делом, теперь стали потенциально рискованным политическим актом. Косиор, как сообщают, решил отказаться от публикации своих воспоминаний о революции после того, как ему сказали, что Сталин лично против этого проекта^[560]. А Киров отклонил личную просьбу Сталина стать автором новой истории борьбы большевиков в Закавказье, сославшись на свою некомпетентность как теоретика. К концу тридцатых годов официально санкционированная история большевистской партии претерпела коренные изменения. Партию изображали не как динамичную социально-политическую силу, а как послушное орудие в руках Ленина и его «любимого ученика» Сталина^[561]. Описание затмевающей всех роли Сталина в официальном изложении событий, с которых началась история нового государства, полностью противоречило самосознанию провинциальных партийных руководителей как элиты.

Поскольку в середине 1930-х годов неформальные ограничения на власть систематически устранялись, центр стал проводить более конфронтационную политику в отношениях с региональным руководством. Летом 1935 года Москва осудила руководство Саратовского района за «ошибки в партийной работе и экономическом руководстве»^[562]. Андрей Жданов был послан в Саратов, чтобы председательствовать на специальном заседании, на котором региональные руководители должны были ответить на обвинения. Выдержки из отчёта Жданова об этом заседании были опубликованы в «Правде», чтобы все могли их прочесть^[563]. Резкая критика и личные нападки свидетельствовали об ужесточении позиции центра в отношении регионов. Жданов корил саратовское руководство за «самоуверенность», «ложное самомнение», «необоснованную защиту ошибок», «преувеличение успехов» и «беспринципные выкрики». Далее в своём отчёте Жданов коснулся сути конфликта между центром и регионами, подвергнув региональных руководителей критике за «их ошибочное обсуждение двух центров»^[564]. Следующий шаг центра повлёк за собой физическое уничтожение соперничавших с ним элитных центров власти в послереволюционном государстве.

III. Разъединение неформальных и формальных структур: гибель руководителей провинциальных партийных комитетов

К началу 1937 года центральному руководству удалось мобилизовать свои официальные и силовые ресурсы власти, а также подорвать неформальные ресурсы власти регионального руководства. После этого лидеры из центра вступили в прямую конфронтацию с провинциальными партийными руководителями. Ареной этой конфронтации стал пленум ЦК, проведённый в конце февраля — начале марта 1937 года. Этот важный пленум ознаменовал начало кампании репрессий, целью которой было изменения отношений между центром и регионами и укрепление личной диктатуры (Сталина) в государстве. В течение года руководители провинциальных партийных комитетов были сняты с постов, обеспечивавших им власть в регионах, и стали жертвами террора центра против послереволюционной элиты.

В недели, предшествовавшие февральско-мартовскому пленуму, были произведены аресты сотрудников региональных администраций. Органы внутренних дел под руководством Ежова заявили, что раскрыли на высших уровнях региональной администрации широкомасштабную сеть заговорщиков, действия которых были направлены против советского государства^[565]. Накануне пленума «Правда» опубликовала редакционную статью с критикой руководства Украины и Северного Кавказа за недостаточную политическую бдительность, позволившую заговорщикам проникнуть в партию^[566]. Назвав региональные опорные пункты Косиора, Постышева и Шеболдаева, лидеры из центра дали понять, что теперь они готовы бросить вызов провинциальным партийным руководителям. Пленум был отложен на неделю из-за внезапной смертиСерго Орджоникидзе. Наконец, он был созван в конце февраля и продолжался десять дней, что было самым долгим сроком в истории партии. Ситуация на пленуме была полна драматизма^[567]. Руководители провинциальных партийных комитетов рассматривали его как последнюю возможность помешать ширившейся волне радикализма и репрессий в партии или хотя бы добиться, чтобы эти репрессии не были направлены против них. Они стремились положить конец постоянным кампаниям центра по разоблачению врагов в аппарате партии^[568]. Однако это им не удалось.

В свою очередь, центр выдвинул обвинения против провинциальных партийных руководителей. В этих обвинениях переплелись воедино темы борьбы с бюрократизмом и заговора «тайных врагов». Московские лидеры критиковали руководителей провинциальных партийных комитетов за неподотчётность, политическую недисциплинированность и бюрократический произвол. Особенно остро их критиковали за создание личных группировок и назначение своих ставленников на властные позиции в региональных администрациях. Эта практика, говорили московские лидеры, способствовала созданию благоприятных условий для того, чтобы якобы подтверждённый документально заговор с целью уничтожения советского социалистического государства укоренился в государственной элите. Лидеры из центра рассказывали о бесчисленных неформальных контактах, связывающих провинциальных партийных руководителей с этим заговором. Руководители провинциальных партийных комитетов были вынуждены защищаться на всех заседаниях пленума, так как их связи на основе систем личных взаимоотношений были использованы для доказательства их собственной вины, поскольку они действительно были близки с обвиняемыми. В первом акте этой драмы провинциальных партийных руководителей критиковали за то, как они сделали себя неподотчётными: создав личные группировки внутри официальных структур региональных администраций. Вопрос о выявлении тайных врагов должен был быть поднят в конце пленума.

Андрей Жданов, один из руководителей центрального аппарата партии и бывший глава Нижегородской области, говорил о личных группировках. Он представлял Волго-Вятскую региональную систему, которая была связана в центре с Вячеславом Молотовым^[569]. Жданов осудил подбор руководящих кадров в региональных администрациях на основе принципа «кооптации», когда региональные руководители назначают своих личных знакомых на официальные властные посты. Вредная практика кооптации, отметил Жданов, «имеет глубокие корни и широкий охват»^[570]. Он детально рассказал о том, насколько широко распространена эта практика, подчеркнув, что в среднем таким образом было подобрано около 12% членов региональных комитетов партии. Доля кооптированных членов в партийных организациях Украины и Белоруссии, как сообщают, составила соответственно 23% и 26% общей численности. Более того, процент кооптированных членов в партийных комитетах местного уровня в среднем был ещё выше, иногда превышая 50%. Жданов заявил, что «даже в период нелегальной деятельности партии, когда кооптация была необходимостью», при подборе кадров «в целом следовали ряду организационных установок»^[571]. Сталин, выступая по этому вопросу, высказывался ещё более критически, чем Жданов. Он подверг резкой критике руководителей провинциальных партийных комитетов за создание политических аппаратов в регионах, за то, что они окружали себя «приятелями» и «подхалимами» и стремились создать обстановку «некоторой независимости» от центра^[572].

Отвечая на эти обвинения, руководители провинциальных партийных комитетов не отвергали обвинения в кооптации, а защищали её необходимость — учитывая требования и практику, применяемые центром. Они говорили, что постоянное вмешательство центра в региональные кадровые вопросы мешало им проводить в жизнь государственную политику. Станислав Косиор сказал, что кооптация является одним из следствий «нестабильной и непредсказуемой кадровой политики центра». Он подчеркнул: чтобы изменить систему кооптации, также «необходимо изменить систему переводов и отзывов»^[573]. Аналогичным образом Лев Мирзоян отметил, что подлинная причина кадровых проблем в региональных администрациях — это «система постоянных перестановок и переводов людей». Указывая на особые географические и национальные условия в Казахстане, Мирзоян не выразил раскаяния по поводу широко распространённого использования кооптации руководством республики^[574]. Как чёрный юмор прозвучало в ходе дискуссии замечание Ефима Евдокимова: «Кооптация в партийных органах широко применялась, тов. Сталин. Из этих кооптированных порядочное количество сейчас сидит в органах НКВД»^[575].

Чтобы избавиться от широко распространённой практики кооптации, лидеры из центра предложили провести новые выборы на руководящие посты в региональных и местных администрациях. Косвенно намекая на руководителей провинциальных партийных комитетов, Жданов указал, что некоторые региональные лидеры, включая «ответственных секретарей», никогда не избирались на настоящих выборах^[576]. Руководители провинциальных партийных комитетов призвали центр отменить или отсрочить эти выборы как по практическим, так и по политическим соображениям. Иосиф Варейкис заявил, что проведение выборов — не самый удачный способ решения проблем региональной администрации, которую отличает высокий уровень текучести кадров, и выборы только обострили бы эту проблему. По его мнению, должны быть расширены полномочия руководителей на местах, чтобы они имели больший, а не меньший контроль над подготовкой, оценкой и назначениями кадров региональной администрации^[577]. Мендель Хатаевич предложил отложить выборы до конца весенней посевной, чтобы обеспечить выполнение ежегодного сельскохозяйственного плана^[578]. Мирзоян выразил сомнение в политической целесообразности проведения выборов в Казахстане, где существуют традиционные религиозные элиты^[579]. Косиор особо подчеркнул, что региональные руководители не должны выходить на выборы, так как имеют высокий статус и играют важную роль^[580].

Руководители провинциальных партийных комитетов предложили провести вместо выборов политические агитационные поездки. Они будут проводить агитационные поездки в регионах, собирая рабочих, колхозников и рядовых членов партии на митинги, посвящённые внутренней и международной политической обстановке, целям и стратегии государственной политики и проблемам повседневной жизни. Эти агитационные поездки дадут партийным руководителям регионов возможность вернуться к корням. Выступая с этим предложением, они напомнили о борьбе, которую вели в прошлом, и о своих победах. Варейкис заявил: «…необходимо возобновить и расширить те традиции, которые мы, большевики, использовали во время Гражданской войны, когда мы постоянно выступали перед рабочими с речами, посвящёнными неотложным проблемам момента»^[581]. Хатаевич тем временем признал, что на протяжении последних нескольких лет «большевистские инстинкты у многих из нас притупились или были потеряны». Он призвал к возобновлению «большевистской традиции» собирать рабочих и крестьян, как это делалось в начале пятилетки. «Партия за эти годы, — сказал Варейкис, — достигла величайших славных побед в борьбе за укрепление колхозного строя, за подъём и дальнейшее укрепление нашей социалистической промышленности»^[582].

Руководители провинциальных партийных комитетов ревностно оберегали свои позиции и статус в официальной иерархии. В частности, представление о том, как они воспринимали себя, даёт заявление Косиора, что авторитет региональных лидеров не следует ставить в зависимость от народного одобрения. Провинциальные партийные руководители считали, что они выше такого отношения; они полагали, что их авторитет обеспечен их рангом и статусом как государственных деятелей и прежними заслугами. Вспоминая былые победы, они предложили не проводить выборы, а вернуть им роль политических агитаторов. Более того, их реакция на критику центра по поводу практики кооптации свидетельствовала о характерных для них протокорпоративных тенденциях. Они подчёркивали, что кадровую политику следует признать частью официальной институционной юрисдикции регионального руководства, обеспечивающей большую стабильность и эффективность региональной администрации.

В последние дни пленума обсуждался якобы имевший место заговор скрытых врагов, обнаруженных НКВД среди послереволюционной государственной элиты. Эта часть работы пленума была особенно напряжённой, поскольку лидеры из центра подвергли провинциальных партийных руководителей жёсткому допросу, чтоб оценить степень их виновности в том, что этот заговор укоренился на высших уровнях региональной администрации. Выступая с докладом от имени центра Георгий Маленков отметил, что среди членов партии в региональных организациях были обнаружены сотни врагов: 450 врагов в Киевской организации, возглавляемой Постышевым, 500 врагов в Азово-Черноморской организации, возглавляемой Шеболдаевым, 177 врагов в возглавляемой Румянцевым организации Западной области, и 169 врагов в Днепропетровской организации, возглавляемой Хатаевичем^[583]. Что ещё более серьёзно, было обнаружено, что враги работали в региональных организациях бок о бок с руководителями провинциальных партийных комитетов. Было установлено, что в региональных партийных аппаратах 35 руководителей отделов, 13 заместителей руководителей отделов и 63 инструктора являются врагами государства^[584].

Сталин объяснил собравшимся всю опасность положения^[585]. Он перечислил «основные факты», установленные на пленуме: (1) сеть врагов советской власти, включая иностранных шпионов, вредителей и троцкистов, проникла в государственные политические и экономические административные органы; (2) центру известно, что эти враги проникли в административный аппарат государства и пытались подстрекать региональных руководителей к действиям; и (3) региональные руководители не только оказались не готовы выявить врагов в своих рядах, но даже активно назначали их на ответственные посты. Эта ситуация, сказал далее Сталин, является следствием отсутствия у регионального руководства политической бдительности и полного игнорирования им многочисленных предупреждений центра. Он напрямую связал организацию заговора с поглощённостью регионального руководства экономическими вопросами. Целью выступления Сталина было оправдать свою позицию во время кризиса коллективизации в 1932–1933 годах, когда он призывал к продолжению тактики классовой борьбы. Он утверждал, что необходимо положить конец оппортунистической самоуспокоенности, основанной на ошибочном предположении, что рост враждебных сил прекратился, что они стали неопасными и безвредными. Сейчас не время для большевиков почивать на лаврах или бездействовать, заметил Сталин, и заявил: мы не должны быть самодовольными, а должны демонстрировать бдительность, настоящую большевистскую бдительность^[586].

Партийных руководителей из регионов заставили рассказать об их отношениях с конкретными коллегами, которых НКВД разоблачил как скрытых врагов. Руководители провинциальных партийных комитетов реагировали тремя способами: отмежёвывались, переходили в наступление или защищались^[587]. Отмежевание было наиболее распространённой реакцией, когда речь шла о людях, уже названных в качестве участников заговора. Региональные руководители утверждали, что не имели личных связей с такими работниками и не принимали непосредственного участия в их назначении на ответственные посты. Станислав Косиор, например, заявил, что лица, названные как участники заговора на Украине, были назначены на более высокие посты не им, а выдвинуты в начале 1933 года, когда по распоряжению центра кадровой политикой в регионе стал руководить Павел Постышев. Заняв посты, эти люди набирали враждебные элементы в республиканские администрации на основе тайной «групповщины», сказал он^[588]. Аналогичным образом, когда Борису Шеболдаеву предложили рассказать о его отношениях с бывшим руководителем кадрового отдела Чефрановым, которого разоблачили как сына сотрудника царской полиции, Шеболдаев быстро ответил, что Чефранов был повышен с одобрения Кагановича во время сельскохозяйственного кризиса 1932 года^[589]. Так же Шеболдаев объяснил и присутствие в его организации другого недавно разоблачённого врага, Ронина: «Мы разоблачили его и в 1935 году исключили его из партии, но после этого он был восстановлен Москвой»^[590]. Таким образом обвинения косвенно переадресовывались центру за его чрезмерное вмешательство в местную кадровую политику.

Чтобы ещё больше отмежеваться от обвинённых партийцев, Косиор признал, что не уделял должного внимания политико-идеологическим вопросам и подчеркнул свою роль как экономического руководителя. Он напомнил: «Нам было необходимо возглавить экономическую работу, особенно в сельском хозяйстве. ЦК не требовал этого от нас, однако мы, руководители, взяли на себя большой объём технической и практической работы в сельском хозяйстве, что создало перегрузку и помешало нам заниматься другими делами». По этой причине, сказал далее Косиор, «эти враги имели полную монополию и иногда действовали от нашего имени. Однако мы не руководили этими людьми, они действовали абсолютно бесконтрольно». В этом месте Сталин прервал его, сказав: ведь вы были начальником этих людей? «Я был начальником, товарищ Сталин, — ответил Косиор, — но я повторяю, что мы уделяли три четверти нашего времени другим вопросам»^[591].

Тактика, на основе которой провинциальные партийные руководители отмежёвывались от обвинений в участии в политическом заговоре, прячась за экономические достижения, была общей для них. Шеболдаев в связи с обвинениями в адрес двух его сотрудников указал на их образцовую деятельность как экономических руководителей: «Возьмите Глебова, который из года в год регулярно выполнял план на Ростельмаше. Возьмите Колесникова, который на заводе имени Андреева ежегодно выполнял план и получил Орден Ленина». Когда Сталин конкретно спросил, был ли Колесников на хорошем счету, Шеболдаев ответил, что его работа была хорошей^[592]. Постышев подчеркнул, что если он не проявил бдительности в отношении политических врагов, то только потому, что «нужно было упорно, усиленно работать, чтобы поднимать сельское хозяйство и выводить колхозную деревню на твёрдую дорогу. Потребовалось два года такой усиленной, настойчивой работы, работы днём и ночью»^[593].

Вторым видом реакции была атака на тех партийцев, кто находился за пределами «своей» системы личных взаимоотношений. Против соперничающих систем провинциальные руководители активно использовали тактику по принципу «кто кого». В то время центральное руководство организовало ряд переводов руководителей провинциальных партийных комитетов на новые посты в регионах. Тем самым оно предоставляло провинциальным партийным руководителям возможность заново продемонстрировать центру свою «революционную бдительность» и, разоблачая врагов, отвлечь внимание от себя. Борис Шеболдаев, например, был переведён за несколько недель до пленума с Северного Кавказа в Курск, где он подтвердил разоблачение 18 врагов среди регионального руководства^[594]. После пленума Постышев был переведён с Украины в Самару, где проявил решимость разоблачать врагов^[595]. Георгий Маленков иронически заметил, что «свежий глаз» эффективно выявляет недостатки в региональной административной работе^[596].

Другим примером тактики наступления было совместное выступление украинских руководителей против Павла Постышева. Его обвинили в том, что он был главным покровителем группы «врагов», присланных в республику извне. Это выступление против Постышева стало расплатой за широкомасштабную чистку в украинском административном аппарате в начале 1933 года, проходившую под его руководством. Хатаевич, который был в то же самое время переведён в этот регион, сообщил, что Постышев не организовывал коллективное руководство, а действовал как единовластный руководитель^[597]. С.А. Кудрявцев говорил о «группе работников киевской организации, так называемых дальневосточниках. Все они были известны в организации как люди Постышева, с которыми он работал на Дальнем Востоке, и Постышев активно поддерживал и продвигал их независимо от их профессиональных или политических способностей»^[598]. А Косиор рассказал, как люди Постышева активно защищали Николенко, сотрудника республиканского пропагандистско-учебного аппарата, обвинённого в политическом уклоне. Когда в начале 1936 года об этом стало известно, Николенко собирались исключить из партии. Однако он работал под непосредственным началом Постоловской, жены Постышева, который вмешался, чтобы её поддержать и защитить от обвинений. В результате, сообщил Косиор, люди Постышева в Киеве — Ильин и Сапов «сочли своим долгом оказать услугу товарищу Постышеву, поддержав Постоловскую, в результате Николенко не был исключён»^[599].

И наконец провинциальные партийные руководители использовали оборонительную тактику, когда тех, с кем они поддерживали личные связи, разоблачали как врагов. Эти руководители в целом избегали прямой защиты обвинённых, поскольку это было сопряжено с огромным личным риском ради тех, которых, увы, уже нельзя было спасти. Однако руководители провинциальных партийных комитетов косвенным образом защищали этих людей, говоря о позитивном вкладе, который они внесли в главные свершения большевизма. Оборонительная позиция отвечала также и их личным интересам, поскольку помогала объяснить, почему эти люди не были разоблачены раньше. Например, Иван Кабаков, руководитель Уральской области, защищал своего близкого сотрудника, Кожевникова, заявив, что тот — «старый партиец, подпольщик, и считался верным защитником линии Центрального Комитета». Кабаков защищал ещё двух обвинённых коллег, подчеркнув, что «они участвовали в Гражданской войне, а в 1923 году боролись с троцкистами»^[600]. Когда Постышеву задали вопрос об одном из его близких соратников, Карпове, которого органы НКВД недавно разоблачили как врага, он ответил: «Я лично думал, что такой надёжный член партии, который прошёл долгий путь ожесточённой борьбы с врагами за дело партии и за социализм, не мог попасть в стан врагов. Я этому не верил»^[601]. Однако, когда на Постышева оказал нажим Молотов, тот признал, что он [Карпов], по-видимому, всё время был ничтожным человеком.

В ходе другой прямой конфронтации Шеболдаеву задавали вопросы о «ростовском деле» — разоблачении оказавшихся врагами высокопоставленных работников на Северном Кавказе. В это дело были вовлечены почти все северокавказские руководители, объявленные политическими врагами, включая 5 членов регионального Политбюро, 27 членов регионального партийного комитета, всех партийных руководителей городских организаций и почти всех партийных руководителей организаций сельских округов^[602]. В это дело были, в частности, замешаны Гогоберидзе и Варданян, которые входили в одну систему личных взаимоотношений с Шеболдаевым ещё со времён подполья и Гражданской войны^[603].

Шеболдаев: О Гогоберидзе я знал только то, что он был связан с Ломинадзе, и что у них были личные отношения.

Голос: Какого рода личные отношения?

Шеболдаев: Я знал Гогоберидзе по подполью.

Сталин: И по Баку?

Шеболдаев: И по Баку. Надо сказать, что мы в организации не считали его плохим работником.

Сталин: Вы думали, что это так.

Шеболдаев: Да, в то время. После этого я некоторое время с ним не работал.

Сталин: А Варданян?

Шеболдаев: Варданяна рекомендовал мне Серго [Орджоникидзе], хотя Политбюро изложило это иначе, это не так. Я повторяю, что Варданяна рекомендовал мне Серго.

Берия: И Вы взяли Варданяна, когда его вышвырнула закавказская организация, и Гогоберидзе, который уже был связан с Ломинадзе.

Шеболдаев: Я этого не знал.

Голос: Вы, товарищ Шеболдаев, почему Вы принимаете людей, которые были изгнаны другими партийными организациями?

Шеболдаев: Правильно. Я взял этих людей, которые работали в Грузии и Армении, в частности Гогоберидзе и Варданяна. Однако о них не было плохих отзывов. В течение шести лет эти люди были активно связаны со мной, и я их поддерживал. Конечно, я считал их хорошими работниками. Я не думал, что такие люди могут быть врагами и шпионами. В этом я был слеп. Из-за глупой доверчивости я даже не проверил их. Всё это было из-за слепого доверия.

Анастас Микоян, который работал вместе с Шеболдаевым и Гогоберидзе в закавказском подполье, молча слушал этот обмен репликами. Микоян уцелел во время сталинского террора. Через много лет после смерти Сталина он тепло вспоминал время, проведённое с Гогоберидзе и Шеболдаевым в бакинской тюрьме во время Гражданской войны^[604].

После пленума несколько недель шли последние приготовления к предстоящей атаке на провинциальных партийных руководителей. Пресса продолжала публиковать остро критические материалы о работе регионального руководства и высказывать сомнения в его политической благонадёжности^[605]. Продолжалась политика, проводившаяся незадолго до пленума — ведущие провинциальные партийные руководители переводились из регионов, где они долгое время работали: Постышева перевели с Украины в Самару, Шеболдаева — с Северного Кавказа в Курск, а Варейкиса — из Центрально-Чернозёмной области на Дальний Восток. Руководителей провинциальных партийных комитетов лишали устоявшихся организационных баз и отрывали от неформальных группировок, сложившихся вокруг них. И наконец в конце весны Москва начала действия против высшего военного командования, многие представители которого имели тесные связи с провинциальными партийными руководителями.

Летом 1937 года центр приступил к физическому уничтожению руководителей провинциальных партийных комитетов и ликвидации их группировок в региональных администрациях. В столицу региона, как правило, прибывал полномочный представитель центра, который созывал специальное заседание партийной организации, чтобы объявить об аресте нескольких ведущих региональных должностных лиц^[606]. Георгий Маленков был послан в Белоруссию и Закавказье, Лазарь Каганович был направлен на Украину, в Западную область и Центральный промышленный район; Андрей Жданов был послан на Урал и на Среднюю Волгу; а Михаил Шкирятов — на Северный Кавказ. Так начались публичные разоблачения и обвинения, на основе которых расследование стало расширяться, распространяясь на все большее число должностных лиц. За несколько недель, а, может быть, и дней смещали с постов всё региональное политическое административное руководство (включая должностных лиц партии, правительственных органов и органов контроля), а в некоторых случаях и руководство экономической администрации. Довольно часто люди, назначенные вместо смещённых, в скором времени сами оказывались жертвами последующих серий разоблачений и арестов. Стабильность пребывания должностных лиц на постах в региональных администрациях восстановилась только в начале 1938 года, и сигналом к этому стала резолюция центра, в которой было подвергнуто критике бездушное бюрократическое отношение «к людям, к членам партии, к работникам»^[607].

Почти все региональные руководители, снятые в то время с постов, были арестованы в связи с тем или иным аспектом заговора, который якобы возник среди государственной элиты в 1930-е годы. Использовалась одна и та же схема арестов: человека вызывали в Москву под предлогом срочного дела и давали указание ехать на определённом поезде. На подъезде к Москве поезд останавливали, и этого человека арестовывали сотрудники НКВД. В отличие от прежних лидеров партии, провинциальных партийных руководителей не судили на открытых процессах, их тайно приговаривали к смертной казни и расстреливали сотрудники НКВД, иногда в тот же день. В первую группу региональных руководителей, казнённых в октябре 1937 года, входили: Б. Шеболдаев, М. Хатаевич, И. Румянцев, И. Кабаков, А. Криницкий, М. Разумов (Восточная Сибирь) и И. Кодацкий (Ленинград). В 1938 году были приговорены к смертной казни и расстреляны Р. Эйхе, И. Варейкис, Л. Мирзоян и Л. Картвелишвили. Руководители Украины — С. Косиор, П. Постышев, В. Затонский и В. Чубарь — были арестованы в начале 1938 года и казнены годом позже, в феврале 1939 года^[608].

Руководители провинциальных партийных комитетов не могли противостоять радикальным силовым методам, которые пустило в ход против них центральное руководство. В то время как в начале тридцатых годов они могли бороться с центром в сложившихся рамках ограничений на власть, они не смогли защитить себя от беспощадных репрессий центра позднее, в конце десятилетия. Провинциальные партийные руководители, как и многие другие деятели до них, были просто парализованы террором. По иронии судьбы, эти самые люди были его свидетелями раньше, но наблюдали его с противоположной стороны. Тем не менее, когда пришёл их черёд, они смирились и не оказали сколько-нибудь значительного сопротивления.

Например, получив известие об аресте Тухачевского, Иосиф Варейкис, как сообщают, позвонил лично Сталину и призвал его провести дополнительное расследование фактов по этому делу^[609]. Сталин пришёл в ярость, и угрожающе сказал Варейкису: «Не твоего ума дело! Не вмешивайся. НКВД знает, что делает. Защищать Тухачевского и других может только враг Советской власти». Через несколько дней после этого разговора Варейкис получил телеграмму, предписывавшую ему срочно приехать в Москву. Он немедленно подчинился. Варейкис был арестован в пути на маленькой подмосковной железнодорожной станции. Как объяснить, почему такой человек как Варейкис в такой ситуации и в такой момент подчинился этому приказу, по-видимому, с готовностью?

Гибель провинциальных партийных руководителей была прямым следствием изменения ограничений на власть в отношениях между центром и регионами. Как только были устранены неформальные ограничения на власть, центр смог применять силу против регионального руководства. «Чистки» были, по существу, экстремальной реакцией на ограничения власти в новом государстве как следствия переплетения неформальных и официальных структур. Физические расправы с региональным руководством прежде всего отражали объединённые усилия центра, который стремился оторвать неформальные социальные сети от официальных политических структур и изменить источники статуса элиты. Таким образом, распределение ресурсов власти в новом государстве было коренным образом перестроено.

Но почему руководителям провинциальных партийных комитетов не удалось изменить ограничения на власть? И, что ещё важнее, почему они оказались не способны скоординировать защиту от центра во время чисток? Когда в первой половине 1930-х годов существовали ограничения на власть, провинциальные партийные руководители были способны сотрудничать. На совещании партии в январе 1933 года эти руководители из различных регионов, представлявшие различные системы, выступили единым фронтом против позиции центра в отношении кризиса с поставками зерна 1932 года. В результате они добились от центра некоторых политических уступок. И на съезде партии в феврале 1934 года небольшая группа региональных руководителей объединила усилия и организовала заговор против Сталина. Но хотя провинциальные партийные руководители победили в нескольких политических противоборствах, они не смогли организовать такое сотрудничество, которое позволило бы сместить лидера партии.

Во второй половине 1930-х годов, когда неформальные ограничения на власть были устранены, оказалось, что руководители провинциальных партийных комитетов вообще больше не способны к сотрудничеству. На пленуме партии в феврале-марте 1937 года центральное руководство фактически натравило региональных руководителей друг на друга. Руководителей провинциальных партийных комитетов удерживали от совместных действий собственные формальные и неформальные расколы. Как региональные руководители они постоянно соперничали друг с другом из-за распределения ресурсов государства. Как члены систем личных взаимоотношений они принадлежали к разным неформальным социальным группировкам, поощрявшим курс на замкнутость. Соперничество между системами личных взаимоотношений усиливало официальную административно-территориальную систему, создавая серьёзнейший раскол. Основанная на межличностных отношениях структура региональной администрации создавала условия, которые не способствовали межрегиональному взаимодействию и сотрудничеству между системами личных взаимоотношений. В конечном счёте центру без труда удалось разобщить и победить провинциальных партийных руководителей.

И наконец вернёмся к более конкретному вопросу, поставленному выше: почему Варейкис сел в поезд, который вёз его навстречу гибели? Гибель руководителей провинциальных партийных комитетов можно также объяснить ограниченностью их элитного самосознания, которое было полностью сформировано их служением большевизму. Поэтому, когда лидер партии ополчился против них, они были не способны действовать за пределами этой идеологии, даже во имя спасения собственной жизни. Дело Левона Мирзояна, партийного руководителя Республики Казахстан, может служить иллюстрацией. Мирзоян был членом системы личных взаимоотношений Закавказья, близким другом Кирова и Орджоникидзе и ветераном важнейших сражений за Баку и Астрахань во время Гражданской войны. В мае 1938 года, незадолго до казни, Мирзоян, как сообщают, сказал: «Я двадцать два года верно служил партии и народу. Я никогда не предавал интересы партии. Клянусь моим последним дыханием, жизнью моих детей, что я никогда не был врагом партии и народа»^[610]. Последнее заявление Мирзояна было, конечно, сделано под сильнейшим давлением, но оно показывает убеждённость этих людей, что сообщение об их служении партии может облегчить их участь. В конечном счёте руководители провинциальных партийных комитетов, которые стали жертвами сталинского террора, всё ещё держались за свою репутацию людей, верно служивших партии, в чём уже не было смысла.

После того как центр изменил ограничения на власть, он смог использовать против региональных руководителей официальные ресурсы власти. В результате были эффективно нейтрализованы структура деятельности и самосознание провинциальных партийных руководителей как неформальные ресурсы власти. Их гибель ознаменовала конец одного из самых драматичных эпизодов в характерной для всей российской истории борьбе между правителем и элитой.

Глава 8. Заключение. Государственное строительство и переоценка ситуации в Советской России

Западные учёные долгое время считали Советскую Россию сильным государством. Предполагалось, что основным источником её силы является официальная структура партии большевиков — «организационное оружие», созданное Лениным в революционной борьбе за свержение старого режима России. Последующий распад советского государства обнажил концептуальную ограниченность этой общепринятой и долгое время распространённой точки зрения. В настоящем исследовании мы предложили изменить концепцию советского государства, сделав акцент на неформальных источниках власти — системах личных взаимоотношений и самосознании элиты. В этой, завершающей, главе говорится о том, что выводы данного исследования дают возможность ответить на три вопроса, которыми задаются исследователи истории Советской России и сравнительной теории государства: (1) вносит ли воссоздание систем личных взаимоотношений и выявление источников статуса большевистской элиты что-либо новое в понимание процесса государственного строительства в послереволюционной Советской России? (2) позволяет ли эта переоценка процесса государственного строительства понять причины последующего распада советского государства? и (3) даёт ли эта переоценка что-либо новое с точки зрения предпринимаемых в последнее время усилий теоретиков-компаративистов объяснить итоги государственного строительства?

В этой книге внимание было прежде всего уделено неформальным ресурсам власти внутригосударственной элиты, руководителей провинциальных партийных комитетов. В исследовании показано также, как эти неформальные ресурсы власти использовались для содействия созданию потенциала государства для территориального управления в послереволюционный период. И, наконец оно даёт представление о внутригосударственном конфликте с элитой, результат которого определил конкретный вид авторитаризма в послереволюционном государстве. Сначала мы представляем резюме эмпирических выводов и их аналитического значения.

Данное исследование представляет собой первое изучение первого поколения региональных руководителей нового государства. Руководители провинциальных партийных комитетов играли роль боевых генералов в кампании нового государства по созданию административно-командной системы на периферии Советской России. Тем не менее, несмотря на эту важную роль данной группы, ей не уделялось внимания в западных исследованиях, посвящённых СССР.

Было выявлено, что руководители провинциальных партийных комитетов не только занимали официальные посты, обеспечивавшие власть в новом государстве, но также были членами неформальных систем личных взаимоотношений. Эти системы сложились в дореволюционном подполье и сплотились во время Гражданской войны. Системы личных взаимоотношений сформировались в районах главных фронтов Гражданской войны вокруг политических комиссаров и членов Революционных военных советов. Эти системы, возникшие во время Гражданской войны и состоявшие из бойцов-организаторов, представляли собой своего рода большевистскую дружину. Большевистская дружина в некоторых отношениях напоминала дружины Московской Руси, состоявшие из солдат-приближённых, объединённых личной верностью князю-воину. После Гражданской войны, когда официальные внутренние структуры нового государства были ещё слабо определены, большевистская дружина стала главной политической силой в региональной администрации. Влиятельные покровители в центре позволяли этим конкретным системам получать доступ к скудным организационным и материальным ресурсам. Таким образом, они в конечном счёте отстраняли от власти или поглощали соперничающие с ними системы. Возвышение провинциальных комитетчиков на позиции регионального руководства в новом государстве происходило на основе систем личных взаимоотношений. В данном исследовании было показано, что система Закавказья была особенно широко представлена среди провинциальных партийных руководителей.

В настоящем исследовании было также воссоздано самосознание руководителей провинциальных партийных комитетов как элиты. На основе автобиографических материалов, составленных в то время, когда они впервые стали региональными руководителями, были описаны их юные годы, деятельность в подполье и во время Гражданской войны. Значение этих материалов не в том, что они дают реалистическое описание жизни провинциальных партийных руководителей. Важнее то, что они дают представление об источниках статуса элиты в послереволюционном государстве. В этом плане руководители провинциальных партийных комитетов подчёркивают прежде всего своё служение партии в подполье и во время Гражданской войны. Их участие в этом служении является основанием для осознания себя отдельной статус-группой в быстро растущей элите государства. Конечно, они не были единственными членами послереволюционной элиты, работавшими в дореволюционном подполье или участвовавшими в Гражданской войне. Члены военной, промышленной элиты и элиты НКВД также могли гордиться этим. Однако все эти действующие лица могли отличить себя от других подгрупп элиты в новом государстве: интеллигентов, которые бежали за границу после 1905 года вместо того, чтобы продолжать работу в подполье; тех, кто вступил в партию после Гражданской войны и был либо слишком молод, либо пришёл слишком поздно для того, чтобы участвовать в ней; и бывших государственных служащих царского режима, которые имели технико-административные знания, однако был запятнаны прежними политическими связями.

Данное исследование, в котором внимание сосредоточено на системах личных взаимоотношений и источниках статуса элиты, проливает свет на две определяющие черты элиты послереволюционного государства, которые преимущественно игнорировались западными учёными. И, что ещё важнее, благодаря тому, что системам личных взаимоотношений и самосознанию элиты было уделено основное внимание, были выявлены неформальные ресурсы власти, которые руководители провинциальных партийных комитетов стремились использовать в отношениях с центром. Эти неформальные ресурсы существовали независимо от государственных лидеров из центра, и предоставили региональным руководителям — по крайней мере на короткий период — некоторую степень независимости от центра.

В 1920-е годы Москва руководила государством со слабой «инфраструктурой». Большевики вернули себе большую часть территорий царской империи, но у них не хватало технических и материальных ресурсов, чтобы управлять страной, простиравшейся в одиннадцати временных зонах и включавшей огромные территории, где не было железных дорог и телеграфа. Они были полны решимости осуществлять программу быстрого экономического развития, но располагали лишь скудными и ненадёжными источниками доходов. Великие державы мира относились к этому государству как к изгою, считая большевистскую Россию не способной вступить даже в небольшое геополитическое состязание. Для преодоления этих препятствий центр использовал один из немногих ресурсов, имевшихся в его распоряжении, — системы личных взаимоотношений. В начальный период существования послереволюционного государства «патримониальной» системе как средству укрепления инфраструктурных внутригосударственных связей отдавали предпочтение перед «бюрократической».

Это открытие помогает ответить на вопрос, на который долгое время не могли ответить страноведы. Если официальные бюрократические управленческие структуры спустя более десяти лет после Гражданской войны оставались слабыми и неустойчивыми, как удалось государству со слабой «инфраструктурой» осуществить столь всеобъемлющие экономические реформы в начале 1930-х годов? Именно в это время новое государство успешно развивало потенциал территориальной администрации и изъятия доходов. Хотя в этом процессе, несомненно, играли важную роль силовые методы и социальные факторы, ни то, ни другое не объясняет в достаточной степени, как новое государство создало административно-командную систему в регионах и управляло ею.

В контексте ведущейся сейчас в советологии полемики о «силах сверху» против «сил снизу» данное исследование предлагает альтернативное объяснение, согласно которому связи на основе систем личных взаимоотношений — это недостающий элемент головоломки, которую представляет собой советское государственное строительство. Более конкретно, переплетение неформальных связей на основе этих систем с официальными организационными структурами позволило новому государству распространить свою власть на огромные сельские и многонациональные территории на периферии. Данное исследование демонстрирует, что связи на основе систем личных взаимоотношений распространялись и горизонтально — по территориальным и институционным каналам, и вертикально — от регионов к центру. Более того, в нём показано, что эти связи, ориентированные вовне, использовались как неформальная социальная структура, на основе которой происходил обмен информацией, добывались ресурсы и координировалась деятельность. Такими средствами новое государство расширяло свою способность к управлению территориями и извлечению доходов.

И наконец в то время как с помощью «патримониальной» системы удалось укрепить инфраструктурную власть государства, это произошло дорогой ценой для руководителей из центра. Переплетение неформальных и формальных структур ограничивало «деспотическую» власть государственных руководителей в центре. Руководители провинциальных партийных комитетов косвенным образом отстаивали свои интересы в процессе принятия государственных решений с помощью своих покровителей из центра. Личные связи на основе систем, выходившие за пределы организаций, были сильнее бюрократических силовых механизмов и механизмов контроля центра. И стратегические позиции провинциальных партийных руководителей в процессе проведения в жизнь политики позволяли им получать доступ к ресурсам, распределяемым центром, которые, в свою очередь, использовались для укрепления их личных политических аппаратов в регионах. Эти основные ограничения на власть формировали взаимодействие между центральными и региональными действующими лицами в начале 1930-х годов, иименно их стремились изменить обе стороны в середине — конце 1930-х годов.

Конфликт между центром и региональными руководителями возник из-за методов коллективизации. Государственная политика коллективизации сельского хозяйства требовала от руководителей провинциальных партийных комитетов перестройки сельскохозяйственного сектора с тем, чтобы государство могло напрямую изымать в сельских районах зерно и другие сельскохозяйственные ресурсы. Провинциальные партийные руководители в принципе поддерживали коллективизацию и на практике, не останавливаясь ни перед чем, стремились к её осуществлению. Однако реализация этой радикальной политики привела к кризису, который превышал административные возможности региональных руководителей и создавал угрозу для выживания их политических аппаратов. Из-за этого кризиса руководители провинциальных партийных комитетов вступили в конфронтацию с центром из-за вопросов, связанных с методами коллективизации.

Однако этот конфликт был не просто политическим спором. Скорее он представлял собой внутригосударственную борьбу за власть, от исхода которой зависело, каким будет конкретный тип послереволюционного государства. Это не был конфликт между государством и обществом из-за того, будет ли режим демократическим или авторитарным. Это была борьба вокруг разных вариантов авторитаризма, отличающихся официальным разделением власти между правителем и элитой. В этом противоборстве руководители провинциальных партийных комитетов стремились к установлению протокорпоративного режима, в то время как Сталин хотел укрепления бюрократического абсолютистского государства.

Для протокорпоративного режима характерна упорядоченная и контролируемая деспотическая власть и персонифицированная и неконтролируемая инфраструктурная власть. Для создания этой системы провинциальные партийные руководители стремились упорядочить произвольный, по их мнению, процесс выработки правил и получить контроль над действиями региональной администрации. Таковы были условия, которых руководители провинциальных партийных комитетов хотели добиться от центра. Например, призыв Шеболдаева создать постоянный рабочий комитет в составе представителей центра и регионов для выработки политики коллективизации представлял собой попытку убедить Москву разделить с региональными руководителями полномочия на принятие решений. Сопротивление Косиора предложению центра о проведении региональных выборов наглядно отражало собственнические притязания провинциальных партийных лидеров на свой официальный статус руководителей регионов. По существу, это была попытка получить постоянные полномочия на основе «патримониальной» системы инфраструктурной власти.

Что касается центра, то Сталин стремился создать в новом государстве бюрократический абсолютистский режим. Этот тип режима характеризовался персонифицированной и неконтролируемой деспотической властью и рационализированной и контролируемой инфраструктурной властью. Попыткам центра создать такой режим противостояли не только руководители провинциальных партийных комитетов, но и несколько других подгрупп элиты. В частности, высшее командование Красной армии и красные директора промышленного административного аппарата демонстрировали те же «протокорпоративные» тенденции^[611]. И так же, как и руководители провинциальных партийных комитетов, они имели доступ к неформальным ресурсам власти: личным связям, стратегическим позициям в политическом процессе и репутации элиты, основанной на службе в период гражданской войны. Они предпочитали тип режима, при котором власть официально распределялась между отдельными корпоративными органами в рамках государства.

В конфликте 1930-х годов между центром и регионами обе стороны стремились изменить основные ограничения на власть, что должно было способствовать созданию режима того типа, за который они выступали. Данное исследование показало, что в начале 1930-х годов руководители провинциальных партийных комитетов на нескольких важнейших этапах были способны на сотрудничество друг с другом в отношениях с центром. Утверждается, что эти примеры представляли собой первые пробные шаги к формированию корпоративного сознания и разделения элитой власти с центром. Однако более смелый манёвр с целью более радикального изменения ограничений на власть путём отстранения Сталина от центрального руководства закончился полным провалом. Напротив, лидеры из центра добились гораздо большего успеха, следуя своей применявшейся по нарастающей стратегии подрыва неформальных ресурсов власти руководителей провинциальных партийных комитетов. Таким образом, им удалось изменить ограничения на власть в свою пользу. На этом этапе провинциальные партийные руководители больше не сотрудничали друг с другом. Разобщённые, они были не способны ограничивать официальную бюрократическую и силовую власть центра. «Чистки» конца 1930-х годов, главными жертвами которых — наряду с военной и промышленной элитой — стали руководители провинциальных партийных комитетов, были крайней мерой, с помощью которой центр хотел отделить системы личных взаимоотношений от официальной организационной структуры в послереволюционном государстве.

У когорты региональных руководителей, занявших свои посты после «чисток», не было таких неформальных ресурсов власти, как у первых руководителей провинциальных партийных комитетов. В частности, претерпели изменения источники статуса элиты. В то время как раньше этот статус связывался с услугами, оказанными партии в героические времена её продвижения к власти, теперь он был строго необходимым предварительным условием для занятия официального поста и не мог быть получен независимо от лидеров из центра. Новая когорта региональных руководителей не боролась с центром за долю в деспотической власти государства. Деспотическая власть оставалась персонифицированной и неконтролируемой. Власть распределялась в зависимости от того, к кому благоволили при сталинском дворе. Теперь, в ситуации, когда ограничения на власть были изменены, центр мог использовать свою официальную бюрократическую и силовую власть при значительно меньшем сопротивлении со стороны второго поколения региональных руководителей.

Однако, хотя бюрократические управленческие структуры государства были определены более чётко, чем в любой другой момент в предыдущие два десятилетия, лидеры из центра тем не менее не отказывались от практики использования «патримониальной» системы инфраструктурной власти. Три структурных особенности послереволюционного государства способствовали увековечению «патримониальной» административной практики: (1) основа власти регионального руководства; (2) система распределения ресурсов; и (3) структура выработки правил.

Во-первых, как и в царское время, для государственных руководителей, которые, с одной стороны, стремились сосредоточить власть в центре, а с другой — управлять обширной периферией, существовала серьёзная дилемма. Её решали, создавая систему, в рамках которой свою власть региональные руководители получали от центра. В то время как при царе власть региональных руководителей была основана на личном авторитете царя, в советский период региональные руководители считались представителями центрального руководства партии. Они назначались лидерами из центра и подчинялись им. Как личные представители одного из центральных источников власти, региональные руководители играли роль наместников или старшин. Они оставались преимущественно неподконтрольными любым региональным институциональным или общественным ограничениям.

Во-вторых, то, что было связано с этим первым решением: организационные, финансовые и другие ценные ресурсы продолжали распределяться через систему центрального распределения — через стратегические бюрократические пункты. В обмен те, кто получал эти ресурсы, отвечали за контроль над процессом проведения в жизнь политики на региональном уровне. Региональная администрация, таким образом, выдвигала на первое место команды по осуществлению политики, основанные на отношениях «патрон-клиент», которые формировались вокруг пунктов распределения ресурсов. По этой причине система вознаграждений и продвижения по службе для региональной элиты оставалась персонифицированной.

Наконец, система выработки правил центром способствовала сохранению систем личных взаимоотношений в региональной администрации. Сталин оказался самым большим препятствием для создания «бюрократической» системы инфраструктурной власти. Генеральный секретарь ЦК выступал против системы распределения власти, действующей на основе законным образом оформленных правил и ролей. Такая рациональная система инфраструктурной власти не могла сосуществовать с персонифицированной системой деспотической власти. Сталин предпочитал дворцовую политику. Роли и звания оставались в этой структуре меняющимися, как, например, было, когда Сталин объявил себя председателем правительства во время Великой Отечественной войны. Сталин не препятствовал существованию внутрипартийных группировок, скорее он поощрял их в своего рода шахматной игре «равновесия власти». Так же как Волго-Вятская система Молотова, система Средней Волги Куйбышева и система Закавказья Орджоникидзе некогда выступали как соперники внутри элиты, личные группировки интриговали друг против друга и соперничали в борьбе за власть, покровительство и привилегии при дворе Сталина.

Далее, дают ли выводы этого исследования ключ к разгадке тайны внезапного прекращения существования советского государства? На протяжении 1970-х и 1980-х годов между страноведами шла полемика по вопросу, где находились те силы, что составляли мощь государства: «наверху» — в силовых и бюрократических органах или «внизу» — в стратегических базах социальной поддержи^[612]. Когда Горбачёв попытался радикально отмежеваться от внешней и внутренней политики прошлого, страноведы всерьёз не ожидали, что его реформы могут привести к распаду государства. Напротив, они спорили о том, какой из следующих результатов наиболее вероятен: крах реформ и политическая реакция, успешные реформы и либерализация или частичные реформы и постепенная деградация. Из-за существовавшего у страноведов представления, что сила государства либо в официальных органах сверху либо в социальных силах снизу, они не видели основных ограничений на власть, созданных переплетением неформальных систем личных взаимоотношений с официальными организационными структурами. В результате никто не заметил, насколько слабым стало советское государство.

По иронии судьбы, появляющаяся литература о распаде Советского Союза по-прежнему отражает полемику о «силах сверху» против «сил снизу». В качестве примера прежнего подхода можно привести следующее высказывание Джерри Хофа: «Ключ к этому результату, несомненно, следует искать на верхушке политической системы или государства»^[613]. Предполагалось, что Горбачёв как генеральный секретарь ЦК КПСС имел доступ к достаточным силовым и организационным ресурсам, чтобы сохранить государство, но просто не применил их разумно. В результате государство распалось, когда главный руководитель не использовал надлежащие награды и санкции как для того, чтобы обеспечить повиновение населения, так и для того, чтобы воспрепятствовать отступничеству элиты. Другая группа учёных для объяснения распада советского государства сосредоточила внимание на «силах снизу». Сторонники этого подхода делают упор на возрождении гражданского общества, распространении неформальных организаций и мобилизации политической деятельности движений^[614]. Эта точка зрения была особенно популярна при исследовании падения коммунистических режимов в национальных республиках с нерусским населением и в Восточной Европе^[615]. Сторонники этого подхода объясняют этот крах в целом как победу оздоровлённого общества над умирающим государством.

Среди специалистов в этой области существует и альтернативная концепция власти, хотя учёные не уделяют ей так много внимания как предыдущей. Эта концепция рассматривает не официальные органы наверху и не социальные силы внизу, а неформальные силы «изнутри». В центре этого подхода — персонифицированные методы использования власти в советском государстве, чаще всего, в структурах «патрон-клиент». Основой этого альтернативного подхода служит новаторская работа Ригби. Следуя по его стопам, Джилл, Уиллертон и Эрбан представили проливающие свет на эту проблему исследования неформальной стороны советского государства. Концепция «неотрадиционализма» Джоуитта, концентрирующая внимание на персонифицированной власти при Брежневе, искусно передаёт основные черты этой альтернативной концепции государства^[616]. В то время как теорию «сил, действовавших изнутри» все больше признают страноведы, пока не существует исследования, в котором была бы предпринята попытка объяснить распад советского государства с этой точки зрения. Однако недавно Э. Уолдер применил теорию «сил, действовавших изнутри» к проблеме краха государств в Китае и Восточной Европе^[617]. Уолдер и другие учёные рассматривают вопрос о том, каким образом неформальные социальные структуры, существовавшие внутри официальных политических структур, все больше подрывали силу этих государств, главным образом путём отвлечения экономических ресурсов из государственного центра.

Настоящее исследование приводит нас к выводу, что ограничения на власть в советской административно-командной системе имели корни в неформальных «силах, действовавших изнутри». Это наблюдение относится не только к строительству советского государства, оно также помогает лучше понять динамику распада СССР. Как это было показано на фазе госстроительства, ограничения на власть не оставались фиксированными, они могли быть изменены в пользу одной или другой стороны. И именно это происходило на протяжении всего советского периода.

После смерти Сталина во второй раз произошла борьба вокруг смены власти, победу в которой одержал Никита Хрущёв. Хрущёв добился этой победы методами, близкими к использованным Сталиным в 1920-е годы, в частности путём обмена организационных ресурсов на личную поддержку региональных руководителей. И так же, как обнаружил ранее Сталин, Хрущёв узнал, что региональные руководители способны ограничивать деспотичную власть центра. Однако в этом случае конфликт между правителем и элитой имел иной результат. В то время как в 1934 году региональным руководителям не удалось сместить Сталина, через тридцать лет после этого группе заговорщиков удалось сместить Хрущёва в результате дворцового переворота. Новый правитель, Леонид Брежнев был ветераном региональной административной элиты.

Смещение Хрущёва показало, что ограничения на власть государства были снова изменены, но на этот раз в пользу элиты. Разделение власти между правителем и элитой теперь больше напоминало «протокорпоративный» тип режима, аналогичный тому, за который выступали в 1930-е годы руководители провинциальных партийных комитетов. При Брежневе в государстве существовала персонифицированная и неконтролируемая система «инфраструктурной» власти, в то время как его система «деспотичной» власти стала более упорядоченной и контролируемой. Региональные руководители в итоге выиграли, получив доступ к тем же полномочиям и привилегиям, которых добивались руководители провинциальных партийных комитетов за три десятилетия до этого. Во-первых, они добились признания своих собственнических притязаний на посты провинциальных руководителей. Политика Брежнева «доверие к кадрам», по сути, обеспечила региональным руководителям пожизненное пребывание на своих постах. Во-вторых, региональным руководителям была предоставлена гораздо большая власть над внутренними делами своих регионов, включая кадровые вопросы. Таким образом, в регионах твёрдо закреплялись личные политические аппараты. В-третьих, через широкий охват своих политических аппаратов региональные руководители получали доступ к экономическим ресурсам государства. Региональная администрация при Брежневе была известна всепроникающей экономической коррупцией. Распределяемые центром ресурсы попадали к частным лицам, а экономические ресурсы, производящиеся на местах, захватывали региональные должностные лица, стремившиеся к получению доходов^[618]. И, наконец, региональные руководители были официально включены в процесс выработки тех правил государственной политики, которые непосредственно затрагивали сферы их юрисдикции. Для определения этой практики использовался термин «коллективное руководство», который отличал стиль правления Брежнева и от стиля Сталина, и от стиля Хрущёва. Таким образом, государственная система деспотической власти напоминала аналогичную корпоративной структуру разделения власти с элитой.

При Брежневе инфраструктурные возможности государства были ослаблены в результате изменения структуры систем личных взаимоотношений. В этот период заметно замедлилось движение в вертикальном и горизонтальном направлениях в карьерах региональных руководителей^[619]. В результате неформальные связи на основе систем личных взаимоотношений имели более ограниченный охват за пределами регионов, и главные члены систем оставались в своих регионах. Эта направленная внутрь структура отличалась от существовавшей на этапе государственного строительства, когда неформальные связи на основе систем личных взаимоотношений были направлены вовне на основе интенсивного, выходившего за рамки регионов охвата и перемещения ведущих членов систем на посты в центре. К началу 1980-х годов региональная административная элита стала более изолированной и специфичной. Более того, личные связи постоянно использовались для получений политических и экономических ресурсов от государственного центра^[620].

Таковы были ограничения на власть, унаследованные Горбачёвым, когда весной 1985 года он пришёл к власти. Горбачёв быстро принял меры для того, чтобы отобрать «деспотическую» власть у различных групп государственной элиты. Но «инфраструктурная» власть государства осталась ослабленной в результате длительного постепенного процесса распыления власти центра по неформальным каналам. Горбачёву удалось установить контроль над процессом разработки государственной политики, и вскоре он подготовил программу радикальных реформ. Однако его действия по её проведению в жизнь были гораздо более скромными. Горбачёв стремился ввести рыночные механизмы в плановую экономику и либерализовать политическую систему, он также пытался искоренить «патримониальную» систему инфраструктурной власти и заменить её «бюрократической». Политические институционные реформы Горбачёва: введение выборов на альтернативной основе, перестройка парламента и отстранение партийного аппарата от политического процесса успешно подорвали «патримониальную» систему инфраструктурной власти. Он не заменил и действительно не мог немедленно её заменить «бюрократической» системой. В результате государство осталось без основной неформальной структуры административной поддержки.

В данном исследовании не оспаривается, что общественные силы и силовые методы, или точнее, их отсутствие, были важными факторами, способствовавшими распаду советского государства. Однако эти факторы не показывают, до какой степени уже была ослаблена инфраструктурная власть государства под действием неформальных сил изнутри. Внутренняя структура неформальных связей на основе систем личных взаимоотношений уменьшила, в частности, способность государства осуществлять политику на периферии. «Патримониальная» система инфраструктурной власти государства и «протокорпоративная» система деспотической власти оказали негативное влияние на выживание государства. В конечном счёте советское государство не смогло предотвратить свой территориальный распад. Таким образом, распыление власти по неформальным каналам стало одним из предварительных условий распада государства. С этой точки зрения можно сказать, что в конечном счёте советское государство распалось по тем же самым линиям, по каким оно было построено за шесть десятилетий до этого.

И наконец, каково значение этих эмпирических выводов для сравнительной теории государственного строительства? Данное исследование исходит из принципа «государство в обществе» для объяснения результатов государственного строительства. Его целью было выявить на микроуровне социальные основы политических институтов на макроуровне. Данное исследование показало, что структура неформальных связей на основе систем личных взаимоотношений, переплетающихся с официальными организационными структурами, оказывало прямое влияние на развитие способности советского государства к территориальному управлению. Следовательно, прежнее изображение строительства советского государства, для которого главной была официальная организация, нуждается в пересмотре. Более того, эти выводы имеют более широкое значение для сравнительной теории государственного строительства, которая ранее впрямую основывалась на советологической литературе для объяснения успешных результатов государственного строительства. Такое изображение процесса строительства советского государства было сочтено впоследствии неполным. В данном же исследовании говорится, что Советская Россия служила образцом для строителей государств постколониального периода XX века.

В XX веке наблюдалось три волны активного государственного строительства, связанного с падением империй. С точки зрения специалистов по сравнительной теории эти исторические перемены дали множество примеров для изучения государственного строительства, среди которых пример Советской России много лет рассматривался как наиболее успешный. Согласно этой аргументации, руководители советского государства в условиях международного давления на макроуровне построили аппарат территориальной администрации, облегчавший получение доходов и позволявший государству применять силу и вести войны. В этом отношении Советская Россия соответствовала более общей модели государственного строительства, в которой геополитическое соперничество ускоряло развитие все более сложных и рациональных официальных организаций, через которые реализовались административная, конфискационная и силовая функции.

Однако это изображение Советской России несовершенно по двум причинам. Во-первых, в более недавних сравнительных исследованиях выявлены различные исторические модели, в которых возможности государства реализуются другими средствами, помимо рациональных, официальных организационных структур. Эртман, например, показал, как патримониальные — в противовес бюрократическим — отношения создали инфраструктурные основы для первых успешных современных государств начального периода во Франции и Испании^[621]. А Барки продемонстрировал, как Оттоманское государство развило потенциал территориального управления через процесс переговоров и заключения сделок с военно-бандитскими элитами^[622]. Во-вторых, специалисты по сравнительной теории ориентировались на картину государственного строительства в Советской России, которая была создана в ранней советологической литературе. В ней главное внимание уделялось организационным структурам как основному средству, с помощью которого Советская Россия развивала свою способность управлять. Однако учёные-страноведы лишь позднее собрали убедительные свидетельства, показывающие, что официальные организационные структуры ещё не функционировали в главный период, во время которого государство развивало свою способность к территориальному управлению и изъятию доходов. По иронии судьбы, советское государство распалось во время, когда его официальные организационные структуры были чётче определены и были стабильнее, чем в любой другой предыдущий момент в советской истории.

В данном исследовании представлено альтернативное объяснение процесса советского государственного строительства, в котором главное внимание уделено системам личных взаимоотношений. В этом плане это исследование уникально, так как в нём сделана попытка использовать анализ систем для изучения создания политических институтов. Поскольку в его выводах подчёркивается роль систем личных взаимоотношений, они, вероятно, противоречат обильно подкреплённой документами позиции в сравнительной теории, согласно которой системы личных взаимоотношений, как правило, препятствуют усилиям по государственному строительству или подрывают их^[623]. Так или иначе, эти системы важны. Тем не менее концепция, отражающая роль систем личных взаимоотношений в процессе государственного строительства, не была надлежащим образом разработана и включена в сравнительную теорию государства.

Каковы же условия, при которых системы личных взаимоотношений либо расширяют, либо ограничивают потенциал государства? Связи на основе этих систем создают неформальный социальный механизм, на базе которого происходит обмен ресурсами, получается информация и планируются совместные действия. Однако является ли результатом этого расширение или ограничение административного потенциала — зависит от структуры неформальных личных отношений при их переплетении с официальными организационными структурами. Пример советского государства продемонстрировал, что когда это переплетение представляло «внешнюю» структуру, административный потенциал государства усиливался, а когда оно представляло «внутреннюю» структуру, он ослаблялся. Внешняя или внутренняя структура — это определялось охватом связей на основе систем личных взаимоотношений, выходящих за рамки организаций, а также местонахождением основных членов систем.

В большинстве постколониальных государств и особенно государств с однопартийной системой наблюдались структурные особенности, аналогичные тем, что поддерживали неформальные системы личных взаимоотношений в советском государстве, включая централизацию источников политической власти, систему распределения ресурсов в стратегические бюрократические пункты и неконтролируемые и централизованные системы разработки политики. Однопартийные государства с различными типами режимов использовали системы личных взаимоотношений для реализации своего потенциала управления — от экономического развития в Японии и Южной Корее до территориальной интеграции в Индии и Индонезии. Эмпирические выводы, сделанные на основе других исследований, дают основания полагать, что ориентированные вовне связи на основе систем личных взаимоотношений были необходимым элементом успешного государственного строительства. Например, Израиль и Китай с его коммунистической системой служат примерами успешного государственного строительства в XX веке. В обоих случаях люди, фактически участвовавшие в процессе государственного строительства, как и в Советской России, были ветеранами с опытом нелегальной работы в подполье. Аналогичным образом Коммунистическая партия Китая и израильская Федерация труда «Гистадрут» и Партия труда МАПАИ были вынуждены использовать неформальные системы взаимоотношений для выполнения основных политических задач на раннем этапе своей истории, до того как начали действовать официальные организационные структуры новых государств. В исследовании, посвящённом израильской партии МАПАИ, Питер Меддинг отметил, что в период после обретения страной независимости деятельность этой партии поддерживалась через «цепь личных контактов», которые служили «механизмом для централизации политической власти»^[624]. И Виктор Ни в исследовании усилий коммунистического Китая по созданию административного потенциала в сельских районах, указал на «существование системы отношений по принципу «старина» среди кадров подуездов в сельской местности». «Эта система не только укрепляла власть партии и государства, — отмечает он, — но также заложила основы новых отношений между центром и местными властями»^[625].

В более недавнее время распад социалистических государств создал новый опыт государственного строительства в Восточной Европе и бывшем Советском Союзе. Некоторые учёные уже отметили формирующую роль систем личных взаимоотношений, особенно среди элиты, бывшей коммунистической номенклатуры, в создании постсоветских экономических институтов^[626]. Более того, в посткоммунистической России сейчас идёт борьба за власть между центром и регионами, напоминающая послереволюционный советский период. В исследовании современной региональной политики Питер Киркоу охарактеризовал «возрождение власти, принадлежавшей бывшим представителям номенклатуры, и активизацию прежних социальных сетей»^[627]. Эта ситуация — прямое следствие переплетения неформальных и формальных структур в бывших социалистических государствах. В то время как официальные структуры власти разваливались или были демонтированы, неформальные системы личных взаимоотношений продолжали существовать. Члены этих систем оказались в выгодном положении в последующем соперничестве за политические и экономические ресурсы. Для бывшей коммунистической номенклатуры системы личных взаимоотношений создавали неформальную социальную структуру, на основе которой происходил обмен информацией, получение ресурсов и координация совместных действий. Таким образом, системы личных взаимоотношений формируют появление институционных форм во время посткоммунистического переходного периода в России, так же, как они определяли его в послереволюционный период.

Советское государство было подлинным лабиринтом бюрократических структур, но оно было совершенно не похоже на рациональноправовое бюрократическое государство. За официальным фасадом монолитной партии и плановой экономики существовал неформальный мир клик, группировок, систем и дружин. Власть и статус государственной элиты определялись деятельностью этих неформальных группировок в той же мере, в какой и официальными управленческими структурами. Советская Россия была образцом государственного строительства в XX веке, но не создания «современного» бюрократического порядка. Скорее Советская Россия была начальной моделью процесса, в ходе которого персонифицированные структуры политической власти и организации приспосабливались к новым официально-правовым структурам внутри институционных рамок поспешно построенных постколониальных государств. Если последователи сравнительной теории и страноведы были застигнуты врасплох распадом государства, вызывавшего наибольший страх в XX веке, то, возможно, причина этого отчасти в их невнимании к этим скрытым личностным отношениям. Ленин однажды сказал: «Дайте мне организацию революционеров, и я переверну Россию». Он мог бы с таким же успехом сказать «систему революционеров».

Библиография

Архивные источники

Архивные источники, использованные в этом исследовании, взяты из Российского центра хранения и изучения документов новейшей истории (РЦХИДНИ) и Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ). Главные архивные фонды, использованные в этом исследовании включают:

Фонд 17: Организационно-кадровый отдел Центрального Комитета Коммунистической партии.

Фонд 79: личный архив В.В. Куйбышева.

Фонд 80: личный архив С.М. Кирова.

Фонд 85: личный архив Г.К. Орджоникидзе.

Фонд 124: архив Общества старых большевиков.

Российские газеты и журналы

«Аргументы и факты»

«Большевик»

«Вопросы истории КПСС»

«Знамя»

«Известия ЦК КПСС»

«Известия ЦК РКП(б)»

«История СССР»

«Красная звезда»

«Литературная газета»

«Молот»

«Партийное строительство»

«Правда»

«Труд»

Сборники документов, речей и политических заявлений

Варейкис И.М. Условия успеха и организация социалистического строя. 1936.

Восьмой съезд РКП(б), март 1919 года: протоколы. Москва: Политиздат, 1959.

Голощёкин Ф.И. Казахстан на путях социалистического переустройства: сборник статей и речей. Казахстан: Крайгиз, 1931.

Документы свидетельствуют: из истории деревни накануне и в ходе коллективизации, 1927–1932 гг. / под ред. В.П. Данилова и Н.А. Ивницкого. Москва: Политиздат, 1989.

XXII съезд Коммунистической партии партии Советского Союза: стенографический отчёт, Москва: Госиздат, 1962.

Десятый съезд РКП(б): стенографический отчёт, Москва: Госполитиздат, 1963.

Каганович Л.М. Московские большевики в борьбе за победу пятилетки, Москва, 1932.

Киров С.М. Избранные статьи и речи, 1905–1934 гг. Ленинград: ОГИЗ, 1939.

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 4, 5. Москва: Политиздат, 1954.

Ленин В.И. КПСС о работе партийного и государственного аппарата. Москва: Политиздат, 1976.

Ленин В.И. КПСС об уставе партии. Москва: Политиздат, 1981.

Одиннадцатый съезд РКП(б): стенографический отчёт. Москва: Госполитиздат, 1961.

Пятнадцатый съезд ВКП(б): стенографический отчёт. Москва: Госполитиздат, 1961.

Свердлов Я.М. Избранные статьи и речи. Москва: Госполитиздат, 1939.

VII съезд коммунистических организаций Закавказья: стенографический отчёт. Тбилиси: Закпартиздат, 1934.

Семнадцатый съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б): стенографический отчёт. Москва: Госполитиздат, 1934.

Советская Украина сегодня. Москва-Ленинград: Кооперативное издательское общество иностранных рабочих, 1934.

Справочник партийного работника. Т. 8. Москва: Партиздат. 1934.

Сталин И. Вопросы ленинизма. Москва: Партиздат ЦК ВКП(б),1934.

Тринадцатый съезд РКП(б): стенографический отчёт. Москва: Госполитиздат. 1963.

Коллективизация сельского хозяйства: важнейшие постановления Коммунистической партии и советского правительства, 1927–1935 гг. / под ред. П.Н. Шаровой. Москва: АН СССР, 1957.

Шестнадцатый съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б): стенографический отчёт. Москва: Госполитиздат. 1935.

Stalin's Letters to Molotov, 1925–1936 / L. Lih, O. Naumov, O. Khlevniuk, eds. New Haven, CT: Yale University Press, 1995.

Мемуары и библиографические источники

Андреев А.А. Воспоминания, письма. Москва: Политиздат, 1985.

Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. Париж: Третья волна, 1983.

Большая советская энциклопедия. Москва: Советская энциклопедия, 1970 г. 3-е издание.

Герои гражданской войны. Москва: Молодая гвардия, 1963.

Городецкий Е., Шарапов Ю. Свердлов. Москва: Молодая гвардия, 1971.

Долунц Г.К. Киров в революции. Краснодар: Краснодарское книжное издательство, 1967.

Дубинский-Мухадзе И.М. Куйбышев. Москва: Молодая гвардия, 1971.

Дубинский-Мухадзе И.М. Орджоникидзе. Москва: Молодая гвардия, 1967.

Затонский В.П. Из воспоминаний об украинской революции / / Летопись революции. 1929. № 5–6.

Кириллов В.С., Свердлов А.Я. Григорий Константинович Орджоникидзе: биография. Москва: Госполитиздат, 1962.

Красников С.С. С.М. Киров в Ленинграде. Ленинград: Лениздат, 1964.

Куйбышева Г.В. и др. Валериан Владимирович Куйбышев: биография. Москва: Политиздат. 1966.

Лаппо Д. Юозас Варейкис. Воронеж: Центрально-Чернозёмное книжное издательство, 1989.

Микоян А. В начале двадцатых. Москва: Политиздат, 1975.

О Станиславе Косиоре: воспоминания, очерки, статьи. Москва: Политиздат, 1989.

О Якове Свердлове: воспоминания, очерки, статьи современников. Москва: Политиздат, 1985.

Реабилитирован посмертно / под ред. С. Панова. Москва: Юридическая литература, 1989.

Стасова Е.М. Воспоминания. Москва: Мысль, 1969.

Сто сорок бесед с Молотовым / под ред. Ф. Чуева. Москва: Терра, 1991.

Ян Гамарник: Воспоминания друзей и соратников. Москва: Воениздат, 1978.

Haupt G., Jean-Jacques М. Makers of the Russian Revolution: Biographies of Bolshevic Leaders. Ithaca: Cornell University Press, 1974.

Khrushchev N. Khrushchev Remembers. Boston: Little, Brown, 1970.

Khrushchev N. Khrushchev Remembers: The Glasnost Tapes. Boston: Little, Brown, 1990.

Krupskaya N. Memories of Lenin. New York: International Publishers, 1930.

Levitsky B. The Stalinist Terror in the Thirties: Documentation from the Soviet Press. Stanford, С A: Hoover Institution Press, 1974.

Mikoyan A. Memoirs of Anastas Mikoyan: The Path of Struggle. Madison: Sphinx Press, 1988.

Shlyapnikov A. On the Eve of 1917. London: Allison & Busby, 1982.

Sukhanov N. The Russian Revolution: A Personal Record. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1984.

Trotsky L. My Life: An Attempt at an Autobiography. New York: Pathfinder Press, 1970.

The Revolution Betrayed: What Is the Soviet Union and Where Is It Going? New York: Pathfinder Press, 1972 (1936).

Stalin: An Appraisal of the Man and His Influence. New York: Stein&Day, 1967.

Дополнительная теоретическая и сравнительная литература

Almond, G. A Discipline Divided: Schools and Sects in Political Science. Newbury Park, CA: Sage Publications, 1989.

Amsden A. Asia's Next Giant: South Korea and Late Industrialization. New York: Oxford University Press, 1989.

Anderson L. The State and Social Transformation in Libya and Tunisia. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1986.

Anderson P. Lineages of the Absolutist State. London: New Left Books, 1974.

Armstrong J. The European Administrative Elite. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1976.

Barkey K. Bandits and Bureaucrats: The Ottoman Route to State Centralization. Ithaca, NY; Cornell University Press, 1994.

Barnard C. The Functions of the Executive. Cambridge: Harvard University Press, 1937.

Bender L. et al. Crises, Sequences and Political Development. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1973.

Blau P. The Dynamics of Bureaucracy. Chicago: University of Chicago, 1963.

Brewer J. The Sinews of Power: War, Money and the English State, 16881783. Cambridge: Harvard University Press, 1988.

Burt R. Corporate Profits and Cooptation: Networks of Market Constraints and Directorate Ties in the American Economy. New York; Academic Books, 1983.

Coleman, James. Foundations of Social Theory. Cambridge: Harvard University Press, 1990.

Crozier M. The Bureaucratic Phenomenon. Chicago: University of Chicago Press, 1964.

Dawson J. Econationalism: Anti-Nuclear Activism and National Identity in Russia, Lithuania and Ukraine. Durham, NC: Duke University Press, 1996.

Downing B. The Military Revolution and Political Change. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1992.

Eisenstadt S.N. The Political Systems of Empires. New York: The Free Press, 1969.

Ertman T. Birth of the Leviathan: Building States and Regimes in Medieval and Early Modern Europe. New York: Cambridge University Press, 1997.

Evans P. Dietrich Rueschemeyer, and Theda Skocpol, eds. Bringing the State Back In. New York: Cambridge University Press, 1985.

Evans P. Embedded Autonomy: States and Industrial Transformation. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1995.

Trust: Making and Breaking Cooperative Relations / D. Gambetta, ed. Oxford: Basil Blackwell, 1988.

Geddes B. Building State Autonomy in Brazil, 1931–1964 // Comparative Politics. 1990. № 22.

Politician's Dilemma: Building State Capacity in Latin America. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1994.

Granovetter M. The Strength of Weak Ties // American Journal of Sociology. 1973. № 78.

Hall J., Ikenberry G.J. The State. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1989.

Hall P. Governing the Economy: The Politics of State Intervention in England and France. New York: Oxford University Press, 1986.

Hintze O. The Historical Essays. Ed. Felix Gilbert. New York: Oxford University Press, 1975.

Huntington S. Political Order in Changing Societies. New Haven, CT: Yale University Press, 1968.

Authoritarian Politics in Modern Society; The Dynamics of Established One-Party Systems / S. Huntington, C. Moore, eds. Glencoe, I: The Free Press, 1970.

Ikenberry G.J. Reasons of State: Oil Politics and the Capacities of the American Government. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1988.

Jackman R. Power Without Force: The Political Capacity of Nation-States.

Ann Arbor: University of Michigan Press, 1993.

Jessop B. State Theory: Putting Capitalist States in Their Place. University Park: Pennsylvania University Press, 1990.

Katzenstien P. Small States in World Markets. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1985.

Knight J. Institutions and Social Conflict. New York: Cambridge University Press, 1992.

Knoke D. Political Networks: The Structural Perspective. New York: Cambridge University Press, 1990.

Krasner S. Defending the National Interest: Raw Material Investments and US Foreign Policy. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1978.

Laumann E., Knoke D. The Organizational State: Social Choice in National Policy Domains. Madison: University of Wisconsin, 1987.

Laumann E., Pappi F. Networks of Collective Action: A Perspective on Community Influence Systems. New York: Academic Books, 1976.

Levi Mt. Of Rule and Revenue. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1988.

Mann M. The Autonomous Power of the State: Its Origins, Mechanisms and Results / / In States in History. J. Hall, ed. Oxford: Basil Blackwell, 1986.

Medding P. Mapai in Israel: Political Organization and Government in a New Society. New York: Cambridge University Press, 1972.

Migdal J. Strong Societies, Weak States: State-Societal Relations and State Capabilities in the Third World. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1988.

State Power and Social Forces: Domination and Transformation in the Third World / J. Migdal, A., Kohli, V. Shue, eds. New York: Cambridge University Press, 1994.

Social Networks in Urban Situations / J. C. Mitchell, ed.. Manchester, UK: Manchester University Press, 1969.

Nee V. Between Center and Locality: State, Militia and Village // State and Society in Contemporary China / V. Nee, D. Mozingo, eds. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1983.

Remaking the Economic Institutions of Socialism: China and Eastern Europe / V. Nee, D. Stark, eds. Stanford, СA: Stanford University Press, 1989.

Nordlinger E. On the Autonomy of the Democratic State. Cambridge: Harvard University Press.

Oi J. State and Peasant in Contemporary China. New York: Oxford University Press, 1989.

Poggi G. The Development of the Modem State. Stanford, С A: Stanford University Press, 1978.

Roth G. Personal Rulership, Patrimonialism and New States // World Politics. 1968. № 20.

Scott J. Social Network Analysis. Newbury Park, CA: Sage Publications, 1991.

Selznick P. The Organizational Weapon: A Study of Bolshevik Strategy and Tactics. Glencoe, IL: The Free Press, I960.

Interim Governments and Democratic Transitions / Y. Shain, J. Linz, eds. New York: Cambridge University Press, 1996.

Shue V. The Reaches of the State: Sketches of the Chinese Politics. Stanford, С A: Stanford University Press, 1988.

Skocpol T. States and Social Revolutions; Comparative Analysis of France, Russia and China. New York: Cambridge University Press, 1979.

Skorownek S. Building a New American State: Expansion of National Administrative Capacities. New York: Cambridge University Press, 1982.

Solinger D. Urban Reform and Relational Contracting in Post-Mao China: An Interpretation of the Transition from Plan to Market // In Reform and Reaction in Post-Mao China / R. Baum, ed. New York: Routledge, 1991.

Structuring Politics; Historical Institutionalism in Comparative Perspective / S. Steinmo, K. Thelen, F. Longstreth, eds. New York: Cambridge University Press, 1992.

Tarrow S. Between Center and Periphery: Grassroots Politicians in Italy and France. New Haven, CT: Yale University Press, 1977.

Tilly C. Coercion, Capital and the Formation of the European States. Oxford: Basil Blackwell, 1990.

The Formation of the National States in Western Europe / C. Tilly, ed. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1975.

Tismaneau V. Reinventing Politics: Eastern Europe from Stalin to Havel. New York: The Free Press, 1993.

Walder A. Communist Neo-Traditionalism: Work and Authority in Chinese Industry. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1986.

The Waning of the Communist State: Economic Origins of Political Decline in China and Hungary. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1995.

Warner W.L., Lunt P.S. The Social Life of a Modern Community. New Haven, CT: Yale University Press, 1941.

Do Institutions Matter? Government Capabilities in the United States and Abroad / R. K. Weaver, B. Rockman, eds. Washington, DC: The Brookings Institution Press, 1993.

Weber M. Economy and Society: An Interpretive Outline of Sociology Vol. 1, 2. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1978.

Social Structures: A Network Approach / B. Wellman, S. D. Berkowitz, eds. New York: Cambridge University Press, 1988.

White H. Where Do Markets Come From? // American Journal of Sociology. 1981. № 87.

Дополнительная литература по российским исследованиям

Ali J. Aspects of the RKP(b) Secretariat, March 1919 to April 1922 // Soviet Studies 26. 1974. № 3.

Armstrong J. The Politics of Totalitarianism: The Communist Party of the Soviet Union from 1934 to the Present. New York: Random House, 1961.

Azrael J. Industrial Managers and Soviet Power. Cambridge: Harvard University Press, 1966.

Benevenuti F. Kirov in Soviet Politics, 1933–1934 // CREES. Research Papers on Soviet Industrialization. 1977. N2 8 (University of Birmingham).

Bialer S. Stalin's Successors. New York: Cambridge University Press, 1980.

Brower D. The Smolensk Scandal and the End of NEP // Slavic Review 45. 1986. № 4.

CarrE.H., Davies R.W. Foundations of a Planned Economy. Vol. 1. New York: Macmillan, 1969.

Chase W. Workers, Society and the Soviet State: Labor Life in Moscow. Urbana: University of Illinois Press, 1987.

Cilaga A. The Russian Enigma. London: Ink Links, 1979.

Clark W. Soviet Regional Elite Mobility after Khrushchev. New York: Praeger, 1989.

Cocks P. The Politics of Party Control: The Historical and Institutional Role of the Party Control Organs of the CPSU. Ph.D. diss. Harvard University, 1968.

Cohen S. Bukharin and the Bolshevik Revolution: A Political Biography. New York: Knopf, 1973.

Colton T. Commissars, Commanders and Civilian Authority: The Structure of Soviet Military Politics. Cambridge: Harvard University Press, 1979.

Connor W. The National Question in Marxist-Leninist Theory and Strategy.

Princeton, NJ: Princeton University Press, 1984.

Conquest R. The Great Terror: A Reassessment. New York: Oxford University Press, 1990.

The Harvest of Sorrow: Soviet Collectivization and the Terror Famine. New York: Oxford University Press, 1986.

Stalin and the Murder of Kirov. New York: Oxford University Press, 1989.

Crummy R. Aristocrats and Servitors: The Boyar Elite in Russia, 1613–1689. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1983.

Daniels R.V. Soviet Politics since Khrushchev // The Soviet Union Under Brezhnev and Kosygin / J. Strong, ed. New York: Van Nostran Reinhold, 1971.

The Secretariat and the Local Organizations in the Russian Communist Party, 1921–1923 // The American Slavonic and East European Review 16. 1967. № 1.

Davies R.W. The Socialist Offensive: The Collectivisation of Soviet Agriculture. Cambridge: Harvard University Press, 1980.

Davies R.W. The Soviet Economy in Turmoil. Cambridge: Harvard University Press, 1989.

Davies R.W. The Syrtsov-Lominadze Affair / / Soviet Studies 33. 1981. № 1.

Deutscher I. Stalin: A Political Biography. New York: Vintage Books, I960.

Easter G.M. Personal Networks and Post-revolutionary State Building: Soviet Russia Reexamined // World Politics 48. 1996. № 4.

Elwood R.C. Russian Social-Democrats in the Underground: A Study of the RSDRP in the Ukraine. Assen, the Netherlands: Van Gorcum, 1974.

Erickson J. The Soviet High Command: A Military-Political History, 1918–1941. London: Macmillan, 1962.

Fainsod M. How Russia Is Ruled. Cambridge: Harvard University Press, 1967.

Fainsod M. Smolensk under Soviet Rule. Cambridge: Harvard University Press, 1958.

Fitzpatrick Sh. Ascribing Class: The Construction of Social Identity in Soviet Russia //Journal of Modern History. Vol. 65. 1993. №. 4.

The Bolsheviks' Dilemma: Class, Culture, and Politics in the Early SovietYears // Slavic Review 47. 1988. №. 4.

Ordzhonikidze's Takeover of Vesenkha: A Case Study in Soviet Bureaucratic Politics // Soviet Studies 37. 1985. № 2.

The Russian Revolution. New York: Oxford University Press, 1982.

Getty J.A. Origins of the Great Purge: The Soviet Communist Party Reconsidered, 1933–1938. New York: Cambridge University Press, 1986.

Stalinist Terror: New Perspectives / J. A. Getty, R. Manning, eds. New York: Cambridge University Press, 1993.

Gill G. The Origins of the Stalinist Political System. New York: Cambridge University Press, 1990.

Political Myth and Stalin's Quest for Authority in the Party // In Authority, Power and Policy in the USSR / Т. H. Rigby, A. Brown, P. Redd-away, eds. London: Macmillan, 1988.

Haimson L. The Problems of Social Identities in Early Twentieth Century Russia // Slavic Review. Vol. 47. 1988. № 1.

Yuri Petrovich Denike, 1887–1964 // Slavic Review 24. 1965. №. 2.

Henizen J. Alien Personnel in the Soviet State: The People's Commissariat of Agriculture Under Proletarian Dictatorship, 1918–1929 // Slavic Review. Vol. 56. 1997. № 1.

Hough J. Democratization and Revolution in the Soviet Union, 1985–1991. Washington, DC: The Brookings Institution Press, 1997.

Soviet Prefects: Local Party Organs in Industrial Decision-making. Cambridge: Harvard University Press, 1969.

Hughes J. Stalin, Siberia and the Crisis of the New Economic Policy. New York: Cambridge University Press, 1991.

Jowitt K. Soviet Neo-Traditionalism: The Political Corruption of a Leninist Regime // Soviet Studies. Vol. 35. 1983. № 3.

Khlevniuk O. In Stalin's Shadow: The Career of Sergo Ordzhonikidze. Armonk, NY: М. E. Sharpe, 1995.

Kirkow P. Regional Warlordism in Russia: The Case of Primorskii Krai // Europe-Asia Studies 47. 1995. № 6.

Knight A. Beria: Stalin's First Lieutenant. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993.

Kostiuk H. Stalinist Rule in the Ukraine. New York: Praeger, I960.

Kuromiya H. Stalin's Industrial Revolution: Politics and Workers, 19281932. New York: Cambridge University Press, 1988.

LeDonne J. Absolutism and the Ruling Class: The Formation of the Russian Political Order. New York: Oxford University Press, 1991.

From Gubernia to Oblast: Soviet Administrative-Territorial Reform, 1917–1923. Ph. D. diss. Columbia University, 1962.

Lewin M. Lenin's Last Struggle. New York: Monthly Review Press, 1968.

The Making of the Soviet System: Essays in the Social History of lnterwar Russia. New York: Pantheon Books, 1985.

Peasants and Soviet Power. Evanston, IL: Northwestern University Press, 1968.

Lieven D. Russia's Rulers Under the Old Regime. New Haven, CT: Yale University Press, 1989.

Mace J.E. Famine and Nationalism in the Soviet Ukraine // Problems of Communism. Vol. 33. No. 3. May-June 1984.

Mawdsley E. The Russian Civil War. Boston: Allen & Unwin, 1987.

Miller R.F. One Hundred Thousand Tractors. The MTS and the Development of Controls in Soviet Agriculture. Cambridge: Harvard University Press, 1970.

Mosse W.E. Makers of the Soviet Union // The Slavonic and East European Review. Vol. 46. 1968. № 106.

Neuweld, M. The Origins of the Central Control Commission // The American Slavic and East European Review. Vol. 18. 1959. № 3.

Nove A. An Economic History of the USSR. New York: Penguin Books, 1969.

Pethyridge R. One Step Backwards, Two Steps Forward. Oxford: Clarendon Press, 1990.

Pipes R. The Formation of the Soviet Union. New York Atheneum, 1968.

Raleigh D. Revolutionary Politics in Provincial Russia: The «Tsaritsyn Re-public» in 1917 // Slavic Review. Vol. 40. 1981. № 2.

Rapoport V., Alexeev Y. High Treason: Essays on the History of the Red Army, 1918–1938. Durham, NC: Duke University Press, 1985.

Reshetar J. A Concise History of the Communist Party of the Soviet Union. New York: Praeger, I960.

Rigby Т.H. Early Provincial Cliques and the Rise of Stalin // Soviet Studies. Vol. 33. 1981. № 1.

Lenin's Government: Sovnarkom, 1917–1922. New York: Cambridge University Press, 1979.

Stalin. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1966.

Was Stalin a Disloyal Patron? // Soviet Studies. Vol. 38. 1986. № 3.

Leadership Selection and Patron-Client Relations in the USSR and Yugoslavia / Т. H. Rigby, B. Harasymiw, eds.. London: George Allen & Unwin, 1983.

Robbins R. The Tsar's Viceroys: Russian Provincial Governors in the Last Years of the Empire. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1987.

Rowney D.K. Transition to Technocracy: The Origins of the Soviet Administrative State. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1989.

Rutland P. The Politics of Economic Stagnation: The Role of Local Party Organs in Economic Management. New York: Cambridge University Press, 1993.

Schapiro L. The Communist Party of the Soviet Union. New York: Vintage Books, 1971.

Service R. Bolshevik Party in Revolution: A Study in Organizational Change, 1917–1923. London: Macmillan, 1979.

Sternheimer S. Administration for Development: The Emerging Bureaucratic Elite, 1920–1930 // Russian Officialdom: The Bureaucratization of Russian Society from the Seventeenth to the Twentieth Century / D. K. Rowney, W. Pintner, eds. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1980.

Sullivant R. Soviet Politics and the Ukraine, 1917–1957. New York: Columbia University Press, 1962.

Suny R.G. The Making of the Georgian Nation. Bloomington: Indiana University Press, 1988.

Tucker R. Stalin as Revolutionary, 1879–1929: A Study in History and Personality. New York: Norton, 1973.

Ulam A. Stalin: The Man and His Era. New York: Viking Press, 1973.

Urban M. An Algebra of Soviet Power: Elite Circulation in Belorussia. New York: Cambridge University Press, 1989.

Viola L. Bab'i Bunty and the Peasant Women's Protest During Collectivization / / Russian Review. Vol. 45. 1986. № 1.

The Twenty-Five Thousanders. New York: Oxford University Press, 1988.

Hagen М., von. Review of L. Viola. The Twenty-Five Thousanders // Slavic Review. Vol. 48. 1989.

Soldiers in the Proletarian Revolution: The Red Army and the Soviet Socialist State, 1917–1930. Ithaca, NY: Cornell University Press. 1990.

Willerton J. Patronage and Politics in the USSR. New York: Cambridge University Press, 1992.

Patronage Networks and Coalition Building in the Brezhnev Era // Soviet Studies 39. 1987. № 2.

Zaleski E. Stalinist Planning for Economic Growth, 1933–1952. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1980.

Zelnick R. Law and Disorder on the Narova. Stanford, С A: Stanford University Press, 1992.

Дополнительная советская литература

Абрамов Б.А. Из истории борьбы КПСС за осуществление политики / / Вопросы истории КПСС. 1981. № 9.

Коллективизация сельского хозяйства в РСФСР // Очерки истории коллективизации сельского хозяйства в СССР, 1929–1932 гг. / Под ред. В.П. Данилова. Москва: Госполитиздат, 1963.

О работе комиссий Политбюро ЦК ВКП(б) по вопросам сплошной коллективизации // Вопросы истории КПСС. 1964. № 1.

Организаторская работа партии. Москва, 1956.

Алампьев П.М. Экономическое районирование СССР. Москва: Госпланиздат, 1959.

Беляков В.К., Золотарев Н.А. Организация удесятеряет силы: развитие организационной структуры КПСС. Москва: Политиздат, 1975.

Ваксберг А. Как живой с живыми / / Литературная газета. 29 июня 1988.

Васецкий Н.А. Л.Д. Троцкий: политический портрет // Новая и новейшая история. 1991. № 3.

Гимпельсон Е.Г. Из истории строительства Советов, ноябрь 1917 г. — июль 1918 г. Москва: Госюриздат, 1958.

Гинзберг С.3. О гибели Серго Орджоникидзе // Вопросы истории КПСС. 1991. № 3.

Данилов В.П. Советская доколхозная деревня: социальная структура, социальные отношения. Москва: Наука, 1979.

Дробышев В.3. Ленин во главе советского правительства. Москва. 1970.

Зевелев А.И. Истоки сталинизма. Москва: Высшая школа, 1990.

Зеленин И.Е. О некоторых «белых пятнах» завершающего этапа сплошной коллективизации // История СССР. 1989. № 2.

Золотарев Н.А. Важный этап организационного укрепления Коммунистической партии, 1929–1937 гг. Москва: Партиздат, 1979.

Ивницкий Н.А. Классовая борьба в деревне и ликвидация кулачества как класса, 1929–1932 гг. Москва: Наука, 1972.

О начале этапа сплошной коллективизации // Вопросы истории КПСС. 1962. № 4.

Иконников С.И. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923–1934 гг. Москва: Наука, 1971.

История Коммунистической партии Советского Союза. Т. 4. Москва: Политиздат, 1970.

Вопросы экономического районирования СССР: сборник материалов и статей (1917–1929) / под ред. Г.М. Кржижановского. Москва: Госполитиздат, 1957.

Лельчук В.В. История советского общества: краткие очерки (1917–1945) // История СССР. 1990. № 4.

Малейко Л. Из истории развития аппарата партийных органов // Вопросы истории КПСС. 1976. № 2.

Мошков Ю.А. Зерновая проблема в годы сплошной коллективизации сельского хозяйства СССР (1929–1932 гг.). Москва: Издательство Московского университета, 1966.

Назаров С. Из истории СредАзбюро ЦК РКП(б), (1922–1924 гг.). Ташкент: Издательство Узбекистана, 1965.

Немаков Н.И. Коммунистическая партия: организатор массового колхозного движения (1929–1932 гг.). Москва: Издательство Московского университета, 1966.

Осипова А.В. Борьба Дальбюро ЦК РКП(б) за укрепление дальневосточной парторганизации / / Вопросы истории КПСС. 1962. № 2.

Очерки истории воронежской организации КПСС. Воронеж: Центрально-Чернозёмное книжное издательство, 1967.

Очерки истории коллективизации сельского хозяйства в союзных республиках, 1929–1932 гг. / под ред. В.П. Данилова. Москва: Госполитиздат, 1963.

Очерки истории коммунистической организации Урала (1921–1973 гг.). Свердловск: Среднеуральское книжное издательство, 1974.

Очерки истории Коммунистической партии Армении. Ереван: Издательство «Азиястан», 1967.

Очерки истории Коммунистической партии Белоруссии (1921–1966 гг.). Минск: Беларусь, 1967.

Очерки истории Коммунистической партии Грузии. Тбилиси: Издательство ЦК КП Грузии, 1971.

Очерки истории Коммунистической партии Украины. Киев: Политиздат Украины, 1977.

Очерки истории московской организации КПСС: 1883–1965 гг. Москва: Московский рабочий, 1966.

Очерки истории партии Азербайджана. Баку: Азербайджанское государственное издательство, 1963.

Очерки истории саратовской организации КПСС. Ч. 2. 1918–1937. Саратов: Приволжское книжное издательство, 1965.

Павловский П.С., Шафир М.А. Административно-территориальное устройствосоветского государства. Москва, 1961.

Петухова Н.Е. Создание областных бюро ЦК РКП(б) и некоторые стороны их деятельности (1920–1922) // Вопросы истории КПСС. 1965. N9 4.

Росляков А.А. СредАзБюро ЦК РКП(б): вопросы стратегии и тактики». Ашхабад: Издательство Туркменистана, 1975.

Селунская В.М. Коммунистическая партия в борьбе за коллективизацию сельского хозяйства в СССР // Вопросы истории КПСС. 1987. № 9.

Старцев В.И. Политические руководители советского государства в 1922 г. — начале 1923 г. // История СССР. 1988. № 5.

Тепцов Н.В. Правда о раскулачивании (документальный очерк) // Кентавр. 1992. № 3–4.

Тулепбаев А. Социалистические аграрные преобразования в Средней Азии и Казахстане. Москва: Наука, 1984.

Чигринов Г.А. Почему Сталин, а не другие? // Вопросы истории КПСС. 1990. № 6.

Шарова П.Н. Коллективизация сельского хозяйства в Центрально-Чернозёмной области (1928–1932 гг.). Москва: АН СССР, 1963.

Шурыгин А.П. Дальбюро ЦК РКП(б) в годы гражданской войны (1920–1922 гг.) // Вопросы истории КПСС. 1966. № 8.

Примечания

1

Ныне Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ) (прим. пер.).

(обратно)

2

Очевидно, имеется в виду Беловежское соглашение (прим. пер.).

(обратно)

3

В середине 1970-х годов Научно-исследовательский совет общественных наук создал рабочую группу по сравнительному анализу истории, занимавшуюся сравнительным историческим анализом книги «States and Social Structures». Кроме того, в середине 1970-х годов было опубликовано несколько программных работ по государству: The Formation of National States in Western Europe / Ch. Tilly, ed. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1975; Hintze O. The Historical Essays / F. Gilbert, ed. New York: Oxford University Press, 1975; Anderson P. Lineages of the Absolutist State. London: New Left Books, 1974; Poggi G. The Development of the Modern State. Stanford, CA: Stanford University Press, 1978.

(обратно)

4

См., например, Krasner S. Defending the National Interest: Raw Material Investments and US Foreign Policy. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1978; Skocpol Th. States and Social Revolutions: Comparative Analysis of France, Russia and China. New York: Cambridge University Press, 1979; Norlinger E. On the Autonomy of the Democratic State. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1981.

(обратно)

5

Almond G. A Discipline Divided: Schools and Sects in Political Science. Newbury Park, С A: Sage Publications, 1989. Ch. 8.

(обратно)

6

См., например, Huntington S. Political Order in Changing Societies. New Haven, CT: Yale University Press, 196); Eisenstadt S.N. The Political System of Empires. New York: The Free Press, 1969; Bender L. et al. Crises, Sequences and Political Development. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1973.

(обратно)

7

Jessop B. State Theory: Putting Capitalist States in Their Place. University Park: Pennsylvania State University Press, 1990. P. 2.

(обратно)

8

Для ознакомления с отличным обзором этой литературы см.: Skocpol Th. Bringing the State Back In: Strategies of Analysis in Current Research // Bringing the State Back In / P. Evans, D. Rueschmeyer, T. Skocpol, eds. New York: Cambridge University Press, 1985. P. 3–35.

(обратно)

9

Mann M. The Autonomous Power of the State: It's Origins, Mechanisms and Results // States in History / J. Hall, ed. Oxford: Basil Blackwell, 1986. Ch. 4.

(обратно)

10

Классическое определение можно найти в работе: Weber М. Economy and Society: An Interpretive Outline of Sociology. Berkely and Los Angeles: University of California Press, 1978. Vol. 2. P. 901–905.

(обратно)

11

В этой литературе много обширных конкретных исследований государственного строительства в различных региональных и исторических условиях. Чтобы получить представление об образчиках этой работы см.: Shue V. The Reaches of the State: Sketches of the Chinese Politic. Stanford, CA: Stanford University Press, 1988; Brewer J. Sinews of Power: War, Power and the English State, 1688–1783. Cambridge: Harvard University Press, 1988; Anderson L. The State and Social Transformation in Libya and Tunisia. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1986; Katzenstein P. Small States in World Markets. Ithaka, NY: Cornell University Press, 1985; Skorownek S. Building a New American State: Expansion of National Administrative Capacities. New York: Cambridge University Press, 1982; Hall P. Governing the Economy: The Politics of State Intervention in England and France. New York: Oxford University Press, 1986.

(обратно)

12

Качественное обсуждение этих концепций см.: Migdal J. Strong Societies, Weak States: State-Societal Relations and State Capabilities in the Third World. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1988. P. 4–7. Качественный критический разбор того, как «государственники» определяли и оценивали эти концепции, можно найти в: Jackman R. Power Without Force: The Political Capacity of Nation-States. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1993. Ch. 3.

(обратно)

13

Do Institutions Matter? Government Capabilities in the United States and Abroad / R. K. Weaver, B. Rockman, eds. Washington, D.C: The Brookings Institution, 1993; Ikenberry G. J. Reasons of State: Oil Politics and the Capacities of the American Government. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1988.

(обратно)

14

Skocpol. States and Social Revolutions. P. 19–33; Tilly Ch. Coercion, Capital and the Formation of the European States. Oxford: Basil Blackwell, 1990; Hall J., Ikenberry G. J. The State. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1989.

(обратно)

15

Rueschmeyer D., Evans P. The State and Economic Transformation // Bringing the State Back In / Rueschmeyer and Skocpol, eds. P. 44–47; Amsden A. Asia's Next Giant: South Korea and Late Industrialization. New York: Oxford University Press, 1989.

(обратно)

16

Geddes B. Building State Autonomy in Brasil, 1931–1964 // Comparative Politics. 22. (January). 1990. P. 217.

(обратно)

17

Об одной из недавних попыток объединить литературу по государственному строительству и по переходному периоду см.: Shain Y., Linz J. Interim Governments and Democratic Transitions. New York: Cambridge University Press, 1996.

(обратно)

18

Levi M. Of Rule and Revenue. Berkely and Los Angeles: University of California Press, 1988.

(обратно)

19

Geddes B. Politician's Dilemma: Building State Capacity in Latin America. Berkely and Los Angeles: University of California Press, 1994.

(обратно)

20

State Power and Social Forces: Domination and Transformation in the Third World / J. Migdal, A. Kohli, V. Shue, eds. New York: Cambridge University Press, 1994. Introduction and ch. 1.

(обратно)

21

Evans P. Embedded Autonomy: States and Industrial Transformation. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1995.

(обратно)

22

Jackman R. Power Without Force: The Political Capacity of Nation-States. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1993.

(обратно)

23

Shapiro L. The Communist Party of the Soviet Union. New York: Vintage Books. 1971. Rev. ed.; Daniels R. V. The Secretariat and the Local Organizations in the Russian Communist Party, 1921–1923 // American Slavonic and East European Review. March 1967; Service R. Bolshevic Party in Revolution: A Study in Organizational Change, 1917–1923. London: Macmillan, 1979.

(обратно)

24

Ulam A. Stalin: The Man and His Era. New York: Viking, 1973. P. 258259.

(обратно)

25

Selznick F. The Organizational Weapon: A Study of Bolshevic Strategy and Tactics. Glencoe, II: The Free Press, 1960.

(обратно)

26

Authoritarian Politics in Modern Society: The Dynamics of Established One-Party Systems / S. Huntington, C. Moore, eds. New York: Basic Books, 1970.

(обратно)

27

Huntington. Political Order in Changing Societies. P. 1, 137, 336-41, 400 (цитаты).

(обратно)

28

Skocpol. States and Social Revolutions. P. 162, 215, 226 (цитаты).

(обратно)

29

Huntington. Political Order in Changing Societies. P. 400.

(обратно)

30

Getty J.A. Origins of the Great Purges: The Soviet Communist Party Reconsidered, 1933–1938. New York: Cambridge University Press, 1986; Pethyridge R. One Step Backwards, Two Steps Forward. Oxford: Clarendon Press, 1990; Gill G. The Origins of the Stalinist Political System. New York: Cambridge University Press, 1990; Hughes J. Stalin, Siberia and the Crisis of the New Economic Policy. New York: Cambridge University Press, 1991.

(обратно)

31

Pethyridge. One Step Backwards. P. 294.

(обратно)

32

Классическая трактовка в: Fitzpatrick Sh. The Russian Revolution. New York: Oxford University Press. 1982.

(обратно)

33

См. обзорную статью Марка фон Хагена (Mark von Hagen): Slavic Review. № 48. Winter 1989. P. 637–640.

(обратно)

34

См.: Migdal. Strong Societies, Weak States. Автор этой книги не соглашается с утверждением Джекмана, что «политический потенциал» — лучший показатель мощи государства и в конечном счёте — его выживания. Легитимность политического режима — не то же самое, что возможности государства.

(обратно)

35

Tarrow S. Between Center and Periphery: Grassroots Politicians in Italy and France. New Haven, CT: Yale University Press, 1977. Ch. 1.

(обратно)

36

См., например: Shue. Reach of the State: Barkey K. Bandits and Bureaucrats: The Ottoman Route to State Centralization. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1994.

(обратно)

37

Среди отличных примеров: Hough J. Soviet Prefects; Local Party Organs in Industrial Decision-making. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1969; Leadership Selection and Patron-Client Relations an the USSR and Yugoslavia / Т. H. Rigby, Bohdan Harasymiw, eds. London: George Allen & Unwin, 1983; Walder A. Communist Neo-Traditionalism: Work and Authority in Chinese Industry. Berkely and Los Angeles: University of California Press, 1986; Oi J. State and Peasant in Contemporary China. New York: Oxford University Press, 1989; Willerton J. Patronage and Politics in the USSR. New York: Cambridge University Press, 1992.

(обратно)

38

Заслуживающее внимание исключение: Gill. The Origins ofthe Stainist Political System.

(обратно)

39

Warner W.L., Lunt P.S. The Social Life of a Modern Community. New Haven, CT: Yale University Press, 1941. P. 110.

(обратно)

40

Knoke D. Political Networks: the Structural Perspective. New York: Cambridge University Press, 1990. P. 11–16.

(обратно)

41

Weber. Economy and Society. Vol. 1. P. 305–307.

(обратно)

42

Mann. The Autonomous Power ofthe State.

(обратно)

43

Качественное обсуждение ограничений «европейской» модели государственного строительства см.: Barkey. Bandits and Bureaucrats. Ch. 1.

(обратно)

44

Ertman Th. Birth of the Leviathan: Building States and Regimes in Medieval and Early Modern Europe. New York: Cambridge University Press, 1997. P. 6–10.

(обратно)

45

Easter G.M. Personal Networks and Post-revolutionary State building: Soviet Russia Reexamined // World Politics. Vol. 48. № 4. July 1996. P. 551–578.

(обратно)

46

Среди двух заслуживающих внимания исследований последнего времени см.: Structuring Politics: Historical Institutionalism in Comparative Perspective / S. Steinmo, K. Thele, F. Longstreth, eds. New York: Cambridge University Press, 1992; Knight J. Institutions and Social Conflict. New York: Cambridge University Press, 1992.

(обратно)

47

Правда. 1 апреля 1937.

(обратно)

48

Сталин И. Вопросы ленинизма. Москва: Партиздат ЦК ВКП(б), 1934. 10-е изд. С. 592–593.

(обратно)

49

Далее в тексте в качестве синонима будет использоваться также термин «региональные» комитетчики (прим. ред.).

(обратно)

50

Reshetar J. Jr. A Concise History of the Communist Party of the Soviet Union. New York: Praeger Publishers, 1960. P. 200; Deutscher I. Stalin: A Political Biography. New York: Vintage Books, 1960. P. 363–364.

(обратно)

51

Getty. Origins of the Great Purges; Gill. The Origins of the Stalinist Political System.

(обратно)

52

См., например: Viola L. The Twenty-five Thousanders. New York: Oxford University Press, 1988.

(обратно)

53

Журнал «Вопросы истории КПСС» стал главным источником исторического пересмотра представлений о руководителях провинциальных партийных комитетов в серии реабилитационных статей, опубликованных в начале и середине 1960-х годов.

(обратно)

54

См., например, набросок главы о радикальных экономических кампаниях 1930-х годов, предложенной для новой истории советского периода: Лельчук В.В. История советского общества: краткие очерки (1917–1945 гг.) // История СССР. № 4. 1990. С. 13.

(обратно)

55

Cohen S. Bukharin and the Bolshevic Revolution: A Political Biography. New York: Knopf, 1973. P. 327.

(обратно)

56

Wellman В., Berkowitz S.D. Introduction: Studying Social Structures // Social Structures; A Network Approach / B. Wellman, S. D. Berkowitz, ed. New York: Cambridge University Press, 1988. P. 4.

(обратно)

57

Некоторые из наиболее известных работ в этой литературе представлены в: Social Networks in Urban Situations / J. C. Mitchell, ed. Manchester: Manchester University Press: 1969.

(обратно)

58

White H. Where Do Markets Come From? // American Journal of Sociology. № 87 November 1981; Burt R. Corporate Profits and Cooptation: Networks of Market Constraints and Directorate Ties in the American Economy. New York: Academic Books, 1983; Granovetter M. The Strength of Weak Ties // American Journal of Sociology. № 78. May 1973.

(обратно)

59

Laumann E., Pappi F. Networks of Collective Action: A рPerspe I ctiveon Community Influence Systems. New York: Academic Press, 1976.

(обратно)

60

Laumann E., Knoke D. The Organizational State: Social (ChoiceInNational Policy Domains. Madison: University of Wisconsin Press, 1987.

(обратно)

61

Для получения представления об аналогичном подходе к определению связей советской элиты на основе систем личных взаимоотношений см.: Willerton J. Patronage Networks and Coalition Building in the Brezhnev Era // Soviet Studies 39. № 2. April 1987. P. 177–178.

(обратно)

62

Основные источники, из которых брались материалы об отдельных руководителях провинциальных партийных комитетов перечислены в сноске 53 к Главе 2.

(обратно)

63

Scott J. Social Network Analysis. Newbury Park, CA: Sage Publications, 1991. P. 86.

(обратно)

64

Архивы Общества старых большевиков находятся в Российском центре хранения и изучения документов новейшей истории (именуемом в дальнейшем РЦХИДНИ), ранее находились в Институте марксизма-ленинизма при ЦК Коммунистической партии Советского Союза.

(обратно)

65

Два заслуживающих внимания исключения: Rowney D.К. Transition to Technocracy: The Origins of the Soviet Administrative State. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1989; Sternheimer S. Administration for Development: The Emerging Bureaucratic Elite, 1920–1930 // Russian Officialdom: The Bureaucratization of Russian Society from the Seventeenth to the Twentieth Centur / D. K. Rowney, W. Pintner, ed. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1980. P. 317–354.

(обратно)

66

Trotsky L. The Revolution Betrayed: What Is the Soviet Union and Where Is It Going? New York: Pathfinder Press, 1972 [1936]). Ch. 5.

(обратно)

67

Там же. С. 92, 93. В более поздних произведениях Троцкий изменил эту позицию, больше подчеркнув личную роль Сталина. — См.: Trotsky L. Stalin: An Appraisal of the Man and His Influence. New York: Stein & Day, 1967 ed. Suppl. 1.

(обратно)

68

Trotsky. Revolution Betrayed. P. 94–105.

(обратно)

69

Наиболее успешную работу в начальный период проделал, в частности, Р.В. Дэниэлс. См.: Daniels R.V. The Secretariat and Local Organizations in the Russian Communist Party, 1921–1923 // The American Slavonic and East European Review, № 1 (March 1967). P. 32, 33; Armstrong J.A. The Politics of Totalitarianism: The Communist Party of the Soviet Union from 1934 to the Present. New York: Random House, 1961. P. 11. И в более недавнее время см.: Service R. Bolshevik Party in Revolution: A Study in Organizational Change, 1917–1923. London: Macmillan, 1979. P. 184.

(обратно)

70

Trotsky L. My Life: An Attempt at an Autobiography. New York: Pathfinder Press, 1970. P. 506.

(обратно)

71

Daniels. Secretariat and the Local Organizations. P. 49.

(обратно)

72

Trotsky. The Revolution Betrayed. P. 88, 89.

(обратно)

73

Reshetar J. Jr. A Concise History of the Communist Party of the Soviet Union. New York: Praeger Publishers, 1960. P. 200; Deutscher I. Stalin: A Political Biography. New York: Vintage Books, 1960. P. 363, 364.

(обратно)

74

Fainsod M. Smolensk Under Soviet Rule. Cambridge: Harvard University Press, 1958. P. 448 (цитата). Ch. 23. Это исследование ситуации в Смоленске было первой крупной работой в западной историографии, в которой использовались архивные источники. Подчёркивая ограниченность бюрократического контроля центра, Файнсод в своём конкретном исследовании ситуации в Смоленске пошёл дальше, чем в опубликованном ранее классическом тексте, хотя эта тема присутствует также и там. См.: Fainsod М. How Russia Is Ruled. Cambridge: Harvard University Press, 1967. Rev. ed. P. 234–237, 417–420.

(обратно)

75

Hough J. Soviet Prefects: The Local Party Organs in Industrial Decisionmaking. Cambridge: Harvard University Press, 1969.

(обратно)

76

Getty J.A. Origin of the Great Purges: The Soviet Communist Party Reconsidered, 1933–1938. New York: Cambridge University Press, 1986. P. 25.

(обратно)

77

Cm. Pethyridge R. One Step Backwards, Two Steps Forward. Oxford: Clarendon Press, 1990; Hughes J. Stalin, Siberia and the Crisis of the New Economic Policy. New York: Cambridge University Press, 1991.

(обратно)

78

Rigby Т.H. Early Provincial Cliques and the Rise of Stalin / / Soviet Studies 33. № 1. January 1981. P. 3–28.

(обратно)

79

Gill G. The Origins of the Stalinist Political System. New York: Cambridge University Press, 1990. P. 23–26. Ch. 3.

(обратно)

80

Walder A. Communist Neo-Traditionalism: Work and Authority in Chinese Industry. Berkely and Los Angeles: University of California Press, 1986; Willerton J. Patronage and Politics in the USSR. New York: Cambridge University Press, 1992; Remaking the Economic Institutions of Socialism: China and Eastern Europe / V. Nee, D. Stark, eds. Stanford, С A: Stanford University Press, 1989.

(обратно)

81

Rigby Т.H. Was Stalin a Disloyal Patron? // Soviet Studies 38. № 3. July 1986. P. 311–324.

(обратно)

82

Gill. Origins of the Stalinist Political System. P. 44, 128, 129, 217.

(обратно)

83

Knoke D. Political Networks: the Structural Perspective. New York: Cambridge University Press, 1990.

(обратно)

84

Gill. Origins of the Stalinist Political System. P. 40, 41, 216.

(обратно)

85

См., например, классическую работу: Barnard Ch. The Functions of the Executive. Cambridge: Harvard University Press, 1937; Blau P. The Dynamics of Bureaucracy. Chicago: University of Chicago Press, 1963; Crozier M. The Bureaucratic Phenomenon. Chicago: University of Chicago Press, 1964.

(обратно)

86

Нижеследующий раздел представляет собой аналитический обзор роли систем личных взаимоотношений в дореволюционном подполье, во время Гражданской войны и в послереволюционной провинциальной администрации. В Главе 4 вы найдёте эмпирическое исследование региональной системы личных взаимоотношений в Закавказье.

(обратно)

87

Жизнь в подполье — тема, почти не получившая внимания в западной историографии. Заслуживающее внимания исключение — работа Р. Элвуда. См.: Elwood R.С. Russian Social-Democrats in the Underground: A Study of the RSDRP in the Ukraine. Assen, the Netherlands: Van Gorcum, 1974. Нижеследующий обзор взят из фундаментального исследования Элвуда.

(обратно)

88

РЦХИДНИ. Ф. 79. On. 1. Д. 74.

(обратно)

89

Там же. Д. 3. Л. 1–4.

(обратно)

90

Mikoyan A. Memoirs of Anastas Mikoyan: The Path of Struggle. Madison, WI: Sphinx Press, 1988. P. 450.

(обратно)

91

Там же.

(обратно)

92

Для изучения вопроса о разных системах доверия см.: Coleman J. Foundations of Social Theory. Cambridge: Harvard University Press, 1990. Ch. 8.

(обратно)

93

Trust: Making and Breaking Cooperative Relations / D. Gambeta, ed. Oxford: Basil Blackwell, 1988.

(обратно)

94

Для ознакомления с отличной работой о военных кампаниях в период гражданской войны см.: Mawdsley Е. The Russian Civil War. Boston: Allen & Unwin, 1987.

(обратно)

95

РЦХИДНИ. Ф. 79. On.l. Д. 7. Л. 1.

(обратно)

96

Там же. Д. 110. Л. 36–38.

(обратно)

97

См.: Rigby Т.Н. Early Provincial Cliques and the Rise of Stalin // Soviet Studies 33. № 1. January 1981; Gill G. Origins of the Stalinist Political System.

(обратно)

98

О постоянном существовании систем покровительства на протяжении всего советского периода см.: Willerton J. Patronage and Politics in the USSR. New York: Cambridge University Press, 1992.

(обратно)

99

Например, Николай Кубяк: РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 1004. Л. 6; Гая Гай: РЦХИДНИ. 124. On. 1. Д. 429. Л. 16.

(обратно)

100

Lieven D. Russia's Rulers Under the Old Regime. New Haven, CT: Yale University Press, 1989. P. 9. О термине «дружина» см. также: LeDonne J. Absolutism and Ruling Class: The Formation of the Russian Political Orde. New York: Oxford University Press, 1991. P. x, 5,15.

(обратно)

101

Mosse W.E. Makers of the Soviet Union // The Slavonic and East European Review 46. № 106. January 1968. P. 141–154.

(обратно)

102

Там же. С. 152.

(обратно)

103

Fitzpatrick Sh. The Bolsheviks' Dilemma: Class, Culture and Politics in the Early Soviet Years // Slavic Review 47. № 4. Winter 1988. P. 604, 605.

(обратно)

104

Shlyapnikov A. On the Eve of 1917. London: Allison & Busby, 1982). P. 6. См. также: El wood. Russian Social-Democrats. P. 60, 61.

(обратно)

105

Haimson L. Yuri Petrovich Denike. 1887–1964 // Slavic Review 24. № 2. June 1965. P. 371.

(обратно)

106

Krupskaya N. Memories of Lenin. New York: International Publishers, 1930. P. 137, 138.

(обратно)

107

Trotsky. Stalin. P. 41.

(обратно)

108

Сто сорок бесед с Молотовым / под ред. Ф. Чуева. Москва: Терра, 1991. С. 304.

(обратно)

109

Васецкий Н.А. Л.Д. Троцкий: политический портрет / / Новая и новейшая история. № 3. 1991. С. 157.

(обратно)

110

В.И. Ленин, КПСС: об уставе партии. М.: Политиздат, 1981. С. 221.

(обратно)

111

Известия ЦК РКП(б). N2 4. 1923. С. 45.

(обратно)

112

Там же. № 3. С. 20.

(обратно)

113

Тринадцатый съезд РКП(б). Стенографический отчёт. М.: Госполитиздат, 1963. С. 118. Процент комитетчиков, являвшихся руководителями организационно-инструкторских отделов в провинциальных партийных комитетах, за этот период немного увеличился — с 27.5% до 30%; тем временем, процент комитетчиков, являвшихся председателями агитационно-пропагандистских отделов уменьшился — с 31% до 23%.

(обратно)

114

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Стенографический отчёт. Т. 1. М.: Госполитиздат, 1961. С. 115.

(обратно)

115

Для ознакомления с полным описанием проблем, лиц и событий при этой смене власти см.: Deutscher. Stalin; Tucker R. Stalin as Revolutionary, 1879–1929. New York: Norton, 1973. Chs. 8-11.

(обратно)

116

Daniels R.V. Soviet Politics Since Khrushchev // The Soviet Union Under Brezhnev and Kosygin / ed. John Strong. New York: Van Nostrand Reinhold, 1971. F P. г20.

(обратно)

117

Информация, содержащаяся в Таблицах 2.1–2.4 была получена из следующих источников: (1) автобиографии, представленные провинциальными партийными руководителями Обществу старых большевиков; (2) ответы на вопросы личных анкет, также представленных Обществу старых большевиков; (3) реабилитационные некрологи; (4) опубликованные мемуары, биографии и исторические материалы. Основные источники, с которыми ознакомился автор, прослеживая судьбу отдельных лиц, чьи фамилии включены в эти таблицы, перечислены ниже:

А. Анд Андреев: XРЦХИДНИ. 7 Ф.С73. On.р 1, з предисловие; Андреев А. сАгВо минания, письма. М.: ГосПолитиздат, 1985.

И. Варейкис: РЦХИДНИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 302. Л. 1–5; Лаппо Д. Юозас Варейкис. Воронеж: Центрально-Черноземное издательство, 1989.

Я. Гамарник: Воспоминания друзей и соратников. М.: Воениздат, 1978.

Н. Гика-Гикало: РЦХИДНИ. Ф.: 85. Оп. а15.4 Д. л34. Л. 1–5; Там же. Ф. 80. О Д. 25. Л. 3–9.

Ф. Голощёкин: РЦХИДНИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 484. Л. 1-12.

B. Иванов: Известия ЦК КПСС. № 12, декабрь 1988. С. 90.

И. Кабаков: РЦХИДНИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 784. Л. 3, 4.

C. Косиор: РЦХИДНИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 951. Л. 1; Воспоминания, очерки, статьи. М.: Политиздат, 1989.

А. Криницкий: Вопросы истории КПСС. № 12. 1964.

H. Кубяк: РЦХИДНИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 1004. Л. 1–7.

Л. Мирзоян: РЦХИДНИ. Ф. 8. Оп. 7. Д. 3. Л. 1; Вопросы истории КПСС. № 1. 1965. С. 101–104.

П. Постышев: РЦХИДНИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 1560. Л. 1, 2.

И. Румянцев: РЦХИДНИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 1662. Л. 3–5.

М. Хатаевич: РЦХИДНИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 2043. Л. 2–6; Вопросы истории КПСС. № 6.1 I 963. С. 98–101.

Б. Шеболдаев: РЦХИДНИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 2138. Л. 1, 2.

Р. Эйхе: РЦХИДНИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 2215. Л. 1–6; Вопросы истории КПСС. № 7.1 I 965. С. 92–97.

(обратно)

118

Качественный обзор материалов об областных бюро см.: Петухова Н.Е. Создание областных бюро ЦК РКП(б) и некоторые стороны их деятельности 1920–1922 гг. // Вопросы истории КПСС. № 4, апрель 1965. С. 74–81.

(обратно)

119

Например, общая численность населения Центрально-Черноземной области составляла около 12 млн человек, 90% которых были крестьянами. См.: Очерки истории воронежских организаций КПСС. Воронеж: Центрально-Черноземное книжное издательство, 1967. С. 260, 261.

(обратно)

120

РЦХИДНИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 484. Л. 1 (Ф. Голощёкин); Там же. Д. 2138. Л. 2 (Б. Шеболдаев); Там же. Д. 2043. Л. 2 (М. Хатаевич).

(обратно)

121

РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 2215. Л. 3, 4.

(обратно)

122

Там же. Д. 302. Л. 5 (Варейкис); Вопросы истории КПСС. № 12. 1964. С. 96–99 (Криницкий).

(обратно)

123

Известия ЦК КПСС. № 9, сентябрь 1990. С. 186, 189.

(обратно)

124

Robbins R. The Tsar's Viceroys: Russian Provincial Governors in the Last Years of the Empire. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1987. P. 4.

(обратно)

125

Haimson L. The Problems of Social Identities in Early Twentieth Century Russia // Slavic Review 47. № 1, Spring 1988. P. 4. В основополагающей статье этого автора исчерпывающе представлен процесс формирования самосознания элиты в ранний период существования послереволюционного государства.

(обратно)

126

Liev LievenRD.isRussia'sеRulersdUnder the Old'iRegime.vNew7 Haven, CT:? University Press, 1989.

(обратно)

127

Armstrong J. The European Administrative Elite. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1976.

(обратно)

128

Crummey R. Aristocrats and Servitors: The Boyar Elite in Russia 1613–1689. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1983. P. 12.

(обратно)

129

Архивы Общества старых большевиков хранятся в Российском центре хранения и изучения документов новейшей истории (РЦХИДНИ).

(обратно)

130

Fitzpatrick Sh. Ascribing Class: The Construction of Social Identity in Soviet Russia //Journal of Modern History 65. December 1993. P. 745–770.

(обратно)

131

См. глубокий анализ этой литературы в: Zelnick R. Law and Disorder on the Narova. Stanford, С A: Stanford University Press, 1992.

(обратно)

132

См. например, об опыте Павла Постышева: РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 1560. Л. 1; Ивана Румянцева: РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 166. Л. 3–5; Роберта Эйхе: РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 2215. Л. 3.

(обратно)

133

РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 2043. Л. 4, 5.

(обратно)

134

Там же. Д. 784. Л. 4.

(обратно)

135

Там же.

(обратно)

136

Там же. Д. 1004. Л. 5.

(обратно)

137

В начале 1920-х годов Максим Картвелишвили был партийным функционером низкого ранга и работал в Грузии. Его братом был Лаврентий Картвелишвили, который в 1920-е и 1930-е годы занимал важные региональные посты. См.: РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 835. Л. 3, 15.

(обратно)

138

См., например, автобиографии Ивана Румянцева: РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 1662. Л. 4, 5; Павла Постышева: РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 1560. Л. 1; Ивана Кабакова: РЦХИДНИ. Ф. 124. Он. 1. Д. 784. Л. 4.

(обратно)

139

РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 1004. Л. 5.

(обратно)

140

Там же. Д. 302. Л. 3; Лаппо Д. Юозас Варейкис. Воронеж: Центральночерноземное книжное издательство, 1989. С. 18–25.

(обратно)

141

РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 2043. Л. 4.

(обратно)

142

Там же. Д. 1004. Л. 5, 6.

(обратно)

143

Там же. Д. 302. Л. 3.

(обратно)

144

Там же. Д. 2215. Л. 3, 4.

(обратно)

145

О Станиславе Косиоре: воспоминания, очерки, статьи. М.: Политиздат, 1989. С. 236.

(обратно)

146

РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 2215. Л. 4.

(обратно)

147

Haupt G., Marie J.-J. Makers of the Russian Revolution: Biographies of Bolshevik Leaders. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1974. P. 166.

(обратно)

148

См., например: Б. Шеболдаев — РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 2138. Л. 2; С. Косиор — РЦХИДНИ. Ф. 12. On. 1. Д. 951. Л. 1; И. Румянцев — РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 1662. Л. 3; и М. Хатаевич — РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 2043. Л. 2.

(обратно)

149

РЦХИДНИ. Ф. 124. Д. 2215. Л. 1.

(обратно)

150

Там же. Д. 1004. Л. 6.

(обратно)

151

Там же. Д. 484. Л. 10, 11.

(обратно)

152

Там же. Д. 302. Л. 1.

(обратно)

153

Mikoyan A. Memoirs of Anastas Mikoyan: The Path of Struggle. Madison, WI: Sphinx Press, 1988. C. 413, 414.

(обратно)

154

РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 951. Л. 1.

(обратно)

155

Правда. 6 мая 1937.

(обратно)

156

Вопросы истории КПСС. № 6. 1963. С. 98–101.

(обратно)

157

РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 2043. Л. 5, 6.

(обратно)

158

Там же. Д. 302. Л. 4, 5.

(обратно)

159

Вопросы истории КПСС. № 2. 1963. С. 101–106.

(обратно)

160

РЦХИДНИ. Ф. 80. Оп. 2. Д. 1. Л. 2, 3.

(обратно)

161

Там же. Оп. 3. Д. 31. Л. 1.

(обратно)

162

Там же. Ф. 124. On. 1. Д. 2138. Л. 2.

(обратно)

163

Mikoyan Memoirs of Anastas Mikoyan. P. 440.

(обратно)

164

РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 1560. Л. 1, 2.

(обратно)

165

Лучшим источником для этой героической литературы на раннем этапе был раздел мемуаров в историческом журнале «Пролетарская революция». Этот литературный стиль уцелел в официальных изданиях до конца существования советского государства.

(обратно)

166

РЦХИДНИ. Ф. 79. On. 1. Д. 123. Л. 61.

(обратно)

167

РЦХИДНИ. Ф. 85. On. 1. Д. 117. Л. 5-19; Там же. Д. 133. Л. 1–9.

(обратно)

168

Там же. Ф. 124. On. 1. Д. 429. Л. 13–18.

(обратно)

169

Там же. Л. 32.

(обратно)

170

Известия ЦК РКП(б). № 7, июль 1991. С. 130, 131.

(href=#r170>обратно)

171

Siliga A. The Russian Enigma. London: Ink Links, 1979. P. 74.

(обратно)

172

РЦХИДНИ. Ф. 17. On. 2. Д. 612. Вып. III. Л. 73.

(обратно)

173

Там же. Вып. I. Л. 19, 20.

(обратно)

174

Там же. Д. 514. Вып. II. Л. 33.

(обратно)

175

Там же. Вып. I. Л. 60.

(обратно)

176

Там же. Д. 612. Вып. I. Л. 38.

(обратно)

177

Там же. Д. 514. Вып. I. Л. 80.

(обратно)

178

Там же. Д. 612. Вып. III. Л. 11; Там же. Д. 514. Вып. I. Л. 62.

(обратно)

179

Там же. Д. 612. Вып. I. Л. 22.

(обратно)

180

Сталин И. Вопросы ленинизма. М.: Партиздат ЦК ВКП(б) 1934. 10-е изд. С. 592, 593. (выделено автором).

(обратно)

181

Rigby Т.Н. Lenin's Government: Sovnarkom, 1917–1922. New York: Cambridge University Press, 1979; Гимпельсон E.Г. Из истории строительства Советов, ноябрь 1917 г. — июль 1918 г. М.: Госюриздат, 1958; Дробышев В.3. Ленин во главе советского правительства. М. 1970.

(обратно)

182

Sukhanov N. The Russian Revolution: A Personal Record. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1984. C. 209–211.

(обратно)

183

Городецкий E., Шарапов Ю. Свердлов. М.: Молодая гвардия, 1971. С. 174–181; Стасова Е.М. Воспоминания. М.: Издательство «Мысль», 1969.

(обратно)

184

Великолепным исследованием роли Свердлова в организации отношений между центральными и местными организациями партии является книга Service R. Bolshevic Party in Revolution: A Study in Organizational Change, 1917–1923. London: Macmillan, 1979. Chs. 3, 4.

(обратно)

185

О Якове Свердлове: воспоминания, очерки, статьи современников. М.: Политиздат, 1985. С. 123–279.

(обратно)

186

Свердлов Я.М. Избранные статьи и речи. М.: Госиздат, 1939. С. 92.

(обратно)

187

Эта группа включала Цурюпу, Подвойского и Стучку — как представителей центра и Куйбышева и Голощёкина — как представителей регионов. См.: РЦХИДНИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 27. Л. 1-14; Там же. Д. 33. Л. 88.

(обратно)

188

Правда. 16 марта 1939.

(обратно)

189

Городецкий, Шарапов. Свердлов. С. 182.

(обратно)

190

Trotsky L. My Life: An Attempt at an Autobiography. New York: Pathfinder Press, 1970. P. 341.

(обратно)

191

Там же. P. 277.

(обратно)

192

Trotsky L. Stalin: An Appraisal of the Man and His Influence. New York: Stein & Day, 1967. P. 344, 345.

(обратно)

193

Lenin V.I. Speeches to the Party Congresses. Moscow: Progress, 1971. P. 73, 74.

(обратно)

194

РЦХИДНИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 978. Л. 6; Попов H. Николай Крестинский: был и остаюсь коммунистом / / Реабилитирован посмертно / под ред. С. Панова. М.: Юридическая литература, 1989. С. 143–145.

(обратно)

195

См. организационный доклад на X съезде партии в 1921 г. Десятый съезд РКП(б): стенографический отчёт. М.: Господитиздат, 1963. С. 56. АН J. Aspects of the RKP(b) Secretariat, March 1919 to April 1922 // Soviet Studies. Vol. 26. № 3. July 1974. P. 396–416.

(обратно)

196

РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 978. Л. 2.

(обратно)

197

Shlyapnikov A. On the Eve of 1917. London: Allison & Busby, 1982. P. 25.

(обратно)

198

См. организационный доклад Крестинского на X съезде партии. Десятый съезд РКП(б): стенографический отчёт. С. 53, 54. См. также: Neuweld М. The Origins of the Central Control Commission // The American Slavic and East European Review 18. № 3. October 1959. P. 317–19; Shapiro L. The Communist Party of the Soviet Union. New York: Vintage Books, 1971. P. 259, 260.

(обратно)

199

Десятый съезд РКП(б): стенографический отчёт. С. 92, 293. Приведена цитата из выступления Давида Рязанова.

(обратно)

200

Чтобы остаться членом ЦК, Крестинскому надо было получить 240 голосов из возможных 479, он получил 161 голос. См.: Старцев В.И. Политические руководители советского государства в 1922 г. — начале 1923 г. // История СССР. № 5. 1988. С. 102.

(обратно)

201

РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 1321. Л. 6; Сто сорок бесед с Молотовым. М.: Терра, 1991.

(обратно)

202

В.М. Молотов окончил лишь 2 курса экономического факультета Санкт-Петербургского политехнического института (прим. ред.).

(обратно)

203

РЦХИДНИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 1321. Л. 3; См. также обсуждение Молотовым его дореволюционной роли в партии и административной роли сразу после революции в кн.: Сто сорок бесед с Молотовым. С. 121–239.

(обратно)

204

См. выступление Молотова на XI съезде партии и ежегодный доклад Секретариата ЦК. Одиннадцатый съезд РКП(б). Стенографический отчёт. М.: Господитиздат, 1961. С. 54–57,659; см. Также: Daniels R.V. The Secretariat and the Local Organizations in the Russian Communist Party, 1921–1923//T1h 1 e American Slavonic and East European Review 16. № 1. 1967. P. 41–44.

(обратно)

205

Одиннадцатый съезд РКП(б). Стенографический отчёт Молотовым о его дореволюционной роли в партии и административной роли сразу после революции в кн.: Сто сорок бесед с Молотовым. С. 62.

(обратно)

206

Там же. С. 61.

(обратно)

207

Ленин В.И. КПСС о работе партийного и государственного аппарата. М.: Политиздат, 1976. С. 139.

(обратно)

208

Сталин был избран в первое неофициальное бюро Центрального Комитета (ноябрь 1917 г.), в Исполнительный комитет Совета народных комиссаров (ноябрь 1917 г.), в Революционный военный совет (октябрь 1918 г.), в Президиум Верховного исполнительного комитета (ноябрь 1918 г.) и в первое Политбюро ЦК и Оргбюро (в марте 1919 г.).

(обратно)

209

Tucker R. Stalin as Revolutionary, 1879–1929: A Study in History and Personality. New York: Norton & Co, 1973. P. 221.

(обратно)

210

Rigby Т.H. Stalin. Eaglewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1966. P. 72.

(обратно)

211

Одиннадцатый съезд РКП(б). Стенографический отчёт. С. 84, 85.

(обратно)

212

Lenin. Speeches. P. 225, 226. Письма Ленина А.Д. Цурюпе, ещё одному члену его ближайшего окружения, занимавшегося улаживанием конфликтов, от января и февраля 1922 г. — См.: О перестройке работы СНК, СТО и малого СНК; В.И. Ленин, КПСС о работе партийного и государственного аппарата. С. 133–138.

(обратно)

213

Для ознакомления с альтернативной оценкой подхода Ленина к работе государственного аппарата см.: Lewin М. Lenin's Last Struggle. New York: Monthly Review Press, 1968. P. 123–128.

(обратно)

214

Куйбышева Г.В. и др. Валериан Куйбышев: биография. М.: Политиздат, 1966. С. 53–152.

(обратно)

215

Дубинский-Мухадзе И.М. Куйбышев. М.: Молодая гвардия, 1971. С. 298, 299.

(обратно)

216

Зевелев А.И. Истоки сталинизма. М.: Высшая школа, 1990. С. 76.

(обратно)

217

Service. Bolshevic Party in Revolution. P. 107.

(обратно)

218

Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. Париж: Издательство «Третья волна», 1983. С. 25.

(обратно)

219

Там же. С. 26.

(обратно)

220

Сто сорок бесед… С. 319.

(обратно)

221

Khrushchev N. Khrushchev Remembers. Boston: Little, Brown, 1970. P. 34.

(обратно)

222

Изучение личного архива Куйбышева показало, что он продолжал следить за делами самарской организации партии и вмешиваться в них и после того, как был переведён из этого региона — См.: РЦХИДНИ. Ф. 79. Оп. 1. Д. 122. Л. 1-32.

(обратно)

223

Микоян А. В начале двадцатых. М.: Политиздат. 1975. Гл. 2.

(обратно)

224

Петухова Н.Е. Создание областных бюро ЦК РКП(б) и некоторые стороны их деятельности, 1920–1922 гг. // Вопросы истории КПСС. № 4. 1965. С. 74–81.

(обратно)

225

Raleigh D. Revolutionary Politics in Provincial Russia: the «Tsaritsyn Republic» in 1917 // Slavic Review. Vol. 40. № 2. 1981.

(обратно)

226

Le Donne J.P. From Gubernia to Oblast: Soviet Administrative-Territorial Reform, 1917–1923 (диссертация на получение степени доктора философии, Колумбийский университет, 1962). Р. 42.

(обратно)

227

Известия ЦК РКП(б). № 24, октябрь 1920.

(обратно)

228

VIII съезд РКП(б), март 1919 г.: протоколы. М.: Политиздат, 1959. С. 429.

(обратно)

229

Fainsod М. How Russia Is Ruled. Cambridge: Harvard University Press, 1967. P. 92.

(обратно)

230

Положение об областных бюро // Известия ЦК РКП(б). № 33, октябрь 1921. С. 21, 22. Для ознакомления с качественным обзором областных бюро см.: Петухова Н.Е. Создание областных бюро // Вопросы истории КПСС. № 4. 1965. С. 74–81.

(обратно)

231

Петухова Н.Е. Указ. соч. С. 77. Среди деятелей выбранных в руководители областных бюро в начале 1920-х годов, были: Серго Орджоникидзе и Сергей Киров (впоследствии руководитель Северо-Западного бюро) — на Кавказе; Лазарь Каганович и Ян Рудзутак — в Средней Азии; Станислав Косиор и Емельян Ярославский — в Сибири, Филипп Голощёкин и венгерский коммунист Бела Кун — на Урале; Николай Кубяк и Павел Постышев — на Дальнем Востоке; Анастас Микоян и Климент Ворошилов — в Юго-Восточной области.

(обратно)

232

Там же. С. 79.

(обратно)

233

Осипова А.В. Борьба Дальбюро ЦК РКП(б) за укрепление дальневосточной парторганизации // Вопросы истории КПСС. № 2. 1962. С. 107, 108; Шурыгин А.П. Дальбюро ЦК РКП(б) в годы гражданской войны, 1920–1922 гг. / / Вопросы истории КПСС. № 8. 1966. С. 60–62.

(обратно)

234

Осипова А.В. Борьба Дальбюро ЦК РКП(б). С. 105.

(обратно)

235

Кириллов В.С., Свердлов А.Я. Григорий Константинович Орджоникидзе: биография. М.: ГосПолитиздат, 1962. С. 154–159.

(обратно)

236

Назаров С. Из истории СредАзбюро ЦК РКП(б), 1922–1924 гг. Ташкент: Издательство Узбекистана, 1965. С. 80–92; Росляков А.А. СредАзБюро ЦК РКП(б): вопросы стратегии и тактики. Ашхабад: Издательство Туркменистана, 1975. С. 13, 14; Тулепбаев Б.А. Социалистические аграрные преобразования в Средней Азии и Казахстане. Москва: Издательство «Наука», 1984. Глава 2.

(обратно)

237

Алампьев П.М. Экономическое районирование СССР. Москва: Госпланиздат, 1959. С. 65; Павловский П.С., Шафир М.А. Административно-территориальное устройство советского государства. Москва, 1961. С. 58.

(обратно)

238

Владимирский М.Ф. Основные положения установления границ административно-хозяйственных районов // Вопросы экономического районирования СССР. Сборник материалов и статей. 1917–1929 гг. / под ред. Г.М. Кржижановского. М.: Госполитиздат, 1957. С. 55–64.

(обратно)

239

См., например, рекомендации, изданные главой отдела районирования Государственной плановой комиссии И.Г. Александровым: О районировании // Вопросы экономического районирования… С. 87–96; LeDonne. From Gubernia to Oblast. P. 78–83.

(обратно)

240

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 1. Москва: Госполитиздат, 1954. С. 718. В то время было намечено сделать и Северный Кавказ экспериментальным районом, но проведение в жизнь этого решения было отсрочено более чем на два года.

(обратно)

241

LeDonne. From Gubernia to Oblast. P. 209–213; Очерки истории коммунистической организации Урала. Свердловск: Среднеуральское книжное издательство, 1974. С. 16–24.

(обратно)

242

Connor W. The National Question in Marxist-Leninist Theory and Strategy. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1984. Ch. 3; Pipes R. The Formation of the Soviet Union. New York: Atheneum, 1968. Ch. 6.

(обратно)

243

Ibid. P. 76. Цитата из выступления К. Завьялова на IX съезде партии.

(обратно)

244

Цитируется в книге Шурыгина «Дальбюро ЦК РКП(б)». С. 60.

(обратно)

245

Известия ЦК РКП(б). N* 33, октябрь 1921. С. 22.

(обратно)

246

Brower D. The Smolensk Scandal and the End of NEP // Slavic Review. Vol. 45. № 4. Winter 1986.

(обратно)

247

Под центральным руководством подразумеваются члены Политбюро ЦК и кандидаты в члены Политбюро ЦК — главный орган партии, разрабатывающий политику, и Секретариата ЦК, организационного руководителя территориального партийного аппарата. Для знакомства с другим анализом политики покровительства, в котором используется такое же определение «центра», см.: Willerton J. Patronage Networks and Coalition Building in the Brezhnev Era // Soviet Studies 39. № 2. April 1987. P. 177. Определение «региональный руководитель» относится к деятелям, который работали по меньшей мере два года в конкретном регионе во время Гражданской войны (1918–1921) и/или в период послевоенной политической консолидации (1920–1923).

(обратно)

248

Связи на основе системы личных взаимоотношений определяются двумя критериями: (1) свидетельством о существовании рабочих отношений по меньшей мере во время одного из трёх периодов (дореволюционное подполье, Гражданская война, послевоенное укрепление власти) и/или (2) свидетельством о дружбе или родственных взаимоотношениях. Ниже приведены источники, которые использовались для определения неформальных связей региональных руководителей, перечисленных в Таблице 4.2. Среди них личная переписка, мемуары и биографии.

А. Андреев: РЦХИДНИ. Ф. 73. On. 1. Д. Л. 1–9; Воспоминания, пис М.: Политиздат, 1985.

Л. Берия: РЦХИДНИ. Ф. 80. Оп. 24. Д. 166. Л. 1, 2.

Р. Эйхе: РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 2215. Л. 1–6; Вопросы истории КПСС. 1965. № 7. С. 92–97.

Я. Гамарник: Воспоминания друзей и соратников. Москва: Воениздат, 1978.

Н. Гик Гикало: XРЦХИДНИ.3 Ф. с85. Оп. д15. Д./34. Л. 1–5; там же.3Ф.с80. О Д. 25. Л. 3–9.

Ф. Голощёкин: РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 484. Л. 1-12.

А. Икрамов: РЦХИДНИ. Ф. 79. On. 1. Д. 708. Л. 1–7; Правда, 9 апреля 1964.

Л. Картвелишвили: РЦХИДНИ. Ф. 80. Оп. 29. Л. 1; там же. Ф. 124. On. 1. Д. 835. Л. 16–17.

М. Хатаевич: РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 2043. Л. 2–6; Вопросы истории КПСС. 1963. № 6. С. 98–101.

С. Косиор: РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 951. Л. 1; Воспоминания, очерки, статьи. Москва: Политиздат, 1989.

А. Костанян: Коммунист. Ереван. 28 июля 1967.

A. Криницкий: Вопросы истории КПСС. 1964. № 12.

Л. Мирзоян: РЦХИДНИ. Ф. 80. Оп. 7. Д. 3. Л. 1; Вопросы истории КПСС. 1965. № 1. С. 101–104.

М. Орахелашвили: РЦХИДНИ. Ф. 85. On. 11. Д. 28. Л. 1–4; Мамия Орахелашвили. Тбилиси: Издательство «Сабчота сакартвело», 1986.

И. Румянцев: РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 1662. Л. 3–5.

Б. Семёнов: Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 110.

Б. Шеболдаев: РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 2138. Л. 1, 2.

B. Шубриков: Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 112.

И. Варейкис: РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. 302. Л. 1–5; Лаппо Д. Юозас Варейкис. Воронеж: Центрально-Черноземное книжное издательство, 1989.

(обратно)

249

Вопросы истории КПСС. 1965. Mi21. С. 101–104.

(обратно)

250

Архивные источники — из бывшего Центрального партийного архива Института марксизма-ленинизма, который был переименован в Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории.

(обратно)

251

Suny R.G. The Making of the Georgian Nation. Bloomington: Indiana University Press, 1988.

(обратно)

252

Для ознакомления с официальными постами Орджоникидзе см.: РЦХИДНИ. Ф. 85. On. 1. Д. 15. Л. 1; там же. On. 1. Д. 18. Л. 1; официальными постами Кирова см.: РЦХИДНИ. Ф. 80. Оп. 3. Д. 34. Л. 1; там же. Оп. 4. Д. 47. Л. 1; там же. Оп. 5. Д. 24. Л. 1.

(обратно)

253

Информацию о Кирове см.: РЦХИДНИ. Ф. 80. Оп. 4. Д. 44. Л. 1–4; там же. Д. 94. Л. 2–4; там же. Оп. 5. Д. 13. Л. 1–4; там же. Д. 20. Л. 1; там же. Д. 25. Л. 1; там же. Ф. 85. Оп. И. Д. 8. Л. 1–7. Информацию о Квирикели см.: РЦХИДНИ. Ф. 85. Оп. 11. Д. 13. Л. 3-18; там же. Д. 14. Л. 1–3; там же. Д. 19. Л. 1., 2; там же. Д. 34. Л. 2–7. Информацию о Гикало см.: РЦХИДНИ. Ф. 85. Оп. 11. Д. 28. Л. 1–4; там же. Д. 34. Л. 1–5; там же. Д. 59. Л. 1, 2.

(обратно)

254

Для получения информации о координации военных и политических задач см.: РЦХИДНИ. Ф. 85. Оп. 15. Д. 57. Л. 1; там же. Д. 61. Л. 1; там же. Д. 71. Л. 1, 2; там же. Д. 103. Л. 1.

О нахождении членов систем личных взаимоотношений на властных позициях см.: РЦХИДНИ. Ф. 85. Оп. 15. Д. 182. Л. 4–9; там же. Д. 243. Л. 1; там же. Д. 24. Л. 1–5.

(обратно)

255

РЦХИДНИ. Ф. 80. Оп. 22. Д. 11. Л. 3–7; там же. Д. 15. Л. 1-10.

(обратно)

256

Там же. Оп. 3. Д. 20. Л. 1–8.

(обратно)

257

Khlevniuk О. In Stalin's Shadow: The Career of Sergo Ordzhonikidze. Armonk, NJ: М. E. Sharpe, 1995. P. 16.

(обратно)

258

РЦХИДНИ. Ф. 85. On. 24. Д. 114. Л. 1, 2.

(обратно)

259

Там же. Д. 261. Л. 1.

(обратно)

260

РЦХИДНИ. Ф. 80. Оп. 3. Д. 15. Л. 1, 4; там же. Оп. 4. Д. 7. Л. 3–7.

(обратно)

261

РЦХИДНИ. Ф. 85. Оп. И. Д. 28. Л. 1–4; там же. Оп. 15. Д. 246. Л. 2–5.

(обратно)

262

Правда. 10 июня 1963.

(обратно)

263

Долунц Г.К. Киров в революции. Краснодар: Краснодарское книжное издательство, 1967. С. 65.

(обратно)

264

Для ознакомления со свидетельствами тесных связей Назаретяна с Орджоникидзе см.: РЦХИДНИ. Ф. 85. Оп. 11. Д. 85. Л. 2–5; связей Назаретяна с Кировым см.: РЦХИДНИ. Ф. 80. Оп. 4. Д. 11. Л. 1.

(обратно)

265

РЦХИДНИ. Ф. 80. Оп. 7. Д. 3. Л. 1; там же. Оп. 8. Д. 25. Л. 3–9.

(обратно)

266

Khlevniuk О. In Stalin's Shadow. P. 33.

(обратно)

267

См. выступление члена Политбюро ЦК Лазаря Кагановича на XVI съезде партии летом 1930 г. — Шестнадцатый съезд Всероссийской Коммунистической партии (6). Стенографический отчёт. Москва: Госполитиздат, 1935. С. 156.

(обратно)

268

Справочник партийного работника. Москва: Партиздат, 1934. Т. 8. С. 272, 273.

(обратно)

269

РЦХИДНИ. Ф. 85. Оп. 27. Д. 127. Л. 2-12; там же. Д. 140. Л. 1, 2; там же. Д. 300. Л. 1-26.

(обратно)

270

Там же. Д. 304. Л. 1.

(обратно)

271

Там же. Д. 308. Л. 5-52; там же. On. 1. Д. 317. Л. 1-17; там же. Оп. 27. Д. 321. Л. 1–9.

(обратно)

272

Там же. Ф. 80. Оп. 25. Д. 11. Л. 1-14; там же. Оп. 26. Д. 40. Л. 1–5.

(обратно)

273

Там же. Оп. 12. Д. 29. Л. 1.

(обратно)

274

Там же. Оп. 15. Д. 45. Л. 1.

(обратно)

275

См. соответственно: Там же. Ф. 80. Оп. 10. Д. 42. Л. 1; там же. Оп. 12. Д. 22. Л. 1, 2; там же. Оп. 13. Д. 16. Л. 1.

(обратно)

276

Там же. Ф. 85. Оп. 27. Д. 307. Л. 3-15; там же. Д.308. Л.16–29, 33–50;I; там же. Д. 312. Л. 10–18; там же. Д. 3315.Л. 1, 2; там же. Д. 321. Л. 1–9. См. также великолепно написанную биографию Лаврентия Берии, главы сталинского НКВД, работавшего в то время в Закавказье и являвшегося протеже Орджоникидзе: Knight A. Beria: Stalin's First Lieutenant. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993. Chs. 2, 3.

(обратно)

277

РЦХИДНИ. Ф. 85. On. 27. Д. 308. Л. 36–48; там же. Д. 31. Л. 8, 9; там же. Ф. 80. Оп. 15. Д. 13. Л. 1–8.

(обратно)

278

РЦХИДНИ. Оп. 14. Д. 10. Л. 9-64.

(обратно)

279

Там же. Оп. 15. Д. 45. Л. 1; там же. Оп. 17. Д. 58. Л. 1.

(обратно)

280

Там же. Оп. 17. Д. 55. Л. 1; там же. Оп. 18. Д. 103. Л. 1, 2; там же. Д. 105. Л. 1.

(обратно)

281

Там же. Ф. 80. Оп. 18. Д. 107. Л. 1, 2.

(обратно)

282

Davies R.W. The Soviet Economy in Turmoil. Cambridge: Harvard University Press, 1989. P. 283–309.

(обратно)

283

РЦХИДНИ. Ф. 80. On. 15. Д. 51. Л. 1; там же. Д. 49. Л. 1; там же. Оп. 17. Д. 57. Л. 1; там же. Оп. 14. Д. 49. Л. 1.

(обратно)

284

О Шеболдаеве см.: Там же. Ф. 124. On. 1. Д. 2138. Л. 1; о Румянцеве см.: Там же. Д. 1662. Л. 5; о Варейкисе см.: Лаппо. Юозас Варейкис. С. 85–99.

(обратно)

285

РЦХИДНИ. Ф. 80. Оп. 16. Д. 45. Л. 1.

(обратно)

286

Там же. Оп. 17. Д. 58. Л. 1.

(обратно)

287

Сталин был необычен тем, что в большей степени отождествлял себя с членами партийных комитетов, чем с интеллигентами. Он отвечал за политику в отношении национальностей и за региональные дела. Сталин никогда не работал в послевоенных региональных администрациях.

(обратно)

288

Они заменили Николая Бухарина и Михаила Томского.

(обратно)

289

Известия ЦК КПСС. № 12, декабрь 1988. С. 82.

(обратно)

290

«Умеренный блок» в Политбюро ЦК в начале 1930-х годов всегда представлял загадку для наблюдателей. Впервые об этом сказал Борис Николаевский в публикации, озаглавленной «Признания старого большевика». Считалось, что это «признания» Николая Бухарина, который, по-видимому, говорил открыто и пессимистично о политике руководства партии во время своего официального визита в Лондон в 1935 году. Это мнение разделяют западные учёные, например, Роберт Конквест и Моше Левин. Дж. Арч Гетти — активный противник утверждения о существовании умеренного блока.

(обратно)

291

Ваксберг А. Как живой с живыми / / Литературная газета. 29 июня 1988. С. 13.

(обратно)

292

РЦХИДНИ. Ф. 95. Оп. 27. Д. 304. Л. 1; там же. Д. 308. Л. 36–49; там же. Д. 316. Л. 1-22; там же. Д. 317. Л. 6-10.

(обратно)

293

См., например, выступление Бориса Шеболдаева: РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 514. Вып. I. Л. 81.

(обратно)

294

Zaleski Е. Stalinist Planning for Economic Growth, 1933–1952. Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 1980. P. 115–129.

(обратно)

295

О свидетельствах поддержки Кировым более умеренного экономического плана см.: Benvenuti F. Kirov in Soviet Politics, 1933–1934. CREES papers on Soviet Industrialization. № 8. Birmingham, UK, 1977.

(обратно)

296

Lewin M. Taking Grain: Soviet Politics of Agricultural Procurements Before the War / / The Making of the Soviet System: Essays in the Social History of Interwar Russia. New York: Pantheon Books, 1985. P. 158, 159. Также см. доклад Кирова о сельскохозяйственном плане на 1933 г.: РЦХИДНИ. Ф. 80. Оп. 17. Д. 15. Л. 20.

(обратно)

297

РЦХИДНИ. Ф. 80. Оп.18. Д. 19. Л. 1-20.

(обратно)

298

Киров С.М. Избранные статьи и речи. 1905–1934 гг. Ленинград: ОГИЗ, 1939 С. 663.

(обратно)

299

РЦХИДНИ. Ф. 79. On. 1. Д. 744. Л. 2.

(обратно)

300

Там же. Д. 381. Л. 1.

(обратно)

301

Селунская В.М. Коммунистическая партия в борьбе за коллективизацию сельского хозяйства в СССР // Вопросы истории КПСС. 1987. № 9. С. 51. Куйбышев разработал проект секретного послания Политбюро ЦК, датированного 23 мая 1932 г., в котором содержался призыв к более «реалистичному» курсу в отношении хлебозаготовок // РЦХИДНИ. Ф. 79. On. 1. Д. 375. Л. 1.

(обратно)

302

Kuromiya Н. Stalin's Industrial Revolution: Politics and Workers, 19281932. New York: Cambridge University Press, 1988. P. 142.

(обратно)

303

Правда. 17 ноября 1964; Известия ЦК КПСС. 1989. № 11; Правда. 28 января 1991; Knight A. Beria: Stalin's First Lieutenant. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993.

(обратно)

304

Khlevniuk O. In Stalin's Shadow: The Career of Sergo Ordzhonikidze. Armonk, NY: М. E. Sharpe, 1995. P. 35.

(обратно)

305

Гинзбург С.3. О гибели Серго Орджоникидзе // Вопросы истории КПСС. 1991. № 3. С. 91–93; и Дубинский-Мухадзе И.М. Орджоникидзе. Москва: Молодая гвардия, 1967. С. 294.

(обратно)

306

В этот период появились три внутрипартийные оппозиционные группы: Ломинадзе-Сырцова, Эйсмонта-Толмачева и Рютина-Слепкова. Обсуждение платформы и сторонников группы Рютина см.: Известия ЦК КПСС. 1990.)№ 3. С.1 150–178.

(обратно)

307

Киров С.М. Избранные статьи и речи. 1905–1934 гг. Ленинград: ОГИЗ, 1939.

(обратно)

308

Каганович Л.М. Московские большевики в борьбе за победу пятилетки. Москва, 1932.

(обратно)

309

См., например, выступление Куйбышева, посвященное докладу Орджоникидзе о промышленном развитии: РЦХИДНИ. Ф. 79. Оп. 1. Д. 372. Л. 1-22. См. также: Fitzpatrick Sh. Ordzhonikidze's Takeover of Vesenkha: A Case Study in Soviet Bureaucratic Politics // Soviet Studies 37. N2 2. April 1985.

(обратно)

310

РЦХИДНИ. Ф. 80. On. 3. Д. 10. Л. 1,2; там же. On. 22. Д. 5. Л. 1; там же. Ф. 79. Оп. 1.Д. 142. Л. 2-13.

(обратно)

311

Там же. Ф. 79. On. 1. Д. 343. Л. 1-22; там же. Ф. 80. Оп. 19. Д. 5. Л. 1–9.

(обратно)

312

Там же. Ф. 79. On. 1. Д. 780. Л. 1, 2; там же. Ф. 80. Оп. 16. Д. 22. Л. 1; там же. Оп. 17. Д. 60. Л. 1.

(обратно)

313

Там же. Ф. 80. Оп. 3. Д. 15. Л. 4.

(обратно)

314

См. воспоминания жены Орджоникидзе, Зинаиды Гавриловны: Труд. 1 декабря 1964.

(обратно)

315

РЦХИДНИ. Ф. 80. Оп. 13. Д. 32. Л. 1, 2; там же. Оп. 15. Д. 80. Л. 1, 2; там же. Оп. 18. Д. 150. Л. 1.

(обратно)

316

Микоян А. В первый раз без Ленина // Огонёк. 1989. № 50. С. 6.

(обратно)

317

На моё представление об истоках этой организационной структуры из времени царизма повлиял Дэвид Макдональд.

(обратно)

318

Иконников С.И. Создание и деятельность объединённых органов ЦКК-РКИ в 1923–1934 гг. Москва: Наука, 1971. С. 34–65.

(обратно)

319

Для получения информации о Куйбышеве см.: РЦХИДНИ. Ф. 79. On. 1. Д. 5. Л. 1–5; об Орджоникидзе: Там же. Ф. 85. On. 1. Д. 1. Л. 1–6.

(обратно)

320

Там же. Ф. 79. On. 1. Д. 110. Л. 26.

(обратно)

321

Cocks P. The Politics of Control: The Historical and Institutional Role of the Party Control Organs of the CPSU. Диссертация для получения степени доктора философии. Гарвардский университет, 1968. С. 171. Эти выводы противоречат более ранним научным описаниям региональных комиссий контроля как «дисциплинированных винтиков центрального аппарата». См.: Neuweld М. The Origins of the Central Control Commission // The American Slavic and East European Review 18. 1959. № 3. P. 329.

(обратно)

322

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 4. Москва: Политиздат, 1970. С. 428.

(обратно)

323

XVII съезд ВКП(б). Стенографический, отчет. С. 286.

(обратно)

324

Cocks. The Politics of Control. P. 172.

(обратно)

325

Colton T. Commissars, Commanders and Civilian Authority: The Structure of Soviet Military Politics. Cambridge: Harvard University Press, 1979. P. 11–14; Fainsod M. Smolensk Under Soviet Rule. Cambridge: Harvard University Press, 1958. P. 68.

(обратно)

326

История Коммунистической партии Советского Союза. Т. 4. Москва: Политиздат, 1970. С. 400.

(обратно)

327

Для получения информации о Гусеве см.: РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 551. Л. 2–8; о Куйбышеве см.: Там же. Ф. 79. On. 1. Д. 8. Л. 1. Куйбышев сотрудничал с Гусевым в выработке программы этих административных изменений: там же. Д. 282. Л. 1; там же. Д. 291. Л. 1,2.

(обратно)

328

О связях Куйбышева с Бубновым см.: РЦХИДНИ. Ф. 79. On. 1. Д. 127. Л. 1; Вопросы истории КПСС. 1963. № 4. С. 784, 785.

(обратно)

329

РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 263. Л. 4.

(обратно)

330

Герои гражданской войны. Москва: Молодая гвардия, 1963.

(обратно)

331

РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 302. Л. 4.

(обратно)

332

Levytsky В. The Stalinist Terror in the Thirties: Documentation from the Soviet Press. Stanford, С A: Stanford University Press, 1974. P. 150.

(обратно)

333

Правда. 7 июля 1932. См. также выступление Молотова на специальном совещании украинского руководства, опубликованное в «Правде» за 14 июля 1932 г.

(обратно)

334

Правда. 9 июля 1932; см. также переписку Косиора с Куйбышевым: РЦХИДНИ. Ф. 79. On. 1. Д. 381. Л. 1.

(обратно)

335

Kostiuk Н. Stalinist Rule in the Ukraine. New York: Praeger, 1960. P. 18–21.

(обратно)

336

За темпы, качество, проверки. 1933. № 4. С. 69, 70.

(обратно)

337

Mace J.E. Famine and Nationalism in the Soviet Ukraine // Problems of Communism. May-June 1984. P. 45.

(обратно)

338

Затонский В.П. Из воспоминаний об украинской революции //Летописи революции. 1929. № 5–6. С. 128–141.

(обратно)

339

Levytsky В. The Stalinist Terror in the Thirties. P. 66.

(обратно)

340

Ян Гамарник: воспоминания друзей и соратников. Москва: Воениздат, 1978. С. 66–78; Красная звезда. 2 июня 1964.

(обратно)

341

Stalin's Letters to Molotov, 1925–1936 / L. Lih, O. Naumov, O. Khlevniuk, eds. New Haven, CT: Yale University Press, 1995. P. 177.

(обратно)

342

Heinzen J.W. Alien Personnel in the Soviet State: The People's Commissariat of Agriculture under Proletarian Dictatorship, 1918–1929 // Slavic Review 56. № 1. Spring 1997. P. 73–100.

(обратно)

343

Davies R.W. The Socialist Offensive: The Collectivisation of Soviet Agriculture, 1929–1930. Cambridge: Harvard University Press, 1980. P. 32, 33.

(обратно)

344

Heinzen. Alien Personnel. P. 100.

(обратно)

345

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 4. Москва: Политиздат, 1970. С. 386.

(обратно)

346

О Станиславе Косиоре: воспоминания, очерки, статьи. Москва: Политиздат, 1989. С. 77–79, 119, 120.

(обратно)

347

Абрамов Б.А. О работе комиссий Политбюро ЦК ВКП(б) по вопросам сплошной коллективизации // Вопросы истории КПСС. 1964. № 1. С. 32–43.

(обратно)

348

РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 1004. Л. 7.

(обратно)

349

Абрамов Б.А. Коллективизация сельского хозяйства в РСФСР // Очерки истории коллективизации сельского хозяйства в СССР, 1929–1932 гг. / под ред. В.П. Данилова. Москва: Госполитиздат, 1963. С. 130, 131.

(обратно)

350

Ганжа И.Ф., Слинько И.И., Шостак П.В. Украинское село на пути к социализму // Очерки истории коллективизации / под ред. В.П. Данилова. С. 188.

(обратно)

351

РЦХИДНИ. Ф. 80. Оп. 15. Д. 27. Л. 1; там же. Д. 46. Л. 1; там же. Оп. 16. Д. 26. Л. 1.

(обратно)

352

Фраза изменена, так как иначе не понятна цитата (прим. пер.).

(обратно)

353

Там же. Ф. 17. Оп. 2. Д. 612. Вып. I. Л. 20.

(обратно)

354

Stalin's Letters to Molotov. P. 200.

(обратно)

355

РЦХИДНИ, Ф. 17. On. 2. Д. 612. Л. 71.

(обратно)

356

Там же.

(обратно)

357

Fainsod М. How Russia Is Ruled. Cambridge: Harvard University Press, 1967. P. 236, 237.

(обратно)

358

Правда. 1 апреля 1937.

(обратно)

359

Nove A. An Economic History of the USSR. New York: Penguin Books, 1969; Данилов В.П. Советская доколхозная деревня: социальная структура, социальные отношения. Москва: Наука, 1979.

(обратно)

360

Carr Е.Н., Davies R.W. Foundations of a Planned Economy. Vol. 1. New York: Macmillan, 1969. Table 7.

(обратно)

361

Cohen S. Bukharin and the Bolshevic revolution; a Political Biography. New York: Knopf, 1973. Ch. 8.

(обратно)

362

См.: Chase W. Workers, Society and the Soviet State: Labor and Life in Moscow. Urbana: University of Illinois Press, 1987. P. 105–121, 136–172.

(обратно)

363

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 4. Москва: Политиздат, 1970. С. 12; Lewin М. Peasants and Soviet Power. Evanston, II: Northwestern University Press, 1968; Davies R.W. The Socialist Offensive: The Collectivisation of Soviet Agriculture 1929–1930. Cambridge: Harvard University Press, 1980.

(обратно)

364

См. великолепную статью: Lewin M. Taking Grain: Soviet Politics of Agricultural Procurements Before the War // The Making of the Soviet System: Essays in the Social History of Interwar Russia. New York Pantheon Books, 1985. P. 142–177.

(обратно)

365

Правда. 17 января 1930.

(обратно)

366

Немаков H.И. Коммунистическая партия: организатор массового колхозного движения, 1929–1932 гг. Москва: Издательство Московского университета, 1966. С. 82.

(обратно)

367

Коллективизация сельского хозяйства: важнейшие постановления Коммунистической партии и советского правительства, 1927–1935 гг. / Под ред. П.Н. Шаровой. Москва: АН СССР, 1957; Ивницкий Н.А. Классовая борьба в деревне и ликвидация кулачества как класса, 1929–1932 гг. Москва: Наука, 1972; Документы свидетельствуют: из истории деревни накануне и в ходе коллективизации, 1927–1932 гг. / под ред. В.П. Данилова и Н.А. Ивницкого. Москва: Политиздат, 1989.

(обратно)

368

Немаков. Коммунистическая партия. С. 10.

(обратно)

369

Большевик. 1929. № 22. С. 10–23; Ивницкий Н.А. О начале этапа сплошной коллективизации // Вопросы истории КПСС. 1962. № 4. С. 65.

(обратно)

370

Правда. 7 ноября 1929.

(обратно)

371

Абрамов Б.А. Коллективизация сельского хозяйства в РСФСР // «Очерки истории коллективизации сельского хозяйства в союзных республиках, 1929–1932 гг. С. 98.

(обратно)

372

Молот. 4 октября 1929.

(обратно)

373

Документы / под ред. Данилова и Ивницкого. С. 288, 289.

(обратно)

374

Для получения информации о Шеболдаеве см.: Правда. 9 мая 1929; о Хатаевиче и Косиоре см.: Документы / под ред. Данилова и Ивницкого. С. 286, 288, 289; о Варейкисе см.: Lewin. Russian Peasants. P. 431, 432.

(обратно)

375

История СССР. 1989. № 3. С. 42.

(обратно)

376

Ивницкий. Классовая борьба.

(обратно)

377

Большевик. 1929. № 22. С. 12–18; Правда. 7 ноября 1929. Цитата из выступления Сталина в «Правде».

(обратно)

378

О деятельности Варейкиса в Центрально-Черноземной области см.: Правда. 9 мая 1929; о деятельности Эйхе в Западной Сибири см.: Документы / под ред. Данилова и Ивницкого. С. 287.

(обратно)

379

Документы / под ред. Данилова и Ивницкого. С. 287.

(обратно)

380

Там же. С. 284.

(обратно)

381

Для ознакомления с обзором по этому вопросу см.: Lewin М. Who Was the Soviet Kulak? Making of the Soviet System. P. 121–141.

(обратно)

382

Документы / под ред. Данилова и Ивницкого. С. 284, 285.

(обратно)

383

Абрамов Б.А. Коллективизация сельского хозяйства. С. 98.

(обратно)

384

Абрамов Б.А. О работе комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) по вопросам сплошной коллективизации // Вопросы истории КПСС. 1964. № 1. С. 34, 35.

(обратно)

385

Там же. С. 40.

(обратно)

386

Сталин И. Вопросы ленинизма. Москва: Партиздат ЦК ВКП(б), 1934. С. 313, 314. Решительную позицию Сталина поддержали Варейкис и Косиор, однако Хатаевич выступил против. См.: Ивницкий. Классовая борьба. С. 162, 163, 171, 172.

(обратно)

387

КПСС в резолюциях. Т. 4. С. 383–386.

(обратно)

388

РЦХИДНИ. Ф. 73. On. 1. Д. 66. Л. 26; Правда. 15 января 1930.

(обратно)

389

РЦХИДНИ. Ф. 73. On. 1. Д. 66. Л. 27.

(обратно)

390

Очерки истории саратовской организации КПСС, 1918–1937 гг. Саратов: Приволжское книжное издательство, 1965. С. 263.

(обратно)

391

Очерки истории воронежской организации КПСС. Воронеж: Центрально-Черноземное книжное издательство, 1967. С. 286; Шарова П.Н. Коллективизация сельского хозяйства в Центрально-Черноземной области, 1928–1932 гг. Москва: АН СССР, 1963. С. 137.

(обратно)

392

Очерки истории коммунистических организаций Урала, 1921–1973 гг. Свердловск: Среднеуральское книжное издательство, 1974. Т. 2. С. 96.

(обратно)

393

Очерки истории Коммунистической партии Белоруссии, 1921–1966 гг. Минск: Беларусь, 1967. Т. 2. С. 143.

(обратно)

394

Голощёкин Ф.И. Об оседании казаков (в упомянутом ранее издании: Казахстан на путях социалистического переустройства: сборник статей и речей. Казахстан: Крайгиз, 1931. С. 24–46.

(обратно)

395

Правда. 26 апреля 1930.

(обратно)

396

Правда. 2 марта 1930.

(обратно)

397

КПСС в резолюциях. Т. 4. С. 394–397; Документы / под ред. Данилова и Ивницкого. С. 387–394.

(обратно)

398

Ивницкий. Классовая борьба. С. 220.

(обратно)

399

Абрамов Б.А. Организаторская работа партии. Москва, 1956. С. 103.

(обратно)

400

Davies R.W. The Syrtsov-Lominadze Affair / / Soviet Studies 33. 1981. № 1. P. 30–33.

(обратно)

401

Обзор этой полемики см.: Davies. The Socialist Offensive. P. 311–330.

(обратно)

402

Lewin. Taking Grain. P. 166.

(обратно)

403

КПСС в резолюциях. Т. 4. С. 452–453; Правда. 24 января 1931; Зеленин И.Е. О некоторых «белых пятнах» завершающего этапа сплошной коллективизации // История СССР. 1989. № 2. С. 4.

(обратно)

404

Между областями и деревнями существовали такие административно-территориальные единицы как округ и район.

(обратно)

405

Справочник партийного работника. Москва: Партиздат, 1934. Т. 8. С. 272, 273.

(обратно)

406

Четырнадцатый съезд ВКП(б): стенографический отчёт. Москва: Госполитиздат, 1958. С. 215, 235.

(обратно)

407

Золотарев Н.А. Важный этап организационного укрепления Коммунистической партии, 1929–1937 гг. Москва: Партиздат. 1979, Гл. 1. Fainsod. Smolensk Under Soviet Rule. P. 62–74.

(обратно)

408

КПСС в резолюциях. Т. 4. С. 414–418.

(обратно)

409

Малейко Л. Из истории развития аппарата партийных органов // Вопросы истории КПСС. 1976. № 2. С. 115. См. критику этого решения Менделем Хатаевичем в «Правде» от 19 января 1930 г.

(обратно)

410

Малейко. Из истории развития. С. 113.

(обратно)

411

Правда. 17 января 1930. Качественное описание этих реформ см. в кн: Fainsod. How Russia Is Ruled. P. 192–194.

(обратно)

412

Каганович Л.М. Московские большевики в борьбе за победу пятилетки. Брошюра. Москва, 1932. С. 112.

(обратно)

413

См. выступления Хатаевича, Румянцева и Разумова, опубликованные в «Правде» 19 января 1930 г.

(обратно)

414

Справочник партийного работника. Т. 8. С. 277. Беляков В.К., Золотарев Н.А. Организация удесятеряет силы: развитие организационной стратегии КПСС. Москва: Политиздат, 1975. С. 58. В Московской областной организации было сформировано девять территориально-производственных секторов: молочно-животноводческий (24 округа), лёгкой промышленности (23 округа), картофельно-животноводческий (20 округов), зерновой (20 округов), надомного промысла (15 округов), тяжёлой промышленности (10 округов), горючего и энергоресурсов (9 округов).

(обратно)

415

Fainsod. How Russia Is Ruled. P. 194, 195.

(обратно)

416

Партийное строительство. 1930. № 16. С. 18–29; там же. 1931. № 11. С. 13; там же. 1932. № 1–2. С. 14.

(обратно)

417

Viola L. Babyi Bunty and the Peasant Women's Protest During Collectivisation // Russian Review 45. 1986. № 1; Davies. Socialist Offensive. P. 256–261.

(обратно)

418

Davies. Socialist Offensive. P. 255, 256.

(обратно)

419

Документы / под ред. Данилова и Ивницкого. С. 466, 467.

(обратно)

420

Очерки истории Коммунистической партии Украины. Киев: Политиздат Украины, 1977. С. 425; Очерки истории московской организации КПСС: 1883–1965 гг. Москва: Московский рабочий, 1966. С. 469. Общий обзор см.: Ивницкий. Классовая борьба. С. 247–260.

(обратно)

421

Тепцов Н.В. Правда о раскулачивании (документальный очерк) // Кентавр. 1992. № 3–4. С. 51.

(обратно)

422

Документы / под редакцией Данилова и Ивницкого. С. 456, 476.

(обратно)

423

РЦХИДНИ. Ф. 79. On. 1. Д. 821. Л. 2–8.

(обратно)

424

Ивницкий. Классовая борьба. С. 248.

(обратно)

425

Андреев А.А. Воспоминания, письма. Москва: Политиздат, 1985. С. 178.

(обратно)

426

Тепцов. Правда о раскулачивании. С. 46–62.

(обратно)

427

РЦХИДНИ. Ф. 73. On. 1. Д. 83. Л. 42, 43, 49, 58, 59; там же. Д. 97. Л. 13.

(обратно)

428

Hagen M. von. Solders in the Proletarian Revolution: The Red Army and the Soviet Socialist State, 1917–1930. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1990. P. 308–325.

(обратно)

429

Документы / под ред. Данилова и Ивницкого. С. 393; Fainsod. Smolensk Under Soviet Rule. P. 165, 166, 242.

(обратно)

430

Lewin. Taking Grain. P. 166.

(обратно)

431

Партийное строительство. 1932. № 17–18. С. 5.

(обратно)

432

Для получения информации об общих объёмах государственных поставок в 1928–1940 гг. см.: Lewin. Taking Grain. P. 142–177. Table 6.1.

(обратно)

433

Мошков Ю.А. Зерновая проблема в годы сплошной коллективизации сельского хозяйства СССР, 1929–1932 гг. Москва: Издательство Московского университета, 1966. С. 164, 165.

(обратно)

434

Lewin. Taking Grain. P. 153.

(обратно)

435

Зеленин. О некоторых «белых пятнах». С. 5–8.

(обратно)

436

Хатаевич поставил этот конкретный вопрос перед лидерами из центра. См.: Правда. 13 марта 1930.

(обратно)

437

Conquest R. The Harvest of Sorrow: Soviet Collectivisation and the Terror Famine. New York: Oxford University Press, 1986. Chs. 11–13; Зеленин. О некоторых «белых пятнах». С. 8–117.

(обратно)

438

Мошков. Зерновая проблема. С. 224.

(обратно)

439

Сталин. Вопросы ленинизма. С. 301, 302.

(обратно)

440

Правда. 9 июля 1932.

(обратно)

441

Там же. 14 июля 1932.

(обратно)

442

История СССР. 1989. № 3. С. 48.

(обратно)

443

Правда. 7 сентября 1932.

(обратно)

444

Селунская В.М. Коммунистическая партия в борьбе за коллективизацию сельского хозяйства в СССР // Вопросы истории КПСС. 1987. № 9. С. 51.

(обратно)

445

РЦХИДНИ. Ф. 79. On. 1. Д. 375. Л. 1.

(обратно)

446

Lewin. Taking Grain. P. 153; Мошков. Зерновая проблема. С. 202, 203.

(обратно)

447

Справочник партийного работника. Т. 8. С. 567–568.

(обратно)

448

Lewin. Taking Grain. P. 154.

(обратно)

449

Зеленин. О некоторых «белых пятнах». С. 8–17. Полномочными представителями центра были Каганович на Северном Кавказе, Молотов на Украине и Постышев на Нижней Волге.

(обратно)

450

История СССР. 1989. № 3. С. 50.

(обратно)

451

Там же. С. 50, 51.

(обратно)

452

Правда. 2 марта 1930.

(обратно)

453

Для ознакомления с речью Косиора см.: Правда. 26 апреля 1930. В своей статье Косиор приводил цитаты из статьи Сталина «Головокружение от успехов».

(обратно)

454

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 514. Вып. I. Л. 83.

(обратно)

455

Там же. Вып. 11. Л. 35.

(обратно)

456

Сталин. Вопросы ленинизма. С. 334.

(обратно)

457

Там же. С. 509, 518.

(обратно)

458

Селунская. Коммунистическая партия в борьбе. С. 45.

(обратно)

459

Правда. 27 апреля 1930.

(обратно)

460

Шестнадцатый съезд: стенографический отчёт. С. 320.

(обратно)

461

Сталин. Вопросы ленинизма. С. 491, 492.

(обратно)

462

Документы / под ред. Данилова и Ивницкого. С. 481, 482.

(обратно)

463

См. высказывания Голощёкина из Казахстана: РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 514. Вып. I. Л. 83; Власа Чубаря, главы правительства Украины: РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 514. Вып. I. Л. 98,99; Варейкиса из Центральночернозёмной области: РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 514. Вып. I. Л. 60.

(обратно)

464

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 514. Вып. I. Л. 65.

(обратно)

465

Там же. Л. 60, 61. Другие региональные руководители согласились с тем, что кампании поставок повредили погодные условия. См. Хатаевич: РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 514. Вып. II. Л. 30; Влас Чубарь, глава украинского правительства: РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 514. Вып. I. Л. 60.

(обратно)

466

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 514. Вып. I. Л. 65.

(обратно)

467

Там же. Ф. 79. On. 1. Д. 381. Л. 1–6.

(обратно)

468

Молот. 8 ноября 1932; Правда. 19 ноября 1932.

(обратно)

469

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 514. Вып. II. Л. 35.

(обратно)

470

См. выступление Хатаевича в «Правде» за 13 марта 1930 г. и Е. Рябнина, главы правительства Центрально-Чернозёмной области, в «Правде» за 28 марта 1930 г.

(обратно)

471

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 514. Вып. I. Л. 81, 82.

(обратно)

472

См. высказывания Варейкиса: РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 514. Вып. I. Л. 60; Косиора: РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 514. Вып. I. Л. 65; Хатаевича: РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 514. Вып. И. Л. 31.

(обратно)

473

Правда. 13 марта 1930.

(обратно)

474

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 514. Вып. I. Л. 80.

(обратно)

475

Там же. Ф. 17. Оп. 2. Д. 500. Л. 45. См. также выступление Эйхе: РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 500. Л. 46; Косиора: РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 500. Л. 50, 51.

(обратно)

476

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 500. Вып. I. Л. 60.

(обратно)

477

Зеленин. О некоторых «белых пятнах». С. 17. Хотя Постышев на протяжении большей части своей карьеры работал в региональной администрации, с 1930 по 1932 гг. он был секретарём ЦК. Однако начиная с 1933 г., он вернулся в региональную администрацию в качестве одного из руководителей партии на Украине. По этому вопросу его позиция совпадала с позицией руководителей региональных партийных комитетов.

(обратно)

478

Сталин. Вопросы ленинизма. С. 509.

(обратно)

479

Абрамов Б.А. Из истории борьбы КПСС за осуществление политики // Вопросы истории КПСС. 1981. № 9. С. 66.

(обратно)

480

Lewin. Taking Grain. P. 157, 158.

(обратно)

481

РЦХИДНИ. Ф. 17. On. 2. Д. 500. Л. 195,196.

(обратно)

482

Ивницкий. Классовая борьба. С. 299, 300.

(обратно)

483

Варейкис И. История успеха и организация социалистического строя в деревне. Сталинград: Краевое книгоиздательство, 1936. С. 62.

(обратно)

484

Советская Украина сегодня. Москва — Ленинград: Кооперативное издательское общество иностранных рабочих в СССР, 1934. С. 24–26.

(обратно)

485

Лекция в Институте Гарримана. Колумбийский университет [463], 21 апреля 1989 г.

(обратно)

486

Шестнадцатый съезд Всесоюзной коммунистической партии (б): стенографический отчёт. Москва: Госполитиздат, 1935. С. 8 Главным отделом центра по персоналу был кадровый отдел центрального партийного аппарата, который в то время назывался Организационно-распределительным отделом (Орграспред).

(обратно)

487

РЦХИДНИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 140. Л. 2–5; Большая советская энциклопедия. Москва: Издательство «Советская энциклопедия», 1970. Т. 3. С. 48. Каганович стал руководителем московской организации партии и провёл радикальные кадровые перестановки, приняв около 150 новых работников. См.: Очерки истории московской организации КПСС. 1883–1965 гг. Москва: «Московский рабочий», 1966. С. 470.

(обратно)

488

Очерки истории партии Азербайджана. Баку: Азербайджанское государственное издательство, 1963. С. 472; Очерки истории Коммунистической партии Армении. Ереван: издательство «Азиястан», 1967. С. 338; Очерки истории Коммунистической партии Грузии. Тбилиси: издательство ЦК КП Грузии, 1971. С. 509, 526. Обзор многочисленных кадровых изменений в Закавказье см.: Suny R.G. The Making of the Georgian Nation. Bloomington: University of Indiana Press, 1988. Ch. 11.

(обратно)

489

Davies R.W. The Syrtsov-Lominadze Affair // Soviet Studies 33. 1981. № 1.P.41.

(обратно)

490

Очерки истории Коммунистической партии Белоруссии. Минск: издательство «Беларусь». 1967. Т. 2. С. 121, 126, 148.

(обратно)

491

РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 2138. Л. 1.

(обратно)

492

Советская Украина сегодня. Москва-Ленинград: Кооперативное издательское общество иностранных рабочих в СССР, 1934. С. 11, 12.

(обратно)

493

Зеленин И.Е. О некоторых «белых пятнах» завершающего этапа сплошной коллективизации // История СССР. 1989. № 2. С. 12.

(обратно)

494

Среди вновь назначенных были: Н. Гикало (Белоруссия); П. Постышев, М. Хатаевич и И. Акулов (Украина); Е. Веджер (Одесса); Л. Берия (Закавказье), Багиров (Азербайджан); А. Лепа (Татария); Л. Мирзоян (Казахстан); М. Белоцкий (Киргизия).

(обратно)

495

РЦХИДНИ. Ф. 79. On. 1. Д. 381. Л. 4.

(обратно)

496

Mace J. Famine and Nationalism in the Soviet Ukraine // Problems of Communism. May-June 1984. P. 47. Считалось, что это движение группируется вокруг Миколы Скрыпника, члена Политбюро ЦК КП Украины, ведавшего вопросами образования.

(обратно)

497

Очерки истории Коммунистической партии Белоруссии. С. 169. Считалось, что белорусское движение «сторонников националистического уклона» было организовано белорусским коммунистом В.М. Игнатовским.

(обратно)

498

Зеленин. О некоторых «белых пятнах». С. 5, 6.

(обратно)

499

РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 484. Л. 11.

(обратно)

500

Там же. Ф. 80. Оп. 3. Д. 15. Л. 1,4; Вопросы истории КПСС. 1965. № 1. С. 101–104.

(обратно)

501

Эти переводы иногда неверно интерпретировались западными аналитиками. Например, Хатаевич был переведён из области Средняя Волга в Днепропетровский район на Украине. Об этом ошибочно сообщалось, что он «был отослан из Москвы на Украину». На самом деле Хатаевич ранее работал в региональной администрации, где он стал известен как один из критиков политики центра в деревне. Sullivant R. Soviet Politics and the Ukraine, 1917–1957. New York: Columbia University Press 1962. P. 190.

(обратно)

502

VII съезд коммунистических организаций Закавказья: стенографический отчёт. Тбилиси: Закпартиздат, 1934. С. 9.

(обратно)

503

Suny. Making of the Georgian Nation. P. 264. Он назначил 32 сотрудников НКВД на руководящие посты в окружных организациях партии; новый руководитель Азербайджана, Багиров, также был из регионального аппарата НКВД.

(обратно)

504

Большевик. 1933. № 1–2. С. 1–21; Партийное строительство. 1933. № 13–14. С. 62, 63. Miller R.F. One Hundred Thousand Tractors: The MTS and the Development of Controls in Soviet Agriculture. Cambridge: Harvard University Press, 1970. Ch. 2.

(обратно)

505

Вопросы истории КПСС. 1964. № 12. С. 96–99.

(обратно)

506

Шестнадцатый съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б): стенографический отчёт. Москва: Госполитиздат, 1934. С. 559.

(обратно)

507

Каганович. Цели и задачи. С. 21.

(обратно)

508

Правда. 12 июня 1933; 20 июня 1933.

(обратно)

509

Там же. 22 июня 1933.

(обратно)

510

Шестнадцатый съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). С. 150.

(обратно)

511

Абрамов Б.А. Коллективизация сельского хозяйства в РСФСР / / Очерки истории коллективизации сельского хозяйства в союзных республиках, 1929–1932 гг. / под ред. В.П. Данилова. Москва: Госполитиздат, 1963. С. 145, 146.

(обратно)

512

РЦХИДНИ. Ф. 80. Оп. 18. Д. 19. Л. 1-20.

(обратно)

513

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК, 1931–1941 гг. Москва: Политиздат, 1971. Т. 5. С. 198–203.

(обратно)

514

Шестнадцатый съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). С. 672; Малейко Л.А. Из истории развития аппарата партийных органов / / Вопросы истории КПСС. 1976. № 2. С. 119.

(обратно)

515

Партийное строительство. 1935. № 7. С. 47; Малейко. Из истории развития аппарата. М. 119.

(обратно)

516

КПСС в резолюциях. Т. 4. С. 428; Cocks P. The Politics of Party Control: The Historical and Institutional Role of Party Control Organs of the CPSU (диссертация на получение степени доктора философии). Гарвардский университет, 1968. Р. 166; Иконников С.И. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923–1934 гг. Москва: Наука, 1971. С. 455–468.

(обратно)

517

КПСС в резолюциях. Т. 5. С. 89.

(обратно)

518

Правда. 29 апреля 1933. Ярославский Е. За большевистскую проверку и чистку рядов партии. Москва, 1933.

(обратно)

519

Шестнадцатый съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). С. 562.

(обратно)

520

Отличный обзор этих всеобъемлющих проверок членов партии см. Getty J.A. Origins of the Great Purges: The Soviet Communist Party Reconsidered, 1933–1938. New York: Cambridge University Press, 1985. Chs. 2, 3. См. также: Золотарев H.А. Важный этап организационного укрепления Коммунистической партии, 1929–1937 гг. Москва: Партиздат, 1979. С. 167–174.

(обратно)

521

Партийное строительство. 1936. № 9. С. 51–66; там же. 1936. № 24. С. 58.

(обратно)

522

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 612. Вып. III. Л. 72.

(обратно)

523

Сталин. Вопросы ленинизма. Москва: Партиздат ЦК ВКП(б), 1934. С. 4419; Правда. 8 мая 1930; 16 мая 1930.

(обратно)

524

Правда. 10 мая 1930.

(обратно)

525

Там же. 17 мая 1930.

(обратно)

526

Такая тактика была характерна для осуществлявшихся позднее реформ сверху Хрущёва и Горбачёва, и это демонстрирует длительность существования этих ограничений.

(обратно)

527

См. речь Кагановича на съезде партии: Семнадцатый съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б): стенографический отчёт.

(обратно)

528

Микоян А. В первый раз без Ленина // Огонёк. 1989. № 50. С. 6; Khrushchev N. Khrushchev Remembers: The Glasnost Tapes. Boston: Little, Brown, 1990. P. 20–22. Этот инцидент был также подтверждён Молотовым в книге «Сто сорок бесед с Молотовым. С. 307, 308. См. также: Знамя. 1988. № 7. С. 89; Conquest R. Stalin and the Murder of Kirov. New York: Oxford University Press, 1989. P. 27–9.

(обратно)

529

После съезда партии в 1934 г. в следующие 18 лет правления Сталина было проведено всего ещё два съезда. Возможно, это было связано с тем, что Сталин не хотел предоставлять государственной элите возможность встречаться и неофициально обсуждать проблемы.

(обратно)

530

Микоян. В первый раз без Ленина. С. 6.

(обратно)

531

По утверждению Микояна, Киров впоследствии рассказал об этом инциденте Сталину: Там же.

(обратно)

532

Детальное описание последних часов жизни Кирова можно найти в кн. Красников. С.М. Киров в Ленинграде. Ленинград: Лениздат, 1964. С. 20.

(обратно)

533

Для восстановления обстоятельств убийства и ознакомления с подборкой косвенных доказательств см.: Conquest. Stalin and the Murder of Kirov.

Убедительные аргументы против причастности Сталина к этому делу приводит Getty в кн. Origins of the Great Purges. P. 207–210.

(обратно)

534

Conquest R. The Great Terror: A Reassessment. New York: Oxford University Press, 1990. P. 70, 71. Среди советских историков имел хождение упорный слух, что Сталин, зная, что у Куйбышева, который жил в квартире в Кремле, слабое сердце, распорядился отключить лифт.

(обратно)

535

Литературная газета. 7 сентября 1988; Conquest. The Great Terror. P. 167–173.

(обратно)

536

XXII съезд Коммунистической партии Советского Союза: стенографический отчёт. Москва: Госиздат, 1962. Т. 3. С. 587.

(обратно)

537

Conquest. Stalin and the Kirov Murder. P. 129.

(обратно)

538

Семнадцатый съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). С. 562, 563; Справочник партийного работника. Москва: Партиздат, 1934 Т. 8. М. 241.

(обратно)

539

Fainsod. How Russia Is Ruled. P. 433.

(обратно)

540

Правда. 26 сентября 1936.

(обратно)

541

Starkov В. Narkom Ezhov / / Stalinist Terror: New Perspectives / J. A. Getty, R. Manning, eds. New York: Cambridge University Press, 1993. P. 21–23.

(обратно)

542

Правда. 26 декабря 1935.

(обратно)

543

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 613. Л. 13, 14; Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 35–39; Starkov. Narkom Ezhov. P. 24–26.

(обратно)

544

РЦХИДНИ. Ф. 17. On. 2. Д. 613. Л. 13.

(обратно)

545

Большевик. 1937. № 8; Аргументы и факты. 18–24 марта 1989; Fainsod М. Smolensk Under Soviet Rule. Cambridge: Harvard University Press, 1958. P. 166.

(обратно)

546

Hagen М., von. Solders in the Proletarian Revolution: The Red Army and the Soviet Socialist State, 1917–1930. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1990. Conclusion.

(обратно)

547

РЦХИДНИ. Ф. 17. On. 2. Д. 612. Вып. III. Л. 41–43.

(обратно)

548

Правда. 11 июня 1937. В эту группу входили М.Н. Тухачевский. Н.Е Якир, И.П. Уборевич, В.М. Примаков, Б.М. Фельдман, А.И. Корк, Р.П. Эйдеман, В.П. Путна. Ян Гамарник покончил с собой незадолго до предполагаемого ареста.

(обратно)

549

Erickson J. The Soviet High Command: A Military-Political History 1918–1941 London: Macmillan, 1962; Rapoport V., Alexeev Y. High Treason: Essays on the History of the Red Army, 1918–1938. Durham, NC: Duke University Press, 1985.

(обратно)

550

РЦХИДНИ. Ф. 17. On. 2. Д. 612. Вып. III. Л. 72.

(обратно)

551

Партийное строительство. 1935. № 17. С. 73–78.

(обратно)

552

Там же. 1935. № 21. С. 56.

(обратно)

553

Там же. 1936. № 14. С. 40.

(обратно)

554

Правда. 6 мая 1935.

(обратно)

555

Getty. Origins of the Great Purges. P. 58–136.

(обратно)

556

Правда. 6 мая 1935.

(обратно)

557

Сталин. Вопросы ленинизма. С. 475. Это был журнал «Пролетарская революция», который являлся одним из ведущих изданий, создававших статус героев ветеранам подполья и Гражданской войны.

(обратно)

558

Берия Л. К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье. Госиздат, 1948.

(обратно)

559

Правда. 26 мая 1935; Партийное строительство. 1935. № 11. С. 47.

(обратно)

560

Знамя. 1964. № 6.

(обратно)

561

Интереснейшее обсуждение этого исторического пересмотра как составного элемента борьбы за власть см. в кн.: Gill G. Political Myth and Stalin's Quest for Authority in the Party // Authority, Power and Policy in the USSR / Т. H. Rigby, A. Brown, P. Reddaway, eds. London: Macmillan, 1988.

(обратно)

562

Очерки истории саратовской организации КПСС. Саратов: Приволжское книжное издательство, 1965. Т. 2. С. 340.

(обратно)

563

Правда. 12 июля 1935.

(обратно)

564

Там же.

(обратно)

565

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 613. Л. 13–15.

(обратно)

566

Правда. 8 февраля 1937.

(обратно)

567

Первым вопросом на повестке дня была судьба Николая Бухарина, одного из наиболее популярных бывших лидеров партии. Cohen S. Bukharin and the Bolshevic Revolution; a Political Biography. New York: Alfred Knopf, 1973.

(обратно)

568

Чигринов Г.А. Почему Сталин, а не другие? / / Вопросы истории КПСС. 1990. № 6. С. 91, 92.

(обратно)

569

РЦХИДНИ. Ф. 124. On. 1. Д. 1321. Л. 6; Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 90.

(обратно)

570

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 612. Вып. I. Л. 5–8.

(обратно)

571

Там же.

(обратно)

572

Правда. 1 апреля 1937.

(обратно)

573

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 612. Вып. I. Л. 20, 21.

(обратно)

574

Там же. Л. 28.

(обратно)

575

Там же. Л. 37.

(обратно)

576

Там же. Л. 7.

(обратно)

577

Там же. Л. 11, 12.

(обратно)

578

Там же. Л. 22.

(обратно)

579

Там же. Л. 28, 29.

(обратно)

580

Там же. Л. 21.

(обратно)

581

Там же. Л. 11, 12.

(обратно)

582

Там же. Л. 22.

(обратно)

583

Там же. Вып. III. Л. 69.

(обратно)

584

Там же. Л. 72.

(обратно)

585

Там же. Вып. II. Л. 3–6.

(обратно)

586

Там же. Л. 3.

(обратно)

587

Эти категории в целом основаны на определениях Т. Солтона в его описании реакции военной политической элиты на террор 1937 года.

См.: Colton Т. Commissars, Commanders and Civilian Authority: The Structure of Soviet Military Politics. Cambridge: Harvard University Press, 1979. P. 144–151.

(обратно)

588

РЦХИДНИ. Ф. 17. On. 2. Д. 612. Вып. II, Л. 10–12.

(обратно)

589

Там же. Л. 24.

(обратно)

590

Там же. Вып. III. Л. 25.

(обратно)

591

Там же. Вып. II. Л. 11, 12.

(обратно)

592

Там же. Л. 24.

(обратно)

593

Там же. Вып. III. Л. 27.

(обратно)

594

Там же. Вып. II. Л. 25.

(обратно)

595

Там же. Д. 630. Л. 6,15.

(обратно)

596

Там же. Д. 612. Вып. II. Л. 72, 73.

(обратно)

597

Там же. Вып. III. Л. 88, 89.

(обратно)

598

Там же. Л. 50–53.

(обратно)

599

Там же. Л. 12,13.

(обратно)

600

Там же. Вып. II. Л. 33.

(обратно)

601

Там же. Вып. III. Л. 26, 27.

(обратно)

602

Там же. Л. 57.

(обратно)

603

Там же. Вып. II. Л. 24, 25.

(обратно)

604

Mikoyan A. Memoirs of Anastas Mikoyan: The Path of Struggle. Madison: Sphinx Press, 1988. P. 473–477.

(обратно)

605

Правда. 17 марта 1937; 13 апреля 1937.

(обратно)

606

Описание этого процесса см.: Conquest. The Great Terror. Ch. 8; Getty. Origins of the Great Purges. P. 163–171.

(обратно)

607

РЦХИДНИ. Ф. 17. On. 2. Д. 630. Л. 6-12. Этот доклад сделал Георгий Маленков. Официальную резолюцию можно найти в кн. «КПСС в резолюциях». Т. 5. С. 303–312.

(обратно)

608

Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 87–113.

(обратно)

609

Лаппо Д. Юозас Варейкис. Воронеж: Центрально-Чернозёмное книжное издательство, 1989.

(обратно)

610

Известия ЦК КПСС. 1965. № 1. С. 101–104.

(обратно)

611

Hagen М., von. Solders in the Proletarian Dictatorship: The Red Army and the Soviet Socialist State, 1917–1930. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1990; Azrael J. Industrial Managers and Soviet Power. Cambridge: Harvard University Press, 1966.

(обратно)

612

Для получения информации о стратегических базах поддержки см.: Bialer S. Stalin's Successors. New York: Cambridge University Press, 1980.

(обратно)

613

Hough J. Democratisation and Revolution in the Soviet Union, 1985–1991. Washington, DC: The Brookings Institute Press, 1997. P. 15.

(обратно)

614

Fish M.S. Democracy from Scratch. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994.

(обратно)

615

О националистических движениях в СССР см.: Dawson J. Econationalism: Antinuclear Activism and National Identity in Russia, Lithuania and Ukraine. Durham, NC: Duke University Press, 1996; о возрождении гражданского общества в Восточной Европе см.: Tismaneau V. Reinventing Politics: Eastern Europe from Stalin to Havel. New York: The Free Press, 1993.

(обратно)

616

Jowitt K. Soviet Neotraditionalism: The Political Corruption of a Leninist Regime // Soviet Studies. 1983. № 35.

(обратно)

617

The Waning of the Communist State: Economic Origins of Political Decline in China and Hungary / Walder A., ed. Berkely and Los Angeles: University of California Press, 1995.

(обратно)

618

Rutland P. The Politics of Economic Stagnation: The Role of Local Party Organs in Economic Management. New York: Cambridge University Press, 1993.

(обратно)

619

Clark W. Soviet Regional Elite Mobility After Khrushchev. New York: Praeger, 1989; Urban M. An Algebra of Soviet Power: Elite Circulation in Belorussia. New York: Cambridge University Press, 1989; Willerton J. Patronage and Politics in the USSR. New York: Cambridge University Press, 1992.

(обратно)

620

Skocpol T. States and Social Revolutions: Comparative Analysis of France, Russia and China. New York: Cambridge University Press, 1979; Tilly C. Coercion, Capital and the Formation of European States. Oxford: Basil Blackwell, 1990; Downing B. The Military Revolution and Political Change. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1992.

(обратно)

621

Ertman T. Birth of the Leviathan: Building States and Regimes in Medieval and Early Modern Europe. New York: Cambridge University Press, 1997.

(обратно)

622

Barkey K. Bandits and Bureaucrats: The Ottoman Route to State Centralization. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1994.

(обратно)

623

См. классическую статью: Roth G. Personal Rulership, Patrimonialism and New States // World Politics. 1968. № 20.

(обратно)

624

Medding P. Mapai in Israel: Political Organization and Government in a New Society. New York: Cambridge University Press, 1972. P. 136, 137.

(обратно)

625

Nee V. Between Center and Locality: State, Militia and Village // State and Society in Contemporary China / V. Nee, D. Mozingo, eds. Ithaca: Cornell University Press, 1983. P. 232, 242.

(обратно)

626

Stark D., Nee V. Toward an Institutional Analysis of State Socialism // Remaking the Economic Institutions of Socialism: China and Eastern Europe / V. Nee, D. Stark, eds. Stanford: Stanford University Press, 1989. P. 15. Также см.: Solinger D. Urban Reform and Relational Contracting in Post-Mao China: An Interpretation of the Transition from Plan to Market / / Reform and Reaction in Post-Mao China / R. Baum, ed. New York: Routledge, 1991. P. 104–123.

(обратно)

627

Kirkow P. Regional Warlordism in Russia: The Case of Primorskii Krai // Europe — Asia Studies 47.1995 № 6. P. 923.

(обратно)

Оглавление

Предисловие

Глава 1. Введение Интерпретация результатов государственного строительства на примере Советской России

  I. Государственное строительство и сравнительная теория

  II. Государственное строительство и Советская Россия

  III. Объяснение результатов государственного строительства: реконструкция ситуации в Советской России

  IV. О настоящем исследовании

Часть I. Структура и самосознание послереволюционной элиты государства

  Глава 2. Анатомия региональной элиты: возвышение провинциальных комитетчиков

    I. Отношения между центром и регионами и региональные руководители в советском государстве

    II. Системы личных взаимоотношений в послереволюционном государстве

    III. Внутрипартийные расколы и политика смены руководства: возвышение руководителей провинциальных партийных комитетов

    IV. Руководители провинциальных партийных комитетов: коллективный портрет

  Глава 3. Реконструкция самосознания элиты: представления о себе, о своей деятельности и о государстве

    I. Дореволюционный опыт: представления о себе

    II. Опыт Гражданской войны: представления о деятельности

    III. Послереволюционный опыт: представления о государстве

Часть II. Неформальные источники власти в послереволюционном Советском государстве

  Глава 4. Усиление власти государства: системы личных взаимоотношений и территориальная администрация

    I. Центральное руководство, системы личных взаимоотношений и региональная администрация

    II. Перепление неформальных и формальных структур: развитие потенциала для региональной администрации

    III. Системы личных взаимоотношений и территориальная администрация: Закавказье

  Глава 5. Ограничения на власть: системы личных взаимоотношений и правление центра

    I. Системы личных взаимоотношений, покровители из центра и умеренный блок

    II. Силовые методы, контроль и распространение систем личных взаимоотношений независимо от границ организаций

    III. Системы личных взаимоотношений и их стратегическое значение в процессе проведения в жизнь государственной политики

Часть III. Внутригосударственный конфликт и изменение ограничений на власть

  Глава 6. Конфликт между центром и регионами (I): коллективизация и кризис регионального руководства

    I. Руководители провинциальных партийных комитетов и коллективизация сельского хозяйства

    II. Коллективизация и кризис регионального руководства

    III. Коллективизация и конфликт между центром и регионами

  Глава 7. Конфликт между центром и регионами (II): гибель руководителей провинциальных партийных комитетов

    I. Ограничения на власть и пределы реакции центра

    II. Изменение ограничений на власть в отношениях между центром и регионами

    III. Разъединение неформальных и формальных структур: гибель руководителей провинциальных партийных комитетов

  Глава 8. Заключение. Государственное строительство и переоценка ситуации в Советской России

Библиография

*** Примечания ***