Флетчер и мятежники [Джон Дрейк] (fb2) читать онлайн

ФЛЕТЧЕР И МЯТЕЖНИКИ

ДЖОН ДРЕЙК

ВСТУПЛЕНИЕ

Читатели, знакомые с «Фортуной Флетчера» и «Славным Первым июня Флетчера», знают, что серия книг о Флетчере основана на его мемуарах, занимающих двадцать пять переплетенных томов. Записал их его несчастный секретарь Сэмюэл Петтит (впоследствии преподобный доктор), который позже, в отместку, снабдил дневники собственными примечаниями. Мемуары дополнены главами моего собственного сочинения, в которых я постарался рассказать о событиях, свидетелем которых Флетчер не был, — написанными на основе материалов из моего архива бумаг Флетчера.

В этой, третьей, книге приводится объяснение Флетчера касательно катастрофической гибели «Калифемы» в Бостонской гавани 4 октября 1795 года — тайны, вызывавшей неослабевающий интерес с тех самых пор. Так, газета «Морнинг Кроникл» от 13 мая 1799 года полагала, что здесь не обошлось без морского змея, а издание «Подлинные отчеты об НЛО» в январе 1959-го утверждало, что корабль был уничтожен смертоносным лучом пришельцев. Но правда всегда причудливее вымысла.

Рассказ о дальнейших приключениях Флетчера в Бостоне побуждает меня утверждать, как сильно он любил Америку. Он гордился своим американским гражданством (полученным в 1794 году) и считал раскол англоговорящих народов после Американской революции величайшей трагедией за всю мировую историю, виня в ней: «Злонамеренную, гнусную, неправедную, извращенную, поставленную с ног на голову и непростительную пьяную дурь безумного короля и парламента тупиц».

Это его подлинные слова, и нетрудно представить, как он выкрикивает их, в сердцах колотя кулаком по столу.

Кроме того, поскольку Флетчер неоднократно упоминает конкретные суммы, грубое сопоставление денежных единиц XVIII века поможет читателю сориентироваться. Так, в 1790-х годах фунт стерлингов обладал столь огромной ценностью, что хорошее жалованье для высокооплачиваемых специалистов вроде клерков Адмиралтейства (старших чиновников) могло составлять всего 30 фунтов в год. Но то было тогда, а это сейчас, после двухсот лет инфляции. Так что, если вы хотите получить эквивалент могучего золотого фунта Георга III, вам придется выложить по меньшей мере тысячу наших жалких пластиковых эквивалентов.

И наконец, примечание для педантов: Сара Койнвуд, жена сэра Генри Койнвуда (баронета), и в этой, и в предыдущих книгах о Флетчере именуется леди Сара, поскольку при жизни была известна именно под этим именем, хотя и должна была именоваться леди Койнвуд, так как лишь женщины более высокого ранга (например, дочери герцогов) могли ставить личное имя после титула «леди». Прочие должны были использовать фамилию мужа. Все подробности этого запутанного вопроса может изучить любой, кому не жаль головы, — у меня-то она от этого разболелась.

Джон Дрейк, Чешир, 2015 год

ПРОЛОГ

Гавань Нью-Йорка, ночь

6 сентября 1776 года

Армия Джорджа Вашингтона оказалась в ловушке: британский флот адмирала лорда Хау стоял на якоре в узком проливе, блокируя остров Манхэттен. Флот был в безопасности, поскольку у мятежных колонистов не имелось ни боевых кораблей, ни средств для нападения. Так, во всяком случае, говорили офицеры, несмотря на мерзкие слухи на нижней палубе, будто мятежники пускают по течению бочки с порохом, подпалив фитили. Но всякого, кто заговаривал об этом, пороли, так что матросы помалкивали и несли вахту зорко.

И не зря, ибо в трех милях к северу, под покровом ночи, гребцы двух американских вельботов вглядывались в огни флота, пока остальные возились с диковинным сооружением, которое они притащили на буксире. Оно покачивалось на воде, едва выступая над поверхностью, — огромная медная шляпа с куполообразной тульей и плоскими полями; шляпа в три фута шириной, со стеклянными иллюминаторами, двумя вертикальными трубками, загнутыми на концах, словно рукояти тростей, и стальным буравом длиной в фут. От бурава тянулся шнур к чему-то под водой, ведь большая часть этого чудища скрывалась в глубине: яйцеобразная дубовая бочка, удерживаемая в вертикальном положении свинцовым балластом, всего шести футов в высоту и трех в ширину.

— Ага! — раздался голос. — Открыта!

— Подай болты, — отозвался другой.

— Эзра! — крикнул первый. — Готово!

Руки на шарнирах откинули «шляпу», открыв темное отверстие — как раз чтобы человек мог протиснуться в таинственные недра.

— Эзра! — повторил первый. — Шевелись!

Темная фигура дернулась, но тут же замерла, содрогнулась и осела.

— Что с тобой, парень?

— Ничего, — ответил сержант Эзра Ли, но сдвинуться с места не мог.

— Да это тиф! — воскликнул кто-то. — Говорил, что оправился, а вы поглядите на него!

Тут же вспыхнул яростный спор. Одни восхищались Ли за то, что он вышел на дело больным, другие же проклинали его за то, что он поставил под угрозу все предприятие. Самые горячие головы из последних и вовсе предлагали остудить лихорадку Ли, швырнув его за борт.

— Заткнитесь! — рявкнул первый голос. — Сейчас важно одно: кто пойдет вместо него?

И все взгляды обратились на мистера Фрэнсиса Стэнли, подмастерье Дэвида Бушнелла, создателя этого судна, — ведь Стэнли был теперь единственным из присутствующих, кто мог с ним управиться. К его чести, он вызвался не раздумывая, и его спустили в пропахшую смолой машину.

— Прямо на юг, — сказал первый. — Выбирай любой военный корабль!

Стэнли кивнул и опустился на поперечную доску, служившую сиденьем.

— Прямо на юг, — повторил он и потянулся, чтобы закрыть медный люк.

— С Богом! — крикнул кто-то, когда крышка опустилась.

Стэнли закрепил ее, встал, просунул голову в купол и выглянул в крохотные окошки. С его точки обзора, чуть выше волн, было видно, как вельботы гребут к Нью-Йорку, оставляя его одного. Его пронзил леденящий ужас, но Стэнли подавил страх, сверил курс по британским огням и принялся за работу. Сидя, он не видел ничего в иллюминаторы и вынужден был править по компасу, что, впрочем, мог делать и в кромешной тьме: и картушка компаса, и глубиномер рядом с ней были помечены гнилушками, светившимися в темноте.

Ноги Стэнли крутили нижние кривошипы, а правая рука двигала железный рычаг. Эти движения через тяги, выходившие наружу сквозь корпус, приводили в действие весла, с помощью которых «Черепаха» плыла. «Черепахой» — так Бушнелл окрестил свое детище.

Работа была тяжелой, и вскоре Стэнли пришлось остановиться, чтобы повернуть рукоятку вентилятора, нагнетавшего свежий воздух через загнутые верхние трубки. В эти передышки Стэнли смотрел на британцев, сверяя курс. В открытом море «Черепаха» никуда бы не дошла. Но в спокойной воде, делая несколько узлов, она приближалась к своей добыче, оправдывая надежды доведенных до отчаяния американцев. Ведь у нее на спине, закрепленное болтом и соединенное тросом со стальным буравом, покоилось грозное оружие: водонепроницаемый заряд из ста пятидесяти фунтов пороха с часовым механизмом и кремнёвым детонатором.

Стэнли упорно шел вперед, хотя ему не хватало ни сил, ни опыта для такой работы. Эзра Ли, которого отобрали для этого дела, был сплошной комок мышц от шеи до пят и месяцами испытывал машину, тогда как Стэнли совершил лишь несколько пробных вылазок. Он знал, как работает «Черепаха». Знал, что делать. Но сможет ли? Он уже выбился из сил, а настоящая работа была еще впереди.

Наконец, измученный и едва не теряющий сознание Стэнли выпрямился и с изумлением увидел, что британские корабли повсюду. У него получилось! Он провернул вентилятор, чтобы освежить воздух, и вытер пот со лба. Он смертельно устал, а теперь предстояло погрузиться в безвоздушную пучину. Но он ненавидел британцев и проделал такой путь, а потому выбрал ближайший корабль и направился к нему. По чистой случайности это оказался «Игл» — ни много ни мало флагман британской эскадры.

В последний раз провернув рукоятку вентилятора, Стэнли сверился с компасом и нажал ногой на медный клапан. Вода с бульканьем хлынула в цистерну, и «Черепаха» пошла на дно. Страх кольнул, и руки Стэнли метнулись к рукояткам помп, которыми можно было откачать воду и поднять судно наверх. Но прочный корпус даже не скрипнул, и он опустился на двадцать футов по глубиномеру. Там, в водах пролива Нэрроуз, в пространстве, похожем на гроб, с ноющими от напряжения мышцами и спертым воздухом, Фрэнсис Стэнли совершил первую в мировой истории атаку с подводного судна.

Занять позицию под целью приходилось наугад, но Стэнли справился и оказался точно под «Иглом». Затем он заработал помпами, чтобы подняться и прижаться к вражескому корпусу. Он поднимался, пока не раздался глухой удар. Стэнли прекратил качать и нащупал кривошип, вращавший стальной бурав на куполе, — тот самый, что должен был сейчас вгрызться в обшивку корабля. Все, что ему оставалось, — это закрепить бурав, отсоединить его изнутри корпуса и отцепить заряд взрывчатки. Оба были соединены тросом, и отсоединение заряда запускало часовой механизм. После этого он мог отойти и оставить порох, чтобы тот отправил этих гребаных британцев ко всем чертям!

Он повернул рукоятку, но бурав не входил. Стэнли тянул его вниз, потом резко толкал вверх, пытаясь вогнать острие в дерево. Но раз за разом терпел неудачу. Он так устал, что сил уже не хватало, и в своей неуклюжести со всей силы наступил на клапан, открывавший балластную цистерну. Клапан заклинило, и «Черепаха» начала жуткое погружение. Стэнли дергал за рычаг — клапан не поддавался. Он дернул снова — стрелка уже ушла за последнюю отметку глубиномера. Корпус начал стонать. Он потянул еще раз. Деревянные шпангоуты издали ужасающий треск, и — щелк! — клапан поддался. Стэнли яростно заработал помпами, опорожнил цистерну, и «Черепаха» взмыла вверх, вверх, вверх!

Бум! «Черепаха» врезалась в корпус «Игла», сбросив оглушенного Стэнли с его насеста. К тому времени, как он собрался с мыслями, «Черепаха» уже была под огнем: по ее корпусу что-то гулко стучало. Британские «смоляные куртки», помня о жутких слухах и услышав сильный удар, перегнулись через борт, увидели барахтавшуюся рядом «Черепаху» и забросали ее ядрами, обстреляли из мушкетов и швыряли все, что под руку попадется.

Стэнли изо всех сил крутил кривошипы и педали, чтобы уйти. Вокруг летели брызги, дождем сыпались пушечные ядра. Судно двигалось натужно, со скоростью пешехода, но этого хватило: в темноте низкая и маленькая «Черепаха» быстро скрылась из виду, и команде «Игла» стало не во что целиться.

Когда обстрел прекратился, Стэнли провернул вентилятор, наполнил легкие соленым бризом и понял, что на новую атаку не решится. Он начал долгий путь на север, в безопасное место. Но сперва остановился и оглянулся на огромный военный корабль, теперь весь залитый огнями. Он проклинал британцев и даже не заметил, что заряд взрывчатки… с тикающим часовым механизмом… исчез: его срезало при столкновении. Убитый горем, он повернул домой.

Близился рассвет, и Стэнли, измученный, дрожащий и мокрый от пота, наконец встретил поджидавшие его вельботы. Едва его втащили на борт, как со стороны британской якорной стоянки полыхнула вспышка, а за ней последовал тяжелый грохот взрыва. Американцы разразились радостными криками и хлопали Стэнли по спине. Он пытался объяснить свою неудачу, но его не слушали, да это и не имело значения. Не имело, потому что в тот миг флот короля Георга больше не представлял угрозы для американцев. Ибо не король Георг теперь правил британским флотом. Ни он, ни его морские офицеры.

Всякая дисциплина на флоте рухнула, потому что те самые британские «смоляные куртки», что готовы были сразиться с любым врагом на воде, оказались сломлены тварью, что явилась незримо, под покровом ночи, явилась из жутких глубин, чтобы вырвать днище у корабля и утопить их всех до единого, не оставив даже шанса на бой. А моряки и без того были глубоко суеверны и слишком охотно отождествляли мрачную подводную бездну с мрачной бездной оккультного. Так что теперь флотом правил не король, а паника.

Особенно на «Игле», когда рядом прогремел оглушительный взрыв. Вся команда, вопя от ужаса, бросилась одновременно отдавать канаты, ставить паруса и спускать шлюпки. То же самое творилось и на соседних кораблях: они неуклюже сталкивались друг с другом, снося рангоут и бушприты под какофонию треска ломающегося дерева и рвущихся снастей. К полудню следующего дня весь флот уже выходил в море, и лорд Хау восстановил командование лишь сутки спустя. К тому времени потрясение, испытанное британским флотом, пошатнуло и уверенность их сухопутной армии, позволив Вашингтону отвести свои войска, пересечь Гудзон и Делавэр и основать великую нацию.

*

Тем временем Дэвид Бушнелл, отчаявшись от того, что он счел провалом «Черепахи», полностью забросил подводную навигацию. Он забыл о ней. Но не Фрэнсис Стэнли. И не адмирал Хау. Один был вдохновлен, а другой — исполнен отвращения до глубины души.

1

Главное, что нужно помнить о Ямайке тех времен: из трехсот тысяч ее жителей девять из десяти были рабами. В прошлом здесь не раз случались восстания рабов, все как одно свирепые, и неописуемые жестокости творились с обеих сторон. Когда же я впервые туда попал, на острове было не более трех тысяч британских солдат и ополченцев, по большей части больных или изнуренных жарой, и им предстояло держать в узде сто тысяч крепких чернокожих мужчин, каждый из которых был полностью приспособлен к здешнему климату.

По крайней мере, так обстояли дела в понедельник 29 сентября 1794 года, когда я впервые увидел остров с марса бизань-мачты «Леди Джейн», вышедшей из дока Шэдуэлл-Бейсин в Уоппинге после восьмидесяти шести дней плавания.

Приближение к Ямайке с моря — дело странное, потому что ветры здесь странные. Днем они дуют ровно на берег, а ночью — ровно с берега. И это к лучшему, иначе ни один парусник никогда бы не добрался до суши, ведь соваться к ямайскому побережью впотьмах не станет никто, кому жизнь дорога.

«Леди Джейн» шла на запад мимо мыса Педро-Пойнт на северо-востоке острова, держа курс на бухту Рио-Бланко-Бей. Вдоль всего побережья тянулись маленькие островки («ки» — так их здесь называют): просто коралловые скалы, торчавшие из воды, поросшие водорослями и облепленные морскими птицами, — вполне достаточно, чтобы разбить корабль. Но капитан судна, Клауд, знал побережье и знал свой корабль — трехмачтовое судно в триста пятьдесят тонн. Он благополучно подвел его к устью Рио-Бланко-Бей, и мы легли в дрейф.

Затем мы с ним (я был первым помощником) поднялись на грот-марс, чтобы изучить берег в подзорные трубы. Небо было глубокого, чистого синего цвета, а море под нами — таким кристально-прозрачным, что видны были рыбы и черепахи, плававшие над морским дном. Жара стояла невыносимая, и из всей одежды мы могли вытерпеть лишь хлопковую рубаху, коленкоровые панталоны да соломенную шляпу от солнца. Матросы, само собой, ходили босиком, но Клауд носил башмаки, чтобы подчеркнуть свой чин, как, впрочем, и я.

— Вся хитрость, мистер Флетчер, — говорит он, изучая проход, — в том, чтобы войти при ровном ветре, когда под килем вдоволь воды, и провести ее над скалами. Ну и с лоцманом, разумеется!

Поскольку корабль стоял на виду не более чем в миле от бухты, долго ждать нам не пришлось. Вскоре мы увидели, как несколько десятков человек спустили к воде большую лодку с белоснежного пляжа, над которым нависали огромные мангровые деревья с ослепительно-зеленой листвой. Лодка отошла от берега и стала прокладывать себе путь среди больших черных скал, усеянных пеликанами.

За лодкой и белой полосой берега виднелась группа деревянных домов с верандами и широкими крышами, несколько чернокожих, смотревших на корабль, и больше почти ничего. Клауд указал на белого человека среди них. А позади, за ними, перистая зеленая громада острова вздымалась к фиолетовым горам; кое-где поднимались струйки пара — солнце вытягивало влагу из жарких, сырых джунглей.

Лодка шла по волнам; шесть гребцов налегали на весла как волы, а на кормовом сиденье у румпеля сидел еще один человек. Все они были черными. Я с щелчком сложил трубу и повернулся к Клауду.

— Капитан, — говорю я, — мы здесь дела уладим или придется вглубь острова податься?

Он ухмыльнулся и постучал пальцем по крылу носа. Он был куда старше меня, нрава довольно приятного, и — что сознавал в полной мере — валлиец. Воображал себя таинственной личностью, этаким мрачным кельтом.

— Послушайте-ка, мистер, — говорит он, — как мы и договаривались: вы занимаетесь своим делом, с которым управитесь лучше меня самого, а мою часть оставьте мне. Чем меньше вы знаете, мой мальчик, тем для вас же лучше.

— Есть, капитан, — отвечаю я, позволяя ему нести эту чушь, лишь бы он был доволен. После совместной жизни на корабле в сто футов длиной и двадцать пять шириной, где на шканцах всего-то и было нас шестеро для разговоров, маленьких тайн друг от друга у нас почти не осталось.

— Что ж, прекрасно! — говорю я. — Но позвольте напомнить, что я выложил на стол золото и участвую в этом предприятии наравне с вами! Вы знаете мои обстоятельства.

На самом деле капитан Клауд знал обо мне ровно столько, сколько я хотел ему поведать. Он знал, что я — Джейкоб Флетчер, двадцатилетний наследник покойного сэра Генри Койнвуда, миллионера из Поттериса и моего родного отца. Знал он и то, что меня изгнала из Англии моя мачеха, леди Сара Койнвуд, которая представила Адмиралтейскому суду такие доказательства, что меня разыскивали по обвинению в убийстве. Он знал это еще до того, как я ступил на борт его корабля, и непомерная цена за мой безопасный выезд из Англии учитывала этот факт.

Он также знал, что мои спутники на борту — Сэмми Боун, седовласый ветеран Королевского флота, ныне разыскиваемый за пособничество моему побегу из-под стражи, и мисс Кейт Бут (известная на корабле как миссис Флетчер для соблюдения приличий). Из всей нашей троицы Кэти Бут была единственной, кого никто ни за что не разыскивал, если не считать, что ее желал каждый мужчина на борту, что было вполне естественно для девушки ее красоты.

Чего Клауд не знал, так это того, что я был виновен по всем статьям, ибо в феврале 1793 года, сразу после начала войны, меня силой отправили на вербовочный тендер «Буллфрог», где боцман (некий Диксон) был таким садистом и злобным ублюдком ^[1], что мне пришлось избить его и утопить. Легко сказать, да только деяние это было убийством, самым настоящим, и так глубоко въелось в то, что у меня зовется совестью, что я не посмел предстать перед трибуналом.

Вот что мистер Клауд знал и чего не знал. Я же, со своей стороны, знал, во-первых, что он мошенник, иначе никогда бы не взял меня на свой корабль. Я также знал, что у доброго капитана в задраенных трюмах «Леди Джейн» имеется два груза. Первый — обычный набор припасов для плантаций: инструменты, гвозди, одежда для рабов, соленая рыба и тому подобное. Его предстояло выгрузить дальше на восток, в Монтего-Бей, и он был совершенно законен.

Другой груз состоял из пятидесяти длинных ящиков, в каждом по дюжине «мушкетов Тауэр» с клеймом GR на замках, а также из ящиков и бочонков с порохом, дробью и двадцатью пятью тысячами готовых боевых патронов. Все это добро надлежало выгрузить в Рио-Бланко-Бей и продать некоему мистеру Вернону Хьюзу из Африканского общества. Эти красавцы были радикальным крылом аболиционистского движения; им надоело проталкивать законопроекты через Палату общин, где заправляли ямайские сахарные миллионеры, и они наконец поняли, что никто в правительстве не станет отменять рабство, пока рабы приносят Британии такие деньги. Так что мистер Хьюз и его приятели решились на иные меры, и их люди в Англии в глубочайшей тайне вышли на капитана Клауда, предложив золото за каждый мушкет, который он сможет доставить.

И не нужно быть треклятым Исааком Ньютоном, чтобы смекнуть: узнай ямайские власти, что тут происходит, — всех причастных ждет виселица. С другой стороны, Африканское общество предлагало за ружья, порох и дробь в двадцать раз больше законной цены. Так что я выкупил долю в арсенале мистера Клауда (поскольку покинул Англию со значительной суммой) и убедил его позволить мне вести все переговоры о цене — умение, которым я горжусь, которое лелею и ценю превыше всего. Уж точно выше, чем грубую силу или топорное морское ремесло. Пропитанные ромом пузатые кретины могут вывести корабль в море, я сам такое видел, — так скажите на милость, что в этом хитрого? ^[2]

— Лоцманский бот, — сказал Клауд, констатируя очевидное.

Рулевой стоял и, весело улыбаясь, махал шляпой, пока бот подходил к борту и крепился к концу, брошенному одним из людей Клауда.

— Пора вниз, — сказал Клауд и стал спускаться по вантам на палубу.

Пока мы были наверху, его люди успели выкатить орудия и натянуть абордажные сети — мудрая предосторожность в нашем деле. Среди них был и Сэмми Боун. Он, как и я с Кейт, был платным пассажиром, но по натуре своей не мог сидеть без дела. Он провел в море сорок лет и с большими пушками творил чудеса. По обоюдному согласию Клауд назначил его канониром и был рад такому приобретению.

— Все чисто, к бою готовы, кэп! — доложил Сэмми, когда мы спустились на палубу.

Сэмми подмигнул мне: он знал, что к чему, и был всем доволен. Он доверял мне вести наши дела так же, как я доверял ему защиту корабля. Мисс Бут, напротив, скисла, едва пронюхала о моем предприятии. Она хмуро посмотрела на меня с перил шканцев, а когда я попытался ей улыбнуться, отвернулась. Женщины! Что с них взять? Я спас ей жизнь в Англии, вырвал ее из объятий блудного ремесла. А теперь она смотрит на меня свысока лишь потому, что я втихую приторговываю ружьями. А ведь прелестная вещица, в большой шляпе с лентой и в платье, которое отменно подчеркивало ее фигуру.

Но думать о ее настроениях было некогда. То, что мы собирались провернуть в этой тихой, уединенной бухте, могло быть опасно. В конце концов, на защиту закона нам рассчитывать не приходилось. К счастью, для торгового судна «Леди Джейн» имела тяжелый бортовой залп: восемь шестифунтовых орудий, а также полдюжины однофунтовых вертлюжных пушек.

Орудия были заряжены картечью в контейнерах, а вертлюжные пушки — двумя десятками мушкетных пуль каждая. У нас было тридцать человек для обслуживания, и, пока мы оставались на корабле, беспокойство нам мог доставить разве что военный корабль или массированная атака тысяч нападающих.

Клауд прошел на шканцы и одобрительно кивнул своему второму помощнику, мистеру Харви, который, вооруженный абордажной саблей и пистолетами, протягивал ему такую же охапку оружия.

— Можете выдать часть этого снаряжения мистеру Флетчеру, — сказал он, — а я спущусь и приведу себя в порядок. Свою долю возьму позже. — Он ткнул большим пальцем в сторону лоцманского бота. — Примите его на борт, мистер Харви. Только одного, заметьте! И смотрите, чтобы у них под банками не пряталась еще полсотня.

Харви улыбнулся, но тем не менее внимательно осмотрел бот за бортом, а у Сэмми уже стояли люди у вертлюжных пушек, готовые в случае чего разнести команду бота в кровавый фарш. Все было очень серьезно, и подобное я уже видел на невольничьем берегу в западной Африке. Цель была в том, чтобы изгнать греховные искушения из умов невинных туземцев, которые значительно превосходят числом команду корабля и иначе могли бы позволить себе лишнее.

Веселый, смеющийся лоцман с золотыми серьгами и красным шелковым платком, повязанным под шляпой, отметил все это, когда мы поднимали его на борт, отвязав часть сетей, чтобы пропустить его. Я видел, как он внимательно все осмотрел еще до того, как осушил кружку рома, которую Харви предложил ему в знак доброй воли. Затем он затараторил на певучем ямайском наречии (я впервые его слышал), указывая безопасный проход в бухту и предупреждая об опасностях.

— Вон тама, сэр, большущий камень, сэр! И тама, сэр! А тама, сэр, большущая песчаная отмель! А вот тута, сэр, все ладненько! Все ладненько!

Харви велел зарифить марсели и аккуратно завел ее в бухту; лоцман стоял рядом с рулевым, беспрестанно что-то лопоча и указывая пальцем, а его бот уже мчался впереди нас обратно к берегу. Тем временем я прицепил абордажную саблю, засунул за пояс пару пистолетов и еще раз попытался задобрить Кейт. Но она и слушать не хотела. Мои дружелюбные слова она пропустила мимо ушей и лишь упрямо смотрела вперед. Наконец она соизволила взглянуть на меня и указала на пляж.

— Надо же, — произнесла она с едкой усмешкой, — должно быть, сегодня базарный день. Поглядите, как сходится добрый народ за покупками!

Я прикусил губу. «Добрый народ» состоял в основном из мужчин: сотни, и все вооружены. У каждого за плечом висело какое-то длинноствольное ружье, а на боку — длинный тесак с широким лезвием.

— Мушкет и абордажная сабля! — сказал Сэмми, поднявшийся со шкафута от своих орудий. — Они дают залп, а потом бросаются в рубку. Сабля у них не как наша флотская: короче и шире, но рубятся они ею — чертям тошно!

За свою долгую морскую жизнь он побывал везде, в том числе и на Ямайке. Он вгляделся в собиравшихся на пляже мужчин. Мы были всего в нескольких сотнях ярдов от берега, и их было прекрасно видно. Он указал на высокие, прямые фигуры.

— Это, парень, не простые туземцы, — сказал он. — Это мароны! — Он решительно покачал головой. — Таких ладных молодцов вовек не сыщешь.

И, ей-богу, он был прав. Большинство из них были наги по пояс — они презирали шляпы даже в такой испепеляющий зной. Их наряд состоял из пары свободных штанов, пояса с абордажной саблей в ножнах и перекинутой через плечо сумы для пороха и пуль. Цветом кожи они были скорее медно-коричневые, чем черные, а их гладкие мышцы бугрились, как у атлетов. В них чувствовалась та самая идеальная готовность, с какой выходит на ринг призовой боец после месяцев тренировок.

В этот миг с носа донесся грохот и рокот: отдали якорь, и якорный канат вытравил дюжину морских саженей до дна. Едва он закрепился, люди «Леди Джейн» как одержимые бросились заводить шпринг (то есть перлинь) на якорный канат и провели его через один из орудийных портов к кабестану, чтобы мы могли развернуть наш бортовой залп в любую сторону несколькими оборотами кабестана. Харви не проронил ни слова: матросы и без того работали на пределе сил, завидев на берегу встречающий комитет.

Вскоре после этого на палубу вышел капитан Клауд, вырядившийся в свой лучший наряд. На нем было длинное пальто из синего сукна с рядами блестящих пуговиц, лучшая рубашка, шелковые чулки и туфли с серебряными пряжками, легкая шпага со сверкающим стальным эфесом и большая треугольная шляпа с серебряным галуном. При виде него его люди приосанились от гордости, хотя пот уже струился по его лбу от тяжести одежд.

Заметив капитана, Сэмми проворно, как козел, метнулся по сходному трапу на шкафут и занял пост у одного из шестифунтовых орудий, которое намеренно было заряжено порохом, но без ядра. Расчет стоял наготове с прибойником и пальником, а юнга ждал с новым патроном в ящике.

— Двадцать один залп в честь капитана, мистер Боун! — проревел Харви. — И троекратное ура от всей команды… Гип-гип-гип…

— Ура!

— Гип-гип-гип…

— Ура!

Бум! — грохнула шестифунтовка, и тяжелое эхо раскололо тишину бухты, вспугнув птиц с деревьев. Расчет перезарядил орудие с проворством заправских вояк.

— Гип-гип-гип…

— Ура!

И — бум! — снова ударила пушка. Сэмми громко рассмеялся, отдавая королевский салют — все двадцать один залп, — и воздух наполнился густыми клубами стелющегося дыма.

Зрелище было впечатляющим. Команда кричала «ура» снова и снова, лоцман заткнул уши пальцами, а люди на берегу прыгали, скакали, махали ружьями и палили в воздух от возбуждения; их редкие хлопки и щелчки казались жалкими на фоне зычного голоса шестифунтовой пушки.

В разгар всего этого капитан Клауд выпятил грудь и величественно помахал рукой, словно король Георг на смотре флота. Он поймал мой взгляд и прокричал сквозь шум:

— Черт меня подери, так-то лучше! Покажем этим паршивцам, что к чему, Флетчер, мой мальчик, ибо я не собираюсь красться сюда, как треклятая мышь!

И не спрашивайте меня, правильно ли он поступил. С одной стороны, он разрядил напряжение, нараставшее с обеих сторон. Наши люди и мароны теперь улыбались и смеялись, а не хмурились, поглаживая оружие. С другой стороны, он пробудил в маронах что-то дикое. Из-за домов на берегу донесся бой барабанов, появилось питье. Начались танцы и песни, а между группами пирующих мужчин сновали женщины, поднося еду и оказывая другие знаки внимания, чтобы их мужчины были довольны. Все это прекрасно, веселые мои ребята, но замечу, что именно мне предстояло сойти на берег в самый разгар этой гулянки.

Будь я командиром, я бы бросил якорь в море, принял покупателя на борт для переговоров, а затем позволил бы ему переправлять товар на берег по частям на лоцманском боте или на чем он там еще приплыл. Так для корабля не было бы никакого риска. Но Клауд и слышать об этом не хотел. Он уже торговал здесь раньше и утверждал, что его знают и ему доверяют. Короче говоря, он надеялся на дальнейшие дела. В любом случае, каковы бы ни были доводы, Клауд был полон решимости сойти на берег и вести дела напрямую с мистером Хьюзом, что мы и сделали.

Пока дым от его пушек медленно рассеивался над бухтой, капитан Клауд велел лоцману снова подозвать свой бот, чтобы мы с ним и с лоцманом могли сойти на берег. Когда пришел черед перелезать через поручни, я не стал притворяться, что рад этому. Лица у всех в команде были серьезные; Сэмми Боун на прощание пожал мне руку и сказал, что, случись что, он не позволит Кейт попасть в руки этих язычников. Я знал, как хорошо он ко мне относится, так что, полагаю, он хотел меня подбодрить этим утешительным упоминанием о спасении женщин от насилия.

Мы спускались за борт по-флотски: младшие первыми. Лоцман соскользнул вниз легко и грациозно, как пантера, я спустил свой вес, напрягая всю силу, а капитан Клауд пыхтел и кряхтел, как морж, и бормотал что-то себе под нос на каком-то безбожном языке (вероятно, на валлийском).

Гребцы налегли на весла и мигом доставили нас за полкабельтова до берега, где нас ждали сотни их соплеменников.

Вблизи мароны производили еще большее впечатление, чем издали. Никогда я не видел людей с таким видом атлетического изящества. Из них вышли бы первостатейные акробаты. Они были ниже меня ростом (как и большинство людей), но гибки и проворны. И они были свободными людьми и вели себя соответственно. Они разительно отличались от плантационных рабов, которых я встретил позже. Правда, к тому времени большинство из них уже были пьяны или на пути к этому, ибо ром лился рекой. Их женщины тоже были великолепны. Того же коричневого цвета, но одетые в большее количество одежд ярких расцветок. У них были стройные ноги и упругие груди, они громко смеялись и шутили с мужчинами, сверкая белыми зубами и красными губами. Клянусь Юпитером, я тотчас забыл о капризах и спеси Кэти и был бы совсем не прочь развлечься с одной-двумя маронскими девицами.

Но возможности не представилось. Среди всего этого веселья, царившего на пляже и вокруг полудюжины домов, мы увидели небольшую группу ожидавших мужчин. Один из них был белым, в темной одежде и круглой гражданской шляпе. Клауд одернул свой сюртук, вытер пот со лба и повернулся ко мне.

— Держитесь теперь за мной, мистер Флетчер, — сказал он, и мы вдвоем побрели вперед под палящим солнцем по мягкому, вязкому песку, в котором ноги тонули по щиколотку и который набивался в башмаки. Идти было тяжело, и мароны смеялись над нашей неуклюжестью. Сами они порхали по песку, словно по упругому паркету.

Пока мы шли, за мной увязались две или три смуглые девушки; они хихикали, болтали и предлагали ром и всевозможные фрукты, что было весьма мило. Но с обеих сторон нас сопровождал и отряд мужчин, выстроившихся ровно, как рота легкой пехоты. Эти господа, около дюжины, были абсолютно трезвы и держали мушкеты наготове. Отчасти это было для того, чтобы отгонять своих же, пытавшихся вести себя слишком дерзко, но на нас с Клаудом они тем не менее сверлили суровым взглядом.

И вот наконец мы оказались лицом к лицу с мистером Верноном Хьюзом и его приятелями, стоявшими на солнцепеке перед ступенями, что вели на веранду самого большого дома на пляже. Дом этот был не более чем шатким бревенчатым сараем, но в здешних краях, вероятно, сходил за ратушу.

Клауд выпрямился во весь рост, величественный в своем официальном наряде, невзирая на зной. Я тоже выпрямился, хоть и выглядел куда менее величественно в рубахе и штанах. Он снял шляпу широким жестом, я — свою. Он поклонился, я тоже. Почетный караул отступил из уважения к вышестоящим, сотни маронов сомкнулись за ними, чтобы поглядеть, и все взоры обратились к нашим хозяевам.

— Имею ли я честь обращаться к мистеру Вернону Хьюзу из Африканского общества? — спросил Клауд.

— Это я, — ответил белый, очень высокий пожилой господин с густыми седыми бровями и тихим голосом. Он походил на ученого и тоже был одет, невзирая на пекло, в тяжелые шерстяные и льняные одежды. Он тоже страдал от зноя и беспрестанно утирал лицо платком.

— Позвольте представить капитана Уайтфилда и капитана Мочо, — сказал он, указывая на своих спутников, облаченных в полный парадный наряд маронов: привычные штаны, а к ним грязноватая рубаха и щегольской шелковый кушак. — Эти господа представляют капитана Монтегю из Трелони-Тауна, — произнес Хьюз, словно представлял посла императора всероссийского. (К слову, «капитан» было стандартным вежливым обращением у маронов к уважаемым людям; его использовали там, где англичанин сказал бы «мистер» и притронулся к шляпе).

Мы обменялись рукопожатиями, и я увидел, как Хьюз бросил тоскливый взгляд на веранду, где была тень, стол и стулья, а на столе — большой кувшин и разномастный набор чашек, кружек и стаканов (по большей части щербатых и помятых). Я уже начал было жалеть бедного старика, так страдавшего от здешнего климата, как вдруг он заговорил снова.

— А теперь, друзья, — произнес он, поначалу довольно мягко, — давайте же начнем великое дело, что сорвет оковы угнетения с запястий бесчисленных тысяч. Очистим эти острова от европейского гнета очищающим огнем и острым мечом, пока не останется в живых ни одного представителя этой мерзкой расы, чтобы донести домой — в продажный и злобно-непреклонный законодательный орган — повесть о том, что сотворило их отвратительное обращение с ближними!

Теперь он вошел в раж. Белки его глаз налились кровью, слюна брызгала изо рта, пока он вещал, закинув голову и воздев кулак к небесам. Краем глаза я видел, как Клауд застыл от ужаса.

— Смерть плантаторам! — вопил Хьюз. — Смерть англичанам! Смерть каждому белому лицу на Ямайке!

2

«…посему, будьте вы прокляты, но я не заплачу ни пенни, и до скончания дней буду оспаривать ваши притязания в судах, отрицая всякую толику небрежения с моей стороны и настаивая лишь на том, что, не спрячь ваш сын монеты в отвратительных полостях своего тела с целью подкупа и не будь я предан лживыми слугами, он и по сей день оставался бы в безопасности под замком в моем доме».

(Из письма от 24 июля 1795 года, от доктора Эфраима Крика, дом для умалишенных Крика, Стаффордшир).

*

Кабриолет сверкал на Далидж-сквер. Лакированный кузов покачивался на высоких рессорах над ярко-желтыми колесами, в упряжи стояла пара изысканных серых лошадей, сзади на аккуратных ступеньках — два лакея в красно-золотой ливрее, вооруженные длинными белыми посохами для защиты от простонародья, а кучер сидел на облучке. Все терпеливо ждали, когда из дома номер десять — лучшего дома на площади — выйдет их хозяйка.

Когда леди была совершенно готова, дворецкий распахнул двери, и она вышла в сопровождении своей компаньонки — двух прекраснейших дам Лондона. Та, что привлекала больше внимания, была сладострастно-прекрасна; водопад тяжелых черных локонов ниспадал из-под шляпки с загнутыми полями, увенчанной страусиным пером и перехваченной широкой розовой лентой. Ее объемное платье из розового полосатого шелка было туго затянуто под грудью и отделано у шеи пышным воротником из батиста. Поскольку день был холодный, плечи ее укрывала пелерина из лебяжьего пуха. Это была леди Сара Койнвуд, задававшая стиль, которому следовал весь Лондон. Она начинала тщательно спланированный день, полный изысканных удовольствий.

Это был один из многих таких дней, посвященных изгнанию тягостных воспоминаний о ненавистном Джейкобе Флетчере, незаконнорожденном сыне ее покойного мужа сэра Генри и истинном наследнике состояний Койнвудов — состояний столь огромных, что даже она не могла тратить деньги быстрее, чем они поступали от вложений ее покойного мужа, его поместий и огромных гончарных мануфактур в Стаффордшире. Чтобы защитить это богатство, она позаботилась, чтобы Флетчера силой завербовали во флот, где ее обожаемый сын Александр (лейтенант морской службы) должен был убить его, но сам был убит Флетчером. Несколько заказных убийств так и не решили проблему, хотя в Олд-Бейли ее оправдали по всем пунктам, поскольку она подкупила свидетелей и была вынуждена пожертвовать вторым сыном, Виктором, взвалив на него всю вину. Она пожала плечами при этой мысли: по крайней мере, он не сплясал ньюгейтскую джигу. Вместо этого его упрятали в сумасшедший дом, где он до сих пор изрыгал проклятия в ее адрес.

Ее компаньонка (в кисейном платье в цветочек и лебяжьем пуху) была Кларисса, в девичестве Мортон. Будучи шестнадцатилетней актрисой, она обладала достаточным благоразумием, чтобы убедить весь мир, включая герцога Бэннокширского (прекрасного человека, не считая рябого лица, брюха и косоглазия), что она в него влюбилась. Его светлость был так очарован ее голубоглазой, златовласой прелестью, что женился на ней. Она благопристойно подарила ему сына (почти наверняка его собственного), после чего семидесятиоднолетний герцог, изнуренный супружескими утехами, не замедлил поступить благопристойно и умер от удара, оставив герцогиню полновластной хозяйкой его денег.

Весело болтая, две знатные дамы проследовали в экипаж. Их укутали подушками и пледами, а верх откинули назад, ибо стратегической целью было выставить двух красавиц напоказ.

Когда все приготовления были завершены, лакеи ухватились за поручни, кучер взял вожжи, а четвертый слуга в экзотическом восточном кафтане и шелковом тюрбане занял место рядом с кучером. Это был высокий, стройный юноша лет восемнадцати, африканец с Золотого Берега: поразительно красивый, с прекраснейшими глазами и молочно-белыми, идеальными зубами. Его звали Расселас, в честь эфиопского принца из пьесы лексикографа Джонсона, которую леди Сара однажды видела и нашла смертельно скучной. Но имя она запомнила.

— Где ты его достала, моя дорогая? — спросила леди Кларисса, когда экипаж тронулся.

— По объявлению в «Морнинг Пост», — ответила леди Сара. — Я купила его у одного купца из Западной Африки, который воспитал его для службы.

— Ты его купила? — удивилась леди Кларисса. — Разве владение рабами на английской земле не противозаконно?

Леди Сара пожала плечами. Подобные вопросы ее ни в малейшей степени не интересовали.

— Я его купила, и теперь он мой, — сказала она, кивнув даме и господину в проезжавшей мимо карете.

Они с леди Клариссой обменялись довольными улыбками, увидев уязвленное выражение на лице той дамы, застигнутой в мехах прошлого сезона, в то время как Сара Койнвуд и герцогиня были в лебяжьем пуху.

— Он очень красив, — сказала леди Кларисса, глядя на Расселаса.

— Несомненно, — согласилась леди Сара.

— И он… доставляет удовольствие?

— Пока не могу сказать, моя дорогая. Я купила его только вчера.

— Но ты ведь мне расскажешь, не так ли? Как только будешь лучше осведомлена?

— Я расскажу тебе все, дорогая Кларисса, — ответила леди Сара. — Разве я не всегда так делаю?

И они рассмеялись, пока их великолепный экипаж выезжал с Далидж-сквер и поворачивал направо, на Гросвенор-стрит, направляясь к Нью-Бонд-стрит.

(Нищий в длинном грязном пальто с застывшим взглядом проводил их. Его руки были изувечены: на левой не было кончика среднего пальца, а на правой средний палец отсутствовал целиком. Он пошаркал прочь в том же направлении, что и карета, потряхивая своей чашкой для подаяний).

Первым актом безупречного дня стало то, что доставляет дамам больше удовольствия, чем поцелуй истинной любви: хождение по лавкам. Сперва они посетили парфюмеров «Дэвид Ригг и сыновья» на Бонд-стрит. Затем — «Спиратилс» на Пэлл-Мэлл за шляпками из ливорнской соломки. Далее — «Пикокс» на Титчфилд-стрит за туфельками из козловой кожи, а после — «Ларудилс» на Куин-стрит (корсетных дел мастера ее величества). Там они ровным счетом ничего не купили, но получили огромное удовольствие.

Во всех этих заведениях им прислуживали с превеликим усердием, на какое только был способен владелец, и ни в одном из них даже не упоминался пошлый денежный вопрос, ибо кредитоспособность леди Сары была непреложной, и ее управляющий оплачивал счета в положенный срок.

Так они и двигались зигзагами в пределах сказочного ромба, очерченного Ганновер-сквер на севере, Сент-Джеймс-сквер на юге, Беркли-сквер на западе и Голден-сквер на востоке. Эти короткие расстояния легко можно было бы преодолеть и пешком, но экипаж выставлял своих пассажирок напоказ всему модному Лондону, который в великом множестве махал им и улыбался с обеих сторон.

(Но никто не замечал нищего с изувеченными пальцами, который время от времени появлялся то у одного, то у другого места их назначения, словно предугадывая их передвижения).

Спустя несколько счастливых часов леди Сара и леди Кларисса наслаждались вторым актом в Сент-Джеймсском парке, где они принимали парад Десятого легкодрагунского полка, великолепного в своих шлемах-«тарлтонах», расшитых серебром мундирах и белых бриджах невообразимой тесноты. Каждый, вооруженный палашом и карабином, сидел верхом на гнедом боевом коне, достойном короля, и знал, что он — самый щеголеватый солдат в Англии.

Строго говоря, по воинскому этикету, парад Десятого полка принимал его королевское высочество, толстый и красивый Георг, принц Уэльский, — в своем мундире, на своем коне, на возвышении, в окружении конных дружков. Он был бывшим любовником леди Сары и не мог удержаться от вздохов в ее сторону, хотя и делал это искоса, в тщетной надежде, что никто не заметит.

Но в действительности парад принимали дамы, чьи экипаживыстроились вдоль пути следования принца, — хотя и не все дамы, ибо красота леди измерялась числом молодых офицеров, которые, проезжая мимо, галантно салютовали ей сверкающими клинками, а их солдаты за их спинами держали равнение направо. Не каждая леди могла выдержать такое испытание, ведь что, если никто не отдаст честь? Поэтому большинство экипажей держалось чуть поодаль, чтобы избежать проверки.

Разумеется, кабриолет леди Сары стоял впереди и в центре, в полной уверенности, что ни один мужчина в британской армии не устоит перед леди Сарой или леди Клариссой поодиночке, не говоря уже о них обеих вместе. Его королевское высочество тоже не устоял: он обнажил клинок и отсалютовал, уводя свой полк с поля по окончании маневров. В ответ он был милостиво удостоен легкого взмаха двух изящных рук.

(Нищий добрался до Сент-Джеймсского парка как раз в тот момент, когда Десятый полк двинулся в казармы. Он устал и хотел пить, побывав в нескольких местах. Он подоспел как раз вовремя, чтобы увидеть удалявшийся кабриолет леди Сары, направлявшийся к Далидж-сквер. Он злобно выругался, и слюна потекла по его небритому подбородку).

Позже, в завершение безупречного дня, леди Сара и леди Кларисса вошли в свою ложу в Королевском театре на Друри-Лейн. В программе было три представления: пьеса «Добродетель торжествует», затем новый балет «Успехи Терпсихоры» и, наконец, пантомима «Жена подмастерья, или Посрамленное проклятие рогоносца» (с совершенно новыми декорациями, механизмами, музыкой, костюмами и убранством). Все билеты были проданы, и четыре тысячи человек теснились в партере и на пяти ярусах галерки. Сотни свечей пылали в десятках люстр, и гул ожидавшей толпы походил на храп чудовищного дракона.

Две красавицы выбрали подходящий момент. Антракт между пьесой и балетом был общепризнанным временем для эффектного появления, а ложа леди Сары была словно создана для этого. Расположенная сразу справа от сцены, во втором ярусе, она выходила прямо на зрительный зал, откуда было плохо видно представление. Но это не имело значения. Значение имело то, что зрителям было прекрасно видно ложу. И потому, когда леди Сара вошла, и драгоценные камни сверкнули в ее блестящих волосах и на безупречной груди, по залу пронесся вздох восхищения: зрители приподнялись, толкая соседей и указывая на Прекрасную Койнвуд и ее прелестную спутницу. Жидкие хлопки переросли в рев, а чернь на дешевых местах под потолком застучала каблуками по полу и оглушительно взревела в знак одобрения, пока обе леди улыбались, махали руками и садились, расправляя платья и делая вид, что не замечают поднявшейся суматохи. Расселас стоял за их спинами, скрестив руки и задрав нос.

Тут в дверь ложи постучали. Расселас открыл, и вошел необычайно красивый мужчина. Он был очень молод, но держался с уверенностью зрелого человека, а его одежда была триумфом портновского искусства.

— Ах! — сказала леди Кларисса. — Дорогая леди Сара, позвольте представить вам мистера Джорджа Браммелла, недавно произведенного в корнеты Десятого полка.

— Ваша светлость, миледи, — произнес Браммелл. — Увидев вас сегодня в парке, я не смог отказать себе в удовольствии познакомиться с вами поближе и потому послал своего человека с письмом…

— На которое я ответила, и вот вы здесь! — закончила леди Кларисса.

— Здесь, с самой Венерой, только их две! — сказал Браммелл, переводя взгляд с одной дамы на другую и улыбаясь с полным самообладанием.

Леди Сару весьма позабавила такая уверенность в мальчишке. Но мальчишка был так хорош собой.

— Вы опоздали, сэр! — сказала она.

Браммелл махнул рукой в сторону своего замысловатого шейного платка.

— Две дюжины неудачных попыток завязать его как следует, — сказал он. — Но упорство вознаграждается.

— Мистер Браммелл возвел элегантность в ранг науки, — сказала леди Кларисса леди Саре, — как вы, должно быть, заметили.

К удивлению, Браммелл нахмурился, услышав этот комплимент.

— Признак истинной элегантности, — произнес он с совершенной серьезностью, — в том, что ее не замечают.

Леди Сара рассмеялась восхитительной трелью.

— Ах, милый мальчик! — воскликнула она. — Так ты бы предпочел остаться незамеченным? Избави тебя бог от самого себя!

Она снова рассмеялась, и, заметив это, партер и три или четыре яруса галерки рассмеялись вместе с ней. Браммелл покраснел и прикусил губу. В конце концов, он был очень молод. Тогда леди Сара улыбнулась ему и положила свою руку на его. Она заглянула мистеру Браммеллу в глаза и послала ему определенный сигнал. Его длинные ресницы взмахнули, и он посмотрел ей прямо в ответ. Он накрыл ее руку своей.

Но тут ее одолели сомнения относительно последнего акта безупречного дня. Она посмотрела на Расселаса, потом на мистера Браммелла. Оба были весьма в ее вкусе. Но, поразмыслив о том, что она слышала о мужчинах расы Расселаса, она приняла решение. Это решение заставит мистера Джорджа («Красавчика») Браммелла быть ей чрезвычайно благодарным.

(Снаружи, у театра, нищий стоял среди грязи, экипажей и проституток Друри-Лейн. Вскоре ему это наскучило, и он направился к Далидж-сквер. Он злобно бормотал что-то себе под нос на ходу и нащупывал в кармане хирургический нож).

3

Мистер Вернон Хьюз был бешеным безумцем и одним из самых опасных людей, каких я когда-либо знал. С подобными ему есть лишь один способ: угомонить его нагелем, напялить смирительную рубашку и упрятать в обитую войлоком камеру. Но такие просвещенные меры возможны лишь в цивилизованных частях света.

Когда мы с Клаудом услышали, как Хьюз призывает огонь и проклятия на все белое, мы решили, что нам конец. Наш корабль был вне досягаемости, нас окружали сотни воинов, и один неверный шаг — и нас изрубили бы в потроха. Это читалось в глазах толпы за нашими спинами. Они ревели вместе с Хьюзом, выкрикивая его имя, и у них просто руки чесались на ком-нибудь сорвать злость.

У меня все еще были абордажная сабля и пистолеты, а у Клауда — его маленькая придворная шпага, но с тем же успехом мы могли бы явиться с пустыми руками, толку от них было бы столько же. Единственное, что можно сделать в таком случае, — это держать руки по швам и очень-очень вежливо попросить Бога, не будет ли Он так любезен отпустить тебе грехи, только на этот раз, премного благодарен, Господи, если не слишком затруднит, и на сей раз, ей-богу, я и впрямь обещаю завязать с девками, выпивкой и пусканием ветров в церкви, аминь.

Спасли нас не Всевышний, а капитан Уайтфилд и капитан Мочо. Все прочие мнения на том пляже сводились к тому, чтобы начать священную войну немедля, однако эти два господина (а ребята они были зоркие) заметили, что при нас с Клаудом нет пятидесяти ящиков с мушкетами, не говоря уже о порохе и пулях.

Так что они уцепились за руки Хьюза (причем весьма почтительно, заметьте, с поклонами да расшаркиваниями) и принялись взывать к его разуму, словно пара нянек, унимающих маленького лорда Засранца, у которого случился припадок. Парни, что шли с нами по пляжу, тоже последовали примеру двух капитанов, сомкнули строй и, повернувшись кругом, принялись оттеснять остальных прикладами мушкетов. Стойку держали как гвардейцы, и будь у них фельдфебель (коего не имелось), он бы ими гордился.

Наконец Уайтфилд и Мочо заставили мистера Хьюза прекратить фонтанировать красноречием, нашли его шляпу, валявшуюся в песке, отряхнули ее, нахлобучили ему на голову, а его самого отвели по ступеням в тень, усадили — задыхающегося и пускающего слюни — и налили выпить, чтобы утолить жажду.

Уайтфилд, который, казалось, был старшим из двоих, поманил нас с Клаудом за собой и отвел в уголок для разговора с глазу на глаз, пока ватага смуглых девиц высыпала из дома и облепила Хьюза, словно турка в гареме, — обтирали его, срывали шейный платок и обмахивали веерами.

— Капитан Хьюз, он очень великий человек, — прошептал Уайтфилд, поглядывая на суету вокруг Хьюза. — Он великий, да. Он сказал мне, как я буду драться за свобода. — Он слегка усмехнулся. — Я! — говорит. — Я, который свободен от отца моего, и его отец до него! — он кивнул на Хьюза. — А он говорит, что я буду драться за свободу для всех: даже для бедного-гребаного-дерьмового раба с плантации.

Я уловил, к чему он клонит. Не все, кто не был белым, считали друг друга братьями, и добрый капитан разделял убеждения Вернона Хьюза далеко не во всем. Я взглянул на Клауда, и тот невозмутимо мне подмигнул. Он тоже все понял.

— Так вот, — продолжил Уайтфилд, — капитан Хьюз, он будет покупать ружья для маронов, — он указал на толпу, которая теперь приуныла, лишившись шанса на кровавую баню. — И весь эти люди, они любят капитана Хьюза, — сказал он, — и делают все, как он скажет. Так что капитан Хьюз, он хозяин, и у него есть деньги. — Он нахмурился и посуровел. — Так что, если у него есть деньги, а у вас есть ружья, тогда никого не режут! Так где ружья, капитаны?

Следующие несколько минут были худшими из всех. Проявишь в таком деле излишнюю уступчивость — можешь считать, что отдал товар задаром, ибо твой покупатель знает, что может делать с тобой все что пожелает. Но поведешь себя слишком дерзко — и твои покупатели станут поджаривать шкурку попеременно то на твоей груди, то на заднице, вертя тебя живьем на вертеле над раскаленными углями (эта мысль, может, и вызовет у вас смешок, но, прошу, не слишком громкий, ибо я однажды видел, как такое проделали с человеком, и, поверьте, смешного в этом мало).

К счастью, Клауд был тертым старым торгашом, проделывавшим подобное с дюжину раз, что до меня, то для меня это дело привычное. Мы быстро сошлись на том, что я останусь на веранде, принимая гостеприимство Уайтфилда (то есть в заложниках), пока Клауд вернется на корабль за ящиком мушкетов, чтобы показать качество предлагаемого товара. Но основная часть груза останется на борту, пока мы не ударим по рукам и не получим деньги.

После этого дела пошли на лад. Клауд отбыл на лоцманском боте, Уайтфилд улыбнулся, Мочо улыбнулся, мы все уселись, нам принесли еды и еще рому. Хьюз пришел в себя и беседовал учтиво, как бедный священник в гостях у богатой вдовы, если не считать девиц, которые все еще обмахивали его веерами и расчесывали его длинные седые волосы, чтобы успокоить. И разумеется, каждая душа здесь обращалась с ним как с королем, так что, когда он говорил, все замолкали и слушали.

По-хорошему, он должен был быть занудой из зануд, ибо без умолку долдонил об отмене рабства, не говоря ни о чем ином. Казалось, он выучил наизусть каждое слово, когда-либо сказанное на эту тему в Палате общин, и обильно их цитировал. Но он обладал поразительным даром краснобайства, за что, полагаю, и заслужил уважение маронов. Он был из тех актеров, что могут сделать интересной любую реплику. Его голос то повышался, то понижался, и мароны подбирались все ближе и ближе, чтобы слушать: сотни смуглых лиц, сотни фигур, сидевших на корточках в песке; они повторяли его слова, нараспев бормотали что-то меж собой, и их низкие голоса рокотали, отдавались эхом и затихали.

Должен признаться, мне нравилось его слушать. Он был безумен как шляпник, но безумец рассудительный, если вы понимаете, о чем я. Можно было почти поверить в ту чушь, что он нес, — про братство, свободу и все такое, — хотя он и подпортил впечатление, когда перешел к своим планам касательно ямайских плантаторов и их семейств.

Клауд отсутствовал больше часа, поскольку воспользовался случаем, чтобы укрепить наши позиции. Он приказал спустить на воду и снарядить баркас, установив на носу медную четырехфунтовую пушку. И привел с собой дюжину вооруженных людей. Разумеется, все это было лишь для вида: теперь им понадобилось бы десять секунд, чтобы перебить нас всех, а не пять. Но человеку становится веселее, когда рядом несколько дружеских лиц, и я определенно почувствовал, как воспрял духом, когда Клауд с трудом взобрался на пляж, а за ним — половина команды бота с ящиком мушкетов и несколькими бочонками пороха и пуль в придачу.

Уайтфилд и Мочо вскочили и велели вскрыть ящик, а Хьюз благодушно улыбался и наблюдал. На свет извлекли новенькие мушкеты, и десятки людей ринулись вперед поглазеть. Их собственные ружья были старыми и изношенными, с тонкими стволами, которые, казалось, вот-вот разорвутся, оторвав пальцы левой руки. И были они всех мастей и размеров: от охотничьих ружей в шесть футов длиной до старинных испанских карабинов с внешними боевыми пружинами. Большинство из них за уставной мушкет «Тауэр» родной матери глотку бы перерезали.

Один из них должным образом передали Хьюзу на осмотр, и он неуклюже попытался взвести курок и щелкнуть им, чтобы проверить замок. Но позже, когда мы принялись торговаться о цене за весь груз, он явил еще один из своих талантов. Он был чертовски хорош, почти как я, даже не имея преимущества в виде достаточного числа людей, чтобы прирезать меня, если дело пойдет не по его. Вдобавок ко всему, для человека, похожего на проповедника, он обладал поразительными познаниями в предлагаемом товаре.

— Вы должны серьезно уступить в цене, мистер Флетчер, — сказал он, заглядывая во вскрытый ящик, — ибо я вижу, что ваши мушкеты поставляются со штыками, в которых у моих последователей нет нужды. А что до готовых патронов, то они бесполезны без патронных сум, — коих вы не предоставили, — чтобы уберечь их от дождей!

Кроме того, он хотел знать, сколько запасных шомполов мы предоставляем бесплатно, и сколько пачек кремней, и свинца в слитках, и пулелеек, и пружинных тисков, и отверток, и так далее, и так далее, и так далее.

Я видел, что Клауд растерялся. Не будь меня там, Хьюз снял бы с него штаны и вымазал бы ему яйца дегтем. Но я пожал плечами и сказал Хьюзу, как мужчина мужчине, глядя прямо в глаза, что у нас есть другой покупатель среди черномазых лягушатников в Санто-Доминго, и если ему наш товар не нужен, то я знаю, кому он понадобится! Уайтфилду и Мочо это ни капельки не понравилось, и среди маронов пронесся сердитый ропот, словно ветер по полю с пшеницей (еще один опасный момент, но тут нужно либо держать себя в руках, либо уступать). Разумеется, все это был блеф, и Хьюз, черт побери, почти догадался об этом, но я выдержал его взгляд, и в конце концов он засомневался и отступил.

В итоге к вечеру (который на Ямайке опускается как занавес, без всяких сумерек) мы заключили сделку, оставившую обе стороны довольными, а я более чем утроил свои скромные вложения в особый груз Клауда. Мы расстались друзьями, и мы, моряки, вернулись на ночь на борт, договорившись выгрузить товар назавтра.

На следующее утро мы должным образом обменяли наш товар на оговоренную сумму, которую Хьюз лично отсчитал в свежеотчеканенном французском золоте, и сие я записываю как начало моего успеха в качестве торговца скобяным товаром на прекрасном острове Ямайка. ^[3]

Когда весь товар сошел на берег, мы вывезли на шлюпке якорь, отдали его на фарватере, обнесли якорный канат вокруг кабестана и, налегая на вымбовки, вытянули «Леди Джейн» на глубокую воду, чтобы поставить паруса. В последний раз я видел Хьюза, когда он стоял у самой кромки прибоя, торжественно махая рукой и приподнимая шляпу в окружении суетившихся смуглых девиц. Я думал, что славно от него отделался, но ошибался.

Два дня спустя я уже обосновался на берегу и осваивался в роли коммерсанта. Клауд выгрузил свой основной груз в порту Монтего-Бей, городке размером с большую корнуоллскую рыбацкую деревушку, бывшем третьим по величине на острове. Он раскинулся в прелестнейшей бухте, имел пристани и склады, пару церквей, ратушу, здание суда, тюрьму и работный дом. Это было опрятное и миловидное место, состоявшее в основном из обычных беленых деревянных домов с большими верандами для тени — пьяццами, как их тут называли.

Для меня это было идеально. Город был достаточно велик, чтобы дать простор для моей деятельности, и достаточно далек от главного порта Кингстона, где стоял флот, и от столицы, Спэниш-Тауна, где сидели губернатор и парламент, чтобы уберечь меня от внимания властей. Вскоре я понял, что нахожусь в безопасности, покуда не стану хватать людей за грудки со словами:

— Доброго вам дня, сэр, я Джейкоб Флетчер, прославленный мятежник и убийца.

Таким вот суровым и бесхитростным местом была Ямайка в девяностых. Власть здесь принадлежала плантаторам как классу; жили они в основном в своих поместьях, а их представления о культуре сводились к чудовищным пирам, беспробудному пьянству, наживе и овладению каждой рабыней, до которой они могли дотянуться.

Расставшись с капитаном Клаудом и «Леди Джейн», мы с Сэмми и Кейт сняли комнаты у миссис Годфри, вдовы-метиски, имевшей собственный дом и выводок детей от своего покойного так называемого мужа, который на самом деле был ее хозяином. Но он оставил ей дом и свободу, а также свободу для детишек, ибо по ямайскому закону потомство от союза белого и метиски-мустифино было свободным по праву рождения и не могло быть ни куплено, ни продано.

И в этом кроется разгадка того, как несколько тысяч белых мужчин держали в повиновении огромное рабское население. Устроено было так: дитя белого и черной было мулатом, дитя белого и мулатки — самбо, а дитя белого и самбо — мустифино. Были еще квартероны, октороны и прочие, рожденные от различных сочетаний этих смесей. Все это кажется нелепым, но воспринималось со смертельной серьезностью, и у каждого было свое место в иерархии. И, разумеется, были мароны, которые не имели к этому никакого отношения, поскольку жили свободными в горах и считали себя лучше всех прочих.

Следовательно, покуда все были заняты борьбой за свое место, ни о каком объединении против белых не могло быть и речи.

К концу октября, после нескольких недель в Монтего-Бей, я начал чувствовать себя весьма уютно. Я вновь вложил свою прибыль, когда Клауд продал свой груз, что он и сделал перед отплытием за новыми делами в Кингстон. Я выкупил часть его товаров, тщательно выбрав лишь то, что сама Ямайка производить не могла: медь, свинец и олово в слитках, инструменты, гвозди и болты. Все это я перепродавал с изрядной выгодой плантаторам или их агентам, когда те приезжали за покупками в Монтего-Бей.

С другой стороны, я остался один. Кейт Бут потребовала сумму золотом, чтобы попытать счастья в Кингстоне. Мне было жаль с ней расставаться, ибо она была прелестным созданием, и я знал, что в душе у нее были раны от обид, нанесенных много лет назад, которые нужно было исцелить. Так что я дал ей денег, и она уехала, и я не видел ее долгие годы.

Сэмми же, напротив, прижился на Ямайке на диво. Он даже поправился и заявил, что готов бросить море и остепениться. Причиной тому была сестра миссис Годфри, Хлоя, хорошенькая молодая мустифино вдвое моложе Сэмми, которая стирала на весь дом и которой пришлись по душе шутки и смех Сэмми. Так что мистер Сэмюэл Боун, моряк, съехался с ней и зажил лучше, чем когда-либо в своей жизни: хорошая еда, бойкая молодая женщина, ямайское солнце весь день и ром по вечерам — рай для моряка.

Он жил достаточно близко, чтобы я видел его почти каждый день, и это было хорошо, потому что у меня был кто-то, с кем можно было поговорить, не следя все время за языком. Так что, по мере того как я богател, я не переставал подкидывать ему денег. Меньшего я и не мог сделать, учитывая все, что он для меня сделал: не вытащи Сэмми меня из лап флотских, я бы давно уже болтался на рее под «сытный удушливый соус с каперсами», как говорят на нижней палубе.

Для ведения дел я взял имя Босуэлл, и, поскольку коммерция — природная склонность моей натуры, я преуспевал. Я специализировался на скобяных и металлических товарах и закупал свежую партию с каждого прибывавшего корабля. Как я и предполагал, инструменты, гвозди и металл в слитках оказались чрезвычайно прибыльны, и к началу ноября у меня уже был собственный склад у гавани с конторой и моим именем (Босуэлл), написанным над дверью. Что до работников, то рабов, нанимаемых поденно для тяжелой работы, был бесконечный запас, а некоторые из молодых парней оказывались сообразительными и расторопными и даже обслуживали покупателей. Проблема была в ведении счетов. Поначалу я занимался этим сам, но вскоре мне пришлось это бросить, так как времени требовалось все больше и больше.

Найти клерка оказалось дьявольски трудно. Ни один раб из тысячи не умел ни читать, ни писать, не говоря уже о том, чтобы служить счетоводом. А белых, способных работать по моим стандартам, был ужасный недостаток. Те, кого мне удавалось заполучить, оказывались ленивыми мошенниками, которые подтасовывали цифры, чтобы запустить лапу в кассу. Как вы можете догадаться, с таким же успехом они могли бы попытаться слетать на Луну, как сыграть со мной в эту игру, и каждого из них я должным образом разоблачал, давал взбучку и вышвыривал за шиворот и за штаны через заднюю дверь (не через парадную — это было бы дурно для торговли). Наконец я решил эту проблему и одним махом значительно продвинул свои интересы.

С самого начала я стремился создать круг преданных покупателей, которые меня знали и мне доверяли (весьма выгодное и превосходное дело в бизнесе, на что я особо обращаю ваше внимание). Одним из моих лучших клиентов был человек по имени Джеймс Ли, медник, который занял свою нишу в узкоспециализированном искусстве строительства и ремонта насосов и трубопроводов на винокурнях больших плантаций. Он весьма преуспел в этом, поскольку на Ямайке не хватало квалифицированных механиков всех мастей, и такие, как бондари, плотники, каменщики и кузнецы, могли сколотить состояние, если бы только приложили усердие (тот факт, что не все это делали, — чудовищное обвинение некоторым тупым головам и жирным задницам, что водились на острове).

Мистер Ли, однако, был человеком прилежным, известным всей Ямайке, и его услуги пользовались большим спросом. Но ему было за шестьдесят, и он чувствовал, как его изматывают постоянные разъезды, которых требовала его работа. И вот он сделал мне предложение. Он пришел ко мне в дом миссис Годфри в первое воскресенье ноября. Он был одет в свой лучший английский костюм (вероятно, извлеченный из сундука после тридцати лет хранения, ибо он был на поколение не в моде и даже включал круглый «короткий» парик).

— Мистер Босуэлл, — сказал он, когда мы сидели на пьяцце с кувшином ромового пунша, — вы человек прямой, и я хочу вам дело прямое предложить.

Как и многие белые, проведшие всю жизнь на Ямайке, он перенял местный акцент и обороты речи. Сперва это было странно слышать, но к этому быстро привыкаешь.

— Я ищу партнера для моего дела, — сказал он, — чтобы люди мои не плутовали, и чтобы люди мои шевелились. — Он отхлебнул из кружки и облизал губы. — Но он должен быть человек, которому я доверяю. И он должен быть человек состоятельный!

Он произнес это — «со-сто-я-тель-ный» — с певучей, скачущей интонацией жителей Ямайки. Разумеется, он имел в виду, что предложение его влетит в копеечку, и приглашал меня поторговаться. Так что мы обсудили детали, и суть дела сводилась вот к чему.

У Ли была мастерская и склад, а также дюжина опытных рабов, обученных ремеслу, и белый подмастерье для надзора за ними. Еще у него была пара вольноотпущенников-мулатов, получивших должное образование и ведших его книги. Все навыки для ведения дела имелись. Была лишь одна проблема.

— Мой подмастерье, Хиггинс, — сказал он, — он хороший человек, очень хороший работник, но он слишком любит выпить и сидеть на солнышке, и нужен правильный хозяин, чтобы держать его в узде.

Он посмотрел на меня и ухмыльнулся, и у меня возникло неприятное подозрение, что он думает о моих габаритах и мускулах, а не о моих деловых способностях — треклятая напасть, что преследует меня всю жизнь и от одного упоминания о которой у меня закипает кровь. Ибо мое желание — продвигаться умом, а не силой, как глупая ломовая лошадь. ^[4] Но я умел распознать выгодное дело, и мы быстро перешли к деньгам.

Старый мистер Ли был хорошим мастером, который много трудился и пробился в жизни собственными руками, но он не был торговцем — уж точно не ровня мистеру Вернону Хьюзу, — и я мог бы воспользоваться его простотой, если бы захотел. Но мой глубочайший принцип — никогда не поступать подобным образом, ибо в долгой перспективе это ни к чему хорошему не приводит.

Так что после очень короткого разговора мы договорились, что назавтра я проверю его книги, чтобы убедиться, что он действительно зарабатывает те деньги, о которых говорит. Если все будет в порядке, я выплачу ему значительную сумму наличными, мы объединим наши предприятия («Ли и Босуэлл из Монтего-Бей»: кстати, фирма до сих пор существует), и я буду управлять обоими за 40% от общей прибыли с правом выкупить большую долю через год.

Так мы и поступили. Это была превосходная сделка для нас обоих. Ли был почти монополистом в торговле насосами и трубами и зарабатывал достаточно, чтобы вернуться в Англию и купить поместье, если бы захотел (чего он не хотел). Так я встал на путь к настоящему богатству, наладил свою бухгалтерию и изучил новое дело.

Люди Ли были подобраны хорошо и знали свою работу, включая счетоводов, которые были на голову выше своих белых собратьев и имели достаточно ума, чтобы не пытаться плутовать. Подмастерье, Хиггинс, был тощим маленьким ирландцем с длинными волосами, завязанными сзади. Он был одареннейшим мастером и работал хорошо, покуда я за ним присматривал. Как и говорил Ли, это означало, что мне приходилось ездить с Хиггинсом и его людьми всякий раз, когда нужно было выполнять работу на плантации, но это не было недостатком, так как давало мне возможность знакомиться с плантаторами на их собственной земле и вынюхивать новые деловые возможности всех мастей.

И так, в течение следующих восьми месяцев я провел одни из самых счастливых дней в своей жизни. Эти золотые времена были одним из самых долгих и лучших шансов, что мне когда-либо выпадали, чтобы следовать своему истинному призванию, и если бы меня оставили в покое на несколько лет, я бы, без сомнения, стал сахарным миллионером. Но мне не дали этого шанса.

4

«…посему я пресыщен и посему покину Далидж-сквер. Мне все равно, что я потеряю свое место без рекомендации, и — если вы примете меня — я предпочту честный труд рядом с вами за сапожной колодкой, нежели проведу еще хоть мгновение на ее службе. Воистину, я предпочел бы быть плантационным рабом, стонущим под плетью».

(Из недатированного письма мистера Эдмонда Морриса, без адреса, своему брату Гарольду Моррису, сапожнику из Макклсфилда, Чешир).

*

Поздним вечером в доме номер 10 на Далидж-сквер леди Сара Койнвуд поднималась по парадной, богато отполированной лестнице, ведущей на второй этаж ее великолепного дома. Две горничные следовали за ней, подбирая одежду, которую она сбрасывала по пути, а ее стюард Моррис шел впереди, элегантно пятясь вверх по ступеням с раболепным подобострастием и одновременно исполняя интеллектуальный долг по устройству всего к ее удовольствию.

(Снаружи, шаркая, прошел нищий. Он заглянул сквозь решетку, посмотрел вниз, в приямок, и увидел, что делают слуги в ярко освещенной кухне. Горячую воду наливали в большие бидоны и ставили у огня, чтобы не остыла).

«Ванна для миледи в ее гардеробной, — подумал Моррис, — ванна для черномазого в задней спальне. Затем обычные вина и закуски в опочивальне миледи. Затем откинуть покрывала…» Перебирая в уме список, он высоко держал массивный пятирожковый канделябр, освещая путь, и надеялся, что хорошее настроение миледи означает, что никому сегодня не достанется от ее грязного языка. «Лишь бы этот черный франт оказался на высоте», — подумал Моррис и повернулся влево-назад, когда ищущая пятка подсказала ему, что он достиг площадки.

Не глядя, он протянул свободную руку назад, кланяясь, как танцор, и точно нашел ручку двери в гардеробную миледи. Он распахнул дверь, явив взору приготовленную ванну со всем бельем, полотенцами, благовониями, маслами и ледяным шампанским в серебряном ведерке, и еще одну горничную, стоявшую наготове.

— Ах! — произнесла миледи с улыбкой богини. — Вы мое сокровище, Моррис!

— Миледи! — отозвался Моррис, внутренне вздыхая. То, что она захочет ванну, было почти наверняка, но с ней никогда нельзя было быть уверенным.

— Можете идти, все, — сказала она, полностью раздеваясь, словно Моррис не был способен на мужские чувства. Он стиснул зубы, закрыл за ней дверь и проклял ее к чертям.

Внутри гардеробной одинокая горничная неловко поклонилась своей нагой госпоже. Поклон был неловким, потому что она была очень крупной женщиной, плотной в талии, с мускулистыми руками и широкими красными кистями. У нее были усы получше, чем у многих французских гренадеров, и она втащила тяжелые, дымящиеся бидоны с горячей водой из кухни так, словно это были пуховые подушки. Это была миссис Мэгги Коллинз, та, что в июле прошлого года вытащила окровавленную и бесчувственную леди Сару из ревущего пекла дома номер 208 на Мейз-Хилл в Гринвиче, когда незаконнорожденный пасынок миледи, Джейкоб Флетчер, пришел спасать мисс Кейт Бут.

(На улице нищий снова заглянул за ограду и внимательно отметил, сколько слуг все еще оставалось на кухне).

Сара Койнвуд уставилась на миссис Коллинз и нахмурилась. Благодарность теперь сменилась отвращением к тому, что такое существо служит ей камеристкой. В ванне леди Сара любила, чтобы ее успокаивали и гладили стройные девушки с мягкими округлыми руками и белой кожей. Миссис Коллинз заметила этот взгляд и вздрогнула. Она была во власти миледи больше, чем обычная прислуга, потому что миледи знала о ее прошлом. Знала, что ее прежним ремеслом было избавление от неловкостей, оставленных в дамах эгоистичными господами.

— Вон! — сказала леди Сара, махнув рукой на миссис Коллинз, решив, что завтра та будет уволена. «Не могут же мне прислуживать обезьяны и тролли», — подумала она.

Час спустя, вымытая, умащенная благовониями и закутанная в халат из китайского шелка, леди Сара любовалась собой в огромном зеркале в своей опочивальне и решила, что момент настал. Она дернула за шелковый шнур звонка, который привел Морриса в действие, словно нажатие на спусковой крючок. Через несколько секунд в дверь постучали, и леди Сара глубоко вздохнула в предвкушении первой встречи с новым любовником.

— Да? — сказала она, и Расселас вошел, одетый в длинный халат, который она купила для этого случая. Он был ослепительно красив, и цвета халата идеально оттеняли его кожу.

— Миледи звала меня, — произнес Расселас с улыбкой, — и служить ей — удовольствие.

Он прижал правую руку к сердцу и склонил голову перед своей госпожой. Леди Сара удовлетворенно вздохнула. Его голос был культурным и ровным, с легким экзотическим оттенком. Высокий и великолепный в свете свечей, Расселас был совершеннейшим воплощением неукротимой пантеры.

— Иди сюда! — нетерпеливо сказала она и щелкнула пальцами, указывая на толстый ковер у кровати.

Расселас уверенно усмехнулся, сверкнув белоснежными зубами. Он сделал несколько шагов и встал перед ней, глядя ей в глаза и уперев руки в бока.

— Быть может, миледи скажет, чего она изволит? — спросил он.

— О да, — улыбнулась она. — Но сперва я должна узнать, правду ли мне говорили.

Расселас рассмеялся.

— Именно это хотела узнать и моя последняя госпожа, прежде всего, — сказал он и распахнул свой халат.

— Ах! — выдохнула Сара Койнвуд.

Он был строен и ладно скроен, с узкой талией, широкими плечами, и каждый глянцевый изгиб его тела был четок, словно изваяние из черного мрамора, а под его плоским, твердым животом пробуждалось к жизни все, о чем она когда-либо мечтала. В тот же миг она опустилась на колени, обвила руками его упругие мускулистые ягодицы и уткнулась лицом в его чресла.

Несмотря на весь свой опыт в подобных делах и полное осознание чрезвычайной важности профессионального исполнения, Расселас едва не потерял голову. Но он стиснул зубы и зажмурился от напряжения, силясь сохранить самообладание, ибо, воистину, тяжела порой жизнь слуги.

Он терпел эту пытку так долго, как только мог, а затем поднял ее. Он глубоко поцеловал ее, одновременно сбрасывая с ее плеч шелковый халат, который с тихим шепотом соскользнул по всей длине ее нагого тела. Дальше все было просто.

«По крайней мере, не нужно расшнуровывать корсет», — подумал он. Впрочем, когда миледи была раздета и готова к действию, и он увидел ошеломительную прелесть ее тела, на этом способность Расселаса мыслить здраво иссякла. Он подхватил ее на руки и распростер на великолепном шелковом покрывале кровати, чтобы подвергнуть тщательному и всестороннему ублажению.

(На улице нищий насторожился: откуда-то сверху, с верхнего этажа большого дома, до него донеслись пронзительные крики женщины в экстазе. Он что-то бормотал и лопотал себе под нос. Он изрыгал проклятия и снова заглядывал вниз, в приямок. На кухне сидела одна кухарка).

Несколько минут спустя леди Сара потянулась, чувствуя трепет во всем теле, и заключила Расселаса в объятия. Она удовлетворенно гладила его по голове, целовала долго и томно, медленно и нежно ласкала его мягкую кожу и позволяла себе легко и безмятежно погружаться все глубже и глубже в теплую и чувственную дрему.

Нищий увидел свой шанс. Он распахнул железную калитку. Он сбежал по ступеням в приямок. Он постучал в кухонную дверь. Он впился зубами в кулак, когда кухарка отодвигала засовы. Она открыла дверь. Она увидела его. Ее рот раскрылся в безмолвном крике. Он крякнул от усилия и ударил ее по лицу тяжелым булыжником. Он перепрыгнул через тело. Он внутри! Он пробежал по каменному полу. Он бросился к двери, ведущей на лестницу. Он с грохотом распахнул ее. Он пронесся по нижнему коридору. Он пролетел мимо открытой двери комнаты для прислуги. Те, кто был внутри, вскочили, но слишком поздно. Он взлетел по лестнице, перескакивая через три ступеньки: первый этаж, второй, третий, спальни… ее спальня!

Леди Сара проснулась резко и неприятно. Рядом, в самой кровати, взревел от боли Расселас, и чьи-то конечности заметались рядом с ней. В ноздри ударил смрад грязного тела, и какая-то грубая, мерзкая ткань царапнула ее кожу, словно напильник. Башмак пнул ее по ноге, когда она вслепую выбралась из кровати и упала на пол.

— А-а-а-а! — кричал Расселас.

— А-а-а-а! — кричал кто-то еще.

— Моррис! — вопила леди Сара. — Моррис! И все вы, проклятые! Сюда! Ко мне! Сейчас же! Сейчас! Сейчас!

Расселас и кто-то в отвратительных лохмотьях сцепились в схватке на ее кровати. Кровь брызгала из порезов, покрывавших все прекрасное черное тело. И — о, Иисусе! О, Всеблагой Господь на небесах! Она увидела его лицо! О, Господи, о, Господи, о, Господи!

Собрав все силы, Расселас внезапно отпрыгнул назад и, вырвавшись, выкатился из кровати. Молодой и сильный, он проворно вскочил на ноги, выставив вперед истекающие кровью руки, спасаясь от угрозы страшного ножа, схватил стул, чтобы использовать его как оружие, но нападавший уже отвернулся и пауком карабкался по огромной кровати, преследуя женщину.

Расселас ринулся вперед и занес стул над головой, но тот выскользнул из его окровавленных рук, и он задел лишь извивающиеся ноги, вместо того чтобы переломить врагу хребет, как намеревался. Дикое, грязное, безумное существо выбралось из-под стула, одеял и мешавших ему лохмотьев и бросилось на нагое тело леди Сары Койнвуд, которая застыла от ужаса, не в силах пошевелить даже веком.

Чудовище заключило ее в объятия. Он развернул ее, чтобы прикрыться ею от Расселаса и толпившихся в дверях спальни перепуганных слуг. Изувеченная правая рука приставила лезвие хирургического ножа к подбородку миледи и прижала его к ее горлу. К отвращению всех присутствующих, он силой повернул ее голову и поцеловал прямо в губы.

— Матушка, — вздохнул он. — Я вернулся домой.

5

В среду, 26 февраля 1795 года, примерно через три месяца после того, как мной было принято на себя управление делами «Ли и Босуэлл», я со своими людьми отправился на сахарную плантацию Поуис в Корнуолле: Ямайка была презабавно разделена на три графства — Корнуолл, Мидлсекс и Суррей, в каждом из которых было по пять приходов. Путь в тридцать миль от Монтего-Бей занял семь часов, включая остановки для отдыха и утоления жажды лошадей. Путешествовали мы с шиком, в паре больших фургонов, груженных нашими инструментами и снаряжением, и с двумя упряжками сильных, откормленных ломовых лошадей, которые сами по себе были рекламой успеха предприятия мистера Ли. Я и подмастерье Хиггинс ехали впереди, а пятеро наших рабов — во втором фургоне, следом за нами. Наши рабы обожали такие вылазки и свысока поглядывали на тех, кого мы обгоняли, — тех, кто брел по пыли пешком.

Даже зима не меняет климата на Ямайке, и было жарко, с большим солнцем, сиявшим на голубом небе. Когда мы приблизились к плантации, дорога пошла в гору, и я приказал всем спешиться, чтобы облегчить лошадям задачу. Рабы к тому времени меня уже знали и безропотно высыпали из фургона, но Хиггинс заныл о своих бедных, настрадавшихся ногах, и мне пришлось помочь ему спуститься пинком под седалище. И мы двинулись дальше, счастливейшая из компаний.

Пейзаж был дивный. Огромные горные вершины, со всех сторон поросшие густыми джунглями: бамбук, кампешевое дерево, трубное дерево и всевозможные широколиственные деревья, и все зеленое, зеленое, зеленое. Удивительно было наткнуться на камень или валун, не покрытый какой-нибудь растительностью.

Плантация Поуис была одной из лучших на острове, и нам открылся хороший вид на нее, когда мы спускались по склону горы на равнину. Средняя ямайская сахарная плантация тех времен составляла тысячу акров. Треть была отведена под тростник, треть — под участки для пропитания, где рабы выращивали урожай, и треть — под девственный лес для древесины. Для ее обслуживания требовалось двести пятьдесят рабов. Затем нужна была водяная или ветряная мельница для дробления тростника, варочный цех, сушильня, винокурня, лазарет для больных рабов, хижины для их проживания, конюшни для скота, сараи для механиков и прекрасный жилой дом для себя и семьи. Представлять себе это нужно скорее как сочетание деревни и мануфактуры, а не как ферму в том виде, в каком мы знаем ее в Англии.

В конце хорошего года большая плантация вроде Поуис могла принести три тысячи фунтов чистого дохода — огромная сумма по тем временам. Если бы вам вздумалось купить такую (а мне вздумалось), за нее просили бы около тридцати тысяч фунтов, колоссальные деньги. За них можно было построить эскадру фрегатов. Все это я уже знал, когда мы жали на тормоза наших фургонов на спуске к Поуису, и у меня прямо слюнки потекли при мысли об этом.

Позже, когда мы проезжали мимо рядов тростника, аккуратных линий домов для рабов и усердно трудившихся невольников, я подумал, как славно было бы быть плантатором. Я видел и другие плантации, но ни одной столь же процветающей и упорядоченной. Даже у домов рабов были опрятные соломенные крыши, беленые стены и садики с цветами, а внутри — мебель и кровати.

— О да, сэр, мистер Босуэлл, — сказал Хиггинс, когда я это отметил. — Здешние рабы с Поуиса живут получше многих белых, сэр. Будь у меня выбор — быть рабом здесь или свободным бедняком в Англии, я знаю, что выбрал бы, сэр!

— Что? — говорю я, раздосадованный глупостью этого замечания. — Не вздумай меня дурачить, Хиггинс, не то тебе же хуже будет!

Я подумал, что он таким образом пытается мне отомстить за то, что я заставил его идти пешком под палящим солнцем. Но я ошибался.

— О нет, сэр, прошу прощения, сэр, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Посудите сами, мистер Босуэлл: если в Англии настанут худые времена, то это либо голодная смерть, либо работный дом, а из этих двух зол многие предпочитают голодную смерть. — Я кивнул. Это была сущая правда. — А возьмите вот этих, сэр, — продолжал он, указывая на рабов, склонившихся над работой в своих опрятных рубахах и штанах. — У них, сэр, есть крыша над головой, есть свои овощи и свиньи, хороший ужин каждый вечер и ром по субботам. И у них есть солнце, сэр! Почти каждый день.

Доводы его были вескими. Мне пришло в голову, что многим фабричным рабочим, вкалывающим по четырнадцать часов за шесть пенсов в день под холодным и сырым небом Ланкашира, живется куда хуже, чем этим рабам. По крайней мере, так я подумал в тот момент.

Так я и размышлял об этом, пока Хиггинс проезжал мимо большого дома, где жила семья хозяев. Это была гигантская версия ямайского дома с верандой-пьяццей, какие я видел по всему острову. Он был построен из дерева, выкрашен в белый цвет и стоял на своей земле, обнесенной высоким белым штакетником. Хиггинс, знавший плантацию, отвез нас к дому надсмотрщика, где нас уже ждали. Это было строение попроще, но сносно чистое, и для поддержания порядка в нем держали пару рабов.

Штат наемных служащих плантации состоял из главного надсмотрщика, нескольких ремесленников (плотников, бондарей и тому подобных) и нескольких счетоводов, которые были позором для этого звания и годились лишь в погонщики рабов. Само собой, все эти красавцы были белыми.

Когда мы приехали, надсмотрщик был в полях, но за ним тут же послали рабов, и в конце концов появились трое или четверо белых. Они вальяжно шествовали под широкополыми шляпами, и вид у них был именно такой, какой и ожидаешь от людей, нанятых держать рабов в узде. Это была сальная, самодовольная шайка во главе с надсмотрщиком по имени Олдертон. Он поприветствовал Хиггинса как друга, а остальных представил мне.

Было двое ничем не примечательных счетоводов и третий тип, который мне с первого взгляда не понравился, что отчасти объясняет то, что случилось позже.

— А это мистер Слейд, Веселый Прыгун, — сказал Олдертон. — Он приехал наудачу, посмотреть, нет ли работенки по его части!

Все, включая Хиггинса, рассмеялись. Я понятия не имел, что это значит, но и признаваться в своем невежестве в такой компании не собирался.

Слейд был крупным мужчиной с бычьей шеей и вечной ухмылкой на лице. На поясе у него висела абордажная сабля, а за ремнем был заткнут нож. В правой руке он держал свернутый толстый кнут из воловьей кожи и смотрел мне в лицо с оскорбительной фамильярностью, которая мне ни капельки не понравилась. Окажись он на моем корабле, он бы в ту же секунду получил то, на что напрашивался. Но я был здесь ради дела, и личные пристрастия приходилось подчинять ему.

— Чем прикажете промочить глотку, господа? — спросил Олдертон, подзывая одного из своих домашних рабов, и я увидел, как радостно ухмыльнулся Хиггинс.

— Весьма любезно с вашей стороны, мистер Олдертон, — сказал я, — но мой принцип — делопрежде всего.

Отказываться от его гостеприимства было рискованно, но по лицу Хиггинса я понял: подпусти его к выпивке — и в этот день работы не будет. Олдертон слегка надулся, но проводил нас на винокурню — каменное строение футов шестидесяти в длину, с высокой трубой для отвода дыма из печи. Внутри стояли четыре огромных медных перегонных куба, каждый не меньше чем на тысячу галлонов, огромные цистерны для воды и морские сажени медных труб с насосами для перекачки различных жидкостей.

Поскольку я служил на флоте и знал, сколь незаменим ром для управления военным кораблем, мне было интересно увидеть одно из тех мест, где его, собственно, и производят. На винокурне воняло ромом, паром и патокой; Хиггинс сиял от удовольствия и глубоко вдыхал запахи. Но он довольно быстро принялся за дело, когда Олдертон указал, где требуются его услуги. Хиггинс послал одного из наших рабов за инструментами и материалами и надел длинный кожаный фартук, чтобы защитить одежду. Олдертон вскоре извинился и ушел, а я нашел себе табурет и сел наблюдать за Хиггинсом, чтобы поучиться ремеслу.

Но просидел я недолго — нас прервали. Вошел суетливый человечек с проницательным выражением лица, лет сорока, с острым взглядом, одетый в господское платье, которое громко и ясно кричало о деньгах.

— Доброго вам дня, сэр! — выпалил он. — Моя фамилия Грин. Я управляющий плантациями мистера Поуиса, который вот уже шесть недель как отбыл в Англию. Я действую от имени моего хозяина с самыми широкими полномочиями.

Слова «мой хозяин» означали, что он сам был хозяином хозяина, если вы меня понимаете, ибо управляющий плантациями надзирал за имением в отсутствие владельца и получал за это славные шесть процентов с оборота — на такую должность я и сам метил.

Грин энергично потряс мне руку и сунул свой длинный нос в работу Хиггинса, пока тот и мои рабы почтительно отступали с его пути. Хиггинс вел себя с ним странно, и мне это совсем не понравилось: не то чтобы грубо, но и не совсем учтиво, с полуулыбкой на лице. Рабы последовали его примеру и переглядывались с ухмылками. Я стиснул зубы от такого поведения с клиентом и пометил себе, что позже пропишу Хиггинсу пинка под зад. Но Грин, казалось, ничего не заметил и задал несколько дельных вопросов о сроках окончания работы, стоимости материалов и труда. Закончив, он повернулся ко мне.

— Сэр, — сказал он, — я слышал, ваша фамилия Босуэлл, и слышал о вас хорошее как о честном человеке. Одним словом, о деловом человеке.

Что ж… лестнее и не скажешь, не правда ли? Правда, первой моей мыслью было остерегаться какого-нибудь подвоха с его стороны, после того как он лестью пробил брешь в моей обороне. Но он и не думал об этом. Он имел в виду лишь то, что сказал, и предложил нам прогуляться по плантации, пока мои люди работают.

— Не каждый день в месяце мне выпадает возможность побеседовать с образованным человеком, сэр! — сказал он. — Характер моей работы вынуждает меня общаться с плантационными надсмотрщиками и им подобными.

Это была задачка, потому что я хотел присматривать за Хиггинсом. Но вот человек, имеющий вес в местном деловом мире, ищет моего общества. К тому же он клиент.

— Мистер Хиггинс, — сказал я, впиваясь взглядом в этого скользкого типа, — можете ожидать моего возвращения в течение часа, чтобы я мог оценить достигнутый прогресс.

Я всем своим видом и тоном постарался дать понять, что, если он будет сачковать, ему влетит.

— Есть, сэр! — сказал он, приложив палец к чубу.

— Есть, сэ-э-эр! — протянули рабы.

— Хм-м… — промычал я, одарив их последним суровым взглядом, прежде чем уйти с Грином под кипящее солнце.

Грин был серьезным малым, честным и увлеченным своей работой, и, полагаю, его хозяева были им полностью довольны. И, казалось, у него действительно не было иного мотива, кроме желания поговорить. Правда, он предпринял чертовски упорную попытку сбить цену, которую был готов заплатить за нашу работу.

Я быстро поставил его на место в этом вопросе, и, думаю, мы оба получали удовольствие от этой словесной дуэли, когда справа от нас, ярдах в двухстах, в группе из полудюжины рабов поднялась суматоха. Мы были на участках для пропитания, где рабы выращивали себе еду, и толпа женщин работала мотыгами и поливала грядки. Двое рабов-мужчин держали женщину на сносях, с огромным животом, выпиравшим из-под платья (все рабыни на плантации Поуис были прилично одеты в дешевый хлопок, купленный в Англии). Там же был и надсмотрщик Олдертон с одним из счетоводов и Слейд, Прыгун, который кричал на женщину. Сам того не осознавая, я направился к ним.

— Мистер Босуэлл! — нервно произнес Грин. — Это дело надсмотрщика. Нам с вами здесь не место. — Он положил мне руку на плечо, но я стряхнул ее и пошел дальше. Тяжелый жар ударил мне в голову, сердце заколотилось. — Не обращайте внимания, сэр! — взмолился Грин. — Умоляю вас. — Я взглянул на него, и его глаза расширились в мольбе. — Вы недавно на Ямайке, сэр, и не знаете наших порядков.

Но я его не слушал, потому что Слейд уже орал на женщину.

— Копай, ленивая сука! — рявкнул он и сунул ей в руки мотыгу.

Она, заливаясь слезами, умоляла его о пощаде, но он с размаху ударил ее по лицу и указал на землю.

— Копай! — приказал он. — Пока я не скажу «хватит»!

Она взяла мотыгу и выскребла в земле яму. Мы с Грином остановились в дюжине ярдов от них; Олдертон и счетовод кивнули Грину, когда мы подошли, хотя и без особого почтения. Слейд не обратил на нас никакого внимания, а когда решил, что яма достаточно глубока, вырвал мотыгу из рук женщины и швырнул на землю.

— А ну! — приказал он двум рабам-мужчинам. — Снимайте с нее!

И те проворно сорвали с женщины ее жалкие лохмотья, оставив стоять нагой на всеобщее обозрение. К тому времени я уже насмотрелся всякого в своей бродячей жизни, но даже я готов был покраснеть при виде ее отекшей, обрюзгшей наготы, ее неуклюжести и неловкости. Это была не юная девушка, явленная во всей своей красе, а зрелая женщина, отмеченная печатью прожитых лет, имевшая право быть пристойно одетой, будь она бела как снег или черна как ночь.

Но Слейд снова заорал, указывая на яму. Несчастная перестала плакать и неуклюже опустилась на колени, а затем повалилась, почти упав, так что ее живот поместился в вырытую яму. В тот же миг двое рабов раскинули ее руки и ноги в стороны и отскочили, оставив ее распятой в грязи. Тем временем Слейд тщательно отмерил три или четыре шага и размотал свой кнут.

— Что это, Грин? — спросил я, повернувшись к своему спутнику.

— Это мистер Слейд за работой, — ответил Грин. — Мистер Слейд, Прыгун.

— Кто-кто? — переспросил я.

— Прыгун, — повторил он. — Бродячий палач для непокорных рабов. Ему платят за каждый удар, чтобы наказывать закоренелых нарушителей: ленивых, праздных и дерзких. А как иначе мы бы тут справлялись?

Он пытался говорить деловито, но лицо его приобретало болезненный оттенок, и ему не терпелось уйти.

— Идемте, сэр! — сказал он. — Нам здесь не место. Подобные дела ниже моего достоинства.

— На кой черт эта яма? — спрашиваю я. — Зачем ее заставили лечь в эту яму?

— А, кхм, — кашлянул Грин. — Видите ли, сэр, — произнес он, облизывая губы и хватая меня за рукав, чтобы увести, — дитя, сэр. Ценная собственность моего клиента. Если она ляжет на него, может случиться беда, и потому… Ах!

Он оборвал себя, и его пальцы впились в мою руку, ибо Слейд взмахнул кнутом, и тот со свистом опустился на спину жертвы со щелчком, подобным пистолетному выстрелу.

Я видел немало порок, как на королевской службе, так и на американской. Но там пороли мужчин, и некоторые из них были такими тупыми и упрямыми болванами, что иным способом к хорошему поведению их было не приучить. И хотя флотская «кошка» била достаточно сильно, чтобы подбросить бочку, ее семь хвостов распределяли удар, так что он причинял дьявольскую боль и сдирал кожу, но не проникал глубоко. Десятифутовый кнут из воловьей кожи, напротив, всю свою силу вкладывает в узкий плетеный кончик, и в руках Слейда эта мерзость резала, как нож. Первый же его удар вырвал кожу и кровь из длинной раны, которую он оставил.

Жертва завизжала, как свинья на бойне. Другие женщины в поле вскинули руки и застонали от ужаса. Слейд и счетовод уставились на происходящее, разинув рты, а Грин отвернулся и утирал лицо платком, пока Слейд переступал с ноги на ногу, готовясь к новому удару.

— Отставить! — рявкнул я во всю глотку.

Слейд замер, и все взгляды обратились ко мне.

— Мистер Босуэлл, — с тревогой произнес Грин, — это законное и должное наказание, признанное компетентными властями. Неужели вы не понимаете этого?

Я прикусил губу. Он ударил меня в самое больное место. Я и впрямь это понимал. На Ямайке рабов пороли каждый день, и я это знал. Но я впервые видел, как именно это делается. Вы должны понять, что у меня не было ни малейшего желания лезть на рожон. Я чувствовал, что нахожусь на пути к успеху на Ямайке, и создавать неприятности с таким человеком, как Грин, было последним, чего я хотел. Он увидел сомнение в моих глазах и слабо улыбнулся.

— Идемте же, дорогой сэр, — сказал он, — и позволим этим добрым людям делать свою работу.

Я огляделся. Я видел тучную, нагую фигуру, лежавшую лицом в грязи, и кровь, сочившуюся из раны на ее спине. Я видел, как Слейд и Олдертон насмехаются надо мной и над Грином. Я видел, как женщины в поле затаили дыхание, и я видел самого Грина, который, как подсказывало мне чутье, был ключом к новому, более высокому уровню бизнеса на острове. Разумная часть моего сознания кричала, что нужно держаться от этого подальше. Сколько порок я видел на борту корабля? Десять? Двадцать? Сотню? Так что же изменит еще одна? И если я подниму шум и остановлю эту, что насчет сотен других, о которых я никогда и не узнаю? И превыше всего было мощное, всепоглощающее желание не выставить себя треклятым идиотом в делах, которых я не понимал. Насколько я знал, эта женщина вполне могла быть ленивой сукой, которую разумными мерами было не заставить работать.

— Ах! — сказал Грин, заметив перемену в моем лице. — Тогда мы пойдем, не так ли? — Он посмотрел на Олдертона. — Я уверен, мистер Олдертон может отложить дело, пока мы не уйдем? — Он выглядел неуверенно, но Олдертон ухмыльнулся.

— Конечно могу! — сказал он, лениво притронувшись пальцем к шляпе. Он взглянул на Слейда. — Будьте любезны, постойте пока смирно, мистер Слейд, — и они оба обменялись ухмылками, посмотрели на нас, и Грин опустил глаза. Может, в делах он и был хватким, но над своими наемниками у него не было должного контроля, и, думаю, он попросту боялся Слейда и Олдертона. Грин тут же двинулся прочь, потянув меня за руку. Я последовал за ним, подавляя кипевшие во мне чувства. Я устремил взгляд на большой белый дом плантатора и сосредоточил мысли на торговле и прибыли. Я не был ни аболиционистом, ни реформатором-радикалом, и я не собирался все портить, когда дела пошли так хорошо.

Я прошел с дюжину шагов, когда раздался хлесткий удар кнута и пронзительный, громкий крик. Слейд не смог сдержать своего нетерпения, а скорее всего, и не пытался. И это, к несчастью, решило все. Вопреки всем соображениям торговли и выгоды, я не мог позволить ни одному мужчине так обращаться ни с одной женщиной.

И это не было каким-то мимолетным чувством. Всепоглощающий, яростный гнев, охвативший меня, был подобен взрыву на пороховом складе. Для бегуна я тяжеловат, но я налетел на Слейда прежде, чем он понял, что происходит, и приложил все силы, чтобы разорвать его на куски. Я сбил его с ног, и мы покатились по земле, пинаясь, кусаясь и выцарапывая друг другу глаза. То, что я действовал неуклюже, и спасло ему жизнь, ибо я бы убил его на месте, если бы смог.

Его приятели попытались ему помочь, навалились на нас, молотя кулаками и пиная ногами. Они ревели, ругались и растащили нас, что прояснило мою голову после головокружительной борьбы в грязи. Слейду досталось больше всех, он шатался, как пьяный, и неуклюже пытался вытащить абордажную саблю, которая съехала ему за спину и застряла за поясом.

— Ублюдок! — рявкнул Олдертон и ударил меня по голове рукоятью кнута, но я блокировал удар, врезал ему кулаком прямо в лицо и уложил на землю с закрытыми глазами и носом, как раздавленный помидор. Счетовод имел достаточно ума, чтобы отступить, держа шляпу в руках и бормоча, что это дело его не касается.

— Никак нет, ни в коем разе, мистер Босуэлл, сэр.

Тут Грин закричал, предупреждая меня: Слейд наконец вытащил свою абордажную саблю и со свистом нанес мне косой рубящий удар. Лезвие ямайского тесака для рубки тростника, острое как ланцет, почти три дюйма в ширину и полдюйма в обухе. Он, черт побери, чуть не достал меня. Он срезал мне волосы с макушки, выбрив плешь размером с шиллинг. Лишь по счастливой случайности я увернулся и отпрыгнул назад в поисках хоть какого-нибудь оружия. Он снова бросился на меня и снова промахнулся. Голова у него еще кружилась после нашей потасовки, иначе он бы расколол мне череп до самого кадыка.

Тогда я схватил мотыгу, которой работала рабыня, и, держа Слейда на расстоянии длинным черенком, раз за разом тыкал ему в лицо железом, выжидая удобного момента. Мы плясали так некоторое время, пока я не завел его так, что он споткнулся о распростертое тело Олдертона, и тут же наступил на кулак, сжимавший абордажную саблю.

Дальше рассказывать особо нечего. Я поднял его и, не торопясь, как следует отделал кулаками, пока он не рухнул на колени, выплевывая зубы и моля о пощаде, и наконец не упал лицом в грязь, находясь в полубессознательном состоянии. Я даже не снял сюртука и стоял над ним, тяжело дыша от напряжения и утирая пот со лба, а Грин тараторил у меня под локтем от возбуждения. Он, казалось, был весьма доволен и собой, и мной. Но я не слушал.

— Эй, ты! — крикнул я одному из рабов, что тащили женщину. — Вытащи ее оттуда. — Я указал на несчастную нагую фигуру, все еще хныкавшую, уткнувшись лицом в землю. — Дай ей одежду и отведи… отведи ее… — мои познания в жизни плантаций были ограничены, — отведи ее домой, — сказал я. — Отведи к ее семье.

— Отведите ее в лазарет, — вмешался Грин.

— Вот именно! — сказал я. — И чтобы больше никакой порки. И не тащить ее сюда довершать наказание, когда лекарь скажет, что она здорова!

Ибо именно так поступали на флоте при некоторых капитанах, и я не хотел, чтобы подобное повторилось здесь. Если я и выставил себя дураком, пусть так, но я не хотел, чтобы все это было зря.

— Разумеется, — поспешно сказал Грин. — Она больше не почувствует плети.

И вот рабы засуетились вокруг женщины, подняли ее, одели, и она что-то пробормотала мне дрожащим от слез голосом, схватила мою руку и поцеловала ее. Сам того не осознавая, я обнял ее и отвесил Веселому Прыгуну еще несколько хороших, увесистых пинков (благо он лежал совсем рядом), и пригрозил кровавой расправой всякому, кто хотя бы подумает о новой порке. Думаю, я орал на них довольно долго, ибо, ей-богу, за все свои годы я никогда не был в такой ярости, а ведь вы и не знаете, чего я только не повидал и не натворил.

Затем я отпустил ее, и они увели ее прочь, а Грин повел меня к большому дому, ухмыляясь невесть чему и болтая без умолку. Я все еще был под впечатлением от случившегося и не обращал на него должного внимания. Но когда мы поднимались по ступеням на пьяццу, я увидел нечто, что заставило меня насторожиться. Из дома нам навстречу вышли две чертовски красивые женщины, в платьях, как у знатных английских леди. Им было лет по тридцать, светлокожие, с большими миндалевидными глазами, длинноногие, высокие, с дерзкими губами.

Достаточно, чтобы привлечь мужской взгляд, подумаете вы. Но я еще не сказал, что они были близнецами, похожими как две капли воды, и даже родная мать не смогла бы отличить одну от другой. Но мать должна была научить их не смотреть на мужчину так, как они смотрели на меня в тот день.

«Ей-богу, — подумал я, — здесь будет весело!»

И было, но лишь ценой того, что я привлек к себе внимание врага, по сравнению с которым мистер Слейд с его абордажной саблей казался невинным ягненком.

6

«Я чо, спрашывал, чо ты зделала с маей лодкой? Я чо, спрашывал, чо ты там делаиш? Но я тя видел и все знаю. Так штоб ты провалилась с деньгами, чо я те должен, и больше ты от меня ничо не получиш, бессердечная ты карова, так поступать с родной кровью».

(Из едва разборчивого письма от 25 августа 1794 года к миссис М. Коллинз на Далидж-сквер, Лондон, от мистера Г. Коллинза, лодочника с Уоппинг-Стерз).

*

— Скажи им всем убираться, моя милая, — произнес нищий, прижимая к себе леди Сару и водя плашмя ножом по ее груди и животу. Внезапно его глаза выкатились, изо рта пошла пена. — Вон их всех, сейчас же! — взвизгнул он, и нож задрожал в его руке. — Вон их, или я перережу тебе глотку у них на глазах.

От него ужасно воняло, руки были грязные, с обломанными ногтями, а лицо — диким. Но, за исключением Расселаса, все присутствующие прекрасно его знали, и ужас момента усугублялся чудовищной переменой: элегантный щеголь, которого они знали, превратился в воющего безумца, колющего лезвием плоть собственной матери. Ибо это был мистер Виктор Койнвуд, последний оставшийся в живых сын леди Сары и наследник ее миллионов.

Он также был сыном, которого она предала, чтобы избежать обвинения в убийстве; сыном, который в результате получил раны и увечья, и чей слабый рассудок не выдержал, когда она намеренно терзала его подробностями содеянного. Но об этом знали только они двое.

— Вон! — сказала леди Сара, силясь сохранять спокойствие. — А вы, Моррис! Позаботьтесь о ранах этого доброго человека. — Она указала на Расселаса, который уже терял сознание от потери крови. — Проследите, чтобы ему оказали все мыслимое внимание.

Она говорила мягким и прелестным голосом. Она играла роль. Она стала мадонной, святой, истинной леди. Она делала это, чтобы успокоить Виктора и убедить наблюдавших (которые могли потом многое рассказать), что сама она невинна, как агнец.

— Мой бедный Расселас, — тихо выдохнула она, — пусть им займется…

Но она задела не ту струну.

— Никаких лекарей! — вскричал Виктор, и острие ножа задрожало, затрепетало, царапая кожу и пуская кровь. — Никаких лекарей или кого-либо еще в этом доме, или я изрежу эту суку на куски!

Он топал ногами и бесновался, таща за собой мать мимо Расселаса, скорчившегося на окровавленном ковре.

— Забирайте его с собой, — крикнул он, — и вон! Вон! Вон! Все вон!

Слуги исчезли, унося с собой Расселаса, и дверь захлопнулась.

Тогда Виктор повернулся к матери.

— Я пришел за тобой, моя любовь, — сказал он. — Я пришел, чтобы наконец отплатить тебе, и это будет не быстро. У меня впереди целая жизнь, чтобы отплатить тебе.

Это была чистая правда. Она знала это и должна была направить его мысли в другое русло. Она была близка к тому, чтобы завыть от отчаяния. Близка к тому, чтобы сдаться. Но она держалась на волоске.

— Как ты сбежал? — спросила она. — Как ты выбрался из лечебницы доктора Крика?

Виктор ухмыльнулся.

— Рукой самого Господа, — сказал он. — Или, вернее, рукой его представителя.

— Вот как? — произнесла она, умудряясь говорить так, словно наслаждалась беседой.

— «Вот как»? — повторил он. — «Вот как»? Моя милая, я тебе расскажу. А ну-ка, угадай, кто был капелланом у доктора Крика? Угадай, кто приходил молиться за бедных лунатиков?

— Не могу угадать, — сказала она.

— Илкли, — ответил он. — Преподобный мистер Илкли.

— Я не припоминаю этого преподобного господина, — сказала она.

— Нет, ты его никогда не знала. Мы с ним не были близки, ибо он питает пристрастие к милым маленьким попкам милых маленьких мальчиков, в то время как я предпочитаю более богатые утехи с взрослыми мужчинами.

— Понимаю, — сказала она. — И он оказался тебе предан?

— Не совсем, — ответил Виктор. — Даже когда я пригрозил разоблачить его перед всем миром, он сказал, что опровергнет мои слова, назвав их бредом сумасшедшего. И все же он принес деньги, чтобы купить мое молчание. — Он замолчал и нахмурился. — Меня обыскивали каждый день. Ты знала? — Его губы скривились в злобной усмешке. — Да, конечно, знала, ведь ты платила доброму доктору Крику, чтобы он держал меня в ежовых рукавицах, не так ли, матушка?

— Так что же ты сделал? — спросила она, отчаянно пытаясь удержать крышку на кипящем котле его гнева.

— Сделал? — сказал он. — Я спрятал эти треклятые деньги. — Он рассмеялся. — Я засунул их туда, куда солнце не светит. Грязное дело, матушка. Очень грязное.

— А потом, что ты сделал потом?

— Я скопил деньги, нашел жадного тюремщика и вышел через открытые двери.

— А потом? — спросила она.

— А потом я дошел до Лондона. И вот я здесь.

— Мой милый, умный мальчик, — сказала она, поглаживая его спутанные волосы.

Виктор задрожал. В самой глубине своей помойной ямы, что была у него вместо души, он жаждал материнского одобрения.

— Ты так думаешь? — спросил он.

— О да, несомненно, — ответила она.

— Правда?

— Да.

— Правда? Матушка… я правда умный?

— Мой дорогой, ты всегда отличался особой хитростью. Разве ты не помнишь? Все остальные были просто тупыми скотами — прошептала она ему на ухо, как могла бы шептать любовница. — Лишь у тебя была та особая хитрость, на которую я привыкла полагаться.

— И ты… ты… любишь меня?

Он задыхался, произнося эти слова, вырвавшиеся наружу лишь потому, что надежда победила горький опыт.

— Ну конечно, дорогой, всегда и навеки, — сказала она и безупречно перечислила былые события, которые (в должной редакции) доказывали ее любовь к нему.

Так Сара Койнвуд шла босиком по битому стеклу. Она делала это с исключительным мастерством, играя на своем знании извращенного ума Виктора, и, пока она говорила, тот начал расслабляться. Она почесала его грязную голову и поцеловала в щеку. Она заставила себя не замечать тошнотворного смрада и нечисти, что копошилась в его волосах.

— И я вернусь домой, матушка? Снова буду жить с тобой?

— Конечно, любовь моя.

— И я снова стану здоров?

— Конечно.

Все шло хорошо. Уверенность возвращалась к ней, и ее быстрый ум уже прикидывал, что делать с Виктором потом. Из-за этого ее сосредоточенность ослабла, и она пропустила несколько следующих его слов. Он встряхнул ее. Она моргнула.

— Матушка! — резко говорил он. — Скажи, это так? Ты должна мне сказать!

— Что «так»? — спросила она.

— Я сумасшедший? — сказал он. — Я должен знать, сумасшедший ли я.

Услышанный от чудовища с дикими глазами, приставившего нож к ее горлу, этот вопрос исторг из нее истерический вздох, нечто среднее между потрясением и смехом, и результат был катастрофическим.

— Проклятая стерва! — взвизгнул он, залопотал, забормотал, выплевывая перечень увечий, которые он собирался нанести ее телу, — гнусные плоды мечтаний, коим он предавался в пустые дни у доктора Крика. Он выпрямился, уселся прямо на нее и, порывшись в своих лохмотьях, извлек ножницы, щипцы, пузырек из зеленого стекла с притертой пробкой, медную воронку и шило с уже продетой в ушко и закрепленной узлом катушкой вощеной нити.

Сара Койнвуд боролась с отчаянной, нечеловеческой силой, чтобы вырваться, царапала его лицо и руки острыми ногтями, но тщетно. Он удерживал ее и схватил четырехдюймовую иглу с тянувшейся за ней нитью.

— А теперь, матушка, — сказал он и ухватил ее за верхнюю губу…

Тук-тук-тук! Виктор резко обернулся, глядя на дверь.

Тук-тук-тук! Дверь распахнула горничная, которая тут же исчезла, уступая дорогу крупной женщине, одетой как прислуга. В руках она несла поднос с серебряным чайным сервизом, лучшим домашним фарфором и блюдом миндального печенья. Женщина спокойно вошла в комнату, словно на нагом теле миледи не сидел безумец, готовясь зашить ей рот.

— Чаю, мадам, — произнесла миссис Коллинз на чистейшем простонародном наречии. — Как сами приказывали-с. Вашей милости угодно будет, чтоб я сгрузила?

— М-м-м! — промычала леди Сара. Это было лучшее, на что она была способна. Даже у нее были свои пределы.

— Вон! — крикнул Виктор, бросив иглу и схватив нож. — Вон, или я вырежу ей треклятые глаза!

— Непременно, мистер Виктор, сэр, — ничуть не смутившись, ответила крупная женщина. — А вы, значит, с их милостью чайку изволите? У меня тут лимончик свежий, как вы любите.

Двигаясь медленно, словно от старческой неуклюжести, она нашла столик, поставила на него поднос и почтительно улыбнулась Виктору. Она тщательно выверила расстояние между ними.

— Вон! — повторил Виктор, но уже с меньшим гневом. Он и вправду хотел пить. Он не ел и не пил весь день. И он всегда предпочитал чай с лимоном (о чем миссис Коллинз знала, ибо навела справки).

— Так вот, значит, мистер Виктор, сэр, — сказала миссис Коллинз, наливая чай. Она добавила ломтик лимона и медленно приблизилась к Виктору с изящной чашкой и блюдцем на серебряном подносе. Она была само смирение и почтение, икона престарелой служанки. Леди Сара затаила дыхание. Миссис Коллинз затаила дыхание. Слуги на лестничной площадке затаили дыхание.

— Стой! — приказал Виктор и указал ножом. — Поставь сюда! — рявкнул он, показывая на место в пределах досягаемости его руки, примерно в шаге от миссис Коллинз.

Миссис Коллинз сделала книксен и опустилась на колени так плавно, как только позволяла ее туша. Она поставила поднос и неуклюже поднялась на ноги. Виктор быстро схватил чашку, оставаясь вне ее досягаемости и держа мать под угрозой ножа в левой руке.

— Это все будет, сэр? — спросила она.

— Да! — ответил Виктор. — А теперь вон!

— Миндального печенья, мистер Виктор, сэр? — вновь предложила миссис Коллинз то, что, как ее заверили, было его любимым лакомством.

— Печенья? — переспросил он. — В шоколаде?

— Разумеется, мистер Виктор, сэр, — сказала она и поднесла поднос.

Она поставила его рядом с блюдцем, делая вид, что все ее внимание сосредоточено на горке печенья, но сама изучала Виктора Койнвуда, как ястреб — мышь. Она поймала взгляд миледи, сделала вид, что собирается вставать, когда Виктор наклонился вперед, разглядывая тарелку со своим любимым лакомством.

Стоило ему двинуться, как Сара Койнвуд внезапно подалась всем телом вверх, толкнув его еще дальше вперед, в пределы досягаемости миссис Коллинз, которая прыгнула тигрицей и всей своей тушей обрушилась на него. Через секунду нож был вырван из его руки, а ее мясистое предплечье оказалось у него под подбородком, сжимая шею в сгибе локтя.

Виктор яростно брыкался и извивался, но у миссис Коллинз была борцовская хватка и без малого девяносто килограммов веса. Глаза Виктора начали вылезать из орбит, лицо потемнело. Миссис Коллинз закрепила хватку, перекинув свое толстое бедро через ноги Виктора, и ее глаза-щелочки свирепо сверкали на большом красном лице, упиваясь предсмертной агонией Виктора.

— Нет! — крикнула леди Сара. — Коллинз! Нет! — она влепила крупной женщине пощечину, чтобы привлечь ее внимание.

Леди Сара посмотрела на слуг. Глаза, что видят, и языки, что мелют. Миссис Коллинз посмотрела и поняла. Она ослабила хватку, позволяя Виктору дышать. Но, с восхитительной предусмотрительностью, она зажала ему рот своей огромной ладонью, чтобы он не мог говорить.

Леди Сара кивнула, затем поднялась на ноги, нашла халат, чтобы накинуть на себя, и провела руками по длинным, растрепанным волосам, убирая их с лица. Она оглядела свою оскверненную спальню. Все придется выбросить. Она не вынесет ни одного напоминания об этом. Но сейчас…

— Закройте дверь! — крикнула она. — Кто-нибудь из вас! Закройте! Сейчас же!

Дверь закрылась, скрывая испуганные лица. Она тут же опустилась на колени рядом с миссис Коллинз и Виктором, все еще сцепленными у огромной кровати со сбитыми в кучу простынями. Два лица смотрели на нее.

— Ты, — сказала она миссис Коллинз, — будешь вознаграждена сверх всяких мечтаний. За то, что ты сделала… и за то, что должна сделать теперь.

При этих словах Виктор яростно задергался, но он был карликом в руках гиганта. Миссис Коллинз моргнула и кивнула.

— Коллинз, — сказала леди Сара, — я хочу, чтобы с ним покончили сегодня ночью, но тихо. Я хочу…

Но тут Виктор забился так неистово, что разговор пришлось отложить. Будучи женщиной находчивой, миссис Коллинз пришла подготовленной. Под юбками у нее был длинный моток веревки и кусок холста, сложенный и завязанный узлом, чтобы сделать кляп. Вдвоем они спеленали Виктора, словно гусеницу в коконе, и в таком состоянии его можно было оставить на полу, пока его мать вершила его судьбу.

— Действовать нужно поэтапно, — сказала леди Сара. — Я скоро созову прислугу в гостиную. Как только это будет сделано, ты возьмешь это, — она презрительно указала на сына, — ты отнесешь это в подвал и покончишь с ним любым способом, какой выберешь.

— М-м-м! М-м-м! М-м-м! — мычал Виктор, извиваясь на полу; белки его глаз закатились. Он слышал каждое слово, но был спелёнат так туго, что не мог издать ни звука, кроме этого жалкого мычания.

— Да, миледи, — сказала Коллинз. — А как насчет того, чтоб избавиться от останков?

— М-м-м! М-м-м!

— Что ты предлагаешь?

— Река, миледи.

— М-м-м-м! М-м-м-м!

— Как?

— У меня братец имееца, лодошник, миледи, с Уоппинг-Стерз работает. Денех мне должен, так что лодчонку одолжыт и не пикнет.

— Кто будет на веслах? — спросила леди Сара. — Мне не нужны свидетели!

— Да что вы, миледи, — сказала миссис Коллинз, — я гребу получше любого мужика! Сама справлюсь, миледи, по-тихому, по-темному, на самую середину батюшки Темзы, где поглубже, и… плюх! — сказала она, изображая, как сбрасывает тело за борт. — Но мне понадобится кухаркин кабриолет, миледи, да смирная кляча в упряжи. Не могу же я тащиться по улицам с им на плече.

— Вы ее получите, — сказала леди Сара.

Четверть часа спустя леди Сара обратилась к своим слугам в гостиной второго этажа. Стюард Моррис стоял справа от всех собравшихся, как глава домашнего хозяйства. Затем шли дворецкий, старший лакей, кучер, трое лакеев, две камеристки, три горничные, две судомойки, одна служанка на все руки и мальчик-паж. Слуги, работавшие на улице, стояли в стороне, как того требовало их более низкое положение: старший садовник, два садовника и конюх.

Отсутствовали лишь двое: кухарка и Расселас, — оба лежали в своих постелях, перевязанные так хорошо, как только смогли домочадцы. Ни тот, ни другой не удостоятся внимания лекаря, который станет задавать вопросы и требовать ответов. Кухарка, несомненно, выживет, хоть и с носом, как у боксера. С Расселасом дело обстояло иначе: он все еще истекал кровью из незашитых ран, и его жизнь или смерть были делом случая.

Обычно леди Сара гордилась числом своих слуг, но не сейчас, ибо заставить замолчать столько ртов было почти невозможно. Тем не менее она решила попытаться. Когда она начала говорить, снаружи послышались глухие звуки, словно кто-то спускался по лестнице, волоча за собой тяжелый предмет. Она повысила голос, чтобы заглушить шум, и велела слушателям внимать лишь ей одной.

— Вы все меня знаете, — сказала она. — Вы знаете, как опасно поступать вопреки моим желаниям. — Она обвела взглядом всех, кто молча стоял в комнате, освещенной лишь несколькими свечами.

— Бум! — донеслось с лестницы. — Бум-бум!

Слуги переглянулись. Леди Сара продолжала:

— Хочу, чтобы вы уяснили: сегодня вечером в этом доме не было гостей, и ночь прошла спокойно. Вы все поняли?

— Да, миледи.

— Хорошо, — сказала она. — Но если всплывет какая-либо иная история, то все вы без исключения будете с позором изгнаны с моей службы, да так, что никто из вас более не найдет себе места.

— Да, миледи, — отозвалась комната.

— Итак, — произнесла она, — будущее благополучие каждого из вас — в руках всех остальных. Я буду безжалостна в своем наказании любого, кто хотя бы словом обмолвится о событиях этой ночи, даже между собой.

Поскольку ее хозяйство всегда управлялось путем систематического поощрения доносов одного слуги на другого, леди Сара знала, что все возможные меры предосторожности приняты. Теперь она возносила самые горячие молитвы о том, чтобы Расселас не умер и не подверг все риску дознания коронера. Она пожала плечами. Новый день — новые заботы. В любом случае, она что-нибудь придумает.

*

Миссис Коллинз решила не пользоваться подвалами. Конюшня подойдет лучше: там было двое ворот — внутренние, выходившие в сад, и внешние, ведущие на конюшенный двор за домом, где, по приказу миледи, уже должен был ждать запряженный кабриолет. Да, конюшня — лучшее место. Она тихо выскользнула через столовую на первом этаже, взвалила Виктора на плечо и как можно быстрее зашагала через темный сад. Он перестал вырываться после того, как она несколькими тяжелыми ударами под ребра выбила из него дух. Так нести его было легче. Глаза у него тоже были завязаны, чтобы он не видел, что его ждет.

Она затащила его в конюшню, бросила на булыжники; лошади в стойлах фыркнули и застучали копытами. Она нашла пару ведер. Одно наполнила из насоса у конюшни. Вернувшись внутрь, в запахи лошадей, сена и кожи, она поставила доверху наполненное ведро. Другое перевернула рядом, устроив себе сиденье. Затем она подтащила Виктора, уселась на перевернутое ведро и взвалила его к себе на колени, лицом вниз. Его руки и ноги были туго спеленаты веревкой, и он был совершенно беспомощен. Она поерзала, чтобы устроиться поудобнее: завязанная, с кляпом во рту голова и плечи Виктора свешивались с ее бедер так, что его нос оказался в дюйме от воды. Затем она с силой надавила ему на затылок. Так было славно и тихо. Лишь пузырьки на воде.

7

— Дорогие дамы, — произнес Грин, — позвольте представить вам мистера Босуэлла из Монтего-Бей, недавно прибывшего из Англии и уже ставшего на острове человеком состоятельным.

Прекрасное представление, однако то, как эти двое осмотрели меня с ног до головы, куда больше говорило о моих широких плечах и вьющихся волосах.

— Мистер Босуэлл, — продолжал он, — миссис Элис Поуис, супруга моего доверителя, и миссис Пейшенс Джордан, ее сестра, супруга майора ополчения Освальда Джордана и владелица плантации Джордан в Мидлсексе. Две первейшие дамы в обществе нашего острова, известные нам как сестры Стюарт, по их девичьей фамилии.

Я поклонился и улыбнулся, и обе сестры смело улыбнулись в ответ. Между нами промелькнуло понимание, ясное, как сигнал, поднятый на мачте. Вопрос был не в том, что между нами произойдет, а в том, где и когда. Полагаю, оставалось лишь определить порядок очередности, поскольку их было двое, а я — один. В общем и целом, за эти несколько секунд дела пошли на лад просто чудесно.

— Приятно познакомиться, мистер Босуэлл, — сказала миссис Джордан.

— В самом деле, — сказала миссис Поуис (по крайней мере, я думаю, что это была она, ибо я не мог их различить).

— Любое развлечение — облегчение от адской скуки жизни в этой глуши, — произнесла первая.

— В самом деле, — подтвердила вторая.

Затем они слегка нахмурились и посмотрели озадаченно.

— Мы с вами знакомы, мистер Босуэлл? — спросила первая.

— В самом деле? — подхватила вторая.

— Полагаю, что нет, сударыня… и сударыня, — ответил я, — ибо немыслимо, чтобы мужчина, встретив вас, не запомнил бы столь счастливого события. (Чертовски хорошо, а?)

— Сэр! — сказала первая, мило разыгрывая скромность. — Вы льстец!

— В самом деле! — сказала вторая.

К этому времени вы, должно быть, уже распознали их манеру речи, так что избавлю себя от труда записывать это добавление впредь. Думаю, та, что говорила первой, выражала мысль, которую они разделяли в тот момент, а вторая лишь подтверждала ее. Конечно, возможно, что одна из них была главной, как это бывает у некоторых близнецов, и потому всегда говорила первой. Но как тут узнаешь? Ибо ради забавы они разыгрывали всевозможные шалости: менялись нарядами, украшениями и местами за ужином, чтобы окончательно сбить с толку любого, кто попытался бы их различить.

Тем временем Грин распевал мне хвалы, пока мы поднимались по ступеням на пьяццу, спасаясь от жаркого солнца.

— Вам бы видеть, как мистер Босуэлл разобрался со Слейдом и Олдертоном! — говорил он. — Слейд как раз собирался прописать несколько полос по спине этой ленивице Джемайме, как вдруг мистер Босуэлл говорит…

Примерно в таком духе все и продолжалось, и это дает вам ключ к ямайскому обществу. Милые темы для разговора в присутствии дам, не находите? Но он рассказал хорошую историю, и все в мою пользу, и все трое смеялись над тем, как Слейду досталось по заслугам, когда мы уселись в своего рода открытой гостиной с огромными жалюзийными окнами, выходившими через пьяццу на плантацию.

Внутри было прохладно и тенисто, стояла хорошая мебель и висели картины, явно привезенные из Англии, а пол из местных твердых пород дерева был прекрасно отполирован. Ковров на Ямайке не используют: для них слишком жарко, да и тараканы в них заводятся.

— Слейд — наглец, — сказали близнецы, — и хорошая порка раз в неделю сделает из него человека получше! — Они посмотрели на меня большими глазами. — Быть может, вы останетесь, чтобы собственноручно заняться этим, мистер Босуэлл?

— Я пробуду здесь день или два, сударыня, — ответил я той, что говорила первой. — Мой человек, Хиггинс, говорит, что ему придется перекладывать кирпичную кладку под одним из ваших перегонных кубов. Немалая работа.

Это тоже было странно и не похоже на жизнь дома. Эти женщины считались на Ямайке дамами из высшего общества, и тем не менее они проводили время с прославленным водопроводчиком вроде меня. Но, полагаю, здесь, в колониях, так или иначе все занимались торговлей.

— В таком случае вы остановитесь в доме, мистер Босуэлл, — сказала первая. — Я прикажу приготовить вам комнату.

— Благодарю вас, сударыня, — сказал я. — Означает ли это, что позже я буду иметь удовольствие познакомиться с мистером Поуисом?

— Нет, — произнесла одна из них, в виде редкого исключения заговорив в одиночку. — Мистер Поуис уехал в Лондон по делам, — из чего следовало, что говорила со мной миссис Поуис. Она надула губки и вздохнула со смертельной скукой. — Оставив меня здесь гнить. Знаете ли, мистер Босуэлл, на всем острове есть лишь один театр, достойный этого имени, да и тот — жалкое заведеньице в Кингстоне.

— В самом деле, сударыня? — отозвался я. — Но общество вашей доброй сестры служит вам утешением, не так ли?

— А мне — ее! — подхватила другая, и они рассмеялись и, перегнувшись через кресла, принялись весело обмахивать друг друга веерами. Вторая повернулась ко мне:

— Видите, как покинута моя сестра, мистер Босуэлл? А мой собственный муж немногим лучше мистера Поуиса.

— Неужели? — сказал я, уже чуя, что ни одна из них не находится под каблуком своего господина и повелителя. Мало что так бодрит мужскую плоть, как созревшая замужняя дама, покинутая мужем и изнывающая по мужчине.

— Увы, — произнесла вторая, трепеща ресницами, — мой супруг так поглощен делами наших поместий, что лишь изредка за езжает сюда в гости. А я, со своей стороны, никогда бы не покинула свою бедную сестру. — Она одарила меня лукавой улыбкой и хихикнула, взглянув на первую. Та хихикнула в ответ, и они оглядели меня, как жаждущий матрос, вздыхающий над бочкой с ромом.

Я искоса бросил взгляд на мистера Грина, смутившись за беднягу. С тем же успехом его могло и не быть здесь, столько внимания уделила ему эта парочка потаскушек. Неужели этот червяк не уловил сигналов, что так и искрили в воздухе? Но либо он их не уловил, либо знал, что лучше не совать свой нос. Он лишь вежливо кивал и улыбался сдержанной улыбкой.

Так мы поболтали некоторое время, нам принесли прохладительные напитки, я рассказал несколько историй из своих путешествий, и прошел приятный час. Затем близнецы объявили, что им пора распорядиться насчет ужина, принять ванну, переодеться и заняться прочими делами, что происходят между дамами и их прислугой. Так что мы с Грином отправились обратно, посмотреть, как продвигаются сантехнические работы. На самом же деле ему не терпелось остаться со мной наедине, чтобы сделать мне предложение.

— Мне нравится ваша манера, мистер Босуэлл, — сказал он, когда мы под лучами предвечернего солнца шли к винокурне. Самый зной уже миновал, и стало легче. — Плантационное дело — дело суровое. Порой грубое. И здесь нужна твердая рука.

Я видел, к чему он клонит, и меня наполнили смешанные чувства удовольствия и отвращения. Я угадал его предложение прежде, чем он его сделал, и добрая половина его вызывала у меня негодование.

— Моя работа в качестве управляющего плантациями весьма утомительна, — продолжал он. — Она требует хорошей головы для цифр, прочных познаний в коммерции и здравого практического смысла… но также…

И вот оно. Старая песня. Ему нужна была пара тяжелых кулаков, чтобы держать в узде своих головорезов. Такие, как Слейд и Олдертон, водились на каждой плантации — это дело не привлекало поэтов и ученых, — и они не слишком любезно принимали приказы от такой пигалицы, как Грин. Закон, конечно, был на его стороне, ибо на Ямайке имелись и судебные предписания, и магистраты, и все прочее. Так что Грин не мог быть ущемлен в своих законных правах. Но это не спасало его от унизительных бесконечных насмешек и дерзости.

— Так вы хотите, чтобы я действовал от вашего имени? — спросил я.

— Да, — ответил он. — Чтобы вы были посредником между мной и персоналом каждой плантации под моим управлением. — Он торжественно покачал головой. — Я веду дела пяти отсутствующих владельцев, мистер Босуэлл, — тяжелая ответственность!

— Так, — сказал я. — И каков мой процент?

— О? — произнес он, вскинув брови. — Процент? — Он покачал головой и терпеливо улыбнулся. — Нет, сэр! Мое предложение — сто фунтов в год плюс расходы.

Я вслух рассмеялся. И мы славно поиграли в фунты, шиллинги и пенсы. В конце концов мистер Грин был должным образом просвещен обо всем спектре моих талантов и уяснил, что умение валить с ног громил ничуть не мешает способности торговаться нос к носу с таким хватким дельцом, как он.

В итоге мы ударили по рукам, заключив превосходнейшее партнерство. Я получал 25% от его 6% с оборота каждой плантации. Он же прощался с насмешками пропитанных ромом хулиганов и мог посвятить себя жизни джентльмена на досуге в Кингстоне. Конечно, это также означало, что мне придется найти кого-то, кто будет стоять над душой у Хиггинса, ибо мои обязанности исполняющего делами управляющего предполагали обширные поездки по всему острову.

Что еще важнее, новая возможность была так велика, что я не мог ее упустить. Я оказался в самом центре ямайской сахарной торговли. Помимо денег, которые я заработал бы непосредственно на этойработе, открывались бесконечные возможности благодаря тесным связям с пятью плантациями Грина и постоянному шансу знакомиться с представителями класса плантаторов во время моих поездок по острову. Все это, плюс доход от трубопроводного и сантехнического дела, если только мне удастся сделать так, чтобы старый мистер Ли был доволен новыми договоренностями.

Вы понимаете, что это значило для меня? Это было осуществление моей мечты. Я делал состояние на торговле. Я был на верном пути. Я стану набобом, сахарным миллионером, будьте уверены. Посмотрите, как далеко я уже продвинулся, меньше чем за три месяца! Я высадился на Ямайке 29 сентября 1794 года, помните, а сейчас была лишь середина декабря. Вы еще удивляетесь, что гордость моей жизни — торговля и коммерция?

Единственная проблема, стоявшая передо мной в тот счастливый вечер, заключалась в том, которая из близнецов будет первой в очереди после заката. Но пока что мы с моим новым партнером заглянули на винокурню посмотреть на Хиггинса и рабов. Он воспринял мои утренние предупреждения всерьез и поработал на славу, но сделать предстояло еще многое. Исключительно для блага самого Хиггинса (и чтобы показать Грину, какую выгодную сделку он заключил) я нагнал на доброго подмастерья страху божьего, расписав, что его ждет завтра, если он не будет стараться лучше, а заодно отчитал и рабов за то, что они хихикали за спиной Хиггинса, пока я это делал. Но я и пальцем никого из них не тронул, ибо меня все еще коробила мысль, что Грин считает меня ручной обезьяной, нанятой пугать его задир.

В разгар этого представления появился Олдертон, чтобы пригласить Хиггинса отужинать с ним и найти место для ночлега нашим рабам. Говорил он сквозь распухшие губы, а его славный большой нос раздулся вдвое против обычного. Он моргнул, когда вошел, и выглядел по-настоящему нервным. Но я коротко кивнул ему, давая понять, что он прощен. В конце концов, я всегда мог снова набить ему морду, если понадобится. Так что я позволил ему устроить моих людей, а затем мы с Грином неспешно побрели обратно в большой дом к ужину и удобной постели. Моя, скорее всего, окажется удобнее его.

— Что ж, Босуэлл, — сказал он, — рад вам сообщить, что я не из тех, кто засиживается по ночам.

— Вот как? — отозвался я, занятый мыслями о том, как бы найти кого-то, кто будет следить за Хиггинсом.

— Так что я не буду портить вам праздник, — сказал он.

— Не будете? — переспросил я, удивленно на него взглянув.

— Ни в коем случае, дружище! — сказал он с невозмутимым лицом. — Вы что, считаете меня полным идиотом, Босуэлл?

Странный он был человечек. Большинство парней в те дни хлопнули бы меня по спине и попросили бы заодно и за них разок ей вжарить. Но не Грин.

— Вы будете не первым, — сказал он, — и не последним.

— О, — произнес я, несколько сдувшись.

— Ба! — сказал он. — А почему, по-вашему, Поуис в Лондоне? У него был выбор: терпеть насмешки, драться на дуэлях за мнимую честь своей леди или убраться восвояси. А он стреляет не так метко, как майор Джордан, так что он выбрал третий вариант.

— Майор Джордан? — переспросил я, чувствуя, что дело принимает совсем другой оборот.

— Так точно, — сказал он. — Муж миссис Пейшенс, второй сестры. Он с ней больше не живет, но исправно пускает пули в тех, кого она затаскивает в постель. — И тут он наконец улыбнулся. — Конечно, проблема в том, мой мальчик, как такой хваткий парень, как вы, уже наверняка понял, проблема в том, как, дьявол побери, мужчине узнать, у которой из них муж в Лондоне, а у которой — муж с пистолетами наготове?

А вот это, без сомнения, омрачило вечер. Дуэли — чертовски мерзкая штука. У меня не было ни малейшего желания становиться на двенадцати шагах и позволять какому-то ямайскому деревенщине в меня палить. Но и отказаться от вызова было нельзя. В те дни парни относились к этому со смертельной серьезностью, особенно в таком месте, как Ямайка, полном купцов, корчивших из себя джентльменов, и офицеров плантаторского ополчения, которые считали своим долгом пердеть громче регулярных войск, дабы доказать, что они не те вульгарные мужланы, какими на самом деле и были.

Так что всю дорогу до дома я ехал тихий и задумчивый. Тихий, пока рабы провожали меня в мою комнату, тихий, пока они приносили тазы и воду для умывания, и тихий весь ужин. Ну, почти весь, ибо я люблю хороший ужин и стаканчик-другой вина ^[5] Особенно в женском обществе, а сестры Стюарт были просто огонь. У них были великолепнейшие карие глаза с раскосыми бровями и длинными ресницами, и полные нижние губы, из-за которых, даже когда они не смеялись (что случалось нечасто), виднелась полоска белых зубов.

Стол у них был отменный, уставленный плодами, мясом, рыбой и птицей острова. У них было шеффилдское серебро, ирландский лен, французское вино, мебель от Хэпплуайта со стульями, обитыми парчой, и великолепный столовый сервиз из новой афинской серии ни кого иного, как «Койнвуд из Стаффордшира»!

Рабы были одеты, как прислуга дома, в Англии, даже с напудренными волосами, и сновали так бесшумно, что их почти не было заметно, пока блюдо сменяло блюдо.

Когда две прекрасные женщины сверлили меня глазами, а сдерживающее влияние отсутствовало напрочь (Грин вскоре задремал над своей тарелкой), я выпил немного больше вина, чем следовало, и все мысли о майоре Джордане улетучились. Примерно в середине ужина я заметил, что Грин исчез, а когда убрали горячее и дамы удалились, мне пришлось в одиночестве отсидеть положенные пять минут с портвейном, прежде чем на весьма нетвердых ногах проследовать в гостиную.

Память моя не сохранила точной последовательности дальнейших событий. В гостиной стоял длинный диван, и они уселись по обе стороны от меня, чопорные и пристойные для прислуги, но касаясь меня руками и кладя свои ладони на мои, словно невзначай, чтобы подчеркнуть ту или иную мысль в своих рассказах. Здорово быть в центре такого внимания, и я с радостью впитывал все это.

А потом слуг отпустили, большие двери из красного дерева закрылись за последней горничной, и я остался наедине с сестрами Стюарт. Одна из них тут же вскочила, просеменила через комнату и повернула ключ в замке. Затем она вернулась ко мне и своей сестре (обе к тому времени неразрывно смешались в моем сознании). И это был сигнал, как сказал бы Нельсон, «сблизиться с противником».

Не думаю, что я когда-либо встречал хоть одну женщину, столь же отчаянно изголодавшуюся по этому делу, как эти двое. Они буквально набросились на меня на том диване и дрались за право обладания!

— Эй, полегче! — сказал я (удивительно, что только не скажешь, будучи застигнутым врасплох). — Которая из вас кто?

Я изрядно выпил, но остатки моего разума все еще задавались вопросом, у которой из этих потаскушек опасный муж, а у которой — муж в Лондоне. Но тут они навалились на меня, вздыхая, постанывая и заставляя каждый волосок на моем теле дрожать от восторга.

— Отвалите! — слабо пискнул я. — Вы не можете иметь меня обе сразу!

Но, ей-богу, они смогли, и мой разум сорвало с якоря, и он больше не думал о мужьях, и я включился в борьбу, и мы устроили состязание, кто быстрее разденет друг друга. Дамы оказались искуснее меня, и пальцы у них были проворнее на пуговицах, крючках и шнуровках. Так мы втроем и возились, и катались, с шумом, способным разбудить мертвых, и с финальным оглушительным падением — нагие и переплетенные — с дивана на полированные доски пола. И чертовски хорошо, что это была Ямайка, ибо в Англии мы бы насмерть замерзли от такого.

Но вот что странно. Насколько я помню, я имел то одну из них, то другую, по отдельности или вместе, на полу, на лестнице, множество раз и в разных спальнях, пока мы все не уснули вместе, и они мурлыкали у меня на руках, как пара котят. Утром они тоже были веселы, но на этом все и закончилось, и я больше никогда не наслаждался их обществом, потому что, как только Хиггинс закончил свою работу (что он и сделал в тот же день), я больше не получал приглашений на ужин, и, хотя сестры Стюарт были любезны, меня вежливо держали на расстоянии.

Сказать по правде, я был благодарен, потому что мне не понравились замечания Грина о майоре Джордане и его дуэлях. Я не трус и тысячу раз в своей жизни стоял под огнем, по большей части неохотно, это правда, но если надо — значит надо, и это не больше, чем то, что приходится делать тысячам бедолаг в красных мундирах или синих куртках.

Но я не люблю дуэли, потому что, когда дата назначена, тебе предстоят дни ожидания в полной уверенности, что тебя ждет пуля. Более того, мои габариты — сплошной недостаток, поскольку в меня легче попасть. И превыше всего, дуэль — это риск погибнуть из-за чьей-то идеи об уязвленной чести, которая и двух пенсов не стоит, и я заявляю, что дуэли — прекрасная вещь для французов, обезьян и треклятых дураков, но не для меня.

Итак, когда два фургона «Ли и Босуэлл» отъезжали от плантации Поуис, я поздравлял себя с тем, что провел время в лучшем из всех развлечений и договорился с Грином о составлении бумаг у юриста в Монтего-Бей (он было воспротивился и хотел, чтобы я приехал в Кингстон, но я на это не пошел, учитывая стоявшие в гавани корабли флота). Что до сестер Стюарт, я решил, что огонь горел жарко и быстро погас. И, конечно, я поздравлял себя с тем, что дуэли с майором Джорданом не будет — покуда Грин держит язык за зубами.

Он и держал. У меня не было проблем с майором. Я встретил его вскоре после этого, и он оказался вполне приличным малым, типичным плантатором, хотя вспыльчивость в нем угадывалась по тому, как он поносил и свой персонал, и рабов.

И так пролетели хлопотные месяцы, один из золотых и счастливых периодов моей жизни. С декабря 1794 года, когда я встретил сестер Стюарт, и до июня 95-го я полностью посвятил себя делам. Я колесил по острову в качестве исполняющего делами управляющего плантациями от Грина и развил множество побочных торговых операций.

Я греб деньги лопатой, и единственное, что меня беспокоило, — это то, насколько известным я становился на острове. Всегда существовала возможность, что меня опознают как Джейкоба Флетчера, беглеца от правосудия. Но я не собирался уходить в тень, когда день ото дня мои дела шли все лучше и лучше. Это просто не в моем характере.

На самом деле, за все время, что я был на Ямайке, никто так и не донес на меня властям, хотя, подозреваю, некоторые догадывались. В конце концов, колонисты получали газеты из Англии, мои похождения были широко освещены, а меня чертовски легко описать и заметить. Таким образом, две угрозы, которые я осознавал, обошли меня стороной, в то время как другая угроза, о которой я забыл, уже летела ко мне через море. Если бы мне дали выбор, я, право, предпочел бы испытать удачу против майора Джордана или предстать перед адмиралтейским судом в Англии.

8

«С первого же взгляда мы узнали в нем знакомые черты, но не могли припомнить, где его видели, ибо встречали сэра Генри Койнвуда лишь однажды, когда он был глубоко нездоров. Более того, обстоятельства были совершенно иными. Лишь на следующий день мы все вспомнили».

(Из письма от четверга, 27 февраля 1795 года, от миссис Элис Поуис и миссис Пейшенс Джордан с плантации Поуис, Корнуолл, Ямайка, к леди Саре Койнвуд, Далидж-сквер, 10, Лондон).

*

Как только чрезвычайно энергичный мистер Босуэлл покинул плантацию, а надоедливый мистер Грин был отправлен восвояси, сестры Стюарт подошли к своему письменному столу в гостиной, теперь жаркой и темной, затененной от кипящего солнца снаружи. Одна из них (кто бы мог сказать, которая?) взяла перо, в то время как другая обмахивала их обеих, чтобы хоть как-то глотнуть воздуха в неподвижности комнаты. Они были возбуждены открытием великой тайны и желанием поведать ее той, кем безмерно восхищались.

— Как же они похожи! — сказала одна. — Флетчер и он.

— И вправду, — сказала другая.

— Значит, решено. Мы больше не увидимся с Флетчером. Она разгневается.

— После всего, что мы прочли в лондонских газетах.

— Что она скажет?

— Что она сделает?

— И вправду!

Когда письмо было написано, его с такой скоростью, на какую только были способны верный раб и добрый конь, доставили на почту в Кингстон. На следующий день, с почтовым штемпелем от 28 февраля, оно попало на борт корабля, идущего в Англию. Судно «Амелия Джейн Смит» под командованием капитана Игнатиуса Боттомли, державшее курс на Грейвсенд, снялось с якоря и вышло из гавани Кингстона три дня спустя, во вторник, 3 марта. Путь «Амелии Джейн Смит» занял долгих семьдесят два дня, и она бросила якорь в Грейвсенде в четверг, 14 мая 1795 года. Там она выгрузила свой груз и почтовый мешок с письмами, среди которых было одно для леди Сары Койнвуд. Два дня письмо добиралось из Грейвсенда на Далидж-сквер и прибыло туда в субботу, 16 мая 1795 года.

Но пока письмо плыло через Атлантику, в доме номер десять на Далидж-сквер многое успело произойти.

Потребовались месяцы, чтобы потрясение от визита Виктора Койнвуда улеглось. Кухарка поправилась, и ее раны были умащены золотом. Расселас тоже наконец перестал истекать кровью и стал солидным пенсионером леди Сары, которая более не могла выносить его присутствия в доме, но запечатала ему уста щедрым ежеквартальным содержанием, предупредив, что оно прекратится в тот же миг, как только причина его шрамов станет достоянием гласности. Так он открыл кофейню в Ковент-Гардене и весьма преуспел, но не так, как преуспела миссис Мэгги Коллинз.

Когда ранним утром в воскресенье, 24 августа, миссис Коллинз в одиночестве вернулась в кухаркином кабриолете, у въезда на конюшенный двор ее уже ждал кучер с приказом немедленно явиться к миледи в библиотеку — библиотеку сэра Генри, как звала ее прислуга, ибо это всегда была его любимая комната.

Миссис Коллинз постучала в дверь, и ее тотчас впустили. Она была потрясена видом миледи: ужас еще не отпустил ее, и она сидела в огромном кожаном кресле с высокой спинкой, все еще в ночном халате, с непричесанными волосами. У ее локтя стояли графин с бренди и стакан.

— Коллинз! — произнесла она, не сводя глаз с вошедшей. — Все сделано?

— Сделано, миледи, — ответила миссис Коллинз. Поверх платья на ней было мужское пальто, перепачканное грязью и промокшее.

— В реку? — спросила леди Сара.

— Да, — сказала миссис Коллинз, — как вы приказали, миледи.

— Ты выполнила все мои приказания?

— Да, миледи. Раздела его до нитки и скинула, голого, каким он был в день, когда… — Она осеклась, вспомнив.

— Каким он был в день свое го рождения! — продолжила Сара Койнвуд и пожала плечами, словно Пилат, умывающий руки. — У тебя есть дети, Коллинз? — спросила она.

— Были, миледи.

— Хм, — промычала миледи, нисколько не интересуясь личным горем своей служанки. — Неважно, — сказала она. — Одежду ты сожгла?

— Да, миледи, и вещи его вслед за ним в реку выкинула: нож и прочее.

— Да, — с содроганием произнесла леди Сара. — Не сомневаюсь, что так и сделала. — Она оглядела комнату с ее рядами книг в одинаковых красных, зеленых и золотых переплетах, сделанных по вкусу ее мужа. Она посмотрела на изящную патентованную мебель: стулья, что раскладывались в стремянку, чтобы достать до верхних полок, раздвижной письменный стол для фолиантов. Он любил такие вещи, старое чудовище.

— Знаешь, почему я сижу в этой комнате, Коллинз? — спросила она.

— Нет, миледи.

— Потому что мой дом осквернен. Он изгажен. Все придется выбросить, чего бы это ни стоило. Ничто больше не доставляет мне радости. Но эта комната, которая никогда не была моей, не тревожит меня.

— Да, миледи.

— Ах, сядь, Коллинз, — раздраженно бросила леди Сара, желая с кем-нибудь поговорить. С кем угодно. Даже с этим созданием. Она указала на второе кресло, стоявшее напротив.

— Да, миледи, — сказала крупная женщина и опустилась в кресло. Она устала после ночи тяжелой работы, и напряженная сосредоточенность госпожи ее тревожила. Она поежилась в кресле, нервничая перед безжалостным умом, с которым столкнулась.

— Ты и вправду отлично справилась, Коллинз.

— Благодарю вас, миледи.

— Я намерена держать тебя на службе до конца своих дней. Более того, я намерена платить тебе жалованье, которое ты найдешь чрезвычайно щедрым.

— Да благословит вас Господь, миледи!

— Сомневаюсь, что он это сделает!

— Как скажете, миледи.

— Ты меня понимаешь, Коллинз?

— Миледи?

— Ты понимаешь весь смысл моего предложения?

— Э-э… нет, миледи.

— Я объясню. Теперь тебе известны тайны, которые, как ты можешь полагать, дают тебе власть надо мной.

— Никогда, миледи!

— Думаешь? В таком случае ты на редкость глупая женщина. Но слушай меня. Ты убила моего сына. Ты сбросила его в Темзу. Уверяю тебя, если это выйдет наружу, ты отправишься на виселицу, а я останусь на свободе.

— Но…

— А! Ты говоришь «но»?

— Нет, миледи!

— Хорошо! Тогда ты должна уяснить, что закон — это то, что я подчиняю своей воле.

— Да, миледи.

— Так что никогда не думай, Коллинз, что ты мне неподвластна, иначе я избавлюсь от тебя во всех смыслах этого слова.

— Да, миледи.

— Но если ты будешь служить мне верой и правдой, то это может принести тебе немалую выгоду. Ты меня впечатлила, Коллинз! Прошлой ночью ты проявила находчивость и отвагу, на которые не был способен никто другой из моей прислуги. Возможно, еще настанет время, когда мне понадобятся твои таланты.

— Можете полностью на меня положиться, миледи, — сказала миссис Коллинз, которая умела распознавать огромный кнут и очень жирный пряник не хуже всякого другого.

— Хорошо, — сказала леди Сара. — Тогда начни с того, что позови моего дворецкого и сообщи ему, что я велю уложить мои вещи на месяц. Пусть найдет мне комнаты в лучшем отеле города. Кроме того, пусть организует мне просмотр планов и проектов для полного обновления обстановки этого дома. Я уезжаю сегодня и не вернусь, пока работы не будут завершены. Скажи ему, что на деньги скупиться не следует.

— Да, миледи.

Но расчет леди Сары управиться с полной переделкой и обновлением дома за один месяц пал жертвой вечной борьбы человечества с декораторами интерьеров. Таким образом, лишь в феврале следующего года преображенный дом стал для нее приемлем. К тому времени ей почти удалось забыть о визите Виктора, и ее жизнь вернулась в привычное русло погони за удовольствиями. К марту она снова стала прежней, и все ее друзья поздравляли ее с элегантностью ее дома и умоляли сказать, кто выполнял работу, дабы они могли последовать ее примеру.

Поэтому письмо, которое дворецкий принес на серебряном подносе в ее личную гостиную в субботу утром, 16 мая, стало для нее ударом. Но удар обрушился не сразу. Сначала она узнала почерк и ямайский почтовый штемпель и с удовольствием улыбнулась. Сара Койнвуд была почти искренне привязана к сестрам Стюарт — настолько, насколько вообще была на это способна.

Три года назад они были в Лондоне со своими мужьями, которых знал ее собственный супруг, сэр Генри. Мужья были сущим отребьем: худшие образчики колониальных плантаторов. Но девушки были прекрасны и так открыто брали пример с леди Сары, так безоговорочно обращались к ней за советом, что не могли ей не нравиться. И уж конечно, их мнение о ней самой было близко к обожанию, ибо она жила той самой жизнью, о которой они могли лишь мечтать на своем вонючем, гниющем болотце, именуемом островом, в окружении грязных рабов, ядовитых гадов и жутких лихорадок.

Итак, леди Сара улыбнулась, почти как мать улыбнулась бы, получив письмо от дочерей. Но не успела она дочитать и до середины, как кровь отхлынула от ее лица, и она вскочила на ноги.

— Коллинз! — закричала она и, распахнув дверь, выбежала и безумно, опасно перегнулась через перила лестницы, крича вниз, в сторону комнаты для прислуги: — Коллинз! Иди сюда, сию же минуту!

Крупная женщина, подобрав юбки, затопала вверх по лестнице со всей возможной скоростью; ее плоское лицо с тревогой было обращено к госпоже.

— Сюда! — рявкнула леди Сара, входя в свою гостиную и с грохотом, от которого содрогнулся дом, захлопнув дверь перед носом у дворецкого.

— Чтоб эту стерву черти побрали! — пробормотал дворецкий себе под нос. — И спаси нас всех Господь!

Примерно те же мысли были и у остальных слуг леди Сары, так что никто из них не понял, что этот конкретный приступ ярости был совершенно из ряда вон выходящим.

— Это он! — произнесла леди Сара. — Джейкоб Флетчер, он на Ямайке!

— Флетчер? — переспросила миссис Коллинз. — Тот, что бросил нас гореть, когда полыхал дом на Мейз-Хилл?

— Он самый! — ответила леди Сара, и обе женщины объединились в своей ненависти. — Мы поедем вместе. Ты и я, Коллинз. Мы сами разберемся с мистером Флетчером. Я могла бы повесить его по закону, но я предпочитаю этого не делать.

Она выплевывала слова в маниакальной ярости. Пережитое за последние месяцы оставило шрамы на ее душе. Шрамы более глубокие и долговечные, чем она думала. В ее крови таилась предрасположенность к безумию, и крайние проявления ее настроений были опасны и пугающи.

Она испугала даже Мэгги Коллинз, которая в одиночестве посреди темной Темзы посмеивалась, раздевая Виктора Койнвуда догола, и которая и бровью не повела, баюкая белое обмякшее тело с широко открытыми глазами, прежде чем сбросить его за борт. Она даже поцеловала его на прощание и позволила себе ряд других вольностей с телом. Тем не менее, она была встревожена леди Сарой Койнвуд, чьи прелестные черты в тот миг исказились до абсолютного уродства.

— Слушай внимательно, Коллинз, — сказала она, — вот что мы сделаем…

9

С марта по июль 1795 года мои дела на Ямайке неслись вперед, как курьерский локомотив, в топку которого сам дьявол подбрасывал угля. Я зарабатывал деньги с бешеной скоростью и, более того, становился человеком со значением среди плантаторов и торговцев Ямайки. Мне даже предложили чин в ополчении (и сразу капитана, а не какого-нибудь там прапорщика или лейтенанта!), и, хотя это было бы полезно для дел, я был вынужден отказаться от этой чести, так как опасался оказаться в обществе офицеров регулярных войск.

Общества офицеров регулярной армии я избегал как чумы, и на то была чертовски веская причина, в которую вы, однако, вряд ли поверите, и вам придется принять ее на веру от вашего дядюшки Джейкоба. Дело в том, мои веселые ребята, эти молодцы несмотря на то, что они были тупоголовыми франтами, купившими свои чины, и не обладали и сотой долей профессиональных навыков офицера морской службы, — несмотря на все это, некоторые из этих гребаных армейцев действительно умели читать и писать! И они читали газеты из Англии. Как следствие, я боялся, что меня узнает кто-то, кто может арестовать меня и утащить домой на виселицу.

Впрочем, на нескольких обедах ополчения я все же побывал и ковылял домой под утро, под руку с кем-нибудь из моих новых друзей, распевая песни и будя мертвецов, поскольку это было превосходно для дел, ведь доблестные офицеры ополчения набирались почти исключительно из рядов моих клиентов или будущих клиентов, и к тому времени я уже свыкся с мыслью, что никто из них вряд ли станет совать нос в мои дела.

Моей родной гаванью в то время была контора «Ли и Босуэлл», и, чтобы дела шли, пока я путешествую по острову, я нанял себе в заместители крепкого мужчину средних лет по имени Райт, который двадцать три года прослужил в королевской морской пехоте и дослужился до звания сержанта. Он был далек от идеала, ибо мозгов у него не было вовсе, но выбор был крайне ограничен. Райт обладал при этом двумя жизненно важными качествами: въевшимся в кровь послушанием начальству (мне) и умением внушать страх божий подчиненным (в основном мистеру Хиггинсу, моему подмастерью).

Кроме того, мои клерки-мулаты были толковыми ребятами и легко справлялись с управлением «Ли и Босуэлл», а также вели бухгалтерию других моих предприятий. Правда, я проверял книги каждый месяц, всегда без предупреждения и в разные дни. Я делал это для их же блага, так как было бы грешно искушать их, не приглядывая за тем, как они обращаются с моими деньгами.

Так я становился все богаче и богаче, и, пойди дела иначе, я бы, без сомнения, через несколько лет стал миллионером и перебрался в Америку. А там кто знает? Может, и президентом бы стал. Но дела пошли иначе, и на том все и кончилось.

Во-первых, к концу июля 95-го года на Ямайке стало жарко, и я не о погоде. Прошел слух, что мароны Трелони-Тауна раздобыли мушкеты, и весь Монтего-Бей перепугался до смерти. Должен признаться, я чувствовал себя неловко в этом вопросе и всегда менял тему, когда мог. Но один из моих клиентов или друзей-ополченцев никак не хотел оставить это в покое, особенно мой приятель по имени майор Джон Джеймс.

Это был джентльмен, высоко поднявшийся в правительственных кругах Ямайки в вопросах управления делами маронов. Он носил громкий титул генерал-майора маронов и, как ни странно, питал к этим негодяям самую искреннюю привязанность, прожив среди них много лет. Это был крупный краснолицый старик лет шестидесяти, любивший кричащую одежду и яркие цвета. Он питал большую слабость к старомодным, отделанным серебром камзолам и широкополым шляпам с перьями.

В молодости он был могучим мужчиной и еще сохранил немалую часть своей силы, но отрастил огромное пузо и страдал подагрой, так что ему приходилось ковылять с палкой. У него был яростный нрав и мало терпения к дуракам, но ко мне он проникся симпатией, говоря, что я напоминаю ему его самого в молодости. Он, бывало, вызывал меня на поединок по армрестлингу прямо за столом, и я, чтобы потешить его, соглашался, стараясь поддаваться ровно столько, чтобы он оставался доволен.

— Давай, выкладывайся, Босуэлл! — ревел он мне в лицо, рыча и потея от натуги. — Выкладывайся, или будь ты проклят!

И я пыхтел, напрягался и позволял ему одолеть мою руку. Затем он требовал крепкого эля и рюмку рома (поскольку местом для дел он всегда выбирал таверну), хлопал меня по спине и предлагал пощупать мышцы на его руке. Душа у него была нараспашку, и ни унции хитрости. Во многих отношениях он был как ребенок.

Он был и хорошим клиентом. У него была пара больших ферм, которыми управляли вольноотпущенники (он не признавал рабов), но он уже не мог сам ими заниматься и потому нанял для этого меня. Его счет был не так велик по сравнению с некоторыми другими, что у меня были в то время, но это было приятное дело, потому что он всегда платил быстро и наличными. Тем не менее, я не могу не жалеть, что он не обратился со своими делами к кому-нибудь другому.

Я ведь уже упоминал, что мои дела неслись вперед, как курьерский поезд, не так ли? Что ж, именно майор Джон Джеймс и его драгоценная любовь к его драгоценным маронам пустили мой поезд под откос и ввергли меня в катастрофу.

С середины июля и до 20-го числа я был в разъездах, но, вернувшись в Монтего-Бей, обнаружил, что город на военном положении, по улицам, пытаясь держать строй, маршируют ополченцы, а гражданское население пребывает в состоянии ужаса. Все до единого были убеждены, что восстание маронов неизбежно, поэтому вокруг здания суда и ратуши возводили земляные валы и палисады, чтобы в случае нужды они послужили горожанам крепостью. Но велись яростные споры о том, где должны проходить линии укреплений, и как доставить внутрь достаточно питьевой воды, да и продовольствия тоже. Я не на шутку перепугался, так как не принимал слухи о беспорядках среди маронов всерьез.

Добравшись до своего жилья, я нашел записки от майора Джона Джеймса с мольбой немедленно явиться к нему домой. Я подумал, что он-то должен знать, что происходит, поэтому сперва отправился к нему, а он потащил меня на военный совет, который незадолго до того созвал местный чиновник-кустос мистер Тарп (он был главным магистратом и представителем губернатора). Итак, в зал для судейского облачения набилась толпа: офицеры ополчения, мэр, разные видные горожане, майор Джон Джеймс и кустос мистер Тарп.

Поднялись яростные споры: Тарп предлагал вызвать для защиты города 83-й пехотный полк, регулярное подразделение, стоявшее в Кингстоне. Другие хотели эвакуировать всех на кораблях, третьи — укрыться в новой крепости, четвертые — немедленно атаковать Трелони-Таун (главное поселение маронов) силами ополчения. Но все эти планы были безнадежны: 83-й полк находился далеко в Кингстоне, кораблей в гавани было слишком мало, крепость не достроена, а мароны будут драться как демоны, защищая свои дома. К несчастью, ни у кого не было идей получше. Ни у кого, кроме Джона Джеймса.

— Позвольте мне попробовать! — громко и настойчиво повторял он. — Я пойду один. Они послушают меня, и не придется рисковать ничьей жизнью!

Но собравшиеся его игнорировали, потому что несколькими днями ранее он навлек на себя всеобщую ненависть, вступившись за одного марона, моего старого знакомого капитана Мочо, которого поймали в Монтего-Бей за кражу свиньи и позже выпороли (и поделом ему, по-моему). Но Джеймс не сдавался, пока в конце концов на него не обратили внимание. Собственно, именно я и помог ему добиться слова.

— Господа! — гаркнул я своим лучшим зычным голосом, что слышен и на верхушке мачты. — Выслушайте майора Джеймса. Что мы теряем?

Головы повернулись, и все уставились на меня. К тому времени каждый из присутствующих меня знал и уважал.

— Что ж, майор Джеймс, — сказал Тарп, — вот мистер Босуэлл просит за вас. Что вы хотите сказать?

— Позвольте мне отправиться в Трелони-Таун и уладить это дело. Я смогу вразумить этих маронов, ибо они мне доверяют и им нужно…

— Нужно, сэр? — раздался голос. — Этим злодеям нужно острие меча!

Это был некто по имени Краскелл, которого мароны вышвырнули из Трелони-Тауна пинком под зад. Он был там суперинтендантом — должность, учрежденная правительством Ямайки, якобы дававшая ему власть над маронами. В каждом поселении маронов был свой суперинтендант, и маронам было на них глубоко плевать. Но в поддержку Краскелла раздался одобрительный гул, который я и еще несколько человек перекричали, призвав к тишине.

Так майор Джеймс одержал верх. Он уговорил их позволить ему отправиться в Трелони-Таун от имени кустоса мистера Тарпа, чтобы выяснить, нет ли каких-либо обид, которые можно было бы уладить и тем самым предотвратить всеобщее кровопролитие. Тарп настоял на том, что, если 83-й полк все же прибудет, экспедиция майора Джеймса не понадобится, но тот мог пока готовиться. При этих словах все чудесным образом воспряли духом и принялись говорить друг другу, какой славный малый этот Джон Джеймс и как его любят мароны. Я же подумал, что оказал Джеймсу полезную услугу, но на самом деле я слишком широко разинул рот.

— Я хочу попросить это собрание еще об одном, — сказал Джеймс и, повернувшись, посмотрел на меня. — Или, вернее, моего друга мистера Босуэлла. — Он улыбнулся и положил мне руку на плечо. — Пойдешь со мной, парень? — спросил он. — Я знаю своих маронов, и они прислушаются к человеку твоего сложения, а мне может понадобиться человек твоей хватки!

— Так точно! — загудела вся комната.

— Превосходное предложение, — сказал кустос. — Мы все знаем репутацию молодого мистера Босуэлла как честного дельца.

— И мастера торговаться! — добавил другой голос, и все рассмеялись.

И вот так, дети, ваш дядюшка Джейкоб и влип по уши. Отказаться от предложения было невозможно, не тогда, когда на меня смотрели все мои лучшие клиенты. К тому же они подловили меня на тщеславии. Впервые в жизни меня приглашали в опасное предприятие в основном из-за моих мозгов. Но прошло несколько дней, прежде чем мы с майором Джеймсом отправились в путь. Это случилось из-за того, что губернатор лорд Балкаррес колебался, посылать ли 83-й пехотный полк в Монтего-Бей, поскольку считал, что ополчение Монтего-Бей вполне способно справиться с «несколькими дикими неграми в горах». Наконец, 25 июля Тарп понял, что должен решать свою проблему сам, и что Балкаррес не пошлет 83-й полк в Монтего-Бей, пока мароны не докажут реальность угрозы, спалив город. Поэтому он предложил компромиссный план. Мы с Джеймсом должны были отправиться в Трелони-Таун, чтобы майор Джон Джеймс действовал от имени кустоса, в то время как он, Тарп, последует за нами днем позже с достаточными силами, чтобы взять Трелони-Таун, если Джеймсу не удастся заключить мир.

Так и случилось. В тот же день мы с майором Джеймсом уже ехали верхом по дороге в Трелони-Таун. Учитывая наш с ним вес, пришлось обшарить все конюшни Монтего-Бей в поисках двух самых крупных верховых лошадей на Ямайке. Моя была огромной, уродливой скотиной по кличке Черный Том, которая убила двух конюхов, но была пощажена, потому что они были всего лишь рабами, а он стоил денег как жеребец-производитель, чего о них сказать было нельзя.

Я едва мог им управлять, ибо я не наездник, а лошади — таинственные звери, и мое понимание их всегда было ограниченным. Как вы знаете, у лошади по конечности на каждой четверти (как спереди, так и сзади), а управляется она румпельными линями, которые, наперекор всему, идут вперед, а не назад, как на шлюпке. Потянешь за штирбортный линь — она уваливается на штирборт. Потянешь за бакбортный — она поворачивает на другой галс. Потянешь за оба сразу — она пятится и ложится в дрейф. Это мне Сэмми Боун рассказал, и это все, что я знаю или хочу знать о верховой езде. Но майор Джеймс настоял на лошадях несмотря на то, что в седле он держался еще неуклюжее меня.

— В нашем появлении главное — манера, парень! — говорил он. — Мощь животных, сила и стать зверей! Перед маронами нужно держаться по-мужски.

И он был прав: наше появление в Трелони-Тауне больше походило на королевский выезд, чем на дипломатическую миссию. Всю долгую дорогу из Монтего-Бей я нервничал, но первая же встреча с дозором маронов задала тон всему дню.

Они были выставлены, как пикеты легкой пехоты сэра Джона Мура, и заметили нас задолго до того, как мы увидели их. Но враждебного окрика мы не услышали. Напротив, группа из полудюжины прекрасно сложенных мужчин внезапно поднялась из-за скал и зарослей на горной тропе, что в этих краях сходила за дорогу, и с радостными криками приветствия поскакала и попрыгала нам навстречу.

Меня они почти не замечали и набросились на Джеймса, смеясь и плача от радости, хватая его за руки, за сапоги, за стремена и за любую другую часть сбруи, до которой могли дотянуться. Радость была взаимной. Старый Джеймс был как отец, приветствующий своих детей и называющий их по именам. И так мы двинулись вперед, послав самого быстрого гонца предупредить город, а по пути к нам присоединялись другие дозорные.

Когда мы прибыли в Нью-Таун, первую половину Трелони-Тауна, мы обнаружили тысячи мужчин, женщин и детей, ожидавших нас там, где дорога, извиваясь, спускалась с окрестных холмов к скоплению нескольких сотен хижин из дерева и соломы. Шум, приветственные крики и выкрики имени майора Джеймса были оглушительны, и мы ехали вперед, окруженные одними из самых великолепных мужчин и женщин, каких я когда-либо видел в своей жизни. Общий уровень физической формы, осанки и точеной мускулатуры мужчин был чем-то невероятным. Они были подобны зулусам или шайеннам. То, что они были почти наги, во многом этому способствовало, но даже гренадеры наших гвардейских полков не так чертовски атлетичны в своей выправке. В конце концов, в их ремесле не так уж много прыжков.

Как и прежде, мароны теснились вперед, протягивая руки, чтобы коснуться своего старого героя, а женщины поднимали детей для его благословения, в то время как старый майор наклонялся, чтобы пожать им руки и погладить по головам с самой поразительной нежностью.

Официальным вождем здесь был старый марон по имени капитан Монтегю, и нас отвели в его дом, где он собрал своих главных людей, и я узнал моих старых друзей Мочо и Уитфилда. Все эти вожди маронов были разодеты в кушаки и перья, и все были вооружены, как и любой другой присутствовавший мужчина. По моим прикидкам, они могли выставить более тысячи бойцов.

Также, к моему ужасу, среди элиты Монтегю был и тот злобный старый ублюдок Вернон Хьюз, которого невозможно было не узнать. Это было ужасно. Одно слово Хьюза майору Джеймсу о том, что я продавал мушкеты, — и я пропал. О Боже, Иисусе и все ангелочки! В какие только ловушки я не попадал в своей жизни. И сам же виноват. Но, к счастью, Хьюзу так и не представился случай, ибо Джон Джеймс произнес речь, призывая к миру между черными, белыми и смуглыми, которая была встречена восторженными криками. А затем, когда Вернон Хьюз попытался выступить против него, община единым голосом его освистала.

После этого простой народ оттеснили, а перед домом Монтегю расставили в круг стулья и табуреты. Мы с Джеймсом сели вместе с Монтегю и его советниками; в их число входил и Вернон Хьюз, у которого, очевидно, была своя партия среди маронов. Хьюз все еще брызгал слюной, призывая к резне белых, и от его речей кровь стыла в жилах. Но для меня это была добрая весть, ибо Хьюз был так поглощен своим гневом и перепалкой с Монтегю, что не обращал на меня никакого внимания. Монтегю же, как мне показалось, был на редкость порядочным стариком, который явно питал отвращение к Хьюзу и изо всех сил старался ему возражать.

Тем не менее, среди молодых капитанов, таких как Мочо и Уитфилд, нарастало желание немедленно пустить кровь, да и у маронов накопился целый ряд обид на правительство острова. В частности, они хотели больше земли и больше прав в управлении собственными делами.

Но майор Джон Джеймс предупредил их, что войска уже в пути, и пообещал завтра привезти самого кустоса, чтобы тот выслушал их требования. И поскольку говорил это Джон Джеймс, и поскольку мароны ему доверяли, Джон Джеймс добился своего — предотвратил немедленное начало боевых действий.

Ближе к вечеру мы с Джеймсом поехали обратно в сторону Монтего-Бей, чтобы встретить Тарпа с его войском в условленном месте, милях в десяти от Трелони-Тауна. Там мы увидели батальон ополчения, который под бой барабанов и с развернутыми знаменами шагал нам навстречу. Постоянные учения возымели свое действие, так что они выглядели вполне по-солдатски и двигались ровным шагом. С другой стороны, их было всего около пяти сотен, не считая офицеров, ехавших во главе колонны вместе с кустосом Тарпом и полковником Джервисом Галлимором. По моим прикидкам, мароны могли выставить почти вдвое больше бойцов, и вести такое малое число людей было явным безрассудством. К моему удивлению, Джон Джеймс был иного мнения.

— Они не выдержат огня, — сказал он. — Мароны — мастера засад и партизанской войны, но они не станут держать строй и биться в открытую ни с регулярными войсками, ни даже с ополчением. Если город атакуют, они уйдут в горы.

Той ночью мы спали в лагере с батальоном ополчения и доложили о том, что произошло. Тарп торжественно кивнул и согласился серьезно отнестись к тому, что скажут мароны. Он привез с собой и пару членов ассамблеи, чтобы те представляли парламент острова в Кингстоне, и они, казалось, тоже были склонны к компромиссу. А вот полковник Галлимор — нет. Он был другом капитана Краскелла и хотел устроить Трелони-Тауну показательную порку.

— Скажу вам откровенно, господа, — произнес он, когда мы сидели у костра под стрекот ночных насекомых, — я жду лишь повода, чтобы раз и навсегда вычистить это осиное гнездо.

— Вы будете следовать приказам, полковник, — нахмурившись, сказал Тарп. — Я здесь представляю короля, а не вы!

— Я прекрасно это знаю, сэр, — с усмешкой ответил Галлимор. — Более чем прекрасно.

Назавтра небольшая делегация во главе с кустосом Тарпом и майором Джоном Джеймсом въехала в Трелони-Таун. С ними были полковник Галлимор, два члена ассамблеи и, разумеется, я. Если бы я мог от этого уклониться, я бы так и сделал, ибо все еще боялся, что Вернон Хьюз проболтается. Но любой намек на то, что я пытаюсь уклониться, сочли бы за трусость, поскольку Тарп решил оставить войска в миле от города, в боевом порядке, с примкнутыми штыками и мушкетами, заряженными боевыми патронами. Таким образом, мароны не чувствовали бы слишком явной угрозы, но за любой вред, причиненный делегации, последовало бы скорое возмездие. Правда, мы, члены делегации, этого бы уже не увидели, верно? Ибо были бы мертвы.

На этот раз радостной толпы, встречающей майора Джеймса, не было. Женщины и дети были далеко, спрятаны в горах, а вооруженные мужчины стояли небольшими группами там, где им было удобнее всего защищать город от нападения. Более крупный отряд был оставлен в резерве в Олд-Тауне, за узким проходом в холмах, а другие были расставлены на возвышенностях с видом на Нью-Таун. Галлимор с большим усердием указывал нам на все эти приготовления, смеясь над ними с напускной и неестественной веселостью. Но сам Веллингтон не смог бы расположить воинов-маронов с большей выгодой.

Круг стульев, однако, все еще был на месте, а посредине стоял стол с едой и напитками — жест гостеприимства. Монтегю тоже был там, ожидая со своими последователями. Но когда мы спешились и пошли к ним, один из членов ассамблеи как вкопанный остановился и картинно указал на Вернона Хьюза, стоявшего рядом с Монтегю.

— Мистер Тарп! Полковник! — произнес он, выплевывая слова, как яд. — Этот человек — Вернон Хьюз, аболиционист. У меня есть ордер на его арест по обвинению в краже рабов из моих поместий! Кроме того, он…

— Как можно украсть живого человека? — вскричал Хьюз. — Это, скорее, освобождение.

— Клянусь Богом! — сказал член ассамблеи и выхватил из-за пояса пистолет. Он взвел курок и нацелился в голову Хьюзу. — Ты, гнусный предатель своего рода!

Что ж, вот человек, который знал мистера Хьюза, и сомнений тут быть не могло. Я не мог не согласиться с ним, но время было неподходящее.

— Убери, дурак! — сказал я. — Разве не видишь, в каком мы положении? Оглянись.

Несколько десятков мушкетов были нацелены на нас с близкого расстояния, и в воздухе повисло смертельное напряжение. Один выстрел — и начнется война. Скрепя сердце он убрал пистолет, и мы все сели.

В тех долгих, напряженных переговорах было мало формальностей и еще меньше уважения, и огромное недоверие с обеих сторон. По крайней мере, так было вначале. Без постоянных дипломатических усилий майора Джеймса ничего бы вообще не вышло. Но он вновь доказал, что является мастером слова, и через несколько часов мы согласовали список обид маронов, который должен был быть представлен Ассамблее на ее заседании 3 августа.

В конечном счете, все, чего они хотели, — это символическая компенсация в десять фунтов за порку Мочо и несколько квадратных миль земли для себя на большом, все еще малонаселенном острове. Не то чтобы они просили еженедельно поставлять им белых девственниц. Тарп улыбался, два членаассамблеи улыбались, и старый Монтегю улыбался. Вернон Хьюз и полковник Галлимор — нет, но это было неудивительно.

И вот, когда соглашение было уже почти в руках, все рухнуло, словно налетевший шквал. Единственным нерешенным вопросом оставалась выплата Мочо, который настаивал на наличных. Тарп сказал, что это невозможно и что может быть выписан лишь вексель, подлежащий оплате в Монтего-Бей. Неудивительно, что Мочо не горел желанием приближаться к Монтего-Бей, и дело начало принимать дурной оборот. Как бы безумно это ни звучало, этот пустяк, казалось, вот-вот все разрушит, и люди уже потихоньку тянулись к оружию.

— Джентльмены, — сказал я, — неужели мы не можем собрать эту сумму между собой?

Я снял шляпу и выложил в нее золото и серебро из собственного кармана.

— Вот три гинеи, — сказал я и пошел от одного к другому.

Все внесли свою лепту с большей или меньшей любезностью, и Мочо ухмыльнулся… и тут Галлимор все испортил. Когда я подошел к нему, он встал и с большим пафосом разорвал несколько пистолетных патронов, извлекая пули.

— Вот! — громко произнес он. — Вот единственная монета, которую я дам на такое дело!

Он швырнул свинцовые пули в мою шляпу и щелкнул пальцами в сторону Мочо. Оскорбление было гнусным и безмерно глупым. Со стороны маронов донесся гневный рев, Мочо вскочил с дикими, вытаращенными глазами и выхватил свою абордажную саблю, и вокруг нас защелкали курки мушкетов — это снайперы-мароны брали нас на прицел.

— Нет! — крикнул Мочо, сверкнув глазами на своих соратников. — Он мой!

И он бросился на Галлимора, который выхватил свою шпагу и едва отразил первый удар Мочо. Лязг! Скрежет! Клинки встретились, с лезвий посыпались искры. Галлимор отшатнулся, с вытаращенными глазами и весь в поту, защищаясь лишь инстинктивно, пока Мочо наступал. Галлимор был неуклюж и медлителен, а Мочо порхал, как учитель танцев. Галлимору было не победить, но я не мог позволить ему получить по заслугам. Не тогда, когда Тарп и два члена ассамблеи уже выхватили огнестрельное оружие (один из них даже вытащил из-под сюртука треклятый карабин вдобавок к паре пистолетов), а пальцы уже застыли на спусковых крючках. Один выстрел вызвал бы ответный огонь из сотни мушкетов, и нас разнесло бы в клочья.

Но при всем моем глубоком раздражении от того, что меня считали наемным громилой, бывали времена, когда я благословлял свой рост и чудовищную силу, и это был один из таких моментов. И вот я проскочил между двумя мужчинами с их смертоносными клинками и схватил стол, уставленный едой. Он был из толстого дуба, и немногие смогли бы его сдвинуть, но я вздернул его вверх, разбрасывая фрукты, мясо и рыбу во все стороны, развернул и сунул один конец между фехтовальщиками. Хрясь! Бум! Дерево приняло на себя пару ударов, и я увидел безумные глаза Мочо, уставившиеся на меня, когда я швырнул эту треклятую штуковину прямо на него.

Он рухнул, накрытый столом, а его руки и ноги торчали по бокам. Он был оглушен, но жив. Задыхаясь, я выпрямился и оглядел лица вокруг: и белые, и черные. Наступил миг жуткой тишины, когда все могло пойти в любую сторону. Ибо никто еще не опустил оружия. И тут Джон Джеймс обнял меня и разразился громогласным хохотом.

— Вот это парень! — сказал он. — Вот так я в молодости драки разнимал!

Он снова рассмеялся и повернул меня лицом к ближайшей группе маронов. И, поверите ли, он представил меня им, словно антрепренер, заставляющий партер кричать «браво» примадонне в опере. Ей-богу, смелости ему было не занимать, этому человеку, и как же мароны его за это любили! Раздался оглушительный взрыв хохота, и день был спасен.

И на этом война с маронами должна была бы закончиться. Мочо вытащили из-под стола и отдали ему деньги (я за этим проследил). Монтегю на глазах у всех пожал руку Тарпу. Члены ассамблеи, бледные и дрожащие от облегчения, благодарили бога за то, что увидят новый рассвет. Галлимор хмурился, Вернон Хьюз хмурился, а наша делегация села в седла и покинула Трелони-Таун, обеспечив мир и увозя с собой список обид маронов для следующего заседания ассамблеи. И по всему острову мужчины и женщины вздыхали с облегчением, счастливые в своей уверенности, что войны с маронами не будет, ибо люди верят в то, во что хотят верить.

Также я хотел бы официально заявить, что в свое время, когда полковник Джервис Галлимор сел за стол со своими друзьями и влил в себя бутылку кларета, он пришел к выводу, что убил бы Мочо без посторонней помощи и что мое вмешательство было пятном на его чести. Его едва уговорили не вызывать меня на дуэль, и при следующей нашей встрече он демонстративно меня проигнорировал. Тупой ублюдок.

Но мне было на него наплевать, ибо в Монтего-Бей меня посетили гости, предложившие мне перспективу отдыха самого интригующего и захватывающего рода.

10

«Миссис Кертис была возмущена, как и я сам, когда нашу каюту отдали прекрасной Койнвуд. Затем я увидел это создание и был совершенно сражен. Ибо более прелестной женщины Господь никогда не создавал, а ее милостивое снисхождение способно растопить сердце и палача».

(Из письма от среды, 5 августа 1795 года, с почтовым штемпелем Кингстона, Ямайка, от мистера Освальда Кертиса, торговца изысканными спиртными напитками, своему партнеру мистеру Джеймсу Катлеру с Чатем-стрит, Лондон).

*

Последовали две недели напряженной деятельности, безжалостно подгоняемой волей леди Сары. Во-первых, к ее величайшему неудовольствию, она обнаружила, что, будучи одной из крупнейших собственниц в королевстве, она не может покинуть его берега в одночасье. Ее землями и имуществом управляли целые слои агентов, юристов, банкиров, старших клерков и прочих, которые время от времени могли потребовать ее подписи и одобрения. И это было еще более справедливо в отношении великого, приносящего прибыль механизма — гончарных мануфактур Койнвудов.

Ко всему этому леди Сара Койнвуд не питала ни малейшего интереса. Но она была слишком проницательна, чтобы пренебрегать источником своего богатства, и когда нервные подчиненные объяснили ей, что она, вероятно, будет отсутствовать не менее года, и что дела нельзя оставлять, и что должны быть составлены доверенности и так далее, и тому подобное… как только она услышала это из достаточного числа источников, чтобы поверить, она принялась яростно подгонять юристов, привыкших работать со скоростью, едва отличимой от полной остановки, в результате чего вся эта огромная и временная передача власти была завершена в невероятно короткий срок — двенадцать дней.

Таким образом, на рассвете в четверг, 28 мая 1795 года, ее приготовления были завершены, и ей помогали подняться по откидной лесенке в карету. Как и всякий экипаж в ее конюшне, это было лучшее творение каретного искусства. Глянцевый черный кузов и крыша были плоскими и коробчатыми, а нижняя часть элегантно изгибалась вперед, образуя острый плоский подбородок. Большие застекленные окна спереди и по бокам обеспечивали превосходный обзор, а для ночной езды были предусмотрены каретные фонари.

Спереди, между рессорами, был подвешен большой сундук для багажа, еще несколько сундуков были встроены под кузовом, а для охраны миледи в пути на высоком двойном сиденье за кузовом кареты сидели двое лакеев в многослойных плащах и треуголках, каждый вооруженный парой пистолетов и двуствольным карабином двенадцатого калибра.

Дверцы захлопнулись, заперев леди Сару и миссис Коллинз в уютном салоне с его стегаными кожаными сиденьями и длинной медной грелкой для ног, наполненной кипятком, ибо день для мая выдался прохладный. В своих длинных пальто, меховых шапках и муфтах они, по крайней мере, будут путешествовать в тепле и сухости, какой бы ни была погода снаружи.

Затем форейтор в своих огромных сапогах вскочил на левую переднюю лошадь, весь штат прислуги выстроился на ступенях дома номер десять, поклонился и сделал книксен, и карета резво тронулась с места под стук копыт и скрип рессор.

В багажных сундуках было уложено целое состояние в золоте и банкнотах Банка Англии, а также аккредитивы в различные банки, драгоценности и платья, чтобы ослепить мир. Что еще важнее, там было рекомендательное письмо к лорду Балкарресу, губернатору Ямайки, подписанное Его Королевским Высочеством принцем Уэльским (выуженное у него предложениями, от которых он не мог отказаться, но которые так и не были до конца выполнены). Наконец, там было письмо от премьер-министра мистера Уильяма Питта.

Таким образом, леди Сара Койнвуд имела в своем распоряжении все привилегии, которые могли предоставить безграничное богатство и ранг, чтобы ускорить ее путь. Тем не менее, предстоящее ей путешествие было сопряжено с такими неудобствами и лишениями, о которых последующие поколения не могли и мечтать.

Путешествуя без остановок, днем и ночью, щедро платя за немедленную смену лошадей каждые десять миль или около того, и нанимая форейторов, знавших дороги, леди Сара провела в пути умопомрачительные тридцать пять часов, прибыв в Фалмут в Девоне вечером в пятницу, 29 мая. Там она планировала сесть на борт быстроходного судна Фалмутской службы пакетботов.

Но даже леди Сара Койнвуд не могла купить хорошую погоду и была вынуждена три дня томиться в заурядной гостинице в невыносимом обществе представителей торгового класса, прежде чем ветер переменился, позволив хоть какому-то судну выйти в море. Затем пришлось расстаться с еще большим количеством денег (гораздо большим), поскольку на ямайском пакетботе «Камберленд» все шесть пассажирских кают уже были заняты, и наглый колониальный купец поначалу отказался переселяться со своей жалкой женушкой из своей каюты в трюм к своим бочкам и припасам, чтобы леди Сара могла разместиться с должным комфортом.

Наконец, в понедельник, 1 июня, «Камберленд» вышел в море с отливом и расправил крылья, держа курс на Ямайку, и леди Сара претерпела восемь вонючих, тошнотворных недель в скрипучем, стонущем аду посреди моря.

Единственным утешением в этом гнусном испытании было то, что погода неуклонно улучшалась по мере того, как судно продвигалось на юг. Серые северные воды и небеса становились синими и прекрасными. Изменился даже сам запах моря, и в отсутствие какого-либо сносного общества леди Сара посвятила себя размышлениям о том, что именно она собирается сделать с мистером Джейкобом Флетчером. При этом она и не подозревала, насколько точно повторяет злоключения своего сына Виктора: он — в ловушке сумасшедшего дома, она — на корабле, и оба питают свои души яркими мечтами о мести, этом яде, вызывающем привыкание, который нужно принимать во все больших и все более сильных дозах.

«Камберленд» бросил якорь в гавани Кингстона в четверг, 30 июля 1795 года, и леди Сара немедленно отправила на берег свою визитную карточку, на имя портового надзирателя, приложив копию своего рекомендательного письма к губернатору, дабы ее приняли с достоинством, подобающим ее сану. В должное время даже она была удовлетворена оказанным ей приемом.

11

В понедельник, 27 июля, я и познакомился с Фрэнсисом Стэнли, подводником. Прошло несколько дней после моего визита в Трелони-Таун, и я чувствовал себя изнуренным месяцами работы и приключениями предыдущей недели. Я отдыхал, разбирая счета (занятие, всегда мне приятное), сидя на высоком табурете в конторе за лавкой, когда в нее вошли двое джентльменов, а за ними — матрос, толкавший тачку с медной утварью. Я услышал протяжный говор янки и высунул голову из-за двери, чтобы поглядеть, в чем дело.

Видите ли, с апреля прошлого года мы якобы находились в состоянии войны с американцами, хотя на деле все это было фарсом со стороны янки, которые объявили нам войну, пытаясь впечатлить треклятых лягушатников и всучить им американскую пшеницу. Война эта свелась лишь к нескольким морским сражениям, в худшем из которых мне самому довелось участвовать: в бою между фрегатом Его Величества «Фиандра» и республиканским фрегатом США «Декларейшн оф Индепенденс». Однако к концу 94-го года всем было известно, что посланники янки и британцев заседают в Лиссабоне, торгуясь из-за мирного договора, и война выдохлась, ибо ни одна из сторон не желала ее продолжать. Но, несмотря на все это, передо мной стоял самый что ни на есть настоящий янки, якобы враг, в моем собственном заведении.

Правда, едва взглянув на него и его спутников, я понял, кто они такие, ибо о них говорил весь остров. Это был мистер Фрэнсис Стэнли из Коннектикута, который занимался дивным искусством подъема затонувших грузов.

Стэнли был усталого вида мужчина средних лет, лысый, с венчиком волос; полопавшиеся сосуды на носу и щеках придавали его лицу красный оттенок. Он был сутул и склонен к самокопанию, а вернее — к витанию в облаках. Когда я узнал его поближе, то обнаружил, что он был совершенно одержим подводными работами и, если ему позволить, всегда сводил к ней любой разговор.

Его спутник, капитан Марлоу с брига «Эмиэбилити» из Бостона, был человеком более прямым. На нем большими буквами было написано «морской капитан» — от лица из дубленой кожи с жестким взглядом до старомодной просмоленной косички. В нем чувствовалась твердость, и он, очевидно, был из породы «смоляных курток», пробившихся наверх с нижней палубы.

Когда я впервые их увидел, Марлоу жевал табак и искал, куда бы сплюнуть, а Стэнли, похоже, страдал от жары и, сидя на стуле, обмахивался шляпой.

Я слышал, как их бесконечно обсуждали, ибо предмет их занятий вызывал жгучее любопытство: не было секретом, что они занимались невероятным делом — подъемом золотых монет с глубины в тридцать морских саженей у мыса Монтего-Бей, где в мае прошлого года затонул корабль, перевозивший тридцать тысяч фунтов стерлингов золотом, свежеотчеканенных на Королевском монетном дворе и направлявшихся в кингстонское отделение ямайского банка «Дин, Барлоу и Глинн». По слухам, Стэнли должен был получить двадцать пять процентов от всего поднятого, поскольку никто другой в мире не мог вести спасательные работы на такой глубине.

Увидев эту парочку во плоти, я был охвачен любопытством к их занятию, и во мне пробудилась совершенно новая сторона моей натуры. Сторона, о существовании которой я и не подозревал и которая со временем стала для меня таким же источником удовольствия, как и моя пожизненная преданность коммерции. Этой новой любовью стало увлечение механизмами. Мне внезапно стало страшно интересно, какой же подводный аппарат нужен, чтобы удить золото на глубине в тридцать саженей? Как он может выглядеть и как именно его шестерни и зубчатые колеса приводят друг друга в движение?

Конечно, мостом к этому новому увлечению послужило знакомое мне золото, и я понял, что на горизонте замаячила превосходная деловая возможность, ибо, взглянув на тачку, которую катил матрос с корабля Марлоу, я увидел, что в ней, аккуратно уложенные в опилки, лежат насосы и медные изделия внушительных и хитроумных размеров. Это была та самая снасть, что использовалась в их дивном искусстве, и можно было поставить королевский монетный двор против гнутого фартинга, что снасти эти оказались в моей лавке для починки, ибо лица Стэнли и Марлоу выражали досаду и отчаяние… а значит… а значит… замри, мое трепещущее сердце! Их планы рухнули, и им требовалась помощь «Ли и Босуэлл», чтобы вытащить их из этой выгребной ямы. И я буду дышащим чесноком лягушатником, если не признаюсь, что увидел шанс прибрать к рукам часть тех гиней. Но отдельно от этого возник и тот странный новый интерес к самому делу.

Я обнаружил, что мне до смерти хочется отправиться на корабль капитана Марлоу и посмотреть, что там и как. Это было сильное чувство. Словно влюбился. И чувство это не желало отступать. Все эти мысли пронеслись в моей голове в одно мгновение, пока я шел в лавку.

— Господа! — сказал я. — Я Босуэлл, владелец заведения. — Я отпустил приказчика, который их обслуживал, и протянул свою лапу. — Чем могу быть полезен?

— Добрый день, сэр, — произнес тот, что был пониже. — Моя фамилия Стэнли, а это капитан Генри Марлоу с «Эмиэбилити». Полагаю, вы уже нас знаете, ибо этот проклятый остров Ямайка кишит сплетниками, и мой доверитель, похоже, разболтал о моих делах каждому треклятому дурню!

Сказано было с горечью, и, к несчастью для него, в самую точку. Но я заставил себя улыбнуться и вежливо кивнул. Я пожал его руку, а затем и руку Марлоу; тот оказался из породы костоломов, но, приноровившись, я ответил ему тем же.

— В чем, похоже, проблема, господа? — спросил я, заглядывая в тачку на латунные и медные трубы с их составными рычагами, клапанами и фильтрами.

— Мне сказали, у вас монополия на починку насосов на этом острове, — сказал Стэнли.

Он был никудышным переговорщиком, и я видел, что он уже смирился с тем, что его обдерут как липку. Марлоу переминался с ноги на ногу, скрипел зубами и бросал свирепые взгляды то на Стэнли — за то, что тот сморозил такую глупость, — то на меня, видя во мне мошенника, готового содрать с него шкуру. Он едва сдерживал рвущееся наружу ругательство.

Они были в моей власти. Я это знал, и они это знали. Без починки содержимого этой тачки их операциям у мыса Монтего-Бей пришел бы конец, так что я подивился, почему они не привезли с собой собственных мастеров с инструментами и материалами. В такой экспедиции, как их, это было бы очевидным шагом, и им очень повезло, что мой основной принцип — вести дела честно.

— Господа, — сказал я, — весь остров знает, кто вы и чем занимаетесь. — Лицо Стэнли вытянулось, а Марлоу сжал кулаки и, казалось, готов был съездить мне по физиономии. — И, полагаю, вы не сошли бы на берег и не разыскали бы меня, если бы не крайняя нужда. — Я посмотрел на Стэнли. — Осмелюсь предположить, ваши работы приостановлены в ожидании этого ремонта?

Стэнли позеленел и принялся обмахиваться еще быстрее, а Марлоу произнес:

— Черт побери! — и, кипя от ярости, отошел к окну, выходившему на улицу. — Черт, черт, черт побери! — бросил он.

— Понятно! — сказал я. — В таком случае у меня есть для вас предложение. — Я указал на насосы. — Эта работа будет выполнена бесплатно, как и любая подобная работа, которая может возникнуть в будущем, в обмен на пять процентов от всего золота, что вы поднимете.

Марлоу резко обернулся и уставился на меня. Стэнли уронил шляпу и поднял ее. Они не могли поверить своей удаче. Я мог бы попросить гораздо больше. Жадный человек сорвал бы двадцать или тридцать процентов.

— Но я хочу еще кое-чего, — добавил я, и выражение их лиц снова изменилось; они ждали худшего. — Я хочу побывать на вашем корабле и увидеть, как все это делается. Как вы опускаетесь на дно моря? Как проникаете в трюм затонувшего судна? Какой свет там есть, чтобы видеть? Какие инструменты используются…

Я тараторил, как мальчишка, которому папа пообещал поход в лавку игрушек. Я хотел узнать все, и немедленно. Так я и приобрел двух друзей.

Стэнли и Марлоу облегченно ухмыльнулись и поведали мне некоторые из своих секретов. Я пригласил их в небольшую гостиную, что была у меня в задней части дома, и предложил ромовый пунш и лимонад. Но сперва я вызвал из мастерской Хиггинса, чтобы Стэнли мог в точности объяснить ему, что не так с насосами.

Хиггинс хорошенько их осмотрел, помянул Господа, подивился, взмолился к святым о заступничестве и сказал, что на все уйдет два с половиной дня, ибо ему придется выточить новые поршни и притереть их к цилиндрам, где старые были сломаны и изношены, а также нарезать новую резьбу на патрубках, чтобы заменить часть, разъеденную до полной негодности, да еще и большой клапан придется перебирать с нуля, — а все это в те времена, до появления стандартных размеров и станков, требовало высочайшего ремесленного мастерства. Но я сказал Хиггинсу, что он ленивый негодяй, и что, если понадобится, он будет работать всю ночь, но к среде все закончит. К тому времени он уже изучил мой нрав, так что пару раз моргнул, нервно сглотнул и спросил, может ли он приступить к работе немедленно.

И вот мы оставили его и удалились в мою комнатку — прохладное, тенистое место, вдали от криков уличных торговцев и грохота фургонов снаружи, с выходом на наш задний двор через окно, занимавшее почти всю стену и затененное венецианской шторой из широких планок. Это была неопрятная маленькая берлога, с несколькими старыми стульями, столом и кроватью, где я иногда спал. Но я не привык принимать высокое общество, и для такого старого «смоляной куртки», как Марлоу, и такого механика, как Стэнли, она вполне подходила. Да и для меня тоже, если на то пошло.

— Мистер Босуэлл, — сказал Стэнли, когда мы осушили большую часть пунша, — скажу вам правду, мы вошли в Монтего-Бей в полном отчаянии.

— Это почему же, сэр? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Я вам расскажу, — сказал он. — Мы предусмотрели все случайности еще до отплытия, взяв с собой двух умелых мастеров, чтобы чинить все, что может сломаться или износиться в моем аппарате. Но один умер от желтой лихорадки, а другого мы потеряли, когда перевернулась лодка, вместе со всеми его инструментами и лучшей частью моего запаса деталей. Так что, когда мы вошли в вашу лавку, мы ждали, что вы с нас шкуру сдерете, ведь мы были в вашей власти!

— Перевернулась, говорите? — сказал я, сочувственно качая головой. — Сэр, такое в море случается, и от этого не уберечься.

— А! — воскликнул Марлоу. — Я так и знал, что вы моряк, сэр, как только на вас глянул. С военного корабля, я бы сказал, да и не простой матрос, нет.

Черт бы побрал этого парня! Как, дьявол возьми, он это узнал? Холодный страх пробежал у меня по спине. Может, меня раскрыли. Может, обо мне ходят такие же сплетни, как и о них. Но он улыбнулся мне в ответ, подмигнул и поднял свой стакан, как один старый «смоляная куртка» другому, и я понял, что он раскусил меня так же, как и я его. В этом-то и беда, когда ты треклятый моряк: этого никак не скрыть. А я-то думал, какой я умник, что похоронил свое прошлое. Но отрицать было бесполезно, и все, что я мог сделать, — это как можно быстрее увести разговор от своей персоны.

— Так точно, капитан! — сказал я. — Могу и паруса ставить, и рифы брать, и рулить, если понадобится.

— Ха! — воскликнул он, хлопнув себя по бедру. — Я знал! На каких кораблях вы служили, сэр?

— Сперва расскажите мне о своем, сэр! — сказал я, ухватившись за единственную тему, от которой не откажется ни один морской капитан. — Я слышал, у вас бриг. Как он служит для ваших нынешних целей?

— Вполне хорошо, сэр, — ответил он. — Построен в Бостоне, пять лет от роду, днище обшито медью. Держит курс в семи румбах от ветра…

И так далее, и так далее, и так далее. Я дал ему поболтать. Это делало его счастливым и уводило от моей личной истории. Глаза Стэнли вскоре остекленели, пока мы с Марлоу обсуждали каждый аспект брига «Эмиэбилити», от клотика топа мачты до болтов кильсона.

Через час или два мы расстались как старые друзья, и было решено, что в среду, когда они вернутся за своими насосами, я отправлюсь к ним на корабль, и более того, останусь на борту на неделю или две, что будет для меня своего рода отпуском, в котором, как я чувствовал, я нуждался. На самом деле они забрали бы меня в тот же день, но я был приглашен на ужин к Сэмми Боуну и его жене.

Позже, когда я рассказал Сэмми все о Стэнли и его подводных лодках, он разозлился — один из тех редких случаев, когда я вообще видел его таким.

— Гребаные ублюдки! — сказал он, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнула посуда. — Проклятые янки со своими подводными минами и торпедами! Сволочи!

Его девушка-мустифино с ужасом смотрела на это, и мне стало неловко за нее. Я видел, что она, как и я, никогда не видела этой стороны Сэмми Боуна, который обычно никогда не ругался при женщине.

Но он не закончил. Он ткнул мне в ребра пальцем, твердым, как стальной прут, и его острые глаза впились в меня из-под белоснежных бровей.

— Я видел этих ублюдков в американскую войну, — сказал он. — Грязные, грязные штуки! Ты знаешь, что они пытались сделать, парень? А? Знаешь?

Я покачал головой. Я понятия не имел, к чему он клонит.

— Я был канониром на старом «Игле», — сказал он, — на корабле Черного Дика Хау. И какой-то мерзавец в дьявольском аппарате, похожем на бочку с веслами, ночью под водой подобрался к нашему борту, чтобы взорвать под нами мину, потопить нас и утопить каждую душу на борту!

Он дрожал от гнева и самой лютой ненависти к тому, что описывал.

— Ты меня знаешь, парень! — сказал он. — Честная пощада врагу, что смело идет вперед под своим флагом. Но тот, кто подкрадывается, как треклятый трус, под водой, чтобы вырвать дно у корабля, когда никто не видит, как он подходит? — он презрительно усмехнулся. — Да пристрелить его, как собаку, говорю я!

И это, в двух словах, было мнение Сэмми о подводных аппаратах. Бесполезно было указывать, что Стэнли занимался исключительно спасательными операциями, ибо отвращение Сэмми к подводной войне было так велико, что он даже не мог обсуждать этот вопрос. Я очень любил Сэмми и вскоре оставил эту тему, потому что она его расстраивала, и, будь у меня хоть капля ума, я бы оставил и всякую мысль о более близком знакомстве со Стэнли, потому что отношение Сэмми было точным промером глубины общего мнения англичан по этому вопросу. Особенно англичан, ходивших в море.

Но я нашел новую любовь и не мог от нее отказаться, а потому держал свои мысли при себе. Позже, когда я пошел домой, Сэмми снова стал самим собой, и, когда я вышел в жаркую тропическую ночь под сияющими звездами, под песнь насекомых, он предпринял еще одну попытку увести меня от скал.

— Я тебя знаю, дурень ты этакий, — сказал он, — ты все равно пойдешь своим путем, но только запомни вот что, — и он впился в меня взглядом. — Человек, который топит корабль из-под воды, будет презираем всеми в Англии, и он никогда не сможет посмотреть в глаза своим друзьям. Ты помни об этом, когда придет время!

Черт бы побрал этого человека! Он был на редкость проницателен, этот Сэмми, но неужели даже он мог заглядывать в будущее, ведь он предостерегал меня от вещей, о которых я еще даже и не мечтал. Это было сверхъестественно. Или, может, моя память о том моменте меня подводит. Может, он никогда не говорил: «когда придет время». Но, ей-богу, он сказал!

Тем не менее, я не мог держаться подальше от Стэнли и его подводной инженерии, и в среду утром я уже сидел на кормовом сиденье баркаса с «Эмиэбилити», а починенные насосы Стэнли лежали под брезентом. Хиггинс сидел рядом со мной, уже жалуясь на морскую болезнь, хотя мы еще были в гавани. Я решил, что морской воздух пойдет ему на пользу, и он может пригодиться при установке насосов в то, частью чего они там являлись.

Баркасом, на борту которого, кроме меня и Хиггинса, было четверо матросов, командовал первый помощник Марлоу, англичанин по имени Лоуренс, родом из Бристоля. В те дни было обычным делом встретить наших «смоляных курток» на кораблях янки, а янки — на наших, но встреча с ним меня напугала, потому что, хотя я уже довольно сносно чувствовал себя в обществе ямайцев, я так и не избавился от страха, что какой-нибудь новичок, только что прибывший на остров, узнает во мне Флетчера-беглеца, ибо я слишком велик, чтобы раствориться в толпе, и люди, как правило, меня замечают.

Но погода начала портиться, и Лоуренс был занят командованием. Баркас был оснащен одной мачтой с гафельным гротом и длинным бушпритом с парой стакселей. К моему раздражению, Лоуренс без конца возился со своими передними парусами, крича на людей, чтобы те ставили то один, то другой, а то и оба сразу, хотя, сомневаюсь, что он и сам толком знал, чего хочет, и лучше бы оставил все как есть. Я не питаю особой любви к морю ^[6], но у меня так и чесались руки взять дело в свои руки и сделать все самому.

В конце концов он более-менее справился, и мы весело заскользили по волнам, соленые брызги летели через нос, а Хиггинс, перевесившись за борт, молил всех святых принять его в свои объятия. И вот, как водится у старых моряков, мы с Лоуренсом безобидно над ним подшучивали, предлагая пожевать овечий глаз или выпить кружку теплого жира, чтобы придать силы его потугам. К тому времени, как мы пришвартовались к борту «Эмиэбилити», мы так прочистили ему трюм, что извергать ему было уже нечего, кроме пустого воздуха.

«Эмиэбилити» стояла на якоре милях в семи от мыса Монтего-Бей, среди россыпи из пяти маленьких островков, называемых Монтего-Кис. Место это было известно как Морганс-Бей с тех самых пор, как в 1670-х годах им пользовался тот кровожадный старый дикарь, сэр Генри Морган, некогда губернатор Ямайки. Это была прекрасная, безопасная якорная стоянка, стоило только кораблю в нее войти, но в плохую погоду вход был смертельно опасен, так как ее окружали коралловые рифы, и лишь немногие проходы были достаточно глубоки для прохода судна. Вот почему 21 мая 1794 года шлюп Его Величества «Бриганд», пытаясь войти в Морганс-Бей, чтобы укрыться от внезапного шторма, распорол себе брюхо и затонул со всей командой и грузом золота в трюмах. И вот теперь здесь был мистер Фрэнсис Стэнли со своими подводными устройствами, чтобы совершить волшебный подвиг — поднять это золото.

«Эмиэбилити» была самым обычным бригом, качавшимся на якоре с убранными парусами и спущенными стеньгами. Когда мы подошли к борту, ее команда выстроилась у лееров, а Стэнли и Марлоу махали мне со шканцев. Приближаясь, я оглядел ее, и все казалось в полном порядке по морской части, чего я и ожидал, повидав капитана Марлоу. Но две вещи сразу привлекли мое внимание.

Во-первых, «Эмиэбилити» стояла на четырех якорях: два с носа и два с кормы, что было вдвое больше, чем нужно любому кораблю в обычных обстоятельствах. А во-вторых, на ней были установлены подъемные тали, словно она собиралась спускать шлюпку. Любой моряк сказал бы, что это совершенно обычно, но необычным было то, что ожидало спуска за борт: вовсе не шлюпка, а черная, просмоленная туша с медным куполом, поблескивавшим на ее горбатой спине, и еще одним на тупом круглом носу. При виде этого предмета меня охватило изумление, ибо это могла быть только водолазная машина Стэнли.

12

Поднимаясь в то утро по трапу брига янки, я и понятия не имел, в какую беду ввязываюсь, и как мне придется за это отвечать в свое время. Вместо этого меня охватило волнение, словно я собирался предпринять какое-то великое коммерческое дело.

Стэнли и Марлоу тепло меня приветствовали. Я отметил, что корабль был достаточно опрятен, с уложенными бухтами тросами и начищенной медью (хотя и не вполовину так хорош, как был бы под моей командой), и отметил, что экипаж у него неполный. Я также отметил вездесущее палящее солнце, синие небеса и синее море, и длинные пальмы, склоняющие свои зеленые головы над белыми песками маленьких островков вокруг нас. Все это я отметил краешком своего внимания, ибо превыше всего я отметил подводный аппарат, который был закреплен на шкафуте и принайтовлен поверх запасного рангоута там, где обычно хранятся корабельные шлюпки.

Как и большинство людей того времени, я знал, что такие аппараты создавались. Я знал, что янки во время своей революции изобрели всевозможные адские машины для нападения на наши корабли. Сэмми, в конце концов, дал это ясно понять. Но знать — одно, а видеть — совсем другое.

Машина Стэнли была около тридцати футов в длину и восьми в высоту. Она была круглой, толстой, похожей на сосиску, и сделана из тяжелых бревен, идущих вдоль, как доски обшивки корабельного корпуса, но стянутых железными обручами и густо просмоленных. На одном конце, который я счел носом, торчал медный купол, расположенный спереди по центру и оснащенный круглыми иллюминаторами, завинченными барашковыми гайками.

Еще один купол находился на верху машины и был снабжен петлями, позволявшими ему откидываться, образуя люк для спуска людей внутрь аппарата. На корме был руль, соединенный короткими железными тягами, которые через корпус уходили внутрь машины, а под кормой находилась таинственная штуковина, которую мы теперь знаем как гребной винт, но в те дни даже Стэнли называл ее веслом. Второй винт торчал из верхней части корпуса для перемещения судна вверх и вниз, рядом с другими трубами всевозможного назначения, включая вентиляторы для подачи свежего воздуха при движении на поверхности, и пару больших рым-болтов для подъемных талей.

Снизу вдоль всего аппарата тянулся тяжелый киль из цельного свинца. Наконец, из-под тупого круглого носа, как раз там, где изгиб досок выпрямлялся, переходя в нижнюю часть, торчала пара рангоутных деревьев футов по десять в длину, каждое на шарнирах в месте крепления к корпусу, что позволяло двигать их в разные стороны с помощью прочных тросов, намотанных на медные катушки, закрепленные на корпусе. На свободном конце одного дерева был большой железный крюк, а на другом — клешня, похожая на клешню гигантского краба. Одна челюсть этой клешни была неподвижной, а другая — на шарнире и могла открываться или смыкаться с первой с помощью таких же тросов, что двигали и сами деревья.

— Вы улавливаете принцип действия, мистер Босуэлл? — с гордостью демонстрируя свое творение, спросил Стэнли. — Вот эти медные катушки, — он указал на них, — вращаются рукоятками изнутри судна, которые приводят в движение стержни, проходящие через водонепроницаемые уплотнения. Катушки наматывают тросы, которые, в свою очередь, тянут рангоутные деревья и двигают их. — Он сделал паузу и привлек мое внимание к куполу со стеклянными иллюминаторами в носовой части. — Я занимаю место здесь, — сказал он, — голова внутри, глаза прижаты к этим окнам, и оттуда я отдаю приказы тем, кто управляет рукоятками. И таким образом я заставляю захватывать, перемещать или тащить предметы в ту или иную сторону. — Он ухмыльнулся мне. — Хотите войти в мой «Планджер», мистер Босуэлл?

«Планджер» — так он называл эту штуку, и просить меня дважды не пришлось. У липкого черного борта стоял короткий трап, и я вмиг оказался наверху, измазав колени и локти в смоле, и осторожно опустился в жаркое нутро. Стэнли последовал за мной, и мы сидели на корточках, ухмыляясь друг другу, как пара школьников, выбравшихся из постели, чтобы разделить украденный пирог.

Если вы бывали на борту современного броненосца, одного из новых гигантов, таких как «Уорриор» Его Величества, или, может, паровых мониторов, которые янки строили для своей гражданской войны, то у вас будет представление о том, каков был «Планджер» изнутри. Точно так же кочегар и машинист паровоза почувствовали бы себя в знакомой обстановке. Но не я. Ни я, ни любой другой моряк в том 1795 году.

Вы должны понимать, что в те дни, если не считать хронометра (а он был далеко не у каждого капитана), самым сложным механизмом на борту корабля была цепная помпа. Кроме нее, все судно, включая его орудия, управлялось людьми, тянувшими непосредственно за тросы или простые рычаги голыми руками. Такелаж был связан узлами, сплеснями и бензелями, а корпус скреплен простыми деревянными нагелями и медными болтами. Корабль в основном состоял из дуба, пеньки и парусины, и во всем этом не было ничего, чего бы немедленно не понял Фрэнсис Дрейк, да и греки с римлянами тоже, немного постаравшись.

Но здесь, мои веселые ребята, внутри «Планджера», в узком пространстве, слишком низком, чтобы выпрямиться в полный рост, ваш дядюшка Джейкоб обнаружил новый мир чудес. Со всех сторон были медные рукоятки и клапаны, и нельзя было двинуться, не пригнув головы и не протиснувшись мимо. Были приборы и стеклянные трубки. Были металлические трубы таинственного назначения. Были медные шары, которые, по словам Стэнли, накачивались воздухом под большим давлением для дыхания экипажа. Были железные рычаги и стальные зажимы. Были инструменты, аккуратно закрепленные на стеллажах: гаечные ключи, разводные ключи, напильники и маленькие твердые ножовки для резки стали.

— Вот ключ ко всему, — сказал Стэнли, указывая на то место, где вал рукоятки входил в корпус изнутри. — Какой смысл опускаться на дно, если там ничего не можешь сделать? Нужно управлять тем, что снаружи, изнутри. — Он постучал пальцем по медному кольцу, которое, казалось, охватывало вал. — Сперва я просверлил отверстие в корпусе, а это два фута толщины выдержанного новоанглийского виргинского дуба, и плотно вбил в него медную трубку. Затем я срезал трубку заподлицо и обточил вал так, чтобы он проходил впритирку, лишь немного смазав его для герметичности.

— Сунь-ка голову сюда, парень, и смотри, — сказал он, указывая на медный купол в носовой части.

Я протиснулся мимо него и обнаружил, что, опустившись на колени и уперевшись локтями в край купола, я могу наклониться вперед и видеть все снаружи через стеклянные иллюминаторы. Они были хитроумно расположены так, чтобы обеспечить обзор во всех направлениях.

Он усердно завертел одну из рукояток.

— Бакбортная клешня, парень! — сказал он. — Гляди на клешню!

Я ахнул, когда одно из рангоутных деревьев поднялось вверх. Стэнли переключался с рукоятки на рукоятку, вращая их, посмеиваясь и время от времени поглядывая в мою сторону. Снаружи корпуса до меня доносился слабый скрип катушек и тросов, пока манипулятор с клешней двигался вверх-вниз и из стороны в сторону.

— Марлоу! — проорал Стэнли в открытый люк. — Дай-ка ей ядро!

Я увидел, как Марлоу рассмеялся и взял с кранца шестифунтовое ядро. Он поднес его к челюстям большой клешни.

— Давай! — рявкнул Марлоу, и Стэнли крутанул другую рукоятку.

Клешня сомкнулась на железном шаре, и Марлоу отпустил его.

— Есть! — крикнул Марлоу, и Стэнли заставил клешню сплясать вверх-вниз со своей добычей.

— Берегись! — крикнул Стэнли.

— Есть! — крикнул Марлоу, отступая назад, и Стэнли разжал клешню и уронил ядро, которое с грохотом упало на палубу, где его тут же подхватил матрос.

— Ну что, мистер Босуэлл? — спросил Стэнли. — Как тебе такое? И на тридцати морских саженях работает, я проверял.

На сей раз я лишился дара речи. Я никогда не видел ничего подобного и был ошеломлен, до того это было захватывающе. Стэнли рассмеялся и хлопнул меня по спине.

— Как она тебе, а? — сказал он.

— Поразительно! — ответил я и обвел рукой сияющий металл вокруг. — Все это. Это работа гения. Ничего подобного еще не бывало.

Стэнли был чрезвычайно доволен, он снова рассмеялся и, откинувшись назад, сел, прислонившись к корпусу, вытянув ноги и засунув руки в карманы.

— Что ж, — сказал он, — тут ты ошибаешься, мой мальчик, но не бери в голову. — Затем он склонил голову набок и странно на меня посмотрел. — А не хочешь спуститься со мной? — внезапно спросил он. — Немногие на такое решатся, — сказал он, — и еще меньшим я бы такое предложил, но ты мне нравишься, мистер Босуэлл, и это факт. Что скажешь?

— Да! — выпалил я, и ответ мой вырвался, как пламя из пороха, когда в него попадает искра.

Я был совершенно пленен этим удивительным аппаратом, как любой юнец бывает пленен женщиной.

— Молодец! — сказал Стэнли, и на том было порешено.

Но сперва нужно было установить насос в «Планджер». Стэнли объяснил, что назначение этого конкретного насоса, чрезвычайно мощного, состояло в том, чтобы откачивать воду изнутри судна, когда оно находится на глубине.

— Смотри сюда, — сказал Стэнли, указывая на узкую, загроможденную решетку у нас под ногами. Она служила палубой и проходила над узким трюмом, тянувшимся по всей длине судна. — С сухим трюмом и свинцовым килем на месте она балластирована для остойчивости, что придает ей небольшую плавучесть. Так что, когда я хочу пойти вниз, я открываю вот этот клапан, — он показал мне медный штурвал, который вращал вал, идущий вниз в трюм и управляющий клапаном, установленным в самом днище корпуса. Затем он с озорным видом посмотрел мне в глаза и добавил: — И море вливается внутрь, и я топлю ее!

— Топите ее? — переспросил я.

— Так точно! — сказал он, наслаждаясь моментом. — Я топлю ее, мистер Босуэлл, и мы идем на дно, к акулам!

— А как вы ее потом поднимаете? — спросил я.

— Четырьмя способами, мистер Босуэлл, — ответил он. — Я могу подать сигнал на корабль, чтобы ее подняли на тросах, закрепленных за корпус, — он постучал костяшками по тяжелым бревнам «Планджера». — Для этого я выпускаю красный аварийный поплавок. Или я могу откачать трюм, чтобы облегчить ее. Или я могу поднять ее веслом, — (под этим он подразумевал вертикальный гребной винт). — И если все остальное откажет, я могу сбросить свинцовый киль и отправить ее наверх, как пробку. Но в основном я откачиваю трюм теми насосами, над которыми трудился твой человек. Галлон-другой воды, плюс-минус, и она либо всплывет, либо погрузится с большой точностью, особенно если помогать ей веслом, — он указал на еще одну рукоятку, которая приводила в действие вертикальный винт. — Так что давай поставим насосы на место, и я тебе по-настоящему покажу, на что способен мой «Планджер»!

Он повел меня наверх по маленькому трапу, и мы покинули душную тесноту судна, выбравшись на яркий солнечный свет. Марлоу и его люди ухмылялись мне, словно гордясь своей невероятной игрушкой. Стэнли велел своим людям приступить к работе; по моему предложению, Хиггинс им помогал. Установка насоса заняла пару часов, и для Хиггинса это было лучшее время в его жизни. Если уж на то пошло, подводная навигация увлекла его даже больше, чем меня, хотя он громко заявил, что сам вниз не спустится, даже если все святые из календаря выстроятся в ряд и станут его умолять.

Тем временем я болтал со Стэнли и Марлоу под тентом, натянутым на шканцах для защиты от солнца. Я с удивлением узнал, что они занимались спасательными работами уже несколько месяцев и успели поднять немало золота.

Наконец, около трех часов пополудни, всю команду вызвали наверх, чтобы спустить «Планджер» за борт. Мы со Стэнли забрались внутрь вместе с матросом по имени Брансуик, обученным искусству вращать рукоятки и рычаги по команде Стэнли. Нас подняли, вынесли за борт, и, как только мы закачались на воде, подъемные тали отдали, а к рым-болтам в верхней части корпуса привязали тросы. Эти тросы будут вытравливать по мере нашего спуска и, как и говорил Стэнли, послужат для того, чтобы через час поднять нас наверх.

Как только с этим было покончено, Поттер закрыл люк и наглухо его задраил.

— Последние мысли, мистер Босуэлл? — спросил Стэнли, и мы втроем переглянулись в тесном, неуклюжем пространстве.

Я лишь помотал головой, словно ребенок, которого ведут на рождественское представление.

— Открыть клапан! — скомандовал Стэнли.

— Есть, сэр, — ответил Поттер, и несколько оборотов большого медного штурвала породили богомерзкий звук воды, хлынувшей в трюм у нас под ногами.

— Так! — сказал Стэнли,словно командир орудийного расчета.

Он просунул голову и плечи в медный купол в носовой части и наблюдал за волнами, плескавшимися прямо у него под носом. Брансуик тут же закрыл клапан, и на смену шуму несущейся воды пришел тихий плеск. Мне было нечего делать, и я поднялся на одну ступеньку по маленькому трапу под люком, чтобы выглянуть через иллюминаторы в верхнем куполе. Я уже чувствовал, как «Планджер» оседает подо мной, а море поднимается все выше и выше, пока верхняя часть корпуса не скрылась под водой.

Затем вода стала подниматься по стенкам купола до уровня стеклянных иллюминаторов. Я ахнул. Внезапный страх охватил меня, и я, не думая, в тщетной попытке удержаться над водой, поднял голову. Чпок! Я стукнулся черепом о внутреннюю стенку купола, и воды сомкнулись над моей головой.

И тогда я увидел то, что доводилось видеть немногим. Я увидел днище брига, его медь тускло поблескивала, ибо яростная сила солнца на глубине в несколько морских саженей сменилась бледными зелеными и синими тонами. Я видел, как мимо проплывают рыбы, и я видел поверхность моря снизу! Меня переполняло изумление, пока мы опускались все ниже и ниже, и вот я уже мог разглядеть морское дно вокруг нас. Оно кишело рыбами всех цветов, форм и размеров, какие только могло представить воображение. Я в самом деле рассмеялся от радости.

Хрясь-хрясь-хрясь! — раздался резкий, внезапный треск.

— Что это? — спросил я, снова испугавшись.

Стэнли оглянулся на меня со своего поста в носовой части.

— Ничего, — ответил он, — это просто бревна сдвигаются под давлением моря, которое давит на корпус. Чем глубже мы идем, тем больше давление. — Он лукаво мне ухмыльнулся. — Если опустимся слишком глубоко, море раздавит нас, как вошь.

— Боже мой! — воскликнул я. — Так как же глубоко мы можем погрузиться, ради всего святого?

Я спросил, потому что в те дни никто в таких вещах не разбирался. По крайней мере, я — точно нет. Я-то полагал, что если корпус выдерживает на одной морской сажени, то выдержит и на двадцати пяти.

— Успокойтесь, мистер Босуэлл, — сказал он, снова поворачиваясь, чтобы просунуть голову и плечи в медный купол. — Прежде чем хоть один человек спустился в этом судне, я опустил его на дно на тридцать морских саженей и оставил там на час.

— И оно поднялось целым и невредимым? — спросил я.

— Целым и невредимым, — ответил он, — если не считать немного воды, которую оно набрало.

— Какой воды? — спросил я.

— Немного воды просачивается через трубки кривошипных валов, — сказал он.

— Вот как? — сказал я и огляделся.

И точно: там, где каждый из многочисленных кривошипов и других деталей пронзал корпус, сочилась струйка воды. В некоторых местах это был постоянный поток, который стекал по изогнутым внутренним стенкам корпуса и через решетку палубы уходил в трюм. Полагаю, именно поэтому здесь не было настоящей палубы. Но Стэнли не обращал на это внимания, как и Брансуик, который сидел на корме, ровно вращая тяжелый кривошип, точь-в-точь как рукоятки цепной помпы. Он был закреплен на переднем транце и соединен с передачей на корме, так что один оборот кривошипа вызывал несколько оборотов винта.

Брансуик был коренастым, мускулистым мужчиной и, казалось, хорошо подходил для этой работы. Тем временем Стэнли управлял судном с помощью рычагов, закрепленных у его купола в носовой части, которые через длинные железные тяги, идущие к корме, приводили в движение руль. Второй комплект рычагов управления находился у верхнего купола, так что при необходимости можно было управлять и оттуда.

— Да, — сказал Стэнли, — мы постоянно набираем воду, но не позволяем оставаться на борту больше определенного количества. Если мы слишком погружаемся, то откачиваем воду и восстанавливаем плавучесть.

— Но что, если… — начал я, но Стэнли меня прервал.

— Ага! — сказал он. — Идите-ка вперед, мистер Босуэлл, и вы увидите то, что увидите!

Я пригнул голову под скоплением медных кривошипов и рычагов, встал на четвереньки и присоединился к Стэнли. Нам двоим не хватало места, чтобы смотреть из иллюминаторов в куполе, поэтому он отодвинулся, и я втиснулся на его место.

Это был своего рода короткий туннель, прорезанный в толще корпуса и обрамленный воротником из тяжелой литой меди, прочно прикрученным болтами к бревнам. Купол с иллюминаторами был плотно прижат к медному воротнику дюжиной тяжелых винтовых болтов. Ухватившись руками за изогнутую медь, я смог кое-как протиснуть плечи в туннель и просунуть голову в медный купол, в стенках которого через равные промежутки были вставлены пять стеклянных дисков дюймов по шесть в поперечнике и дюйм толщиной, чтобы подводник мог смотреть по сторонам, вверх и вниз. Был и шестой диск, дюймов восьми в поперечнике, установленный прямо по центру.

— Смотрите вперед и вниз, — сказал Стэнли, но я уже увидел то, на что он хотел указать, и снова онемел от изумления. Это были останки шлюпа «Бриганд» в его могиле на дне морском. Он был менее чем в пятидесяти футах от нас, и каждая деталь была видна отчетливо.

Он был тусклым и серым, поросший водорослями, лежал на боку с переломленным хребтом, его мачты торчали под безумными углами, а с реев свисали лохмотья парусов; его ванты и стоячий такелаж были наполовину целы, наполовину разорваны. Палубы были проломлены, а бак гладко занесло илом и песком. Я содрогнулся, ибо это было зрелище, от которого у любого моряка застыла бы кровь в жилах. Все равно что увидеть мертвую душу в аду. Но Стэнли все это уже видел и горел желанием заняться своим делом.

— А теперь, мистер Босуэлл, — сказал он, — я взорвал корабль порохом, и позже покажу вам, как мы вычерпываем ящики со слитками моей клешней, но сейчас я собираюсь вскрыть его еще немного с помощью наших друзей наверху.

И он это сделал, это была такая слаженная работа, какую только можно себе представить, между «Планджером» и баркасом с «Эмиэбилити» наверху. Баркас, нагруженный балластом для тяжести, сбросил кошку на прочном тросе, и Стэнли, осторожно маневрируя, подхватил ее своей клешней и зацепил за рваную пробоину в борту затонувшего судна. Сделав это, «Планджер» выпустил поплавок в качестве сигнала на поверхность, и баркас с силой потянул, пока трос не натянулся, и кошка не вырвала кусок дерева.

Это было чертовски умно, но у этого трюка были свои ограничения. Даже когда он срабатывал, он вырывал лишь небольшие или сломанные бревна, а иногда кошка соскальзывала или бревна просто не поддавались. Вот почему работа шла так долго, и вот почему я провел две чудесные недели, наслаждаясь морским воздухом и погружениями в волшебной машине Стэнли, пока он прогрызал себе путь в затонувший корабль. Так я снова и снова спускался в «Планджере» и видел, как ящики со слитками вылавливали из ила, опускали в корзины, спущенные сверху, и поднимали наверх. Но в конце концов нам понадобилось вскрыть остатки хранилища, где все еще лежала оставшаяся часть золота, и потребовались более суровые меры.

Стэнли торжественно сообщил мне, что взорвет хранилище пятидесятифунтовым зарядом пороха в водонепроницаемой подводной мине, снабженной часовым взрывателем и спусковым механизмом. Трепет страха и изумления пробежал по мне при мысли об этом, и я попытался расспросить его о том, как и почему. Но он лишь наглухо замкнулся и не сказал ничего о том, как эта штука работает, кроме того, что уже сказал. Он, однако, дал мне на нее взглянуть, хотя смотреть там было особо не на что. Это был необычно тяжелый бочонок, с какими-то болтами и креплениями, и гнездом для длинного винта, которым он крепился к корпусу «Планджера». Настоящий механизм был внутри, и Стэнли не позволил ни мне, ни Хиггинсу его увидеть.

И вот 10 августа я снова спустился в «Планджере». Я так славно проводил время и был так впечатлен машинами Стэнли, что не думал об использовании пороха ни о чем ином, кроме как об ожидании нового развлечения. Ей-богу, каким же я был дураком! И вы, молодежь, запомните: если светит солнце и вы счастливы и румяны, это не значит, что вас вот-вот не сбросят в нужник. И мы пошли вниз, и Стэнли подвел нас к затонувшему судну, уравновесив «Планджер» так, чтобы он парил прямо над морским дном.

— Ну что ж, — сказал он и потянулся к большой барашковой гайке, установленной на валу, который выходил наружу через корпус, прямо под медным куполом в носовой части. — Я поверну эту гайку, — сказал он, быстро вращая гайку и ее вал, — и это отвинтит наружный конец от внутренней части устройства. — Он поработал некоторое время, пока гайка не стала свободно вращаться в его руках. — А! — сказал он. — Готово. — Он уверенно мне улыбнулся. — Все в порядке. Мина сброшена на морское дно перед нами. Теперь я подниму мину своей клешней и точно установлю ее на затонувшем судне, чтобы получить наибольшую выгоду от взрыва. Затем мы поднимемся на поверхность и отойдем в безопасное место. Брансуик! — сказал он, просовывая голову и плечи в купол. — Поднять судно на одну сажень и дать задний ход, чтобы я мог увидеть мину и поднять ее клешней.

— Есть, сэр! — сказал Брансуик и потянулся к рычагу помпы.

В этот самый миг один из кривошипных валов, который тек сильнее прочих, внезапно выстрелил внутрь с силой пули, и струя воды, твердая, как железный прут, ударила из дюймового отверстия в корпусе и сбила Брансуика с ног, словно его ударило ядром. «Планджер» тут же начал оседать на морское дно.

13

«…дорогие мои девочки, с величайшим нетерпением жду возможности возобновить наше знакомство и еще раз извиниться за то, что прибыла без предупреждения. Что до этого молодого человека, который похож на моего покойного мужа, было бы забавно с ним познакомиться. Нельзя ли это устроить? Или, вернее, не утруждайте себя, просто пришлите мне его адрес».

(Из письма леди Сары Койнвуд от вторника, 4 августа 1795 года, из Кингс-Хауса, Спэниш-Таун, Ямайка, к миссис Элис Поуис и миссис Пейшенс Джордан, плантация Поуис, Корнуолл, Ямайка).

*

С той самой минуты, как она ступила на берег Ямайки, леди Саре оказывали все почести, на какие только были способны колонисты. Весть о ее прибытии молнией пронеслась по Кингстону, ее разносили на крыльях восторга пажи, рабы, горничные и слуги, что мчались от двери к двери с наспех нацарапанными записками.

Едва заслышав невероятную новость, эти заклятые соперницы за первенство в обществе, миссис Люси Фицгиббон (супруга мэра Кингстона) и миссис Сандра Портленд (супруга мистера Сола Портленда, самого богатого человека в Вест-Индии), каждая в своем доме, вскакивали на ноги и с криком требовали карету, прекрасно зная, что их врагиня делает то же самое. На дороге к докам их кареты устроили настоящую гонку: кучера безжалостно стегали несчастных кляч, а тяжелые экипажи позади них опасно раскачивались, когда на поворотах железные ободья теряли сцепление с дорогой и кареты с заносом неслись в сторону, высекая снопы искр.

Победила жена мэра. Ее карета, расшвыривая грузчиков, рабов, носильщиков, клерков, солдат, зевак, шлюх, бондарей, свечных торговцев и мириады других представителей человечества, кишащих на булыжниках оживленного порта, не говоря уже о том, что перемолола под колесами бесчисленных кур, шляпы, пироги, фрукты, собак и прочие мелкие предметы, оказавшиеся на пути ее неудержимого натиска.

Но карета жены мэра, с ее торжествующим кучером, ухмылявшимся через плечо на поверженную соперницу, и ее взмыленными, промокшими от пота лошадьми, встала аккурат напротив трапа почтового пакетбота «Камберленд», преградив путь миссис Портленд. По крайней мере, так бы и случилось, прояви жена мэра расторопность: она взвизгнула, требуя опустить подножку, выпорхнула, подобрав юбки, со своим черным пажом по пятам, и истерично понукала лакея немедленно доложить о ней тем, кто на борту. Но, увидев, как с грохотом опускается подножка и распахивается дверца кареты соперницы позади, она без дальнейших церемоний взбежала по трапу, сопровождаемая своей прислугой.

Спустя несколько секунд, с сердцем, трепещущим от триумфа и восторга, она была принята в капитанской каюте самой Прекрасной Койнвуд. Но сперва ее ждало острое разочарование. Ибо на палубе жену мэра встретила горничная леди Сары, оказавшаяся огромной, уродливой женщиной с отвратительными усиками. Она была нелепо одета в изысканное платье, почти как знатная дама, но тем не менее была таким созданием, какое ни одна женщина с тонким вкусом не стала бы держать у себя в услужении, и миссис Фицгиббон на миг задумалась, а так ли уж хороша эта леди Сара Койнвуд, как о ней пишут лондонские газеты и журналы.

Ибо миссис Фицгиббон, в свои двадцать девять лет, была в самом расцвете красоты, имела четверых прелестных детей, обожающего мужа и (почти) неоспоримое лидерство в кингстонском обществе. Более того, она была одета в утреннее платье с завышенной талией и пышной юбкой из синего шелка, с узкими рукавами до запястий. Мерцающая ткань была усыпана крошечными желтыми цветами, а наряд дополнял огромный свободный капот-кибитка с лентами в тон платью, обрамлявший ее ниспадающие локоны. Этот великолепный ансамбль был сшит горничными миссис Фицгиббон в соответствии с цветными модными картинками из «Дамского журнала», который присылала миссис Фицгиббон ее мать из Лондона.

На мгновение Люси Фицгиббон приосанилась, а затем грубая служанка открыла дверь в капитанскую каюту, и она оказалась лицом к лицу с Сарой Койнвуд.

— Миссис Люси Фицгиббон, миледи, — доложила служанка. — Супруга его чести, мэра Кингстона.

И тут пузырь ее гордыни лопнул. Великолепная женщина, непринужденно сидевшая в каюте, была одета в хлопковую рубашку без рукавов, завязанную на плечах узлами, что открывало взору ее гладкие белые руки в их обнаженной прелести от запястья до плеча. Простое платье было перехвачено на талии широким шелковым поясом, которому вторили несколько витков тонкой ленты, чудесным образом удерживавшей массу тяжелых каштановых локонов.

Люси Фицгиббон не могла знать, что источником вдохновения для стиля леди Сары послужил новый и возмутительный портрет куртизанки Терезы Тальен кисти французского художника Давида, гравюры с которого только что контрабандой ввезли в Англию, но до Ямайки они доберутся еще через много месяцев. Тут Люси Фицгиббон всей глубиной своей души поняла, что перед ней — новая мода, а на ней самой — вчерашний день.

Хуже того, она почувствовала себя неуклюжей, ей показалось, что цвет ее лица испорчен, несмотря на всю ее заботу с широкополыми шляпами и зонтиками, и что нос у нее слишком большой, бедра слишком широкие, глаза слишком маленькие, губы слишком тонкие, платье плохо сшито, а руки грубые и волосатые, как у того создания, которым она только что пренебрегла. Одним словом, она неизбежно и обреченно сравнивала себя с леди Сарой Койнвуд. И Люси Фицгиббон прикусила губу и вздохнула.

Наблюдатель более проницательный, чем жена мэра, заметил бы крошечную самодовольную усмешку, скользнувшую по лицу Прекрасной Койнвуд. Мимолетное выражение, которое выросло, расцвело и угасло в одно мгновение, сменившись улыбкой, нежной, как сама любовь.

— Дорогая миссис Фицгиббон, — сказала леди Сара, — я так рада с вами познакомиться. Последние недели все мужчины и женщины на этом корабле не говорили ни о ком, кроме вас, и я надеюсь, вы покажете мне, как все устроено на Ямайке. — Она запнулась, и в глазах ее мелькнула тень тревоги. — Я так надеюсь, что смогу называть вас своим другом?

Еще тридцать секунд назад леди Сара даже не слышала о миссис Фицгиббон, но леди Сара была так прелестна и так неотразимо владела искусством очаровывать, что несчастная Люси Фицгиббон сникла, как подснежник под ударом молота.

И вот леди Сара была стремительно уведена с корабля (милостиво попрощавшись с подобострастным, обожающим ее капитаном и командой) и усажена в карету миссис Фицгиббон. В порту собралась огромная толпа, с каждой минутой разраставшаяся, так как со всех сторон сбегались новые люди, на чьих устах гудело имя Прекрасной Койнвуд. Когда прекрасная дама появилась, толпа разразилась приветственными криками, и кучеру миссис Фицгиббон пришлось пустить в ход кнут, чтобы пробиться сквозь давку. Проезжая мимо миссис Портленд, кипевшей от злости в своем великолепном экипаже с атласной обивкой и красивыми расписными шторками от солнца, миссис Фицгиббон обратила внимание леди Сары на свою приятельницу, и они с леди Сарой вежливо помахали ей, отъезжая.

Это было в четверг, 30 июля. К следующему воскресенью леди Сара сумела, перепрыгнув через головы мистера и миссис Фицгиббон, подняться еще выше по общественной лестнице: она, ее служанка и весь ее багаж были перевезены по просьбе губернатора, графа Балкарреса, в его собственную резиденцию, Кингс-Хаус, в столице, Спэниш-Тауне.

Таким образом, она оказалась на вершине, какой бы та ни была, ямайского общества, и подниматься выше было уже некуда. Единственной трудностью было удержаться от презрительной усмешки при виде этого захудалого, убогого, грязного городишки с его узкими улочками и деревянными домами, среди которых виднелись жалкие кирпичные остатки кастильского величия. Даже Дом правительства, где заседала Ассамблея, на той же площади, что и резиденция губернатора, был ветхим и неуклюжим, со стен его осыпалась штукатурка, а еще там стояла нелепая статуя адмирала Родни в образе римского полководца — изваяние, лишенное и изящества, и смысла.

На самом деле Саре Койнвуд оставалось покорить лишь одну небольшую вершину: самого благородного графа-губернатора. Его не пришлось долго уговаривать, и он получил достаточно «милостей», чтобы оставаться любезным, но он был ей не по вкусу, как и все остальное в этом нелепом, душном, мещанском аду на земле. К счастью, лорд Балкаррес был слишком занят, чтобы досаждать ей, — ему приходилось иметь дело с восстанием среди некоторых туземцев острова. Леди Сара не питала ни малейшего интереса к делам черных дикарей, и, поскольку волнения происходили далеко, в каком-то Богом забытом месте под названием Монтего-Бей, она пресекала эту тему всякий раз, когда о ней заходила речь. Тем не менее, этот вопрос так занимал умы окружающих, что она навела справки у своей служанки.

— Что это за мароны, Коллинз? — спросила леди Сара, принимая ванну вечером в день своего прибытия в Кингс-Хаус. — Эти мароны, от которых столько хлопот?

— Здоровенные молодцы, миледи, — с восторженным видом сказала Коллинз. Она говорила с поваром его светлости, который был знатоком в этом деле. — Здоровенные черные мужики, миледи, с огроменными мышцами, что живут в лесах как дикари и свиней голыми руками душат, шеи им сворачивают, а мясо сырым жрут. Бегают совсем голые, только мушкет при них да абордажная сабля, и берут себе девок каких захотят из рабынь, а хозяева только рады, что их баб покрывают, да и девкам потеха. Самый мелкий из них — шесть футов ростом, и… — она рискнула бросить на хозяйку косой, сальный взгляд (чей интерес она, похоже, пробудила), — …и, — сказала она, — мужское достоинство у них вот та-акое! — Она развела ладони примерно на два фута.

— Довольно! — сказала хозяйка и подумала о прекрасном Расселасе, которым она даже не успела насладиться, прежде чем его погубили. Она злобно зарычала, когда нахлынули горькие воспоминания. — Хватит об этом! — отрезала она. — Мы здесь ради определенной цели, и я не потерплю вмешательства ни от кого и ни от чего. У его светлости есть войска, чтобы разобраться с этими маронами. Я поговорю с ним позже и потребую, чтобы были приняты надлежащие меры.

14

Известно, что беда случается, если несколько вещей отказывают разом. Взять хотя бы случай с «Планджером»: было по меньшей мере четыре способа поднять его со дна. Поэтому, хотя Стэнли был потрясен не меньше меня, когда сломался вал кривошипа, поначалу он действовал как человек, знающий порядок действий и готовый к предсказуемой аварии.

— Подними его! — кричит Стэнли, перекрикивая ужасающее шипение и брызги яростной водяной струи, что била горизонтально через весь аппарат, ударяя в рычаг трюмной помпы, который согнулся — да, в самом деле согнулся под ее напором. — Держи его голову над водой, пока я заткну течь!

Брансуик лежал без чувств на досках тесной, узкой палубы, и вода уже плескалась вокруг, норовя заполнить ему рот и легкие. Я перегнулся через него и вздернул Брансуика за шкирку. Лицо его было рассечено глубокой раной от виска до челюсти от удара о какой-то выступ, и он обмяк, как труп. Стэнли протолкнулся мимо меня, пригнулся под смертоносной струей морской воды и направился к стеллажу с инструментами.

— Вот, — сказал он, бросая мне моток прочного троса. — Привяжи его в вертикальном положении, чтобы он не захлебнулся.

Я пропустил веревку под мышки Брансуика и усадил его так, чтобы его ноги торчали поперек палубы, а спина упиралась в корпус. Затем я привязал его к медной вентиляционной трубе, чтобы он не упал. Он поник, уронив белое лицо на грудь, и был похож на мертвеца, но кровь хлестала сильно и свежо, так что он был вполне себе жив. За неимением лучшего я отрезал перочинным ножом рукав своей рубашки и обмотал полотно вокруг головы Брансуика.

Тем временем Стэнли занимался чертовски щекотливой задачей — пытался заткнуть течь. В левой руке он держал конический железный шип длиной около фута, заостренный с одного конца и пару дюймов в ширину с другого. Этот инструмент был плотно обернут тонким листом свинца, служившим прокладкой. В правой руке у него был тяжелый железный молот с бойком добрых четыре фунта веса, и он кружил вокруг сверкающей струи воды, словно заклинатель змей перед разъяренной коброй. Задача была в том, чтобы ввести острый конец шипа в струю ровно настолько, чтобы нацелить его на отверстие, но не настолько, чтобы давление входящей воды его выбило. И затем, если Стэнли не промахнется и правильно рассчитает удар, один сильный удар молота должен был вогнать шип в пустую медную трубку, из которой вылетел вал кривошипа, и тем самым заткнуть течь.

Легко сказать, но отчаянно трудно сделать в тесном пространстве, когда со всех сторон торчат стержни и рычаги, упираясь тебе в локти и поясницу, а верхняя часть корпуса изгибается над головой, так что и выпрямиться толком нельзя, и сила воды каждые несколько секунд выбивает шип из рук. Пару раз Стэнли сам подбирал его, осторожно уворачиваясь от струи, пролетавшей прямо у него над головой. Пару раз я подбирал его и подавал ему. Он пробовал снова и снова, и я видел, как он устает и руки его начинают дрожать.

— Хочешь, я попробую? — спросил я.

— Нет, — сказал он, — ты не знаешь, как это делается, — и снова принялся за дело.

Никто не мог бы упрекнуть его в недостатке мужества и хладнокровия в столь ужасном положении. Но, с другой стороны, не будь у него этих качеств, он бы никогда и не занялся подводной навигацией, верно, этот маленький мерзавец? И тогда бы я не оказался здесь с ним. Но в конце концов, когда вода на палубе поднялась уже на фут, он установил шип на место и нанес по нему ужасающий удар молотом. Бум! И бум-бум-бум! — пока не вогнал его до конца.

Тишина. В ушах у меня все еще стоял яростный рев течи, но сам звук исчез. Стэнли в изнеможении рухнул на палубу и сидел, тяжело дыша, по пояс в воде. Он уронил молот, и мы посмотрели друг на друга.

— Что ж, мистер Босуэлл, — сказал он, — будьте так добры, встаньте к помпе, мы поднимем судно и продолжим с того места, на котором остановились.

Он моргнул, глядя на меня с невозмутимым видом. Этим мерзавцем нельзя было не восхищаться. Признаюсь без обиняков: в тот момент я до смерти перепугался и совершенно потерялся на этой глубине (если вы позволите такой каламбур в данных обстоятельствах). Во мне не осталось ни капли былой ярости или запала. Во-первых, я промок до нитки, а на глубине в двадцать пять морских саженей море чертовски холодное, даже на Ямайке. Так что, может, я и не ответил «Есть, сэр!», но встал на колени и принялся качать рычаг помпы, как миленький. Откачка трюма, как вы помните, была первым способом поднять «Планджер».

Но рычаг был погнут и не работал как следует, и, что еще хуже, мои усилия наталкивались на сильное сопротивление. Как бы сильно я ни наваливался на рычаг, казалось, я не могу как следует откачать воду из судна. На самом деле я скорее гнул рычаг, чем работал помпой.

Стэнли некоторое время наблюдал за мной, затем просунул голову в купол и выглянул наружу. Там, где мы сели на дно, вокруг клубились ил и всякая муть, и ему потребовалось время, чтобы что-то разглядеть. Я наблюдал за ним краем глаза, продолжая свои тщетные попытки.

— Прекратите откачку, мистер Босуэлл, — сказал он. — Выходные отверстия помпы, должно быть, забились. Мы прочно сели на дно, и я полагаю, что выходные отверстия раздавлены о камни, кораллы или что-то в этом роде.

Он посмотрел на меня, и я посмотрел на него. Он слабо улыбнулся и пожал плечами, словно извиняясь. Густой, горячий страх поднялся в груди и заполнил голову. О Боже Всемогущий, неужели я умру в этой ужасной маленькой машине? Утону, задохнусь или меня раздавит, когда корпус не выдержит давления воды?

Должно быть, я сказал Стэнли что-то в этом роде, потому что, когда волна страха немного схлынула, он уже тараторил без умолку, чтобы успокоить меня.

— Я выпущу аварийный поплавок, и корабль поднимет нас на тросах, закрепленных на палубе, — сказал он.

Это звучало хорошо, и вот красный поплавок взмыл вверх, и вскоре мы почувствовали, как «Планджер» дернулся, когда те, кто был наверху, потянули за подъемные тросы. Они тянули и тянули, но все было напрасно. Он застрял намертво. Но Стэнли не сдавался.

— Вертикальное весло, Босуэлл! — сказал он и указал на кривошип, который его вращал. — Оно нас освободит!

Я вмиг вскочил на ноги и принялся его вращать. Но и это не помогло. Вертикальный винт предназначался для точной регулировки, когда судно было хорошо выровнено. Мы набрали слишком много воды, и от этой треклятой штуки не было никакого толку.

— Что ж, — сказал я, — это все, на что вы способны? Мина лежит прямо у нас под носом, и часовой механизм тикает. Нам что, сидеть здесь, пока нас не разнесет в щепки? — Я огляделся в поисках какого-нибудь выхода. — Разве мы не можем открыть люк и выплыть на поверхность? — спросил я, встал и потянулся к люку в верхней части корпуса.

— Нет! — вскричал он, внезапно испугавшись. — Я не умею плавать!

— А я, черт побери, умею, — сказал я. — Как открыть этот люк?

— Нет! — воскликнул он, вскакивая и хватая меня за руку. — Слишком глубоко, толща воды нас раздавит, и люк мы никогда не откроем, и… и…

— Отстань! — бросил я и оттолкнул его.

Я взобрался по короткому трапу и потянулся к винтам, которыми медный купол крепился к воротнику. Он был почти точной копией носового купола.

— Нет! — почти истерично закричал он от страха. — Открыть этот люк — верная смерть! Вы же видели, как вода хлестала из-под вала кривошипа. Здесь будет хуже. Нас раздавит в одно мгновение.

— И что с того? — сказал я. — Если останемся здесь, нам крышка, это уж точно. — Я опустил взгляд — мне в голову пришла мысль. — Срежьте путы с этого бедолаги и дайте ему шанс, — сказал я, указывая на Брансуика, а сам занялся одной из больших барашковых гаек и с силой повернул. Она шла туго, но я и впрямь человек очень сильный, и вскоре гайка поддалась.

— Нет! — снова выкрикнул он. — Не трогайте… — И тут его голос изменился, он закричал на меня с внезапной надеждой. — Босуэлл! — воскликнул он. — Свинцовый киль! У меня от страха мозги отказали. Бросайте эти болты и помогите мне сбросить свинцовый киль. Боже правый, я забыл про эту треклятую штуку!

Я мигом опустился на колени рядом с ним, пока он рылся в поисках инструментов среди хлама, сброшенного на палубу со стеллажей, привинченных к корпусу. Он нашел медный гаечный ключ и нащупал огромный болт с квадратной головкой, торчавший из досок палубы.

— Их четыре! — сказал он. — Этот, этот, этот и вот этот! — Он указал на них там, где они высовывались из узкой решетки посреди палубы. — Нужно отвинтить каждый, чтобы сбросить киль, — сказал он и, насадив ключ на первую гайку, с силой потянул. Но ничего не вышло. У него не хватило силенок.

— Давайте я! — сказал я. — Показывайте, как!

— Вот так, — сказал он, кладя мои руки на длинную рукоятку. — Против часовой стрелки! Тяните, Босуэлл, тяните! Мои часы сломались, но, думаю, у нас не больше десяти минут, пока не рванет заряд!

Первый болт я ослабил быстро, хоть он и был затянут на совесть, и в том месте, где гайка прилегала к медной шайбе в решетке, виднелась густая зеленая патина. Но хотя болт и пошел, вытащить его не удавалось.

— Он не выходит! — сказал я.

— Конечно, нет! — ответил он. — Болты и не могут выйти — на их стержнях внутри корпуса есть выступы, которые их удерживают. Если бы мы их вытащили, в корпусе образовалась бы пробоина. Болты проходят сквозь корпус и входят в свинцовый киль. Каждый из них — четыре фута длиной.

— Черт побери, — с досадой произнес я, представив себе эту картину. — Но ведь киль плотно прижат ко дну и не может от нас отделиться, а корпус давит на киль сверху. Как же я отвинчу эти треклятые штуковины, если корпус и киль зажаты вместе?

— Но вы сможете! — воскликнул он. — Неужели не видите, дурак вы этакий? Вы должны отвинчивать каждый болт понемногу, по очереди, и тогда каждый будет работать как винтовой домкрат, понемногу раздвигая корпус и киль. Вы фактически поднимете корпус на четырех болтах, пока мы не освободимся. Неужели не видите?

Теперь я видел. Я простил ему то, что он назвал меня дураком, и принялся по очереди тянуть каждый болт. Ей-богу, работа была адская, а ключ для нее не годился. Он постоянно соскальзывал, сбивая грани головок болтов и оттого держался еще хуже. В конце концов я швырнул эту треклятую штуковину в сторону и стал крутить пальцами, обмотав головки болтов полой своего сюртука для лучшего захвата. Пальцы мои кровоточили, пот заливал глаза, мышцы молили о пощаде, и все это было чертовски неудобно. Я не мог как следует ухватиться, чтобы приложить всю свою силу, да и, возясь с куском металла на самой палубе, не мог даже занять удобное положение. А вода внутри, уж поверьте, все прибывала. Головки болтов теперь были глубоко под водой.

— Быстрее, Босуэлл, ради всего святого, быстрее! — торопил Стэнли. Он оглядывался на корму, представляя себе тот взрыватель, что он упаковал в свою подводную мину. Никто лучше него не знал, насколько тот надежен и какова вероятность, что он взорвет порох вовремя.

— Попробуйте сами крутить эти треклятые штуковины, если думаете, что справитесь быстрее! — бросил я, и он попробовал. Но не смог сдвинуть ни один из них даже на волосок. Даже когда взялся за ключ.

И тут раздался скрип, и корпус сдвинулся.

— Быстрее! Быстрее! — вскричал Стэнли и снова попытался повернуть один из болтов. — Идет! — сказал он, ибо на этот раз даже он смог его провернуть.

Мы крутили и крутили, и корпус снова сдвинулся. Первый и второй болты внезапно пошли свободно, без сопротивления, и нос заметно поднялся. Мы издали радостный клич, решив, что свободны. Но третий и четвертый болты держали, и добраться до них было еще труднее, потому что вода стекала в тот конец, и, работая, я был наполовину под водой. Эти треклятые штуковины и крутились туже, ведь из-за подъема носа судно встало под углом к свинцовому килю, и оставшиеся болты перекосило в их гнездах.

— Сколько у нас времени, Стэнли? — спросил я, отплевываясь, когда вынырнул, чтобы глотнуть воздуха.

— Не знаю, — солгал он. Я видел это по его глазам. Его треклятый часовой механизм, должно быть, уже опаздывал. Я задержал дыхание, сунул голову под воду и снова и снова крутил третий болт, пока он не пошел свободно, и нос не подскочил еще на фут. Я перешел к четвертому болту, где вода была еще глубже, и поначалу даже не мог нащупать эту треклятую штуковину, потому что работал вслепую. Когда мои пальцы наконец сомкнулись на нем, болт стоял намертво: самый тугой и упрямый из всех. Большой угол наклона носа делал работу невозможной. Но я впился пальцами в металл, помогая себе оторванной полой сюртука, и я жал и крутил, словно Геркулес, душащий змея.

Я проигрывал. Я не мог сдвинуть этот квадрат металла, и меня охватило отчаяние. Я взревел от страха и ярости, но рев мой потонул в пузырях мутной воды, смешанной со всей грязью из трюма. И тут снизу, от длинного болта, донесся отчетливый щелчок-стук, когда он освободился, и «Планджер» качнулся, задрал нос, накренился и начал всплывать.

И вот тогда, верите или нет, началось самое худшее. Без киля, служившего балластом, она не понимала, где верх, а где низ, и даже где нос, а где корма. Нас со Стэнли то ставило на голову, то швыряло на задницы. Она качалась и качалась с пьяным, тошнотворным движением. Вода хлестала из конца в конец, так что нельзя было и вздохнуть, не захлебнувшись. Все, что не было закреплено, гремело и каталось по дну, а корпус гудел и барабанил всякий раз, когда что-то ударялось о него.

Но на самом деле это было еще не самое худшее. Самое худшее случилось потом.

Оно настигло нас — страшный, глубокий, подобный грому гул. Это взорвался пороховой заряд; он рокотал, и ворчал, и отдавался глубоко внутри, под ребрами, а «Планджер» рвануло вверх, и он закувыркался, словно недокуренная сигара, выброшенная из окна кареты. Корпус дрожал и трясся, а море вокруг нас кипело. Я видел белую пену в носовые иллюминаторы, а затем на миг — синее небо, когда мы вырвались на поверхность лишь для того, чтобы снова нырнуть и кувыркаться, кувыркаться без конца.

Кажется, я все это время был в сознании и держался как мог, чтобы меня не швыряло по сторонам. Но Стэнли обмяк, похолодел и мотался из одного конца судна в другой, пока я не поймал его и не обхватил рукой.

Бог знает, сколько это продолжалось, но в конце концов «Планджер» прекратил свое безумное барахтанье и лишь качался из стороны в сторону, выпрямившись так, что его верхний купол торчал над водой примерно на фут. Стэнли был без сознания, но жив; Брансуик каким-то чудом тоже был жив и даже давал о себе знать стонами и рвотой. И я тоже был жив, так что, полагаю, жаловаться не на что. Мы пробыли так некоторое время, я придерживал Стэнли, а Брансуик слабо пытался развязать себя, пока не раздался стук и оклик, и баркас с «Эмиэбилити» подошел к борту. Они отвинтили люк, рывком распахнули его, и внутрь просунул голову капитан Марлоу.

— Эй, на борту! — крикнул он. — Все целы?

— Да, — ответил я. — Вытаскивайте нас отсюда!

И вот Марлоу протиснулся внутрь «Планджера», отчего тот снова закачался и чуть не потонул к черту, когда люк ушел под воду, и внутрь хлынуло море. Но команда баркаса удержала его, и мы с Марлоу передали наверх раненых.

Когда я наконец и сам выбрался наружу, под жаркое солнце и на свежий воздух, облегчение и радость захлестнули меня с такой силой, что я просто сел на дно лодки, чтобы никому не мешать, подставил лицо солнцу и глубоко дышал, пока команда заводила на «Планджер» трос (оба его подъемных троса лопнули), снова закрывала люк и правила к бригу, что стоял в полумиле от нас на другой стороне бухты. Баркас шел на веслах, и тащить «Планджер» на буксире было тяжело, но я был счастлив сидеть на солнце и не обращать внимания на то, что творилось вокруг.

Когда мы добрались до брига, Стэнли и Брансуика подняли на борт, и ими занялся второй помощник, исполнявший обязанности лекаря, поскольку в свое время был подмастерьем у коновала в Джермантауне. Этот джентльмен пустил каждому из них по дюжине унций крови, что было его средством от всех недугов. Он подошел ко мне со своим ланцетом и чашей, но я предложил ему на выбор: либо он немедленно исчезнет с моих глаз, либо я тут же свалю его с ног. Он выбрал первое.

Марлоу подсуетился, принес мне рому и предложил свою каюту, чистую одежду и койку для отдыха. Я воспользовался его предложением, спустился вниз и заснул, ибо был измотан и измучен безумной качкой «Планджера». Проспал я до самого утра, и когда проснулся, чувствовал себя гораздо лучше; слуга Марлоу уже приготовил для меня свежую воду, полотенца и мыло.

К тому времени «Планджер» уже подняли из воды и снова закрепили на шкафуте. Невероятно, но он все еще был цел и подлежал ремонту, ибо его массивный дубовый корпус остался невредим, а внутреннее оснащение получило лишь незначительные повреждения. Но без нового свинцового киля он был бесполезен, а его клешни-манипуляторы оторвало, и они были утеряны. Все это, а также тот факт, что Стэнли только что взорвал последнюю из своих мин, положило конец всяким надеждам поднять золото из Морганс-Бей, и над бригом «Эмиэбилити» повисла гнетущая атмосфера уныния.

Я вытащил с бака Хиггинса, где тот бездельничал, и сказал Марлоу, что мы будем благодарны, если он предоставит нам свою шлюпку и команду, чтобы вернуться в Монтего-Бей. Я объявил наше партнерство расторгнутым и заявил, что любой дальнейший ремонт каких-либо металлических изделий будет производиться на основе предоплаты наличными. И как раз в тот момент, когда мы с Хиггинсом собирались спускаться за борт, где нас уже ждал баркас, из сходного трапа на шканцах выполз Стэнли, с таким видом, будто его кошка на коврик срыгнула. Он вытащил себя из койки, чтобы попрощаться со мной. Он качался на ногах и щурился от яркого солнца.

— Мистер Босуэлл, — сказал он, — вы спасли мне жизнь, сэр. Я бы никогда не провернул те болты. У меня нет такой силы. — Он пошатнулся и побрел ко мне в рубашке и бриджах, босой, с прядями волос, свисающими на лицо. — Вот моя рука, сэр! — сказал он. — Если вам когда-нибудь понадобится услуга от Фрэнсиса Стэнли, вам стоит только попросить.

Я пожал его руку, он улыбнулся, и к нему вернулась часть его былой бодрости. Он указал на «Планджер».

— Вы видите мое творение, мистер Босуэлл? Видите, как он все выдержал? А значит, моя конструкция доказала свою состоятельность! Знайте, сэр, я уже обдумываю, какими средствами можно продолжить это предприятие.

— Прекрасно, мистер Стэнли, — сказал я, — но продолжать вы будете без меня.

— А! — сказал он и кивнул, увидев выражение моего лица. — Да будет так, — сказал он. — Но если передумаете, то найдете меня здесь еще неделю или две. Если не считать часового механизма, мои мины можно изготовить и на борту корабля, а взрыватели я надеюсь смастерить из фитиля.

— Удачи вам, сэр! — сказал я и мысленно представил, как его уже разнесло на куски во время его опытов.

И вот мы с Хиггинсом спустились в шлюпку и направились в Монтего-Бей, в безопасность — как мы тогда думали. На самом деле, со Стэнли, его бочонками с порохом и зажженными фитилями мы были бы в большей безопасности.

15

«Мистер Босуэлл, молодой джентльмен, столь разительно напоминающий сэра Генри, — преуспевающий торговец, чье заведение находится в Монтего-Бей. Его можно найти там, расспросив любого человека».

(Из письма от 6 августа 1795 года от миссис Элис Поуис и миссис Пейшенс Джордан с плантации Поуис, Корнуолл, Ямайка, к леди Саре Койнвуд, Кингс-Хаус, Спэниш-Таун, Ямайка).

*

— Обиды, милорд? — произнесла леди Сара с выражением глубочайшего презрения на лице. — Как можно предполагать, что у племени черных дикарей могут быть обиды на правительство Его Величества?

В богато, даже чрезмерно украшенной приемной повисла неловкость. Прислуживавшие слуги в напудренных париках и бриджах до колен нервно переглядывались. Лорд Балкаррес в парадном мундире, со шпагой на боку, ерзал на стуле в окружении своих адъютантов и на приеме, где собрались все сливки ямайского общества: епископ, спикер палаты, лорд-мэр, судьи, полковники милиции и, наконец, что не менее важно, разношерстные члены ассамблеи и миллионеры (что в большинстве случаев было одним и тем же) — все они, вместе со своими дамами.

Каждый до единого был облачен в свой лучший, самый официальный придворный наряд, невзирая на его полную непригодность для здешней кипящей жары. И все это — ради той, чье сногсшибательное платье и сверкающие драгоценности затмевали их всех, пока она сидела с прямой спиной и презрительным видом на обеденном стуле из красного дерева со спинкой в форме щита работы Гиллоу из Ланкастера (собственная мебель лорда Балкарреса, доставленная с большими затратами из Англии).

— Миледи, — сказал Балкаррес, — вы, как и я, недавно прибыли в колонию и, возможно, не осведомлены о той грозной силе, которую представляют собой мароны Трелони-Тауна. Будет в высшей степени целесообразно выслушать их… э-э… кхм… обиды.

По комнате прошел шепоток, люди стали переговариваться, прикрывая рты руками. Всем было известно, что леди Сара вращается в высших кругах лондонского общества и близка с принцем Уэльским и Билли Питтом. Таким образом, рассказы, которые она привезет домой и нашепчет в нужные уши, могли принести Балкарресу герцогский титул или сломать его, как прутик. Такова была сила «политики нижних юбок».

Леди Сара мило улыбнулась, скрывая скуку и нетерпение. У нее не было времени ни на дерзких туземцев, ни на мелкие войны. Ей нужна была тихая, мирная Ямайка, чтобы она могла заняться своими собственными, куда более важными делами. Она хотела быстрых действий со стороны военных, чтобы те растоптали, избили, раздавили и стерли в порошок туземцев, приведя их к покорности.

— Милорд, — сказала она, — я не боюсь этих маронов, ибо верю в защиту присутствующих здесь английских джентльменов, — (каждый из которых мгновенно выпрямился, устремил суровый взгляд вперед и втянул живот), — как и все дамы, собравшиеся здесь сегодня, ибо красота всегда должна полагаться на силу. — Она обвела взглядом комнату, и дамы, жеманясь и трепеща, поддержали ее. — И я ни на мгновение не допускаю мысли, милорд, — сказала она, обращаясь прямо к Балкарресу, — что в благородной груди такого солдата, как вы, могла бы существовать хоть малейшая… осмотрительность… когда речь идет о перспективе военных действий.

Балкаррес стиснул зубы и улыбнулся, как мог. Он и сам был достаточно политиком, чтобы понять, когда его обыграли. На следующий день, 3 августа, он выступил перед Ассамблеей и решительно отверг условия, представленные от имени маронов Джоном Тарпом, кустосом Сент-Джеймса. Более того, он объявил на всем острове военное положение и приказал 83-му полку выступить в Монтего-Бей и ожидать его прибытия.

Когда он покидал палату, его приветствовали со всех сторон, ибо всякий человек любит войну, когда сражаться на ней будут солдаты, а ему самому воевать не придется.

В толпе мистер кустос Тарп подбросил в воздух шляпу, получив то, чего всегда хотел: 83-й полк, посланный спасать его город. Триумф Балкарреса был омрачен лишь грузной фигурой, которая пробилась сквозь толпу инабросилась на его светлость с кулаками. Балкаррес даже почувствовал удар в висок, но тот был неточен, и, обернувшись, он увидел крупного пожилого мужчину, сбитого с ног и лишившегося чувств от удара прикладом солдатского мушкета. Он не узнал нападавшего, но позже ему сообщили, что это был майор Джон Джеймс, генеральный суперинтендант маронов.

Несколько дней спустя 83-й полк прибыл в Монтего-Бей под восторженные крики горожан. Общее командование осуществлял полковник Уильям Фитч, в распоряжении которого была тысяча человек его собственного полка и еще сотня из 62-го. Кроме того, под командованием полковника Стэнфорда прибыли двести кавалеристов со своими скакунами — люди из 20-го и 18-го легких драгунских полков. Эта мощная сила из регулярных войск вместе с местной милицией выставила против маронов Трелони-Тауна в общей сложности более двух тысяч солдат. Оставалось дождаться лишь их генерала, лорда Балкарреса.

Столь масштабное передвижение войск не могло не дойти до Трелони-Тауна, а когда весть достигла его, она вновь сместила чашу весов маронской политики в сторону мистера Вернона Хьюза.

— Смотрите, дети мои! — ревел он перед толпой молодых воинов. — Смотрите, как проклятые силы Вельзевула обрушились на нас! Чего стоит обещание белого человека? Чего стоит слово Тарпа, или Босуэлла, или майора Джона Джеймса?

Они приветствовали его так же громко, как приветствовали Балкарреса у здания Ассамблеи. И в ту же ночь небольшие отряды маронов разбрелись во все стороны, чтобы сжечь ферму здесь, перерезать несколько глоток там, насиловать, жечь и ускользать прежде, чем станет возможен ответный удар. Таков был маронский способ ведения войны. Разведка боем перед великим нападением на Монтего-Бей, которого теперь жаждал каждый из них.

В Спэниш-Тауне лорд Балкаррес читал ужасающие донесения о деяниях маронов и впал в нерешительность. Он отложил свой отъезд в Монтего-Бей и созвал совет офицеров, чтобы решить, что будет лучше: немедленно ударить по Трелони-Тауну или же рассредоточить свои силы для защиты самых ценных активов острова — огромных сахарных плантаций с их рабами, скотом и постройками. Он не мог сделать и то, и другое, а потому несколько дней не делал ничего, пока в конце концов решение не было принято за него.

*

Несколько дней после своего успеха — подталкивания лорда Балкарреса к действиям против маронов — леди Сара Койнвуд и сама пребывала в нерешительности, ибо знала, чего хочет, но не знала, как этого достичь.

Она проделала долгий и трудный путь в своем стремлении отомстить Флетчеру, этому созданию, что так глубоко ее тревожило своим сверхъестественным сходством с ее покойным мужем, его родным отцом. Для Сары Койнвуд это были глубокие и ядовитые воды, бросавшие ее в те же безумные фантазии о мести, пытках и увечьях, которым она предавалась во время плавания из Англии.

В этот период миссис Коллинз и все остальные слуги в доме лорда Балкарреса стали со страхом прислушиваться к звяканью колокольчика в людской, который вызывал то одного, то другого из них в комнату миледи, где она сидела в свободном шелковом пеньюаре и думала, думала и думала, потому что теперь она точно знала, где найти Джейкоба Флетчера. Она даже встречала людей, знавших его под вымышленным именем Босуэлл, и была встревожена услышанным, ибо казалось, он обладал точно таким же талантом к зарабатыванию денег, как и его отец. Этот факт лишь питал и взращивал сверхъестественный страх в глубине ее души, что Джейкоб Флетчер — это возрожденный сэр Генри, вернувшийся, чтобы наказать ее за мучения, которым она подвергала его в первой жизни.

Это были невообразимые мысли, и леди Сара знала это. Знала и боялась, потому что ее младший сын Виктор был безумен, да и ее Александр был далеко не нормален, а ее собственную мать одно время держали взаперти. Но каким бы ни было состояние ее собственного разума, леди Сара была женщиной железной воли и совершенно нетерпимой к слабости. И все же, все же, она не могла до конца отделаться от нечестивого ужаса, что Джейкоб Флетчер — нечто большее, чем простой смертный… хотя ничто из этого ни в малейшей степени не поколебало ее решимости убить мистера Флетчера как можно более неприятным способом.

Наконец она ухватилась за единственный неоспоримый факт, сиявший сквозь туман, что ее окружал. Поскольку ничто, кроме личной мести, ее не устроит, она должна оказаться в пределах досягаемости мистера Флетчера. Она должна отправиться в Монтего-Бей. Она должна подобраться достаточно близко, чтобы ударить ножом, ибо это не тот вопрос, который можно решить выстрелом из огнестрельного оружия на расстоянии. И вот леди Сара послала за своей горничной, Коллинз, отложила шелковый пеньюар и потратила время, чтобы одеться и предстать в самом выгодном свете. Затем она отправила лорду Балкарресу записку, прося чести встретиться с его светлостью в самое ближайшее, удобное для его светлости время.

Ее быстро проводили в большой, прохладный кабинет с затененными окнами, выходившими на главную площадь Спэниш-Тауна и убогий Дом правительства. Снаружи доносились слабые звуки голосов и конского топота. Балкаррес был занят с парой секретарей и офицером регулярных войск в красном мундире и горжете. Все почтительно встали при ее появлении, и ей тут же подали стул.

— Добрый день, милорд, господа! — сказала она.

— Миледи! — ответили они хором.

— Чем можем служить вам, дорогая леди Сара? — спросил сам Балкаррес.

— Милорд, — сказала она, — от имени женщин Ямайки я пришла умолять вас немедленно встать во главе ваших сил в Монтего-Бей и атаковать маронов в их цитадели, дабы навсегда искоренить эту угрозу.

Балкаррес улыбнулся, обманутый сладостью ее выражения.

— Дорогая леди, — сказал он, — вы многого не знаете об этой проблеме. У меня много других обязанностей…

И тут ее собственное нетерпение и высокомерие едва не выдали ее.

— Лорд Балкаррес, — сказала она, прервав его, — если вы не сделаете, как я прошу, то по возвращении в Лондон я буду вынуждена доложить о вашей нерешительной некомпетентности мистеру Питту, когда в следующий раз буду с ним ужинать.****

Среди присутствующих пронесся вздох. Балкаррес побелел от гнева и вызывающе стиснул челюсти. Он был первым человеком короля на этом острове и обладал огромной властью. Леди Сара мгновенно пожалела о глупости своих слов. Была тысяча способов сделать это лучше. Она проклинала себя за то, что была не в себе, и кляла Джейкоба Флетчера на чем свет стоит. Но она пристально смотрела в глаза Балкарреса, и ни один мускул на ее лице не выдал ее смятения. И так — несправедливо, нечестно и нелогично… она победила. Балкаррес был сломлен ее видом абсолютной уверенности; уверенности в том вреде, который она могла ему причинить политическим эквивалентом удара кинжалом в спину, причем кинжалом отравленным. У Балкарреса не было никакой гарантии, что он переживет такую атаку, и гнев уступил место страху. И вот Балкаррес дрогнул и опустил глаза.

— А! — сказала леди Сара, с огромным облегчением прочитав эти знаки. — И еще одно, милорд. Для обеспечения моей личной безопасности я буду сопровождать вас в Монтего-Бей, поскольку величайшая концентрация военной силы на острове будет собрана вокруг вас.

— Как пожелаете, миледи, — пробормотал Балкаррес, и к субботе, 8 августа, леди Сара и лорд Балкаррес уже обосновались в Монтего-Бей. Его светлость разместил свой штаб в ратуше, внутри наконец-то достроенного земляного форта, а леди Сара позволила разместить себя в доме мистера Тарпа, кустоса. Убогий, грязный городишко был битком набит военными, и народ (чувствуя себя в должной безопасности и под защитой) требовал сокрушительного удара по маронам.

Однако, прибыв в Монтего-Бей, леди Сара вовсе не желала, чтобы война началась. Ее целью было найти Джейкоба Флетчера и выиграть время для действий против него. Поэтому ее устраивало, чтобы в городе стоял сильный гарнизон, надежно защищенный от нападения, и она сказала Балкарресу, что с маронами следует поступить по всей строгости, дав им суровое предупреждение и шанс сдаться. Балкаррес, все еще опасаясь того, что она может сказать о нем в Лондоне, ответил маронам Трелони-Тауна леденящим кровь ультиматумом.

«Вы вынудили страну, которая долго лелеяла и пестовала вас как своих детей, считать вас врагом, — говорилось в нем. — Вследствие этого было объявлено военное положение». Далее он обещал, что если мароны не сложат оружие перед его светлостью к четвергу, 11 августа, то он выступит против них во главе своих войск и сожжет их город дотла.

Тем временем, едва ее багаж выгрузили в лучшей спальне миссис Тарп, леди Сара тут же отправила миссис Коллинз навести справки о Флетчере. Затем, приняв гостеприимство миссис Тарп, леди Сара была вынуждена вытерпеть общество этой дамы, осчастливленной столь высокой честью, а также глазеющей троицы ее ближайших подруг, разодетых в пух и прах. Она уделила им пятнадцать мучительных минут, а затем сослалась на головную боль и удалилась в свою комнату. Там она и приняла миссис Коллинз, которая вернулась час спустя. После стольких усилий разочарование было горьким.

— Его там нету, миледи, — доложила миссис Коллинз. — Ушел он. Я нашла его лавку — «Ли и Босуэлл» — и поспрашивала. Ушел рыбачить за золотом с затонувшего корабля в Морганс-Бей, вместе с одним американским джентльменом, по имени Стэнли, у которого есть новый особый аппарат для работы под водой… Миледи? — Здоровенная женщина резко оборвала речь, ибо хозяйка ее побледнела и качнулась в кресле.

— Флакон! Принеси его! — сказала леди Сара, указывая на синий флакон с длинным горлышком на туалетном столике. Миссис Коллинз принесла флакон, и леди Сара брызнула несколько капель его содержимого на платок и поднесла к носу. Комната наполнилась ароматом лаванды. Леди Сара глубоко вдохнула, и страх немного отступил.

— Рыбачить за золотом под водой! — произнесла леди Сара. — С особым аппаратом для этой цели? Ты так сказала, Коллинз?

— Да, мэм, — ответила Коллинз, не понимая неестественного страха, поднимавшегося в душе ее хозяйки. Не зная, как сочетание погони за золотом с неким новаторским механическим устройством захватило бы и очаровало сэра Генри Койнвуда.

Леди Сара сделала усилие. Она выпрямилась и стала тщательно расспрашивать служанку.

— Когда его ожидают обратно? — спросила она.

— На этой неделе, миледи. У него дела назначены на одиннадцатое. К этому времени вернется. Один смуглый джентльмен в лавке сказал, что мистер Босуэлл — а ваше сиятельство знает, что это его имя — мистер Босуэлл очень щепетилен в деловых встречах. Никогда не бывало, чтоб он пропустил…

— Заткни свой треклятый рот! — рявкнула леди Сара с такой яростью, что Коллинз подпрыгнула.

Леди Саре не нужно было говорить, что мистер Босуэлл никогда не упускает деловой возможности. Она знала это так же твердо, как знала, что он никогда не опаздывает, никогда не обвешивает, умеет считать в уме, что он — гений в зарабатывании денег, что он одержим любовью к механизмам и может сторговаться с самим дьяволом и остаться в выигрыше. Она все о нем знала, потому что знала его раньше. Отрицать это было бессмысленно. Этот сорняк пустил корни в ее сознании и теперь прочно в нем обосновался.

— Коллинз! — сказала она, когда волна страха снова отхлынула. — Ты выяснишь, где мистер Босуэлл преклоняет на ночь голову. Ты проникнешь в это место в ночь на десятое августа, и мы с тобой вместе будем ждать прибытия мистера Босуэлла одиннадцатого числа.

Миссис Коллинз была озадачена.

— Да, мэм, — сказала она. — Я уже знаю, где этот хмырь живет, миледи. Он снимает комнаты у цветной женщины, за Роуп-Уок-стрит. — Но она запнулась, боясь сказать лишнее. Поколебавшись, она все же продолжила, ибо на кону стояла и ее собственная шея: — Но… простите за дерзость, миледи… как это будет сделано? Подробности, миледи? И как нам с вами потом целыми уйти?

За этим последовал один из тех редких моментов, когда физическая прелесть внешности леди Сары не смогла скрыть уродливого изъяна внутри: она обернулась к своей служанке с гнусной злобой.

— Слушай меня, ты, здоровенная, жирная, страхолюдная стерва, — сказала она. — Клянусь убийствами, что ты совершила, абортами, что ты устраивала, и омерзительными усиками на твоем лице, что если ты еще хоть раз задашь мне вопрос, я велю повесить и анатомировать тебя в течение недели. Ты меня поняла?

Миссис Коллинз съежилась перед злом, горевшим в ее хозяйке, и больше ни единого слова не было сказано между ними на эту тему. Таким образом, миссис Коллинз так и не узнала всей правды, а именно, что после долгих месяцев нездоровых размышлений о мести эгоистичный, блестящий, ограниченный и хитрый ум леди Сары теперь опасно помутился.

Так что никакого толкового плана расправы над Флетчером не было — лишь неодолимое желание убить его любой ценой. И уж точно не было никакого плана, как кому-либо выйти сухим из воды.

16

Мы с Хиггинсом покинули «Эмиэбилити» на рассвете 10 августа, в понедельник. Капитан Марлоу снарядил баркас под парус под командованием первого помощника Лоуренса, и со свежим береговым бризом мы через пару часов были в Монтего-Бей, где сразу увидели, что назревают события. Во-первых, гавань была полна транспортов, включая огромный старый 64-пушечный корабль, переоборудованный для перевозки войск путем снятия батареи главной палубы, а также несколько торговых судов, некоторые из которых были приспособлены для погрузки лошадей.

Была там и пара шлюпов под флагами Королевского флота. Это меня напугало, но и вполовину не так сильно, как Лоуренса и его людей, которые до смерти боялись попасть под вербовку, и мне стоило немалых трудов уговорить их причалить к берегу на время, достаточное, чтобы мы с Хиггинсом выбрались. А затем они налегли на весла, как одержимые, чтобы снова уйти в море. И были совершенно правы, ибо один из флотских шлюпов послал за ними в погоню лодку, но те опоздали, и баркас вышел из гавани и взял курс на Морганс-Бей.

И вот мы с Хиггинсом побрели по жаркому пляжу в город. Это было уже не то место, которое мы покинули: оно лопалось от солдат — 83-й пехотный, 62-й пехотный и сильный отряд регулярной кавалерии, редчайшая диковинка в колониальных войнах и знак того, как высоко ценило правительство метрополии ямайский сахар. Милиция тоже была на ногах, и город больше походил на плац Конной гвардии, чем на Монтего-Бей. Они даже возвели форт в центре города, и сам лорд Балкаррес (не кто иной) прибыл во всем своем величии из Спэниш-Тауна, чтобы принять командование.

Все это было сделано для противодействия угрозе со стороны маронов Трелони-Тауна, которая, казалось, никуда не делась, а наоборот, вернулась с новой силой. Я послал Хиггинса в «Ли и Босуэлл», чтобы сообщить, что мы вернулись, а сам пошел к Сэмми, чтобы узнать от него новости. Но, по словам соседей, он уехал вглубь острова к семье своей жены. Похоже, она ждала ребенка, и Сэмми решил не рисковать. Он думал, что там им будет безопаснее, если дело дойдет до боев.

И вот я побрел обратно в «Ли и Босуэлл», жалея себя за то, что рядом нет Сэмми Боуна, с которым можно было бы поделиться приключениями. В лавке мои люди сообщили мне (с большой радостью и удовлетворением), что маронов наконец-то искоренит добрый лорд Балкаррес со своими солдатами, и что им дали срок до тринадцатого, чтобы сдаться на его милость, чего, как надеялся весь Монтего-Бей, они не сделают, ибо это испортит все веселье (Видите? Что я вам говорил? Когда грязную работу должны делать две тысячи солдат в красных мундирах, всем остальным не терпится подраться). Они также рассказали мне, что старый майор Джон Джеймс сидит в тюрьме в Спэниш-Тауне по обвинению в нападении на лорда Балкарреса: он, напившись до невменяемости, набросился на губернатора у здания парламента. Это была плохая новость, без сомнения, ибо я восхищался этим пылким старым воякой, пусть он и был занудой со своей борьбой на руках.

Наконец, я припоминаю, что они пытались сказать что-то о знатной английской миледи, приехавшей из Спэниш-Тауна в свите Балкарреса. Но я их оборвал, потому что к тому времени устал, был не в духе, и меня не интересовала подобная чепуха.

(На этом месте, парни, ваш дядюшка Джейкоб предостерег бы вас: запомните хорошенько, что не все, кажущееся неважным, можно без опаски оставлять без внимания, и какая же это треклятая трагедия, когда человек не знает, в какой именно момент этого делать нельзя).

В любом случае, в тот день у меня была назначена встреча с потенциальным клиентом, искавшим управляющего плантациями, и я хотел переодеться, чтобы выглядеть наилучшим образом. Может, в нынешней чрезвычайной ситуации он и не появится, но никакого сообщения об отмене он не присылал, а я не собирался упускать выгодное дело. И вот я направился обратно в переулок за Роуп-Уок-стрит, к дому миссис Годфри, где я снимал комнаты. Это был большой, аккуратный, побеленный деревянный одноэтажный дом в собственном ухоженном цветочном саду, обнесенном штакетником. Он стоял на отшибе, ближайший дом был довольно далеко. Я подошел к дому, поднялся по трем ступеням на большую, тенистую веранду; мои сапоги гулко застучали по доскам… и остановился. Что-то было не так. В доме стояла тишина. Был уже полдень, самая жара, но на веранде не было миссис Годфри, дремлющей в тени, и не было слышно ни звука от полудюжины детей, которые обычно играли в доме и во дворе.

Я помедлил мгновение, затем пожал плечами и достал ключ. Должно быть, все спят, подумал я. Либо так, либо ушли к каким-нибудь друзьям или соседям. Я сунул ключ в замок и обнаружил, что дверь не заперта. Подозрение, а за ним и страх, кольнули где-то на затылке. Я слышал жуткие рассказы о набегах маронов всего в нескольких милях от Монтего-Бей. Что, если они пробрались сюда и разделались с миссис Годфри и ее выводком?

— Миссис Годфри? — крикнул я во весь голос и рванулся вперед.

Внутри дома было темно — ставни были закрыты от палящего солнца, и я ничего не видел.

Затем начался хаос.

Дверь за мной захлопнулась, и я тяжело рухнул — веревка захлестнула мне ноги. Что-то с силой ударило меня по затылку, и в голове закружились ослепительные, тошнотворные огни. Я не совсем отключился, но не мог ни пошевелиться, ни соображать. Затем чьи-то руки стали дергать меня, переворачивать, и высокий, пронзительный, безумный женский голос зашипел мне в ухо слова ненависти, а кулаки принялись молотить по лицу. Другие руки, грубые и сильные, стянули веревкой мои запястья и лодыжки и туго затянули.

— Держите его! Поднимите его ко мне! Давайте его сюда! Отдайте его мне! — визжал голос, дошедший до исступления.

Это существо пускало слюни и рыдало от нетерпения. Кто-то рывком поднял меня, так что я оказался сидящим на полу, со связанными ногами, вытянутыми вперед, и связанными за спиной руками. Сильные, тяжелые руки обхватили мою шею, так что я едва мог дышать, а толстые ноги обвились вокруг моей талии — я был связан, как ягненок на бойне. Я не мог пошевелить ни единым мускулом.

С кружащейся головой и замершим в легких дыханием я смутно почувствовал, как еще кто-то плюхнулся мне на ноги и, протянув руки, принялся рвать и терзать мою рубашку. Безумный, рыдающий голос был прямо у моего лица, а затем в груди кольнуло раз-другой острой болью, и потом… Господи Всемогущий! Самое омерзительное ощущение, какое я когда-либо испытывал за всю свою жизнь. Я взревел от муки, задергался, пытаясь сбросить их, но в ответ услышал лишь маниакальный смех, и руки за спиной еще туже сжали мне горло. Затем та же быстрая, острая боль, и я закричал в предчувствии, еще до того, как меня постигла та же жуткая пытка.

И в этот миг в душной черной комнате был уже не один, а два пенящихся от ярости безумца, и одним из них был я. Я лягался, дрался, кусался и извивался с первобытной энергией зверя в предсмертной агонии. Право, сомневаюсь, что и дюжина мужчин смогла бы меня удержать, а моих двух врагов разбросало во все стороны. Та, что поменьше, отлетела вмиг, но чудовище, вцепившееся мне в спину, держалось, пока я не перевернулся на живот, не подтянул связанные колени, не выгнул спину и, собрав все силы, не рванулся вверх и назад, чтобы рухнуть на спину, впечатав ублюдка в половицы под нашим общим весом — вот только это была «она», ибо я безошибочно ощутил спиной пару огромных, жирных сисек.

Я откатился в сторону, едва толстые руки обмякли, и попытался встать на ноги, но спутанные лодыжки снова меня опрокинули. Я снова вскарабкался на ноги, и, когда глаза немного привыкли к темноте, смутно разглядел маленькую темную фигуру, бросившуюся на меня с блестящей сталью в руке. Я изо всех сил рванул веревки на запястьях, и они поддались, но не до конца, и, не имея возможности парировать удар, я пригнул голову, зажмурился и, нагнувшись, боднул фигуру. По божьей милости нож прошел мимо, и я угодил ей (ибо обе были женщинами) прямо в живот и сложил ее пополам, как сломанную ветку.

Но та, что покрупнее, снова была на ногах и замахнулась на меня дубинкой. Я повернулся и принял удар на плечо, когда она замахнулась снова. Путы на моих запястьях уже рвались, но она заехала мне под левое ухо и почти оглушила. Комната снова поплыла, раздался дикий, радостный вопль, и, ей-богу, они снова набросились на меня, вдвоем. Не думаю, что за все свои драки я когда-либо испытывал подобный неестественный ужас перед тем, что эти две фурии могут со мной сделать, если повалят. Я прыгал и вертелся, в ужасе и отчаянии пытаясь удержаться на ногах, но со связанными ногами это было безнадежно, и они снова меня опрокинули. Но тут, как раз в тот миг, когда я с глухим стуком рухнул на пол, мои руки наконец освободились, и я смог дать им сдачи, да еще и с процентами.

Одним ударом я отправил ту, что поменьше, в полет, и повернулся к другой, которая вцепилась мне в шею и душила, как фермер курицу. Что ж, прекрасно, в эту игру я тоже умею играть! И вот какая славная у нас завязалась на полу потасовка — только мы вдвоем. У обоих были толстые шеи и большие руки, но ей было не сравниться со мной, особенно когда я обезумел от страха и боли. Пальцы у меня сильные, и я давил и сжимал, пока пот не полился с моего лба градом, а то, что было в моих руках, не превратилось в покойника.

Когда все было кончено, я отшвырнул огромную, обмякшую тушу в сторону, и меня затрясло от такого ужаса, какого я прежде не знал. И медленно, приходя в себя, я понял, что в комнате теперь светло — дверь распахнута, и внутрь льется солнце, — и, более того, что я один, а другой мой враг давно сбежал. Я опустил взгляд на мертвое лицо рядом и снова вздрогнул, потому что узнал ее. А если я знал ее, то знал и кем, должно быть, была ее сообщница; то есть ее хозяйка.

Уродливое, мужеподобное лицо с щетинистыми усиками было безошибочно узнаваемо. Это была Мэгги Коллинз, служившая леди Саре Койнвуд на Мейз-Хилл, 200, в Гринвиче, когда я спасал Кейт Бут из ее лап, пока горел дом. До этого момента я счастливо верил, что моя мачеха сгорела в том пожаре дотла, но теперь я знал, что это не так. Невероятно, но эта женщина была не только жива, но и каким-то образом выследила меня на Ямайке и пришла за своей местью. Я посмотрел на свою грудь и увидел, что она со мной сделала. На разорванной рубашке виднелись два небольших, аккуратных прямоугольных лоскута сырого мяса, из которых сочилась кровь. Это озадачило меня, потому что в те дни я еще не видел, как афганцы в Индии сдирают кожу со своих пленников.

Все просто: четыре неглубоких надреза ножом, чтобы очертить полоску кожи, затем ноготь большого пальца под один край и быстрый рывок, чтобы сорвать полоску. Чем меньше полоски, тем дольше длится пытка. Я снова содрогнулся. Если бы она хотела просто убить меня, она могла бы сделать это десять раз, но, похоже, этого было недостаточно.

Мысль об этом вызвала приступ дрожи, я, шатаясь, вышел на улицу и сел в кресло-качалку миссис Годфри, пока дрожь не унялась. Затем я заставил себя вернуться внутрь, мимо жирного трупа, распластавшегося на полированном полу, чтобы обыскать дом в поисках моей хозяйки и ее детей. Было жутко открывать каждую дверь, боясь того, что я там найду, но, слава богу, их там не было, и все было аккуратно и прибрано. Я мог лишь предположить, что миссис Годфри ушла добровольно, забрав с собой детей. Несомненно, это устроила проклятая леди Сара Койнвуд, хотя я так и не узнал, как именно, и куда делась миссис Годфри. ^[7]

Я закрыл дверь, за которой осталась миссис Коллинз, и долго сидел на веранде в тени, время от времени прикладываясь к кувшину с ромом, который я прихватил из кухни. Меня крепко встряхнуло и выбило из колеи. Мне нужно было подумать, все обмозговать. Главной угрозой было то, что теперь может сделать Сара Койнвуд. Ей достаточно было настучать на меня ближайшему судье, и я бы оказался в кандалах на пути в Англию, ведь я был не кто иной, как известный убийца и беглец от правосудия. Более того, здесь я был с женщиной, задушенной моей собственной рукой. Как это будет выглядеть в глазах мистера Тарпа, кустоса? По всей вероятности, леди Сара сможет выбрать для меня виселицу по своему вкусу — ямайскую или английскую! Ей-богу, как же я жалел, что рядом не было Сэмми Боуна. Просто чтобы поговорить с другом.

В конце концов, с великой скорбью я решил, что должен снова рвать когти. Было горько бросать все, что я построил на Ямайке, но я не видел иного выхода. Эта женщина никогда не отступится, а на ее стороне были все законы и вся власть острова. Значит, нужна лодка. Ночью я украду лодку, мореходную, под парусом, но достаточно маленькую, чтобы я мог управиться с ней в одиночку, и отправлюсь в Америку. Но сначала мне понадобятся кое-какие вещи из лавки: деньги, во-первых, — в сейфе у меня было полно золота. По крайней мере, это я мог забрать. А еще мне понадобятся секстант, карты, еда, одежда и припасы. И оружие тоже: пистолеты, сабля, порох и пули.

Как только я составил план, дух мой воспрял, ибо боль приносит нерешительность, а действовать всегда лучше, чем мешкать. Без сомнения, ром тоже помог. Я рассудил, что время теперь драгоценно, и лучше двигаться как можно быстрее. Если закон еще не пришел за мной, значит, леди Сара его еще не послала, но она могла сделать это в любую минуту. И вот я запер дом и осторожно направился к «Ли и Босуэлл».

Добравшись до центра города, я почувствовал себя увереннее. Никто не обращал на меня никакого внимания, разве что здоровались, как обычно. Мимо маршировали солдаты, проскакал отряд драгун, и я заметил общее движение людей, спешивших в сторону нового форта у ратуши.

Что-то, без сомнения, назревало, я видел это по возбуждению в их глазах и диким ухмылкам на лицах. Но я держался особняком и как можно быстрее добрался до лавки. Она была закрыта и заперта, что взбесило меня даже в такой момент. Во что играют мои люди? Будь у меня хоть полмозга, я бы понял, насколько мне выгодно, чтобы там никого не было, но человек не может изменить свою натуру, и я проклинал упущенную выгоду. Впрочем, все остальные лавки тоже были закрыты. Как я и сказал, что-то назревало.

Но я отпер входную дверь, проскользнул внутрь и пошел за вещами, за которыми пришел. Я опустошил сейф, нашел холщовый мешок для своих товаров, достал пистолеты и драгунскую саблю, которую брал с собой для визита в Трелони-Таун с майором Джеймсом. Я как раз устроился в своей задней комнате, чтобы дождаться темноты, как в парадную дверь заколотили, а затем звякнул колокольчик, когда ее толкнули.

— А ну, парни! — раздался громкий голос. — Не заперто, а негодяй, небось, в задней комнате!

Грохот быстрых тяжелых шагов приближался, и я вскочил, зная, что мой час настал. Времени зарядить пистолеты не было. Не было времени даже выбраться через черный ход. Меня охватил тошнотворный страх, я попятился от двери и со звоном выхватил изогнутый клинок из стальных ножен. Дверь распахнулась, и на меня уставились три или четыре красных, потных лица.

— Ура Босуэлллу! — крикнул первый из них и повернулся к своим приятелям. — Разве я не говорил, что он парень что надо для потехи!

— Молодец, старина Боз! — крикнул другой. — Вижу, у тебя уже шестьдесят патронов и штык наточен!

И они рассмеялись и захлопали меня по спине. Это были мои клиенты, офицеры милиции. Несколько из тех, с кем я особенно старался подружиться, потому что они приносили больше всего заказов. Они были в форме, жаждали приключений, и каждый уже изрядно набрался.

— Это треклятые мароны, старина Боз! — сказал один из них. — Этот старый негодяй Монтегю идет сюда с горсткой своих, чтобы сдаться.

— Ага, — сказал другой. — Думает, получит королевскую милость. — И все они громко и долго смеялись.

— Погодите-ка, парни! — сказал их предводитель, капитан по имени Уиткрофт. Он слегка нахмурился. — Ультиматум его светлости обещает полное прощение тем, кто сложит оружие.

— Ба! — сказал один из них. — На черномазых это не распространяется! — и он повернулся ко мне с пьяной ухмылкой. — А ну, пошли с нами, Босуэлл, — сказал он. — Убери свою саблю, мы нарочно за тобой зашли, ведь ты человек азартный и не захочешь пропустить такое веселье! — И они снова рассмеялись, схватили меня под руки и потащили с собой, в очевидном заблуждении, что я как раз в ту самую минуту собирался присоединиться к веселью по собственной воле. Они даже засунули мою саблю в ножны и воткнули мне за пояс пистолеты, ибо сами были вооружены точно так же.

Возможно, если бы я сохранил голову на плечах и придумал какой-нибудь хитрый предлог, я мог бы ускользнуть. Но мозги у меня помутились, а внутри все перевернулось от жуткого ожидания ареста, сменившегося головокружительным облегчением. А может, и нет. Может, только настоящее кровопролитие заставило бы этих ублюдков отвязаться, а я колебался, стоит ли их убивать. И вот меня увлекли за собой, оставив мои приготовления (и небольшое состояние в золотых монетах) в мешке под прилавком, где, насколько я знаю, они лежат и по сей день.

Мы вывалились на улицу, улюлюкая и крича, и направились к форту, где собралась огромная толпа. Судя по тому, что они орали мне в ухо, пару дней назад Балкаррес официально уведомил маронов Трелони-Тауна, что либо они сдадутся и сложат оружие к 13 августа, либо он атакует Трелони-Таун с двумя тысячами солдат и сожжет его дотла. Перед лицом этой угрозы капитан Монтегю и тридцать шесть отборных воинов-маронов шли в Монтего-Бей, чтобы сдаться и проверить обещание Балкарреса о справедливом обращении. Полагаю, Монтегю знал, что иначе ему не спасти свой город, и потому пошел на эту отчаянную меру, подобно жителям Кале в древние времена, сдавшимся английской армии с петлями на шеях в мольбе о пощаде.

Что ж, судя по настроению моих доблестных милиционеров и разраставшейся толпы жителей Монтего-Бей и солдат всех мастей, Монтегю зря терял время. Они жаждали как минимум повешения.

Последовал час или два карнавального веселья и пьяных забав, пока толпа развлекала себя в ожидании капитана Монтегю. Вспыхивали драки, карманники и торговцы сновали в толпе, и в конце концов у форта появился лорд Балкаррес на коне, в окружении эскорта драгун.

Среди офицеров, сгрудившихся вокруг него, я увидел своего старого знакомого, полковника Джервиса Галлимора, который пытался расплатиться с капитаном Мочо пулями. По толпе прошел слух, что мароны приближаются к городу, и что Балкаррес намерен лично принять их, чтобы вершить над ними королевское правосудие.

Вскоре показался отряд Монтегю, шедший пешком; по обеим сторонам ехали солдаты 18-го легкого драгунского полка, а сзади маршировала рота 83-го. Волна возбуждения прокатилась по окружавшим меня людям, и я воспользовался этим шансом, чтобы наконец ускользнуть от своих спутников. Я все еще боялся, что меня арестуют в любую минуту, и хотел лишь одного — убраться подальше. Я нырнул в толпу и был свободен, но лишь на полминуты, потому что врезался прямо в руки самого кустоса Тарпа и отряда констеблей.

— Мистер Босуэлл! — сказал он с озадаченным, встревоженным видом.

— Что? — переспросил я, делая вид, что не слышу его за криками толпы, и попытался протиснуться мимо. Но мои мышцы напряглись, когда на мою руку легли чьи-то ладони.

— Это крайне неловко, мистер Босуэлл, — сказал Тарп.

— Мне нужно идти, сэр, — сказал я и опустил руку на эфес сабли. Я огляделся. Кроме Тарпа, их было всего трое, и на миг я подумал, не зарубить ли их. Но это было бесполезно. Повсюду были солдаты.

— Мистер Босуэлл, — сказал Тарп, придвинувшись ближе, — я знаю вас как честного, прямого человека, но… — Остальное потонуло в реве толпы, и краем глаза я увидел Монтегю и отряд маронов вокруг него, все вооружены. Среди них я узнал Уитфилда. Тарп что-то кричал, пытаясь докричаться. Орал мне в самое ухо. Я уловил обрывок фразы.

— …серьезный характер этих обвинений, — сказал он, — и мертвое тело служанки леди Сары…

Лошади драгун гарцевали, поднимая пыль, толпа напирала, и солдаты 83-го развернулись и стали оттеснять людей. Лорд Балкаррес читал маронам какую-то бумагу. Монтегю и остальные с тревогой смотрели на него. Я не мог расслышать, что говорил Балкаррес.

— В таком случае я вынужден вас задержать, сэр, — донесся голос Тарпа. — Ибо леди Сара Койнвуд весьма влиятельна в Англии, хоть я и не верю в вашу виновность.

Руки на моих плечах сжались. Поодаль, в толпе, я увидел еще солдат, у некоторых в руках были кандалы. Монтегю возвысил голос в гневном протесте. Несколько маронов вскинули мушкеты, драгуны сомкнули ряды и принялись охаживать их плашмя саблями. Завязалась дикая свалка. Маронов задавили числом и заковали по рукам и ногам. Лишь один избежал этой участи. Капитан Уитфилд взвел курок мушкета, упер ствол себе под подбородок и нажал большим пальцем ноги на спусковую скобу.

Бах! Это был единственный выстрел. Кровь и мозги алым туманом взметнулись в воздух, и Уитфилд осел на землю.

— Боже мой! — воскликнул Тарп, совершенно сбившись с того, что пытался мне сказать. — Вы видели это, сэр?

— Да, — ответил я.

— Они не дадут себя заковать, — сказал он. — Для них это хуже смерти.

— А что насчет меня? — спросил я.

Он нахмурился и заколебался.

— Черт побери, сэр, — сказал он, — у меня серьезные сомнения на сей счет. — Он огляделся, понизил голос и заговорил мне в самое ухо: — Вы не поверите, мистер Босуэлл, но в Англии о вашей обвинительнице, этой знатной даме, Саре Койнвуд, ходят кое-какие слухи. Я знаю это, потому что у меня есть сестра, которая пишет мне обо всех лондонских сплетнях. — Он виновато кашлянул, как человек, чувствующий, что сказал нечто постыдное, а затем возвысил голос, чтобы все слышали: — И более того, юный Босуэлл, я просто отказываюсь верить, что вы способны задушить женщину! — Он принял решение. — Сэр! — сказал он. — Дадите мне слово, что явитесь в здание суда?

— Охотно! — ответил я, решив забрать свой холщовый мешок из лавки и убраться с Ямайки в течение часа.

Он улыбнулся и отечески положил мне руку на плечо.

— В таком случае, будь обвинение в убийстве хоть тысячу раз доказано, я отпускаю вас под открытый надзор вашего друга, капитана Уиткрофта, — сказал он, и у меня сердце ушло в пятки. — Уиткрофт! — крикнул он и замахал рукой, чтобы привлечь внимание этого мерзавца.

Затем он минут пять объяснял все Уиткрофту, который громко протестовал, называя обвинения ложными и злонамеренными, но по его глазам я понял, что он и вполовину не так убежден в этом, как Тарп. Впрочем, полагаю, ему не посчастливилось читать письма сестры Тарпа, которые просветили бы его насчет моей ведьмы-мачехи.

Затем Тарп и его констебли удалились, а Уиткрофт со своими друзьями потащил меня в ближайший трактир. Все они изображали веселых товарищей, мы пели старые песни и пили за старые тосты. Но мою саблю и пистолеты они отобрали, а свои держали наготове. Они меня крепко остерегались, и правильно делали, ибо я постоянно искал случая свалить парочку из них и сбежать, но они не дали мне ни единого шанса. Они даже ходили за мной на задний двор, когда я шел отлить к стене, а я-то был уверен, что это и будет моя возможность для побега.

А когда стало поздно, и парни начали тереть глаза и зевать, Уиткрофт (который был поумнее, чем казался) послал за ножными кандалами и приковал меня к дубовому столбу, так что столб оказался у меня между ног. Он обставил это как шутку, но тем не менее держал меня крепко.

Так мы и провели ночь в трактире, и никто из них не пошел домой, поскольку все были мобилизованы на действительную службу. Утром они, пошатываясь, побрели на плац за городом, где в биваке стояли их люди (полк кавалерии из добровольцев-плантаторов). Меня они тоже взяли с собой, поскольку весь Монтего-Бей был закрыт, заперт и парализован (включая и суд мистера Тарпа), потому что маронская война наконец-то началась всерьез, и Балкаррес в тот самый день выступал на Трелони-Таун.

17

«Что касается этого Босуэлла, или Флетчера — под каким бы именем он ни скрывался, — я отвергаю обвинения этого очаровательного суккуба и принимаю во внимание лишь добрые слова, что повсеместно говорят об этом молодом человеке, и, будучи первым лицом в этой колонии, я намерен поступить с ним по справедливости, а мадам пусть катится ко всем чертям».

(Из письма лорда Балкарреса от 10 августа 1795 года из Монтего-Бей, Ямайка, своему брату Чарльзу, Литтл-Брук-стрит, Ганновер-сквер, Лондон).

*

Около часа пополудни в понедельник, 10 августа 1795 года, в самый разгар полуденного зноя, миссис Тарп отдыхала на кушетке в своей гостиной, обмахиваясь веером и лениво перелистывая страницы Ackerman’s Repository — богато иллюстрированного журнала, номер которого только что прибыл из Англии и был не старше двух месяцев. Она пыталась читать, но ее мысли были заняты грандиозными военными приготовлениями, призванными наконец искоренить маронскую угрозу на земле колонии. Этим, и еще невероятной честью принимать у себя леди Сару Койнвуд.

Внезапно в дверь резко постучали — весьма необычно для такого времени дня, когда здравомыслящие люди прячутся от жары. Она прислушалась сквозь тонкую деревянную стену и закрытую дверь, как служанка медленно пошла встречать гостя, и напрягла слух, чтобы определить посетителя по голосу. Кто бы это мог быть?

К ее изумлению, донеслись отчетливые звуки потасовки, резкий шлепок, взвизг ее горничной и топот быстрых, легких шагов, исчезающих вверх по лестнице в сторону ее собственной лучшей спальни. В тот же миг в ее дверь постучали, и она распахнулась, явив ее горничную, Джемайму, со слезами на глазах и распухшей щекой, горевшей от только что полученного удара.

— Мэм, — сказала девушка, ошеломленная случившимся, — леди Сара…

— Да? — отозвалась миссис Тарп.

— Она только что вошла, мэм!

— О? Хочешь сказать, она выходила в такую жару, не сказав мне?

— Да, мэм.

Миссис Тарп обдумала это поразительное нарушение этикета. Может быть, так ведут себя знатные особы? Миссис Тарп озадаченно нахмурилась. Ей так не хотелось показаться… ну… жалкой жительницей колонии в глазах гостьи.

— И она ударила меня, мэм.

— Что? — переспросила миссис Тарп, не желая этого слышать.

— Вот сюда, мэм! — сказала девушка, указывая на свою опухшую щеку.

— Глупости! — твердо сказала миссис Тарп. — Занимайтесь своими обязанностями, и чтобы я больше об этом не слышала!

Служанка ушла, а миссис Тарп осталась, наполовину озадаченная, наполовину заинтригованная, и размышляла, что же она расскажет подругам.

Наверху, в лучшей спальне миссис Тарп, леди Сара Койнвуд сорвала с себя тонкий плащ, в который была закутана, и бросилась ничком на кровать. На ней была мужская одежда: узкие панталоны и рубашка, а волосы были туго стянуты платком. На рубашке виднелись пятна крови.

Она засунула сжатый кулак в рот, чтобы не издать ни звука. Она знала, что один писк, один стон, один крошечный взвизг — и она спустит с цепи адских псов и будет кричать, кричать, кричать и кричать. Вместо этого она зажмурилась, забрыкалась, скрежеща зубами, и скрутила в руках простыни в узлы. Она металась из стороны в сторону и билась головой о подушки. Одним словом, из самых глубин своего существа она исполняла все злобные ритуалы дурного ребенка, охваченного чудовищной истерикой.

Через несколько минут она затихла и перестала двигаться. Но ей не стало лучше, и она не разразилась слезами, которыми ребенок утешил бы свою жалость к себе, ибо Сара Койнвуд не была ребенком. Сара Койнвуд была женщиной выдающегося ума, глубокого коварства и огромного опыта. Следовательно, ни один человек во всем мире не знал в тот момент лучше нее, насколько непростительно глупо она поступила, напав на Джейкоба Флетчера.

Она знала, что действительно сорвалась в пропасть. Она была безумна, невменяема, она рехнулась, она сошла с ума. Она поклялась, что никогда, никогда, никогда больше не предпримет столь грубой, глупой и безнадежной затеи, как прямое физическое нападение на этого выродка собственной рукой. Она содрогнулась при воспоминании об этой схватке в душной, черной комнате и впилась зубами в лоскутное покрывало миссис Тарп, словно моряк, кусающий кожу, чтобы вытерпеть порку. Она знала, что могла бы с легкостью перерезать ему горло, и знала, что именно так и следовало поступить. Но удовольствие от того, чтобы как следует с ним рассчитаться, было так велико, а боль от того, что ее остановили, едва она начала, — так невыносима.

А затем был жуткий страх перед той поистине геркулесовой силой, что вырвалась из связанного и плененного тела. Она не знала ни одного мужчины с такой силой, и уж точно не его отца! Тот не смог бы порвать веревки и перебросить через себя миссис Коллинз, словно ягненка. Но хуже всего было то, что Сара Койнвуд терзалась осознанием: пройдя такой путь и добившись столь многого, она не придумала ничего лучше, как оглушить Джейкоба Флетчера и искромсать его собственными руками. Все, чего она добилась, — это предупредила его об опасности и погубила свою служанку. По крайней мере, она полагала, что Коллинз мертва, ибо в последний раз видела ее с массивными руками Флетчера, сомкнутыми на ее горле.

Леди Сара корчилась от презрения к себе. Она знала, что была глупа, неумела и всецело заслуживала провала. Такова была глубина отчаяния, в которое она погрузилась в тот день.

Но уродливая смесь недостатков и талантов, из которых состояла ее личность, включала в себя безграничную способность сосредотачиваться на достижении своего, и когда ее алчность пробуждалась, она подавляла в ней все прочие чувства. Результатом было безжалостное сокрушение любой слабости или любого противоречивого порыва, который мог бы помешать исполнению желания. Это была не самодисциплина (на которую она была неспособна), а скорееабсолютный триумф ее «я».

В данном случае это «я» требовало, чтобы леди Сара любой ценой сохранила себя невредимой для нового, более удачного хода против своего врага. Существовала, например, отдаленная возможность обвинения в покушении на убийство против нее самой. Маловероятно, учитывая положение Флетчера как беглеца, но не невозможно. Не в том случае, если он был в такой же ярости, как и она. И вот, наконец, она успокоилась и заставила свой ум как следует работать. В течение часа она уже была облачена в свои лучшие наряды, улыбалась, как ангел, и спускалась по лестнице, чтобы ошеломить миссис Тарп и послать за ее мужем.

Мистер и миссис Тарп были должным образом собраны вместе и сражены наповал. Они слушали (раскрыв рты) историю, которую им скормили: что Сара Койнвуд (продолжая на Ямайке те благотворительные дела, которым она так преданно посвящала свою частную жизнь в Англии) незаметно вышла со своей служанкой, чтобы раздать небольшие пожертвования нуждающимся. Что, более того, войдя в дом цветной женщины по имени Годфри (которой она дала определенную сумму, чтобы та на время покинула дом со своими детьми и позволила использовать его в благотворительных целях), леди Сара и ее служанка подверглись нападению беглого дезертира, скрывающегося под именем Босуэлл, который был известным врагом, прибывшим из Англии с целью покушения на ее жизнь. Благородная служанка, к несчастью, купила побег своей госпожи ценой собственной жизни… и что упомянутый Босуэлл должен ответить за это убийство и другие преступления, слишком многочисленные, чтобы их перечислять.

Ввергнув кустоса Тарпа в полное смятение, леди Сара настояла на немедленной отправке констеблей, чтобы забрать несчастное тело ее убитой служанки, и на немедленном представлении ее самой его светлости губернатору, дабы заручиться высочайшей властью на острове для поимки злодея Босуэлла.

Мистер Тарп поднял на ноги рабов, слуг и подчиненных, чтобы все это устроить. Ужасное убийство в доме за Роуп-Уок-стрит было должным образом подтверждено, и новость разнеслась по Монтего-Бей так быстро, как только могли работать языки. Раздавленное горло, сдавленное рукой гиганта, казалось, уничтожило любые сомнения в абсолютной правдивости рассказа леди Сары, и Тарп добился встречи с лордом Балкарресом в тот же день.

Когда мистера Тарпа и леди Сару проводили в собственный зал суда мистера Тарпа, теперь находившийся в стенах нового форта и служивший штабом военного совета лорда Балкарреса, они обнаружили, что стулья и скамьи суда сдвинуты к стенам, чтобы освободить место для столов и конторок, бумаг и чернил, карт и планов и дюжины офицеров в красных мундирах, занятых последними приготовлениями к походу на Трелони-Таун, который должен был состояться на следующий день. Его светлость поднялся, когда леди Сара приблизилась, и с тревогой поприветствовал ее. У него было много дел, и меньше всего на свете ему хотелось встречаться с этой пугающе опасной женщиной.

— Миледи, — сказал он, кланяясь.

— Милорд, — ответила она, мило улыбаясь и демонстрируя самые изысканные манеры.

Каждый мужчина в комнате завороженно смотрел, упиваясь взором прелестного лица, округлых рук и сладострастной фигуры Прекрасной Койнвуд. Но каждый мужчина был в равной степени заворожен и борьбой за власть над делами острова, которая, по слухам, разворачивалась между лордом Балкарресом и леди Сарой.

— До меня дошли тревожные вести о нападении на вашу особу, миледи, — сказал Балкаррес. — И я даю вам обещание, что все имеющиеся ресурсы будут брошены на поимку вашего нападавшего.

— Все имеющиеся ресурсы? — переспросила леди Сара, и среди зрителей воцарилась полная тишина, когда она настояла, чтобы весь гарнизон был брошен на поиски Джейкоба Босуэлла.

— Невозможно, миледи, — сказал Балкаррес. — Большая часть 83-го полка уже в пути, а у меня сегодня дела с делегацией маронов, которые идут сюда, чтобы сдаться, — он помолчал и указал на окно. — Вы можете слышать, как толпа собирается, чтобы встретить их, прямо сейчас, пока мы говорим.

Его прервал поток слов, который леди Сара задумала как окончательное и бесповоротное обвинение Джейкоба Флетчера, чьей участью она теперь решила сделать законное повешение. Одним духом она выпалила подробную историю жизни и деяний Джейкоба Флетчера, он же Босуэлл, и его презренной попытки узурпировать наследство ее самой и ее сыновей. Она назвала Флетчера-Босуэлла поочередно убийцей, дезертиром, предателем, поджигателем, вором, фальшивомонетчиком, дикарем, скотом… и так далее, и так далее, и так далее. Это была впечатляющая и сильная речь. Закончив, она приосанилась и искоса взглянула на свою аудиторию, чтобы оценить произведенный эффект.

Перед ней лорд Балкаррес сохранял солдатскую выправку, хотя было очевидно, что в нем бушуют сильные эмоции. Он боролся со своими чувствами, пристально глядя на леди Сару с деланым безразличием.

— Клянусь честью, мадам! — сказал он наконец. — Как солдат и джентльмен, даю вам мое торжественное слово, что мистер Босуэлл получит все, что заслуживает, и что я лично прослежу, чтобы это было исполнено!

Леди Сара торжествующе присела в реверансе. Так-то лучше. Гораздо лучше. Она была безумно неправа, пытаясь сделать все сама. Куда лучше было предать мистера Флетчера надлежащему суду, а затем и надлежащему повешению. Однажды она видела казнь, и, хотя это была (относительно) быстрая смерть по сравнению с тем, что она замышляла, с точки зрения жертвы она была достаточно омерзительна, зато доставляла немало развлечения зрителям. Она пообещала себе хорошее место вблизи, откуда сможет изучать каждое его содрогание и дерганье.

Она смиреннейше поблагодарила его светлость и позволила проводить себя молодому лейтенанту по имени Паркер, которого лорд Балкаррес специально выбрал, чтобы развлекать и охранять ее сиятельство, пока он, Балкаррес, даст мистеру Тарпу особые указания относительно поимки мистера Босуэлла.

И вот леди Сара удалилась со сцены, счастливая в своем неведении, что мощный залп обвинений, который она направила на свою жертву, на самом деле сильно срикошетил в голове лорда Балкарреса. Ибо его светлость, обремененный обязанностями кампании, пришел к выводу, что с него было совершенно достаточно того, что леди Сара ему указывает. Далее он заключил, что любой человек, которого она так яростно проклинает, должен иметь в себе хоть что-то хорошее.

Следовательно, он провел несколько минут в интереснейшей беседе с мистером Тарпом, которому действительно были даны особые указания относительно Джейкоба Босуэлла, также известного как Флетчер. Любопытно, что лорд Балкаррес обнаружил, что у мистера Тарпа схожее с ним мнение относительно леди Сары, поскольку он получил соответствующую информацию от сестры в Англии.

18

Утром во вторник, 11 августа 1795 года, лорд Балкаррес и его штаб провели смотр всех войск, оставшихся в Монтего-Бей, а именно: роты 83-го полка, оставленной для охраны гавани с отрядом «смоляных курток» и морских пехотинцев с кораблей, плюс кавалерии добровольцев-плантаторов, в ряды которой теперь входил и я, снова восседая на Черном Томе, — Уиткрофт проявил заботу и отыскал его для меня.

Знал ли об этом Уиткрофт или нет, но, усадив меня в седло, он приковал меня надежнее, чем своими ножными кандалами, ибо каждый в полку ездил верхом лучше меня, и все они были вооружены, а я — нет. Если бы я дал шпоры и попытался удрать, они могли бы не торопясь рубить мне по голове, как по репе на черенке метлы, выставленной для упражнений с саблей.

На самом деле Уиткрофт держал меня при себе и вел себя непоследовательно, то выступая моим тюремщиком, то обращаясь со мной как с добрым другом, коим я и был. Я видел, что он смущен ситуацией, и более того — он нервничал, что озадачивало меня, пока я не понял причину, распознав все признаки. Он был напуган. Он боялся того, что может случиться, если дело дойдет до настоящего боя. В конце концов, он был лишь солдатом понарошку, и, возможно, никогда прежде не бывал в деле. Кто знает? Но штаны он в любом случае чуть не намочил.

— Скоро повеселимся, старина Боз! — сказал он с болезненной улыбкой, пытаясь казаться смелым. — Не терпится начать, а, дорогой мой?

Что ж, по правде говоря, я и впрямь с нетерпением ждал начала, потому что надеялся, что какой-нибудь добрый марон пристукнет Уиткрофта, как только начнется настоящее веселье, и всем остальным будет не до старины Боза. А если враг этого не сделает, то сделаю я, лишь бы только до него добраться, что на лошади будет непросто.

Пока я предавался этим веселым мыслям, полк выстроился, лошади переступали с ноги на ногу и били копытами, пока мимо проезжал Балкаррес со своим штабом. Он заметил меня в моем синем сюртуке и гражданской шляпе среди всех этих мундиров и даже приподнял шляпу и улыбнулся, что было крайне странно. Но он ничего не сказал и проехал дальше, окинув взглядом добровольцев-плантаторов, которые не были самыми бравыми кавалеристами на свете. Затем он заметно повеселел, проезжая мимо рядов 20-го и 18-го легких драгунских полков. Те, по крайней мере, выглядели, как и подобает кавалеристам.

А кавалерия — это было почти все, что осталось в Монтего-Бей, так как пехота выступила раньше, чтобы занять назначенные позиции до истечения срока ультиматума Балкарреса 13 августа. Все было хорошо спланировано, ибо его светлость был профессиональным солдатом, служившим в американскую войну, и не собирался рисковать в деле с маронами. В то утро еще оставалась возможность, что мароны сдадутся, но Балкаррес разделил свои силы надвое, чтобы создать молот и наковальню и сокрушить их, если понадобится.

Наковальней был полковник Фитч из 83-го полка с основной частью своих людей: около девятисот человек, которые должны были составить штаб и главную опору Балкарреса в небольшом поселении Вогансфилд, к югу от Трелони-Тауна (83-й полк был уже на месте, пока Балкаррес проводил смотр меня и остальных под Монтего-Бей). Молотом должна была стать основная часть кавалерии Балкарреса, базировавшаяся в Спринг-Вейле, к северу от Трелони-Тауна. Утром 11-го числа сто человек 62-го пехотного полка уже были на месте в Спринг-Вейле вместе с более чем пятьюстами пехотинцами милиции, где они ожидали присоединения кавалерии в тот же день. Всем отрядом в Спринг-Вейле должен был командовать полковник Сэнфорд из 20-го легкого драгунского полка (присутствовавший в тот день на параде с Балкарресом и его штабом), а полковник Джервис Галлимор (тот самый, с пистолетными пулями) был заместителем и советником Балкарреса (помоги ему бог) по ямайским делам.

И вот Балкаррес изложил все это собравшимся людям и животным в зажигательной речи и завершил ее следующими словами:

— Если мароны, несмотря на беспрецедентное великодушие моего предупреждения, не сдадутся к назначенному дню, то полковник Сэнфорд обрушится на них с севера и погонит их на штыки 83-го полка, наступающего с юга. Доброго вам дня, господа, и прошу вас прокричать троекратное «ура» нашему государю, королю Георгу III!

Его должным образом приветствовали, и парад двинулся поротно, поднимая пыль в жарком утреннем воздухе, под крики и слезы собравшегося населения Монтего-Бей и под неизбежное сопровождение движения любого большого отряда лошадей: поднятые хвосты и падающие на поле Марса шарики навоза.

Я трясся рядом с Уиткрофтом и добровольцами, которые шли позади 18-го полка, а те, в свою очередь, следовали за 20-м. Черный Том был в скверном настроении, и не стану притворяться, будто я им управлял. Зверь грыз удила и постоянно пытался вырвать у меня поводья, держась рядом с другими лошадьми лишь потому, что сам так хотел.

И вот так мы покрыли двадцать миль или около того до нашего рандеву с 62-м полком и милицией в Спринг-Вейле. Для меня это была мучительная поездка, и каждый раз, когда мы останавливались на отдых, мне требовалось все мое мужество, чтобы спешиться, предвкушая агонию последующего подъема в седло. Тем временем Уиткрофт и его собратья-офицеры жаловались на погоду.

— Если не пошевелимся, упустим этих ублюдков! — сказал Уиткрофт.

— Точно! — сказал другой. — Посмотрите на это небо. Скоро пойдут дожди, все дороги превратятся в грязь, а мароны уйдут в холмы.

Они были грубой компанией даже в лучшие времена, но в тот день я был погружен в уныние, ибо чем дальше мы продвигались вглубь острова, тем дальше меня уводили от моего естественного пути к спасению — открытого моря. Но поздно вечером, недалеко от Спрингфилда, где Балкаррес и его личный эскорт должны были расстаться с Сэнфордом (первый направлялся в Вогансфилд, а второй — в Спринг-Вейл), меня вызвали в олимпийское собрание джентльменов, командовавших нами в авангарде нашей колонны.

Молодой корнет из 18-го полка прискакал по дороге, звеня саблей и амуницией, и осадил коня рядом со мной и Уиткрофтом, обдав нас грязью. Он развернул своего коня на дыбы, картинно, с протестующим ржанием, так что передние ноги замолотили по воздуху. В своем шлеме с меховым гребнем и тесном, расшитом шнурами мундире он свысока посмотрел на Уиткрофта своим носом кадрового военного и отдал честь с минимальной вежливостью.

— Доброго дня, сэр! — сказал он. — Я — Бистон из 18-го. — Он с любопытством посмотрел на меня. — Его светлость шлет свои комплименты, и мистер Босуэлл должен быть передан под мою опеку и без промедления доставлен к полковнику Сэнфорду.

Уиткрофту это ни капельки не понравилось. Ему не понравилась бесцеремонная манера Бистона, и ему не нравилось, когда им командуют на глазах у его людей, да еще и мальчишка с лицом гладким, как у девчонки. Он немного вспылил и поискал поддержки у своих приятелей. Но он знал, что дело гиблое, и укрылся за формальностями.

— Мистер Босуэлл, — сказал он, повернувшись ко мне со всей серьезностью, — если я передам вас под опеку этого джентльмена, дадите ли вы мне слово вести себя с ним так же, как и со мной?

— От всего сердца! — сказал я с полной искренностью и добавил небольшую шпильку, отчасти чтобы насолить Уиткрофту, но главным образом с более серьезной целью. — Особенно, сэр, — сказал я громким, ясным голосом, — поскольку вы знаете, что я невинный человек, ложно обвиненный в выдуманных бесчестными особами грехах!

Он покраснел и опустил глаза. Так ему и надо, мерзавцу.

Бистон все это слышал, и его брови взлетели вверх. Не знаю, чего он от меня ожидал, но полагаю, что манер потных, ругающихся, пьющих ямайских плантаторов. Вместо этого он обнаружил, что я изо всех сил изображаю стиль и манеры джентльмена, что я умею делать очень хорошо, если захочу.

(Дело в том, дети, что с прибытием юного Бистона ваш дядюшка Джейкоб учуял перемену ветра в своих обстоятельствах, и он не может не подчеркнуть вам со всей силой важность производить хорошее впечатление с первого взгляда, поскольку большинство людей слишком ленивы, чтобы потом менять свое мнение).

— Прошу следовать за мной, мистер Босуэлл — сказал Бистон и пустил коня резвым галопом к голове колонны.

Это было для меня самое худшее. Нельзя было отставать, ибо джентльмены должны уметь ездить верхом. И я изо всех сил пнул Черного Тома и претерпел муки проклятых, когда этот огромный монстр рванул вперед и загрохотал вслед за изящной маленькой кобылой Бистона. Впрочем, поскольку Том был со всей сбруей, я полагаю, он скорее следовал за кобылой, чем повиновался мне, но по какой бы то ни было причине, мы выехали вперед, и Том остановился, когда остановился Бистон, благодаря тому, что я тянул за поводья так, что готов был оторвать его большую уродливую голову.

А во главе их — лорд Балкаррес, блистающий в алом мундире с золотым шитьем, с плюмажем на треуголке и при сабле с мамелюкским эфесом ценой в тысячу гиней у бедра; его окружали офицеры, а позади стояли знаменосцы: с флагом Союза и со штандартами 20-го и 18-го полков. К своему удивлению, я заметил, что рядом с офицерами ехали какие-то подозрительного вида мулаты, и, что еще удивительнее, рядом с ними трусила пара маронов.

Тотчас же на меня уставилась дюжина резких, суровых лиц, и среди них — полковник Джервис Галлимор, настроенный, мягко говоря, недружелюбно. Я понял, что был предметом обсуждения. Затем адъютант наклонился к Балкарресу и что-то ему сказал, и я отчетливо расслышал слово «Босуэлл». Балкаррес кивнул и повернулся ко мне.

— Мистер Босуэлл, — сказал он, — я буду краток, ибо события не ждут. Вы обвиняетесь в ряде преступлений.

— Ложно, милорд! — выпалил я.

— Сэр, — спокойно произнес он, — меня совершенно не касаются ваши личные дела. Это вопрос для судов. Но прервите меня еще раз, и вам конец. Вы поняли?

Напыщенный ублюдок. Но он стоял во главе армии.

— Да, милорд, — осторожно ответил я.

— Мистер Босуэлл, вы человек-загадка, — продолжил он. — Мне доложили, что, несмотря на вашу поглощенность торговлей, вы авантюрист, который успел послужить и понюхать пороху. Кроме того, вы обладаете немалым опытом в общении с маронами.

Это, скажу я вам, меня встряхнуло. О какой службе он говорил? У меня возникло гадкое чувство, что обо мне известно гораздо, гораздо больше, чем я когда-либо предполагал. Он даже имя Босуэлл произнес с оттенком иронии.

— А потому, — сказал он, — я призываю вас на службу в качестве советника полковника Сэнфорда, поскольку он просил предоставить вас ему в качестве знатока здешних мест.

Я снова посмотрел на офицеров вокруг Балкарреса. Они с любопытством разглядывали меня, а Сэнфорд кивал, как болванчик.

— Дело в том, мистер Босуэлл, — сказал Балкаррес, — что мои лазутчики, — он указал на двух маронов-ренегатов, бежавших позади, — мои лазутчики доносят, что жители Трелони-Тауна решили защищать свой город до последнего и отказываются от всякой сдачи. Женщины и дети спрятаны в Кокпит-Кантри, а мужчины ушли в холмы. Таким образом, всякая возможность мира исчерпана, и завтра я выступлю против них. Вы отправитесь с полковником Сэнфордом, мистер Босуэлл, когда он будет прочесывать руины Трелони-Тауна, чтобы выгнать маронов прямо в руки 83-го полка. Вы дадите ему свой лучший совет, сэр. — И тут, к моему великому удивлению, он улыбнулся и добавил: — Я осведомлен лучше, чем вы думаете, мистер Босуэлл. Послужите мне хорошо, и вам нечего будет бояться.

Вот что он сказал. Таковы были его слова. Хотя, будь я проклят, если я понял, к чему он клонит.

— Так точно, сэр! — брякнул я в замешательстве, и этот проходимец громко рассмеялся, услышав морской ответ, и хлопнул себя по ляжке.

— Молодец! — сказал он.

Вскоре после этого основной отряд распрощался с его светлостью. Он со своим штабом свернул и направился к Вогансфилду и 83-му полку, в то время как Сэнфорд с почти пятью сотнями сабель поскакал дальше, в Спринг-Вейл, чтобы присоединиться к 62-му полку и милиции. К ночи все было готово для окончательного истребления маронов Трелони-Тауна. Замечу, что от самого Спрингфилда наши дозорные то и дело вступали в контакт с лазутчиками противника, и время от времени раздавалась перестрелка: карабин против мушкета, — пока мы не разбили лагерь в Спринг-Вейле. Трое наших были ранены, но никто — тяжело.

В тот вечер Сэнфорд пригласил меня на ужин со своими офицерами и выпытал у меня все, что я знал о маронах Трелони-Тауна. Это был на редкость толковый офицер — деятельный, энергичный и такой бравый легкий кавалерист, какого только можно пожелать. Наконец, прежде чем мы улеглись спать прямо на земле, Сэнфорд отвел меня в сторону.

— Вы молодой человек, которому улыбается удача, — сказал он.

— А? — переспросил я. — То есть, что?

Он усмехнулся.

— Мой квартирмейстер обеспечит вас всем необходимым, — сказал он. — Одеяло и походный набор, сабля и карабин. Или вы предпочтете пару пистолетов?

Слишком вольное обращение с человеком, который считался пленником! Но я поспешил ответить, пока он не передумал.

— Пистолеты, благодарю вас, полковник! — сказал я, ибо карабин — это мерзость: слишком короткий для настоящего мушкета и слишком неуклюжий для рукопашной.

На следующий день, в среду 12 августа, Сэнфорд поднял нас и построил еще до рассвета: чуть более тысячи человек, почти поровну конных и пеших. Когда взошло солнце, он счел нужным прочесть приказ лорда Балкарреса вслух перед собравшимися рядами.

План состоял в том, чтобы мы обрушились на Трелони-Таун с севера и вступили в бой с маронами. Затем Сэнфорд должен был занять Нью-Таун, половину Трелони-Тауна, вытеснив врага через узкое ущелье, ведущее в Олд-Таун.

Одновременно Балкаррес должен был подойти с юга с 83-м полком и занять Олд-Таун. Таким образом, мароны оказались бы в ловушке и были бы разбиты. Весь план был рассчитан по часам, и я не видел в нем изъянов. Даже майор Джеймс говорил, что неприятель не выдержат огня в генеральном сражении с дисциплинированными войсками, даже имея численное превосходство, а завтра их будет вдвое меньше, и у них не останется иного выбора, кроме как сражаться, защищая свои дома и семьи.

Более того, с такой мощной кавалерией на нашей стороне была велика вероятность массовой резни, если мароны дрогнут и попытаются бежать. Драгуны в наших войсках предвкушали эту возможность, ибо заветная мечта любого кавалериста легкой конницы — рубить саблей сломленную пехоту. В Монтего-Бей они уже вовсю точили клинки, готовясь к делу, и теперь широкие, изогнутые сабли с эфесами-скобами, острые как бритва, висели наготове в стальных ножнах. Одна такая, к слову, была и у меня — любезность квартирмейстера 20-го легкого драгунского. Но я не так уж сильно ждал битвы.

Во-первых, битва — это чертовски подходящее место, чтобы тебя убили, и я бы посоветовал вам, юнцы, прилагать все мыслимые усилия, чтобы никогда в них не участвовать. Во-вторых, я гадал, что, собственно, со мной происходит? Пленник ли я, ожидающий суда за то, что свернул шею миссис Коллинз? Или нет? Что имел в виду Балкаррес, говоря «послужите мне хорошо, и вам нечего будет бояться»? И как много он обо мне знал?

Я ворочал эти мысли в голове, пока Черный Том отбивал мне зад на всем пути до Трелони-Тауна. Я снова ехал в авангарде, рядом с Сэнфордом и Галлимором (который наконец снизошел до того, чтобы признать мое существование и говорить со мной сносно вежливо). Как и у Балкарреса, у Сэнфорда были свои бегуны-мароны, и они шли впереди вместе с нашими лазутчиками. Это были не ренегаты, как я подумал сначала, а мароны из далекого прихода Сент-Элизабет. Они не питали любви к жителямТрелони-Тауна и были готовы продать свои услуги за золото, и именно от одного из этих господ мы получили первый неприятный сюрприз. Он примчался обратно по дороге, перепрыгивая через камни и колеи и громко крича:

— Полковник-сэр! Полковник-сэр! — кричал он. — Эти трелонийцы, они жгут город, сэр! Все в дыму. Они ушли в холмы, сэр!

Мы в это время поднимались по склону, впереди виднелись густые заросли деревьев, но когда мы достигли гребня, и дорога свернула, то смогли увидеть все сами. В нескольких милях впереди, со стороны Трелони-Тауна, поднимался огромный столб дыма.

— Они жгут город, полковник-сэр, — сказал марон, семеня рядом с конем Сэнфорда. Его глаза были расширены от ужаса.

Жители города сделали то, что позже сделали русские перед Великой армией Бони: они уничтожили все свое достояние, лишь бы оно не досталось врагу.

— Все женщины и дети ушли в Кокпит-Кантри, сэр, — сказал марон. — А мужчины ушли в холмы!

— Неважно! — сказал Сэнфорд. — Я все равно буду следовать приказам. Возможно, там все еще остался отряд маронов, готовый бросить вызов нашему наступлению.

И мы двинулись дальше, пока не показался Нью-Таун, половина Трелони-Тауна. Пехота перестроилась из колонны в линию, и им было приказано зарядить ружья и стоять наготове. От Спринг-Вейла до Нью-Тауна был примерно час ходу неспешным шагом, чтобы сберечь силы людей и лошадей. Так что было еще раннее утро, когда мы смотрели, как догорают костры на пепелище того, что было половиной маронской цитадели. Это место никогда не было роскошным, а теперь выглядело совсем убого. Наши лазутчики пошли вперед и обшарили останки, и некоторым из них даже удалось (как это всегда бывает у солдат) найти что-то стоящее для грабежа. Но добычи было немного. Один парень подобрал молитвенник, думая, что на углах обложки золото, но это оказалась всего лишь медь. Я видел это, потому что, как только лазутчики объявили, что местность безопасна, мне было приказано выдвинуться вперед с Сэнфордом и Галлимором на разведку.

Осмотреть там было особенно не на что, и, кроме того, что одежда и волосы пропитались едким запахом дыма, ничего путного мы, копошась в пепле, не добились. Что до самих маронов, то гадать, где они, не приходилось. Между Нью-Тауном и Олд-Тауном тянулась гряда высоких, до тысячи футов, холмов. Там, на крутых склонах, куда не доставал мушкетный выстрел, маронов собралось великое множество. Мы слышали, как они выкрикивают оскорбления, потрясая абордажными саблями и ружьями. Еще они трубили в раковины-горны — и эти низкие, гулкие звуки разносились далеко, словно сигнал рожка.

Внизу, среди руин, я чувствовал себя совершенно беззащитным, легкой мишенью для любого меткого стрелка. То, что мы никого из них не видели поблизости, вовсе не означало, что они не подкрадываются, чтобы пальнуть в нас наудачу. Мароны умели прятаться за камнем или травинкой. Но Сэнфорд не обращал на угрозу никакого внимания и, не торопясь, сделал свои выводы.

— Мы займем те обработанные участки, — сказал он, указывая на ровную площадку, где мароны выращивали себе еду. — Это даст максимальное преимущество нашему мушкетному огню, если враг нападет, и убережет нас от внезапной атаки. Наши лазутчики пройдут через ущелье в Олд-Таун и сообщат мне о прибытии лорда Балкарреса. Затем мы соединимся в Олд-Тауне.

Иными словами, он понятия не имел, что делать дальше. Мароны действовали не по плану. Ожидалось, что они выйдут и сразятся, а теперь они прятались в холмах, где могли водить нас в веселой пляске и заставить терять людей десятками, если бы мы по глупости своей вздумали за ними гнаться. Итак, мы выехали из руин и заняли позицию на обработанных участках, пока наши лазутчики-мароны продвигались вперед.

— Надо отдать должное этим ублюдкам за отвагу, — сказал один из добровольцев-плантаторов, глядя на лазутчиков. — Не хотел бы я оказаться в их шкуре, если враг их поймает.

— Не хотел бы я оказаться в нашей шкуре, если они поймают нас! — отозвался другой, и завязался пренеприятный разговор о том, как мароны обращаются с пленными; разговор, который я предпочел проигнорировать.

И вот там, на обработанных участках, наши пятьсот пехотинцев и пятьсот всадников прождали большую часть дня. Время шло, из обозных фургонов подвезли еду и воду, пехоте разрешили снять ранцы, а кавалерия спешилась. Все это время было видно, как мароны, словно деловитые муравьи, снуют по высотам, перекрикиваясь и размахивая руками. Но они не выказывали ни малейшего желания спуститься и сражаться. Наконец, ближе к вечеру, Сэнфорду надоело ждать.

— Господа, — обратился он к своим офицерам, — я убежден, что эти люди не представляют угрозы. — Он махнул в сторону маронов маленькой подзорной трубой, в которую их разглядывал. — Сколь бы грозными они ни слыли, я вижу, что у них не хватает духу вступать в бой с построенными войсками. Посему я склонен пройти через ущелье в Олд-Таун и присоединиться к его светлости, который, надо полагать, задерживается.

Тут разгорелся жаркий спор, и некоторые из добровольцев-плантаторов были категорически против похода в Олд-Таун, но кадровые военные презрительно обозвали это малодушием, и мнения разделились. Тогда Сэнфорд выбрал меня, хотя я и пытался спрятаться сзади, ибо не имел ни малейшего понятия, как будет лучше.

— Мистер Босуэлл! — сказал он. — Мы не слышали вашего мнения на сей счет. Что бы вы посоветовали?

Вынужденный что-то сказать, и поскольку путь в Монтего-Бей и к морю лежал через Олд-Таун, я изложил им точку зрения майора Джона Джеймса о неспособности маронов противостоять дисциплинированному мушкетному огню.

— А он знает их лучше любого из ныне живущих, — добавил я.

— Я придерживаюсь того же мнения, — сказал Сэнфорд. — Господа, мы выступаем!

Войска пришли в восторг от этой новости, ибо они совершенно перестали бояться людей, которые скачут по склону холма и у которых не хватает духу на драку. К тому же им до смерти надоело бездельничать. Но как только лазутчики-мароны услышали эту новость, они тут же дезертировали, хотя это и означало потерю их жалованья. И это была плохая примета. Очень плохая.

19

Едва солдаты в красных мундирах надели ранцы, загремели барабаны, развернулись знамена, и с 62-м полком во главе пехота выступила в короткий поход на Олд-Таун. Небольшой отряд флейтистов заиграл «Том, Том, сын дударя», и солдаты запели в такт. Впереди них ехали 20-й и 18-й полки с Сэнфордом, Галлимором и мной, а замыкала шествие конница добровольцев-плантаторов.

Как только мы выступили, мароны как один человек поднялись на ноги, и вверху можно было видеть маленькие фигурки, указывающие пальцами и перекликающиеся друг с другом. А затем случилось странное. Они все исчезли. В одну секунду их было видно, а в другую они словно в землю провалились.

Том, Том, сын волынщика,

Свинью украл и наутек!

Свинью съели, Тома побили,

И он с воем помчался по улице!

Рам-там-там,

Рам-там-там,

Раматам-рараматам,

Рам-там-там!

Сквозь пепелище Нью-Тауна мы прошествовали с большой помпой, и передний ряд 20-го полка въехал в ущелье, ведущее в Олд-Таун. Оно было длиной около полумили, с тропой шириной ярдов в двадцать на дне и крутыми склонами, уходившими все выше и выше по обе стороны. Склоны были густо покрыты валунами, низкорослыми корявыми кустами и высокой травой.

Дозорные 20-го полка ударили коней пятками и направили их вверх по склонам с обеих сторон. Скрежеща копытами, животные с трудом вскарабкались наверх и рассыпались веером в поисках засады.

Рам-там-там,

Рам-там-там!

20-й полк целиком вошел в ущелье, за ним последовал 18-й. Сэнфорд, я и другие офицеры были с ними. Ни одного марона не было видно. Нигде, а я, уж поверьте, смотрел во все глаза.

Я оглянулся на колонну и увидел, как за нами входит 62-й полк, солдаты все еще пели. Затем вошла пехота милиции и добровольцы-плантаторы, и вся наша тысяча человек растянулась по дну ущелья — растянулась и заполнила его. Мушкеты на плечах, карабины на перевязях, сабли в ножнах, и почти все были в веселом настроении.

То, что случилось потом, произошло с ошеломляющей быстротой. Раздался рев раковин-горнов, и со всех сторон, сотнями, поднялись мароны, не более чем в дюжине ярдов от тропы. Как им удалось подобраться так близко незамеченными — это сродни чуду, но, ей-богу, они это сделали. Около двадцати из них, по десять с каждой стороны, сгрудились вокруг Сэнфорда и его штаба. Без единого слова они бросились вперед, пока стволы их мушкетов не оказались всего в нескольких футах от нас, и дали залп. Подозреваю, я обязан жизнью тому факту, что был единственным в этой группе не в красном мундире и шляпе с плюмажем, ибо почти всех, кто был так одет, смело из седел в облаке белого порохового дыма.

Б-б-бах! — взревели двадцать мушкетов, и в один-единственный, хорошо спланированный миг колонна лишилась своих старших офицеров. Сэнфорд рухнул с пулей в боку, а половина его челюсти повисла кровавым лоскутом. Черный Том заржал от ужаса и взвился на дыбы, когда горячие порошинки обожгли его кожу, а вспышки выстрелов ослепили глаза. Он лягался и кусался во все стороны, сбив с ног двух или трех маронов, как раз когда те пытались перезарядить ружья. Один получил его тяжелое копыто прямо в лицо и наверняка был покойник.

Я изо всех сил старался удержаться в седле и видел поразительную дисциплину маронской атаки — этих людей, которых мы считали неспособными противостоять построенным войскам. Они давали залпы по всей длине колонны, так что каждая мушкетная пуля должна была поразить хотя бы одного человека. Они были построены в отряды по двадцать-тридцать человек, расположенные через равные промежутки вдоль ущелья. Сначала отряд, ближайший к голове колонны, подбегал и стрелял, как можно ближе к нашим людям, затем подбегал и стрелял следующий, потом еще один, и еще, словно военный корабль, дающий беглый бортовой залп. Таким образом они поддерживали непрерывный огонь и не мешали друг другу.

И все это время их лучшие стрелки метались вдоль колонны, действуя по обстановке, чтобы выцеливать любого оставшегося офицера или сержанта, который выглядел так, будто собирается сплотить своих людей. Эти люди были просто бесстрашны. Они не обращали внимания ни на свой собственный огонь, ни на ответный, а их метод был прост до гениальности. Марон намечал себе цель: какого-нибудь бедолагу-лейтенанта или сержанта, орущего на своих людей, чтобы те стояли твердо и давали отпор, подбегал так близко, как только мог, и… Бах! Жертва становилась покойником.

Эффект был сокрушительным. Лишившись офицеров, сбитые в кучу, как крысы в яме, видя, как падают товарищи по обе стороны, солдаты 62-го полка и милиции дрогнули, попятились и принялись беспорядочно палить по целям, которые едва могли разглядеть. Кавалерия показала себя не лучше. Они обнажили сабли и попытались атаковать крутые склоны ущелья, но тщетно. Склон был слишком велик, а проворные мароны двигались быстрее драгун. К тому же лошадь — прекрасная мишень, особенно когда она шатается, скользит и спотыкается, так что предсмертное ржание коней заглушало крики людей, и обезумевшие животные, дико лягаясь, падали на своих всадников и скатывались в хаотичные ряды на тропе, усугубляя сумятицу.

Грубой силой мне удалось отчасти совладать с Черным Томом, и я повернул его вперед, к дальнему концу ущелья и спасению, но едва я собрался пришпорить его, как сзади хлынул поток людей. Солдаты в красных мундирах сломали строй и в панике бежали, обтекая меня со всех сторон. Некоторые даже бросали мушкеты и сбрасывали ранцы, чтобы бежать было легче. Том снова принялся дико лягаться, когда тела стали теснить его и проталкиваться мимо. Один солдат попытался ткнуть его черную шкуру штыком, но тут же рухнул с проломленной копытом грудью.

Тут рядом со мной оказался Джервис Галлимор с саблей в руке; он боролся со своей лошадью и что-то мне кричал. В оглушительном реве, грохоте выстрелов и воплях я едва расслышал, что он говорит, но он указал саблей на склон ущелья и проревел:

— За мной, или будь ты проклят, треклятый лавочник!

Они промахнулись по нему, когда убили Сэнфорда, и теперь он атаковал склон, вытянув саблю на манер фехтовальщика. И тут я увидел, на кого он нацелился.

Запрокинув голову и держа в одной руке большую черную книгу, стоял этот адский мерзавец Вернон Хьюз. Его длинная, костлявая фигура торчала, как девятидюймовый гвоздь в столешнице. Белые волосы разметались по лицу, и он явно пребывал на вершине экстаза. Он размахивал руками и что-то беззвучно выкрикивал в небо — полагаю, этот ублюдок молился.

Без сомнения, он думал, что в этот самый день началась долгожданная им резня белых. Галлимор вознамерился его убить, и в тот миг это показалось мне превосходной затеей, так что я пнул Черного Тома и приготовился следовать за Галлимором. Но у Тома были другие планы, он не сдвинулся с места, а выхватить саблю верхом было почти пределом моих возможностей, так что мы закружились на месте, сбивая с ног перепуганных солдат направо и налево, пока Том вращал глазами, а я дергал свой изогнутый клинок.

Сделав еще один круг, я увидел, как рука Галлимора поднялась, согнулась в локте, а затем сверкающая сабля обрушилась вниз. Но рядом грохнули маронские мушкеты, и конь Галлимора рухнул под ним. На мгновение я потерял его из виду, когда Том снова закружился, и тут моя сабля наконец выскочила из ножен, а Том решил, что мы все-таки полезем на склон ущелья. Два-три шага его длинных ног — и мы оказались в центре последней схватки Галлимора. Мароны стащили его с павшей лошади и рубили абордажными саблями. Он уже был обречен.

Сабли не было, обе руки отрублены по локоть — он поднял их, защищаясь, — и из обрубков фонтаном била кровь. Он ревел и выл, когда клинок, взметнувшийся в мускулистой смуглой руке, рассек его лицо от брови до подбородка, и рев оборвался, когда другой удар покончил с ним. Вернон Хьюз кинулся на помощь маронам и тыкал в Галлимора его же собственной саблей, без особого успеха, но с каждым ударом торжествующе визжал.

Один из маронов, застигнутый врасплох, отлетел в сторону от удара тяжелой груди Тома, а я нанес кому-то увесистый удар саблей. Думаю, это был марон, но не уверен, а может, и конь Галлимора. На земле или на твердой палубе под ногами я сильный и опасный фехтовальщик, но рубить человека с коня — чертовски трудное искусство.

Тут Вернон Хьюз заметил меня, и я уверен, этот мерзавец меня узнал, потому что он завопил что-то про Вельзевула и «наживу на торговле смертью» и нанес мне страшный удар саблей Галлимора, но промахнулся еще хуже, чем я только что. Он споткнулся и развернулся, едва не промахнувшись мимо меня и Тома, задев лишь самым кончиком клинка шею коня, что привело того в еще большую ярость. Но и моя кровь взыграла, и я рубанул по Хьюзу, пока Том фыркал, взбрыкивал и пытался оторвать от земли все четыре ноги разом. Но Хьюз снова пошел в атаку и снова промахнулся, все это время глядя на меня своими круглыми, безумными глазами.

И вот мы, два неуклюжих болвана, принялись рубиться и кромсать друг друга, и еще неизвестно, кто из нас был хуже. Но наконец мне удался хороший удар. По-настоящему сокрушительный удар, в который я вложил весь свой вес, и он пришелся точно, жирно и сочно, ему в шею. Клинок рассек ключицу и ушел глубоко в грудь. Он рухнул, этот грязный, визжащий, безумный ублюдок, мертвый еще до того, как коснулся земли! Лучшее, что могло с ним случиться, если хотите знать, с этим даже Иисус бы согласился, и чертовски жаль, что этого не сделали много лет назад.

Но это было все, что мы с Томом увидели из битвы в ущелье, потому что Том решил, что с нас хватит, опустил голову и рванул на свободу. По счастливой случайности, он мчался в ту сторону, куда мне и было нужно, и вот мы прорвались сквозь остатки 62-го пехотного полка и милиции: мертвых и умирающих, храбрецов и трусов, тех, кто бежал в панике, и тех, кто плевал на руки и поворачивался, чтобы драться.

Благодаря размерам и силе Тома мы благополучно выбрались из ущелья во главе толпы всадников и нескольких солдат, которые держались, уцепившись за стремена тех, кто им это позволял, хотя были и такие всадники, что пускали в ход сабли и отрубали руки этим бедолагам, в своей панике решив, что ничто не должно замедлять их бегство. Выбравшись из ущелья, мы оказались в Олд-Тауне — таком же выжженном пепелище, как и Нью-Таун, — и не обнаружили ни лорда Балкарреса, ни 83-го полка.

Поскольку мароны не преследовали нас за пределами ущелья, на другой стороне того, что осталось от Олд-Тауна, произошло некое подобие восстановления порядка, и немногие офицеры, спасшиеся от маронов, собрали своих людей. Один капитан 62-го полка особенно отличился и заставил тех из своих людей, кто уцелел (примерно половину, насколько я мог судить), построиться в ряды и стоять с похвальной стойкостью, подавая пример остальным.

Но это продолжалось недолго. Вся колонна была потрясена случившимся, и по меньшей мере треть была убита или ранена. Мало кто сегодня слышал о битве при Трелони-Тауне, но это, должно быть, одна из самых знатных трепок, которые британские войска когда-либо получали от так называемых дикарей.

И это был еще не конец. Несмотря на пример 62-го полка и робкие попытки остальных построиться, началось общее и неудержимое движение к дороге, ведущей в Вогансфилд, по которой непременно должен был идти лорд Балкаррес с 83-м полком. До Вогансфилда было всего две мили, но день клонился к вечеру, и скоро должно было стемнеть, а те, кто знал маронов, рассказали тем, кто не знал, что с заходом солнца начнутся внезапные нападения и перерезанные глотки.

Немногие оставшиеся офицеры не могли удержать людей, и началось едва контролируемое бегство по дороге, когда остатки колонны Сэнфорда улепетывали, поджав хвосты. Пару раз мне приходила в голову мысль принять командование. Я бы смог это сделать, потому что у меня есть все необходимые для этого качества в моих руках и силе. Мне не нужны ни золотое шитье, ни горжет.

Но зачем мне это делать? Зачем мне сражаться с маронами? Лучшее, что теперь ждало меня на Ямайке, — это верный суд за убийство и возможность (всего лишь возможность, заметьте), что я смогу оправдаться. Нет, я направлялся по дороге в Вогансфилд и в гавань Монтего-Бей.

Последнее, что я видел в Трелони-Тауне, — ни единого марона в поле зрения. Они снова исчезли, и я было задумался, куда они подевались. Но размышлял я недолго. Дорога в Вогансфилд шла через густые леса, и в тот самый миг, как нас поглотили деревья и подлесок, эти демоны снова повисли у нас на хвосте. Вероятно, они устроили засады на дороге задолго до нападения в ущелье и теперь поджидали нас, чтобы стрелять набегами.

Сначала их, должно быть, было немного — лишь редкие выстрелы, но каждый раз попадавшие в цель: то один убит, то другой вопит с раздробленной конечностью. Но вскоре стрельба усилилась — подозреваю, к ним подтянулись люди из Трелони-Тауна. Единственное, что удерживало колонну от панического бегства, был страх остаться впереди в одиночку, в окружении маронов. Так мы и ковыляли, пока наши солдаты палили впустую по деревьям, а мароны убивали нас по одному, по двое, как им заблагорассудится.

Наконец, случилось сразу два события. Издали, с дороги, донесся долгожданный бой барабанов 83-го полка, и в тот же миг на наши головы обрушился первый проливной ливень сезона.

Тра-та-та! Ра-та-та-та! Барабанная дробь из-за поворота впереди вызвала радостный крик в полубезумной, беспорядочной орде, где смешались всадники, пехотинцы и отставшие. Надежда на спасение вспыхнула в них, и глаза их расширились от радости. В одно мгновение они рванулись вперед, смяв немногих своих офицеров, и хлынули, спотыкаясь и скользя, под темнеющим небом, промокшие до нитки, поблескивая серым и серебряным в тусклом свете.

Том понесся вместе с ними, кусаясь и лягаясь, чтобы расчистить себе место, и прыжками нагоняя тех, кто вырвался вперед (я старался держаться как можно ближе к центру этой толпы, рассудив, что это самое безопасное место). Мушкеты все еще гулко хлопали и вспыхивали из мокрых, блестящих кустов, и люди падали под копыта Тома — кто подстреленный, а кто просто сбитый с ног в развороченном месиве, еще несколько минутназад бывшем тропой. Более того, мароны осмелели, и теперь их можно было разглядеть: нагие мускулистые фигуры, мокрые и скользкие под хлещущим ливнем, поодиночке выскакивали из зарослей, чтобы прикончить какого-нибудь бедолагу парой ударов сабли и тут же снова скрыться.

С воплями и выпученными глазами мы вылетели из-за поворота и врезались прямиком в стрелковую роту 83-го полка, развернутую в цепь с ружьями наизготовку. Их смели, как кегли, и отбросили на основную колонну, шедшую по шесть в ряд, плечом к плечу, семьдесят пять шагов в минуту. На секунду я увидел впечатляющую стройность длинных рядов увенчанных штыками мушкетных стволов, вздымавшихся, словно частокол, а затем все это превратилось в гребаную кашу, когда наше беспорядочное бегство врезалось в их мерный шаг.

Не стану притворяться, что могу дать ясный отчет о том, что случилось дальше. Во-первых, с каждой секундой становилось все темнее, во-вторых, дождь лил с такой силой, что трудно было соображать, но главное — давка и толчея были такими плотными, а схватка такой повсеместной, что в памяти остались лишь обрывочные впечатления.

— Где вас носило, ублюдки?! — орет солдат 62-го полка, хватая за горло капрала из 83-го.

— Ждали его гребаного лорда! — отвечает капрал и бьет кулаком в лицо другому. — Свалился с гребаного бревна, когда толкал гребаную речь, и раскроил себе гребаную башку!

(И вот так, парни, все и случилось, и именно так порой решаются великие события. Не великими политическими актами, а тем, что какой-то дурак поскользнулся в луже и оглушил себя. По крайней мере, Балкаррес выжил).

Тут снова затрещали и загрохотали выстрелы маронов, и я увидел, как солдаты 83-го, то тут, то там, с подобием порядка пытаются открыть ответный огонь. Но их мушкеты промокли, и замки бесполезно щелкали. Стрелял едва ли один из десяти. Бог его знает, как маронам удавалось сохранить порох сухим. Полагаю, они были привычнее к дождям, чем наши, да и под деревьями, возможно, укрытия было больше.

В ужасной сумятице плантаторы и милиция просто пытались унести ноги, но было видно, как солдаты 83-го и 62-го стараются зарядить промокшие ружья под одеялами или разорванными мундирами — хоть как-то укрыться от дождя. Том топтался и гарцевал, и внезапно мы оказались у обочины, и листва задела мою голову. Из кустов выскочил марон и вскинул мушкет, чтобы застрелить меня. Вспышка-грохот! Но Том взвился на дыбы, пуля просвистела мимо, а он рванул головой вниз и вперед, словно атакующая змея, и впился зубами несчастному в живот.

Тот закричал от боли, Том замотал им из стороны в сторону, а я рубил его саблей при каждой возможности, и вдвоем, к тому времени как мы с ним закончили, уж поверьте мне, это был самый мертвый марон на всей Ямайке! Затем — еще выстрелы, еще вспышки, еще крики, еще дождь, почти полная тьма, и Черный Том решил, что с него хватит. Он бросил марона и понесся во весь опор по черной, темной дороге, сметая все на своем пути, будь то человек или зверь. Некоторое время были сотрясающие до костей столкновения, зверь пару раз страшно споткнулся и взвизгнул, как свинья у мясника. Я держался из последних сил, слепо ему доверившись, и вот он вырвался.

Жуткое побоище осталось позади, и единственными звуками были мерный стук копыт Тома и непрестанное шипение дождя. Я почти ничего не видел, я выбросил саблю, чтобы крепче держаться, и мы оба оказались во власти Черного Тома, вернее, его ног, потому что теперь командовал он, а не я. Насколько я помню, он скакал без остановки до самого дома, и понятия не имею, сколько времени это заняло. У меня не было часов, да я и не смог бы на них посмотреть, будь они у меня. Простой факт в том, что мы были в пути ровно столько, сколько нужно исключительно сильной лошади, чтобы покрыть дюжину миль на предельной скорости, а уж сколько это занимает, можете посчитать сами.

Он не остановился, пока не добрался до Монтего-Бей и до дверей своей собственной конюшни во дворе мистера Прескотта, кузнеца, чьей гордостью и радостью Том и был. Убедившись, что зверь действительно остановился, я осторожно сполз с него и отошел подальше от его задних ног. Том содрогнулся и фыркнул, пока я привязывал его поводья выбленочным узлом к ближайшей перекладине. Дыхание вырывалось из его ноздрей. Его безумные глаза с белыми ободками вращались, изучая меня, и он злобно лягнул. Но я этого ожидал, и он промахнулся. Кусаться, однако, не пытался, по каковому признаку я понял, что лично ко мне он не питает большей неприязни, чем ко всему человечеству в целом.

Я так устал, что забился под навес сарая и немного поспал в углу, пока буря не разбудила меня, и я, ковыляя, побрел прочь сквозь ночь, с завистью глядя на огни в окнах мистера Прескотта, и направился к гавани. Сначала я надеялся пробраться в «Ли и Босуэлл» за своими вещами, но, к моему глубокому разочарованию, стало очевидно, что я проспал слишком долго, и теперь я был далеко не единственным, кто вернулся домой после катастрофы у Трелони-Тауна.

По городу взад-вперед скакали всадники, открывались двери, качались фонари. Даже ночью, под проливным дождем, город оживал. Появились даже солдаты — те из 83-го, что были оставлены охранять город. В воздухе витал страх.

— Город пал! — донесся дрожащий голос, взывавший к соседу. — Балкаррес и все его люди убиты, мароны восстали. Рабы присоединяются к ним!

— Я — в гавань! — отозвался другой голос. — Пока мароны не нагрянули. Бери свою семью, я возьму их со своими, в нашу лодку. Но больше никого, учти!

— Да благословит тебя Господь! — сказал первый. — Мы сейчас же!

— Быстрее! — крикнул первый, охваченный ужасом.

Я стоял в глубокой тени, промокший до костей, и решил, что времени мало. Я бегом бросился прямо к гавани. Я не знал, действительно ли идут мароны, но и выяснять не собирался. Я решил любой ценой — вымолить, выбить силой, вытребовать угрозами или украсть себе место на лодке, а в море довериться фортуне. Так или иначе, прощай, Ямайка.

20

Поразмысли я хоть мгновение, то вернулся бы в «Ли и Босуэлл» за своими пожитками и деньгами (особенно за деньгами), которые так и остались лежать там, где я их бросил. Но я не стал. Я устал, все тело ломило после моих приключений верхом, да и в голове царил сумбур. Угрожает мне снова плен или нет? Что имел в виду Балкаррес, намекая на свою помощь? Высматривает ли меня кто-нибудь из солдат и прочих вооруженных людей, что шатались в ту ночь по грязи под проливным дождем? Возможно, у них было о чем подумать и без меня, раз мароны вот-вот должны были обрушиться на Монтего-Бей, а может, и нет.

Но проверять это на собственной шкуре я уж точно не собирался, поэтому поднял воротник сюртука, нахлобучил шляпу на уши и направился в гавань. Город, без сомнения, был охвачен ужасом. Толпы людей пытались прорваться в форт; целые семьи, в основном черные, со своими узлами пожитков. Но форт уже был битком набит людьми, и ворота заперты для новоприбывших. Я обошел их стороной, пряча лицо и радуясь темноте. Но я слышал злобные крики гнева, мольбы и вопли тех, кто остался снаружи. Раздавались и визги — те, кто был внутри, дрались, не давая другим перелезть через ворота. Похоже, там шла бойкая работа штыками.

Я поспешил дальше, оставив форт и центр города позади. У большой, великолепной бухты, давшей городу имя, я держался подальше от пристаней, ибо догадывался, что именно там вернее всего нарвусь на Королевский флот. Транспортные суда, стоявшие на якоре в бухте вместе с сопровождавшими их военными кораблями, наверняка использовали пристани для высадки своих шлюпок. К тому же у пристаней ютилось несколько деревянных лачуг, которые акцизные чиновники и начальник порта гордо именовали конторами.

И я оказался прав. У пристаней собралась еще одна толпа отчаявшихся, пытавшихся добраться до кораблей, и цепь морских пехотинцев и матросов сдерживала их. Происходило то же, что и у форта, и жуткое это зрелище. С тех пор я видел подобное много раз и во многих других местах, где люди в ужасе перед чем-то невыразимо страшным, что вот-вот на них обрушится, и они отчаянно пытаются спастись, убраться любым способом, лишь бы не остаться. В этом случае это были мароны, но это могли быть и казаки, и зулусские воины, и японские самураи, а результат всегда один, и особый ужас этого зрелища — в страхе обычных маленьких людей, на который смотреть страшнее, чем даже на разбитых солдат.

И если вы мне не верите, то я попрошу вас подумать о своей старой бабушке, или о толстом джентльмене с больной ногой, что живет по соседству, или о хорошенькой молодой жене вашего бакалейщика с младенцами, укутанными в шаль, и они ревут во всю глотку. Подумайте о таких, как они, мои веселые парни, в черной ночи, под проливным дождем, когда молодые здоровяки отгоняют их прикладами, чтобы они не лезли в уже переполненные лодки.

Там было не пробиться, даже если бы я рискнул столкнуться с флотом. Поэтому я поспешил туда, где рыбаки вытаскивали свои лодки на берег, подальше от прилива. Дождь к тому времени поутих, в воздухе сильно пахло морем, а во рту стоял вкус соли и водорослей.

А вот и лодки! И люди, усердно стаскивающие их к воде по салазкам, все черные, того или иного оттенка, и слышно было, как их низкие голоса в такт отсчитывали ритм, когда они все вместе налегали на упрямый вес бревен. Рядом с мужчинами ждали группы женщин, детей и стариков — семьи рыбаков.

— Помогу! — сказал я и протиснулся к ближайшей лодке.

Я взялся за канат и уже собрался тянуть, как вперед выступили двое мужчин и уставились на меня. Они стояли на страже, у каждого в руке была тяжелая абордажная сабля, а в глазах — смерть. Остальные даже не прервали своей песни, фут за футом стаскивая лодку к морю, словно египетские рабы, тащившие блок для строительства пирамиды.

— Нет, кэп! — сказал первый, здоровяк с седеющими волосами. Другой был похож на его сына. — Вы уходите, кэп, и с вами ничего плохого не случится! В этой лодке только наши семьи, видите? — Он ткнул большим пальцем в сторону своих баб и детишек.

Места для меня не было, это ясно. Я помедлил, и они подняли клинки. Я был безоружен, а их было двое. Я бросил канат и отступил.

Дело выглядело дрянным, и я подумал о пистолетах, оставленных у «Ли и Босуэлл». Вернуться за ними? Хватит ли времени? Лодки уже были на полпути к воде. А что, если бы у меня и были стволы? Смог бы я силой пробиться на борт и остаться там? Скорее всего, получил бы нож в спину, как только ослабил бы бдительность. Так я и переходил от лодки к лодке, не зная, что делать, как вдруг послышался стук ног по песку, и из-за черного силуэта медленно движущегося корпуса показался отряд солдат.

— Эй, вы там! — крикнул чей-то голос, очевидно, офицерский. — Стоять!

Я повернулся, чтобы бежать, но по мягкому песку это нелегко, особенно когда человек так устал, как я. По правде говоря, у меня и духу не хватило бежать. Да и куда? И вот, в мгновение ока, меня окружило кольцо нацеленных штыков.

— Флетчер! — сказал офицер, молодой лейтенант 83-го полка. — Вы — Джейкоб Флетчер, известный как Босуэлл.

Это был не вопрос, а утверждение. Парень выглядел возбужденным и довольным собой. Должно быть, я провалялся в Монтего-Бей дольше, чем думал, потому что не только дождь перестал, но и светало, и я мог разглядеть выражение его лица. Через его плечо я заметил, что одна или две лодки уже вошли в прибой. Они поднимали женщин и детей, чтобы усадить их в безопасности, прежде чем оттолкнуться от берега. Мой шанс на спасение ускользал.

Офицер оглянулся на пристань и таможню. Он чего-то ждал. Его солдаты ухмылялись мне, как ухмыляются люди, поймавшие пленника и довольные собой. Их было всего четверо, и, может быть, их мушкеты промокли от дождя. Если так, я мог бы рискнуть, выхватить мушкет и разделаться с ними. Но я увидел свежие, только что снятые с кремневых ружей промасленные тряпицы. Они сохранили свою затравку сухой, как и подобает хорошим солдатам. Я вздохнул и сел на песок. Лодки уже прыгали по волнам, подгоняемые веслами.

Затем послышалось «хрусть-хрусть-хрусть», и, подняв глаза, я увидел поистине поразительное зрелище. По песку ко мне приближалась процессия рабов, несших вереницу багажа, отряд из десяти солдат в красных мундирах, чтобы те не разбежались, а во главе, несколько потрепанная недавним дождем, но все еще на каждый дюйм — величавая английская мадам, шла моя мачеха, леди Сара Койнвуд. Я вскочил на ноги в тот же миг, и мои четверо охранников отступили и взвели курки.

Она впилась в меня взглядом, я — в нее. Ей-богу, мне стало не по себе при виде этой женщины. В последний раз я видел ее в Лондоне, больше года назад, когда думал, что ей прострелили череп и она замертво упала у моих ног. Но если я и испугался, то она — тоже, и даже больше, чему я рад! Дело в том, что эта тварь не только ненавидела меня за то, что я проткнул абордажной саблей ее старшего сына (грязный убийца, мерзавец, предатель и педрила, каким он и был), но она еще и считала меня реинкарнацией моего отца, верите ли, потому что я так на него похож. Что ж, я ведь его родной сын, не так ли? Чего еще ждала эта злобная корова?

Ну так вот, она бросила на меня один взгляд, вся ее напускная спесь испарилась, и она чуть не хлопнулась в обморок. Она пошатнулась, стала белой как покойник, и рука ее взметнулась ко рту. Так ей и надо, черт бы ее побрал. Жаль только, что вид мой не обратил ее в камень.

Но вот в чем загвоздка. Можете звать меня чесночным лягушатником, если я не вынужден признать, что она была великолепной стервой. Ей-богу, была! Некоторые прелестные женщины (вроде Кейт Бут) обладают ангельским обликом, который взывает к высоким мыслям мужчины, так что он мечтает о романтике и поэзии и хочет вознести даму на пьедестал, чтобы поклоняться ей. Все это прекрасно, но другие женщины обладают совершенно иным видом, от которого у мужчины кровь бросается в голову и его наполняет желание ухватить за все эти упругие места и затащить ее в постель. И вот этим-то, парни, Сара Койнвуд и обладала в самой невероятной степени. В этом и был источник ее власти над мужчинами.

Она, черт бы ее побрал, пришла в себя раньше меня.

— Ах! — воскликнула она. — Молодец, лейтенант! — Она с трудом отвела от меня взгляд и уставилась на лодки. Одна все еще стояла на берегу. — Немедленно реквизируйте это судно! — приказала она. — Пошлите тех людей. — Она махнула рукой на солдат, охранявших ее носильщиков.

— Живо! — гаркнул лейтенант, который, было совершенно ясно, находился под властью мадам и из кожи вон лез, чтобы произвести на нее впечатление.

Солдаты сорвались с места и, подбежав к лодке, остановили ее, выставив мушкеты, — как раз в тот миг, когда ее нос коснулся воды. Багаж с глухим стуком упал на песок, едва охрана отошла, — носильщики пустились наутек вдоль пляжа.

— Миледи, — с сомнением произнес лейтенант, — не могу ли я и сейчас убедить вас отказаться от этого намерения и сесть в шлюпку до флота? — Он указал на стоявшие на якоре в бухте корабли. — В вашем случае не может быть никаких препятствий, чтобы вас приняли на борт.

Она улыбнулась и остановила его мягким жестом, положив руку ему на предплечье. Было видно, как бедняга тает от этого прикосновения.

— Долг не позволяет! — сказала она и указала на меня презрительным пальцем. — Лишь рука Провидения могла подстроить эту случайность, благодаря которой я узнала это чудовище в тот самый миг, когда собиралась сесть в шлюпку, чтобы отправиться к флоту.

Она говорила чистую правду, я это видел. Посмотри она в другую сторону — и упустила бы меня.

— И потому, — продолжала она, — я сочла своим долгом лично задержать мистера Флетчера и взять его под стражу.

— Но, миледи, — возразил лейтенант, — его светлость приказал мне обеспечить вашу безопасность. Он сказал…

— Милый мальчик! — перебила она. — Но я буду в безопасности! Ибо вы, я и несколько ваших людей сядем в ту лодку, — она взглянула на рыбацкую лодку, окруженную солдатами, — и отправимся на флагман, где меня примут под надежную защиту флота, а мистер Флетчер будет закован в кандалы в грязи нижней палубы, где ему и место. — Она посмотрела мне в глаза и улыбнулась свирепой, неестественной улыбкой. — До тех пор, молюсь я, пока мы не увидим, как его поднимут над палубой, чтобы украсить реи, или ноки рей, или какое-нибудь подобное приспособление, — сказала она, изображая презрительное незнание морских терминов.

И, ей-богу, именно это она и собиралась сделать, без всяких сомнений. Солдаты запрыгали вдвое быстрее. Под тявканье офицера, похожего на ее пуделя, они ринулись к морю. Четверо солдат были приставлены ко мне, они тыкали штыками, чтобы я шел, и имели приказ убить меня на месте, если я окажу сопротивление. Мерзавцы до крови рассадили мне спину своими тычками, и я ничего не мог поделать.

Пятерых солдат отправили назад за багажом, а остальные держали лодочников под прицелом. На этой стадии было много криков и воплей, шкипер, стоявший у румпеля, и команда, готовая спустить лодку на воду, и женщины с детьми, уже сидевшие в лодке, — все что-то кричали, размахивая руками. Они до смерти боялись маронов и хотели уйти в море, и вся эта компания вопила, что в лодке нет места. Но лейтенант рявкнул команду, и оглушительный залп мушкетов над их съежившимися головами наполнил воздух белым дымом и убедил их, что место все-таки есть.

Солдаты принялись работать шомполами, леди Сару перевалили через высокий планширь, за ней последовал ее багаж, лейтенант вскарабкался на борт по ранцу одного из своих солдат, согнувшегося в три погибели. Меня заставили подняться в лодку под дулами мушкетов и с пистолетами лейтенанта, уставленными мне в лицо. Еще трое солдат последовали за нами, и рыбаки снова закричали и запротестовали, что нас затопит и мы все утонем.

— Тогда вон их! — крикнула эта дьяволица, имея в виду семьи рыбаков. — Ты! — обратилась она к одному из солдат. — Вышвырни их!

Солдат вытаращился на своего офицера и на кричащих женщин. Вокруг лодки рыбаки взревели от ярости и выхватили ножи и абордажные сабли. Бах! Солдат выстрелил, промахнулся и замахнулся прикладом. Вокруг лодки завязалась общая свалка.

Но… Бум! Бум! — донеслись со стороны города звуки тяжелых орудий, а затем — раскатистый залп ружейного огня. Густая волна страха прокатилась по пляжу и накрыла лодку.

— Мароны! Мароны! — закричали все.

— Спускай лодку! — крикнул шкипер.

— Спускай треклятую лодку! — крикнул лейтенант.

Драка мгновенно прекратилась, черные и солдаты в красных мундирах вместе навалились на борт. Лодка скрежеща двинулась вперед по каткам. Мужчины, по бедро в соленой воде, толкали ее. Утреннее солнце жарко палило нам в спины. Над городом поднимался пороховой дым. Лодка сошла на воду. Ее нос вздыбился, оседлав первую волну.

Рыбаки вскарабкались на борт, проворные, как обезьяны. Солдаты пытались последовать за ними, в своих тяжелых мундирах и с ранцами за спиной. Некоторые взобрались, но рыбаки яростно били по пальцам остальных, когда те нащупывали планширь, и, неуклюжие, отягощенные снаряжением, они остались барахтаться в воде, где мелко или глубоко, а рыбаки налегли на весла и погнали нас в бухту. Ради приличия молодой лейтенант сделал вид, будто кричит на рыбаков, чтобы те вернулись за оставшимися, но они его просто проигнорировали, а остальные солдаты так спешили убраться, что умудрились не заметить своих товарищей, барахтающихся в прибое. Так что лейтенант вздохнул, выругался, кое-что о себе понял и махнул на это рукой.

Нос и шкафут лодки были забиты рыбаками и их семьями, все они были заняты постановкой паруса. На корме толпились шкипер, леди Сара, ее багаж, я, лейтенант и трое его солдат, которым удалось взобраться на борт. Они шатались и хватались друг за друга в непривычно прыгающей лодке и в конце концов сели, выглядя встревоженными. Но мушкеты они из рук не выпустили и держали их нацеленными в мою сторону. А лейтенант даже проверил затравку на своих пистолетах и подсыпал сухого пороха в один из них, который ему не понравился.

— Эй! Лодочник! — крикнула леди Сара. — Пойдете туда. — Она указала на старый 64-пушечный корабль, флагман эскадры. Он был примерно в полумиле от нас по левому траверзу.

Шкипер ворчал и ругался, желая идти в Порт-Антонио, который, по его словам, был в безопасности от маронов Трелони-Тауна, но лейтенант ткнул ему пистолетом в ребра и резко отдал приказ. Шкипер понюхал ветер и окинул взглядом свой парус. Бриз был свежий, мы могли подойти к флагману за считанные минуты, и тогда я оказался бы именно там, где и предрекла эта женщина, а именно: в кандалах на нижней палубе в ожидании флотской виселицы.

Но сначала лодке нужно было лечь на другой галс. Я посмотрел на своих охранников и понадеялся, что они так же непривычны к лодкам, как и казались.

— К повороту! — скомандовал шкипер, и его команда приготовилась.

Он немного привел лодку к ветру, пока парус не надулся туго и она, сильно накренившись на левый борт, не пошла резво по воде. Я наблюдал, как он прикидывает момент, и положил руль на борт.

— Руль на борт! — пропел он высоким, нараспев, голосом.

Тотчас же раздался грохот полощущего паруса, когда мы прошли линию ветра, гик перелетел на другой борт, и корпус накренился, ложась на противоположный галс и едва не черпая воду подветренным планширем от резкости маневра. В лучшем случае, меня теперь отделяло всего пять минут от власти флота и его мести. Они, без сомнения, вздернут меня.

Но глубокий крен судна и его внезапность, столь легкие и привычные для моряков, были страшно тревожны для сухопутных. Лейтенант и трое его солдат ахнули, ухватились за что попало и соскользнули или споткнулись на подветренный борт. То же самое сделала и Сара Койнвуд. Схватка была короткой и жестокой. Один из солдат держал штык в руке как раз для такого случая и чуть не достал меня, негодяй, пока я пытался стукнуть головами его товарищей. Но я в тот момент был почти на нем верхом и, по милости Божьей, умудрился придавить коленом его причиндалы и раздавить их о твердые доски банки.

— А-а-а-а-а! — взвыл он, и из глаз его брызнули слезы.

Бах! Бах! — выпалили пистолеты лейтенанта. Первым выстрелом он опалил мне затылок, а вторым — угодил одному из своих же людей в локоть, и пуля вошла в грудь. Затем он и эта мерзкая женщина, спотыкаясь друг о друга, кинулись на меня — как раз в тот миг, когда я оглушил последнего солдата. Лейтенант выхватил саблю, а Прекрасная Мадам нацелила на меня изящный маленький пистолет с серебряной отделкой.

Он был обученным воином и попытался оттолкнуть ее, чтобы вернее направить клинок для смертельного удара (и надо отдать ему должное за хладнокровие в бою), но Прекрасная Мадам и слушать не хотела. Она взвизгнула от ярости, грязно выругала его и даже укусила за руку, чтобы он отпустил ее и убрался с дороги! И вот, в суматохе, подгоняемые качкой, они столкнулись, сцепились и рухнули мне прямо на колени. Все, что мне оставалось, — это быстро схватить каждого за волосы, рвануть головы вверх со дна лодки и… Хлоп! Хлоп! И снова воцарилась тишина.

И вот теперь вы, верно, сочтете меня хвастуном. Не поверите, что я одолел четверых в одиночку. Но почему бы и нет? Разве вы не смогли бы отлупить в кулачном бою четверых детей? Так же и я с четырьмя обычными мужчинами, и я не приписываю себе никаких заслуг. Я просто слишком силен. Так что, если вам когда-нибудь попадется такой, как я, под вооруженной охраной, немедленно пристрелите его, пока есть шанс.

Сидя на дне лодки, среди и под телами в красных мундирах и одной женщиной в шелках, я поднял глаза на шкипера, его команду, его женщин и детей и нащупал маленький пистолет Сары Койнвуд и саблю лейтенанта. Они стояли с разинутыми ртами, гадая, что делать дальше, а лодка неслась вперед с изрядной скоростью, и бушприт ее был нацелен на вымпелы стоявшей на якоре эскадры. Этого я допустить не мог.

— Отставить этот курс! — рявкнул я во всю мочь. — Поворачивай и держи на Порт-Антонио!

— Так точно, кэп! — с ухмылкой ответил шкипер. — К повороту! — И он вернул лодку на прежний курс, на север из Монтего-Бей, а затем на восток, вдоль побережья, к своей цели в сотне миль отсюда.

Они даже прокричали мне «ура», и не было ни малейшей нужды пускать в ход оружие, которое я подобрал. В конце концов, они шли туда, куда и хотели.

Но я не собирался идти с ними. Их курс лежал мимо Морганс-Бей и доброго судна «Эмиэбилити», где мистер Фрэнсис Стэнли был мне премного обязан. Более того, после разгрома и бегства основной части белых войск остров Ямайка вот-вот должен был погрузиться в оргию восстания и кровавой резни. По крайней мере, так я собирался сказать Стэнли. Что бы там ни происходило на самом деле ^[8], мой план состоял в том, чтобы Стэнли поблагодарил меня за предупреждение и был бы только рад сняться с якоря и направиться в Америку, взяв меня с собой.

Итак, я отдал шкиперу приказ, и он охотно согласился. Тем временем его команда обшаривала карманы солдат и потрошила их пожитки. Справедливо, подумал я, но тут они приготовились швырнуть их за борт.

— Отставить! — крикнул я, когда первый полетел за борт, ибо этого я допустить не мог и был вынужден выступить вперед и сбить с ног парней, тащивших обмякшее тело лейтенанта к планширю. Я надеялся, что за борт полетел тот, что был уже мертв, но нет. Он все еще был в лодке. Так что я пнул шкипера и заставил его развернуться и пойти назад. Но без толку. Мы нашли солдата, но он лежал лицом в воде и утонул. Так что мы оставили его и снова взяли курс на Морганс-Бей. Я был в ярости на рыбаков и сбил с ног еще нескольких под крики и слезы женщин, но я не мог смотреть, как обращаются с беспомощными людьми, ведь так? Я и в багаж мадам не позволил рыбакам лезть, просто чтобы показать, кто здесь хозяин.

К тому времени, как мы добрались до Монтего-Бей, лейтенант и выживший солдат сидели на дне лодки, держась за головы и слабо постанывая. Я подумывал связать их, но их оружие было у меня, а в таком состоянии они не могли доставить хлопот. Ее драгоценное сиятельство все еще была без сознания, хотя, к несчастью, дышала ровно, и от этого, а также от беспорядка в ее одежде, грудь ее весьма интересно вздымалась и опадала, черт бы ее побрал. Рыбаки, к слову, начали проявлять к этому явлению совершенно непристойный интерес, и мне пришлось приказать им заняться делом.

Когда мы подошли к борту «Эмиэбилити», я увидел «Планджер», закрепленный на миделе, и баркас, пришвартованный на корме. Погружений не было, и команда, выстроившись у лееров, с любопытством смотрела на нас. Стэнли и капитан Марлоу помахали и окликнули меня самым радушным образом, когда мы подошли к их корме.

— Босуэлл! — крикнул Стэнли. — В чем дело, мой мальчик?

— Восстание рабов, — ответил я. — Ямайка потеряна, гарнизон вырезан! Мы должны немедленно уходить, пока они не пришли за нами. Все остальные суда в Монтего-Бей захвачены, и весь остров знает, что вы здесь с грузом золота. Погони следует ожидать в течение часа!

Что ж, мне нужно было рассказать хорошую байку, не так ли? Я хотел к ночи быть за горизонтом. Меня ждала Америка.

— Иегова! — воскликнул Стэнли.

— Проклятье! — сказал Марлоу и ударил кулаком по лееру. — Поднимайтесь на борт, Босуэлл, и берите своих людей. — Он тут же повернулся к своему первому помощнику. — Мистер Лоуренс! — сказал он. — Готовиться к выходу в море! Всем наверх!

— Лучше рубите канаты, кэп! — крикнул я. — У нас мало времени. Они обязательно придут за золотом.

— Вы уверены? — спросил Марлоу, ибо он стоял на четырех якорях, а якоря и канаты стоят дорого.

— Уверен, сэр! — ответил я и, ухватившись за брошенный мне конец, вскарабкался по борту и перелез через леер. К несчастью, дальше все стало чертовски неловко.

— Но ваши люди, мистер Босуэлл? — спросил Стэнли. — И я вижу среди них леди!

— Э-э-э… — промямлил я, подыскивая слова. Я хотел сказать: «Пусть сгниют!», но не мог же я так сказать, верно?

Марлоу вгляделся в красные мундиры в лодке и неверно истолковал мое смущение.

— Берите их на борт, мистер Босуэлл! — сказал Марлоу. — Я вижу, эти джентльмены на службе вашего короля, но клятая война тут совершенно ни при чем. — Он ободряюще положил мне руку на плечо. — Сэр, — сказал он, — я бы и собаку в таком деле не оставил!

— Э-э-э… — снова промычал я.

Я никого из них не хотел видеть на борту, но что мне было делать? Так что я промолчал и отступил, пока команда Марлоу поднимала на борт в корзине бесчувственную леди Сару, а за ней ее багаж и двух солдат, в то время как Марлоу (который, помните, и собаку бы не оставил) велел черным рыбакам убираться, пока им не пробили дно лодки ядром. Затем «Эмиэбилити» вывели в море в рекордно короткий срок, впередсмотрящие напрягали глаза в поисках лодок с кровожадными рабами, у грот-мачты приготовили пики и мушкеты, и в итоге они отрубили всего три якоря, подняв на борт один с канатом, чтобы у «Эмиэбилити» был крюк, который можно бросить в следующем порту.

Когда мы вышли из Морганс-Бей, лейтенант (Паркер была его фамилия) пришел в себя, выболтал много неприятной информации обо мне и потребовал, чтобы его, меня, леди Сару и солдата высадили в Монтего-Бей. Последовал яростный спор. Я повторил свою историю о восстании и резне. Он заявил, что не бросит свой полк. Я сказал, что его полк погиб. Он назвал меня лжецом. Я описал катастрофу у Трелони-Тауна. Он был заметно потрясен, как и Марлоу со Стэнли. Но Паркер стоял на своем и твердил о долге и высадке на берег. При этом капитан Марлоу топнул ногой и приказал спустить катер, заявив, что любой треклятый дурак, желающий сойти на берег, может сделать это немедленно, но силой никто не пойдет.

Итак, двое солдат сели в катер, чтобы грести к далеким берегам Ямайки. Море было умеренным, и для моряков несколько часов работы означали бы верное спасение на берегу. Смогут ли это сделать сухопутные — другой вопрос. Марлоу передал им пару мушкетов, немного еды и воды и велел лейтенанту Паркеру держать солнце слева, чтобы идти курсом на юг, к острову. Так мы и расстались — под последнюю угрозу Паркера отомстить мне, на которую я промолчал, ибо чем меньше сказано, тем лучше. ^[9]

Так началось одно из самых странных плаваний, какие мне доводилось пережить. Вокруг восточной оконечности Кубы, через Флоридский пролив и на север вдоль американского побережья мимо Джорджии, Каролин и Виргинии. Мы зашли в Чарльстон за припасами и новыми якорями, затем дальше, мимо Пенсильвании и Нью-Йорка, и наконец, через сорок дней, вошли в Бостон: переход был медленный и чертовски паршивый, потому что эта клятая женщина расколола корабль на враждующие лагеря и стала причиной смерти двух добрых людей.

Так что плавание было мерзким. Но Бостон оказался еще хуже.

21

«Я знаю, и Всевышний знает, что я всегда и во всем поступал так, как мог, во исполнение своих обязанностей, и не будь у меня под рукой такой своры негодяев и мятежников, и не будь я так дурно обслужен предательством моих собственных офицеров, то я сделал бы карьеру не хуже любого другого на морской службе Его Величества».

(Из письма от 19 июня 1794 года капитана Льюиса Гриллиса, фрегат Его Величества «Калифема» у берегов Нью-Йорка, к своему отцу в Портсмуте).

*

В 10 часов утра 15 сентября 1795 года, при устойчивом ветре норд-остового направления, британский 18-фунтовый тридцативосьмипушечный фрегат «Калифема» под командованием капитана Льюиса Гриллиса, находясь на северной широте 41 градус 12 минут и западной долготе 69 градусов 2 минуты, следуя на север у острова Нантакет, заметил неизвестный парус, идущий ему навстречу.

В 11:30 незнакомец, оказавшийся французским 12-фунтовым тридцатидвухпушечным фрегатом «Меркюр» под командованием капитана Жана-Бернара Барзана, поднял флаг Французской Республики и лег в бейдевинд. «Калифема» немедленно ответила флагом Союза, сделала поворот и пошла на сближение с противником, находившимся в тот момент у нее с наветренного носа.

Завязалась погоня, продолжавшаяся несколько часов с явным преимуществом «Меркюра», так что «Калифема» отстала, пока в четыре часа пополудни «Меркюр» не развернулся и не пошел на британский корабль с очевидным намерением вступить в бой.

Капитан Гриллис стоял на своем квартердеке, его офицеры ждали от него приказаний, а он дрожал от тошнотворного ужаса, глядя, как француз несется к его кораблю, и океан пенится под его форштевнем. Каждый парус его трепетал на грани срыва в ветер, но он шел вперед, и Гриллис понял, что ошибся. О, Господи Боже на небесах! Он ошибся! Он думал, что француз не сможет пересечь ему нос. Он приготовил свою штирбортовую батарею к обмену бортовыми залпами, когда француз будет проходить мимо. И он ошибся, потому что «Меркюр» шел прямо на него с очевидным намерением разрядить свою бакбортовую батарею вдоль всей палубы «Калифемы» смертоносным продольным огнем.

— Вот, сэр! — взвизгнул штурман Бэнтри, когда гибель обрушилась на них. — Разве я не говорил, что он даст нам продольный залп с носа? А вы разве не говорили, что он не сможет? Клянусь Богом, сэр, надеюсь, вы довольны собой… вы… вы… — и въевшиеся привычки дисциплины, выработанной за целую жизнь, треснули и рухнули, когда Бэнтри швырнул самое грязное оскорбление, какое только знал, прямо в лицо своему капитану, на квартердеке, во всеуслышание всех присутствующих: офицеров, мичманов, «смоляных курток» и морских пехотинцев. — Вы не моряк, вот вы кто!

— Что? Что вы сказали? — вскричал Гриллис, его глаза вылезли из орбит на белом лице, крупные зубы блеснули из-под жирных губ, а редкие рыжие волосы трепетали под шляпой. Слезы навернулись ему на глаза, и он заморгал, пытаясь выдержать свирепый, жесткий взгляд офицера, смотревшего на него с таким презрением.

Гриллис не был плохим человеком. Он был добрым мужем и отцом. Он был ученым, свободно говорил на греческом, латыни, французском и испанском. Из него получился бы прекрасный учитель, или библиотекарь, или автор серьезных книг. Его проклятием было то, что он был сыном флотской семьи, чья дружба и влияние в клане Хау поставили его на это место, даже не задумавшись, правильно ли это. Это могущественное влияние сделало Гриллиса лейтенантом в девятнадцать лет, капитаном в двадцать восемь, дало ему в командование «Калифему» и отправило его с американской эскадрой контр-адмирала сэра Брайана Хау, чтобы держать каперов янки в портах во время Фальшивой войны, шедшей уже второй год. Гриллис делал все, что мог, но, не имея ни способностей, ни малейшей склонности к суровой, жестокой жизни на плаву, он метался между чрезмерным потаканием своей команде и чрезмерным применением плети, когда они пугали его своей угрюмой дерзостью.

Таким образом, Гриллис боялся и презирал своих людей и подвергал их ужасам несправедливой, произвольной тирании. Он знал, что они опасно близки к мятежу, и считал их отребьем. Но они не были таковыми. Они были не хуже многих других корабельных команд на королевской службе. Чего Гриллис не мог знать, так это того, что их искреннее и явное презрение к нему было прямым признанием его непригодности к командованию. Они бы стерпели порку от сурового человека, который был суров последовательно, и они бы даже предпочли такого деспота слабому капитану. Но режим Гриллиса заставлял каждого на борту гадать, на чью спину следующей опустится кошка. И, к смертельной опасности для Гриллиса, это касалось и морских пехотинцев, которых пороли наравне со всеми остальными.

Гриллис не знал об этом, но он знал, что корабль функционирует вообще только благодаря профессиональной компетентности штурмана и первого лейтенанта. И вот теперь штурман поносил Гриллиса перед всей командой.

— Сэр, — сказал Гриллис дрожащим голосом, — я на-на-напомню вам… — Но голос Гриллиса сорвался от волнения, он запнулся на слове, и речь замерла у него на губах.

— Ничтожество! — сказал Бэнтри, и по всей орудийной палубе, и до самых топов мачт, и вниз до орлоп-дека побежал шепоток, передавая эту сочную новость от человека к человеку.

Но ни у кого не было времени посмаковать новость, ибо ее прибытие всего на несколько секунд опередило прибытие бортового залпа «Меркюра», когда тот пронесся перед носом «Калифемы». Громоподобная стена дыма вырвалась из французских 12-фунтовых орудий с копьями яркого пламени, и ядра, круша и разрывая, пронеслись от форштевня до кормы. Орудия опрокинулись. Такелаж лопнул. Бимсы треснули. Летящие щепки, длиннее человеческого роста и острые, как бритва, засвистели в воздухе. Рвалась плоть. Хлестала кровь. Люди визжали от боли и ужаса.

*

На борту «Меркюра» капитан фрегата Жан-Бернар Барзан щелкнул пальцами и взревел от радости, видя, как нос англичанина приближается все ближе и ближе. Саксы были обмануты и разбиты.

— Дети мои! Мои храбрые мальчики! — кричал Барзан и щипал своих офицеров за щеки. Он дергал их за носы и хлопал по спинам. Они смеялись от радости и любви к нему. Он спрыгнул по трапу на орудийную палубу и призвал прокричать троекратное «ура» в честь Франции, «Меркюра» и Свободы.

Люди отвернулись от своих орудий и взревели три раза, в такт взмахам шляпы Барзана. Они ухмылялись, кричали ему и махали руками, а Барзан бегал от орудия к орудию, находя слово для каждого, потому что он знал имена и прозвища каждой души на борту, и они знали его.

Они знали, что он вышел в море, едва научившись ходить, и что он служил во флоте Людовика Бурбона до свободы 1793 года. Они знали, что Барзан (простой моряк) был высоко вознесен в новом республиканском флоте, и они знали, как сильно он этого заслуживал. Не было ни одного дела, которое они могли бы сделать, а он не мог бы сделать лучше, будь то крепление паруса, сплетение каната или наводка орудия. Он был великолепным моряком, он дрался как дюжина дьяволов и, прежде всего, он обладал даром вдохновлять людей следовать за собой.

Какая разница, что он не умел ни читать, ни писать, ни возиться с секстантом и картами? Для этого у него были другие. Какая разница, что он никогда не мылся и не умывался? За это его любили еще больше. Какая разница, что он напивался? Разве любой на его месте не поступил бы так же, будь у него такая возможность? Какая разница, что он гонял их как лошадей? Себя он гонял еще сильнее.

А гонял их Барзан и впрямь нещадно. Он гонял их беспрестанно, с самого 29 июня, когда «Меркюр» прорвал блокаду Бреста вместе с тремя другими фрегатами эскадры контр-адмирала Вернье. Как знал каждый, основной задачей было найти эскадру сэра Брайана Хау и разгромить ее. Это позволило бы американцам возобновить свою торговую войну против англичан. Это произвело бы впечатление на американцев французской морской мощью и подкрепило бы дипломатические усилия, предпринимаемые в Вашингтоне, чтобы обеспечить активное участие Америки в войне, гарантируя Франции безграничные ресурсы этого могучего континента: зерно, лес, хлопок, табак и неисчислимые минеральные богатства.

За два с половиной месяца, которые эскадра Вернье провела в широкой Атлантике, его корабли получили бесценную возможность вышколить свои команды и достичь полной боеготовности. Такой возможности саксы редко предоставляли французскому флоту, и ни один корабль в эскадре не извлек из нее большей пользы, чем «Меркюр».

По прибытии к берегам Америки Вернье признал превосходную выучку «Меркюра», предоставив Барзану право действовать самостоятельно, ведя разведку впереди эскадры с целью обнаружения отделившихся кораблей британской эскадры и заманивания их в бой с основными силами. Было известно, что британцы использовали свои корабли поодиночке, чтобы прикрывать длинное восточное побережье Соединенных Штатов, поскольку единственный военный корабль нового флота Соединенных Штатов, тяжелый фрегат «Декларейшн оф Индепенденс» (тридцать шесть 24-фунтовых орудий), все еще находился в ремонте в бостонской гавани после повреждений, полученных в бою пятью месяцами ранее, когда, по утверждению американцев, «Декларейшн» потопил британский фрегат «Фиандра».

Отсюда и тактика Барзана при обнаружении «Калифемы» в десять часов утра 15 сентября, когда, вопреки всем своим склонностям, Барзан немедленно изменил курс, казалось бы, убегая от англичанина, но на самом деле направляясь туда, где эскадра Вернье ждала в засаде, чтобы обрушить орудия четырех французских фрегатов на одного врага.

Так «Меркюр», неся все паруса, вел «Калифему» в погоне до четырех часов пополудни, и каждую минуту этого пути Жан-Бернар Барзан проклинал, хмурился и мерил шагами свой квартердек, а его офицеры делали ставки, сколько времени пройдет, прежде чем он наплюет на приказы и обезветрит марсели, чтобы позволить англичанам догнать его для боя, которого Барзан так жаждал.

— Merde! — сказал он наконец и рыкнул на рулевого: — La barre en haut! — Руль на борт!

Других приказов не потребовалось. Его люди знали, что нужно, и бросились выполнять поворот фордевинд, чтобы лечь на курс для боя с англичанами. Как всегда, на борту «Меркюра», люди выкладывались полностью. Наказания как таковые никогда не требовались, ибо те, кто, по общему мнению, подводил Mon capitaine, получали скорую расправу от своих же товарищей на нижних палубах.

Полчаса спустя, в окружении офицеров, пляшущих от восторга, Барзан провел свой корабль перед самым носом врага, идя к ветру так круто, как не осмелился бы ни один другой, и видел, как его канониры стреляют в широкий круглый нос «Калифемы» с ее блестящей позолоченной носовой фигурой, торчащим бушпритом и массивными якорями, подвешенными к крамболам по обоим бортам. Хлоп-хлоп! — ответили погонные орудия врага, но в остальном ни одна пушка не выстрелила, когда «Меркюр» прошел на виду у бакбортовой батареи противника, которую саксы даже не приготовили к бою. Таким образом, атака Барзана была безупречна, а англичане полностью обмануты.

— Encore une fois! — взревел Барзан и ткнул рукой под ветер.

Рулевой крутанул штурвал, марсовые бросились к своему делу, и 800 тонн дерева, пеньки, парусины, железа, людей и припасов, составлявших «Меркюр», тяжело накренились под надутыми парусами, когда он повернул на бакборт, чтобы пересечь корму «Калифемы» и ударить ее снова из самого уязвимого места: прямо через кормовые окна. На этот раз маневр удался лишь отчасти, ибо был выполнен так быстро и ловко, что не более четверти канониров «Меркюра» успели перезарядить орудия, когда корма «Калифемы» оказалась у них на прицеле. Но полдюжины ядер пробили окна каюты капитана Гриллиса и пронеслись, убивая, калеча и разрушая, по всей длине открытой орудийной палубы.

И вот теперь британцы получили свой шанс. Гриллис застыл в ужасе, но мистер Бэнтри приказал обезветрить марсели, чтобы «Калифема» не обогнала француза, заходившего для дуэли борт к борту со штирборта «Калифемы», где ее канонирыбыли готовы и ждали.

— Двенадцатифунтовые! — проревел Бэнтри в пространство, увидев застрявшее в бизань-мачте французское ядро, еще горячее после выстрела. — А теперь, ублюдки, угостите-ка их нашими восемнадцатифунтовыми!

Кое-как канониры «Калифемы» ответили. Но они были сильно потрепаны ядрами «Меркюра». Четыре из шестнадцати орудий были сбиты с лафетов, тридцать человек убиты или ранены. Люди «Калифемы» никогда не горели энтузиазмом, а теперь и вовсе пали духом. Грянул нестройный бортовой залп, плохо нацеленный и в основном неэффективный, если не считать благословенной защиты огромного клубящегося облака белого порохового дыма, которое скрывало корабль, пока его не унес ветер.

Канониры «Меркюра» заряжали и стреляли размеренно с нетронутой орудийной палубы, не получившей ни единого попадания и не понесшей потерь. Они долбили «Калифему» ядрами, целясь низко, в корпус, согласно наставлениям Барзана. Ибо месье капитан не тратил времени на преобладающую французскую практику целиться высоко, чтобы сбить мачты и вывести корабль из строя. Барзан хотел убивать англичан, а не корабли. Будь в мироздании хоть капля справедливости, Барзан одержал бы победу, которую заслужил. Но ее нет, и он не одержал.

Две вещи вырвали победу из черных от въевшейся смолы, мозолистых рук Барзана. Во-первых, ветер посвежел и зашел к зюйд-весту, а во-вторых, пара удачных ядер с «Калифемы» сбила его фок-мачту, оставив обрубок в двадцать футов высотой, и перебила главный штаг.

Находясь на ветре и немного впереди, с неповрежденными парусами, «Калифема» первой почувствовала ветер, и ее едва не бросило в левентик. Но умелая рука на руле повернула на штирборт, чтобы поймать ветер в траверз и наполнить паруса. И та же умелая рука позаботилась о том, чтобы она продолжала поворачивать, обходя француза, пока «Калифема» снова не легла курсом на север, с ветром в правую кормовую четверть, что позволило ей уходить от врага на своей максимальной скорости.

Жан-Бернар Барзан рвал на себе волосы и страшно ругался, видя, как бежит англичанин.

— Pas juste! — кричал он. — Pas croyable!

Он ненавидел саксов так же глубоко, как любой другой, но он знал, что для них неслыханно — бежать с поля боя. Так прокляни их всех! Прокляни их всех! Но он не стал больше терять времени и бросился к своим людям, чтобы подбодрить их, пока они обрубали обломки и готовили «Меркюр» к погоне за трусливыми англичанами.

*

Квартердек Гриллиса пережил первый продольный залп с «Меркюра». Он пережил и вторую, более слабую, атаку с кормы. Но первый же бортовой залп с орудий «Меркюра», когда два корабля сошлись борт к борту, принес Армагеддон. Бэнтри и первый лейтенант были убиты на месте, а лейтенанту морской пехоты срезало почти всю плоть с бедер, словно ножом хирурга. Он завыл, как ребенок, и упал в собственную кровь. Фальшборт был пробит, а карронады на квартердеке сбиты с лафетов. Гриллис был невредим. На нем не было даже пятнышка копоти. Он был невредим, но сломлен.

Он, спотыкаясь, пробрался сквозь хаос и нашел пожарное ведро. Он опустил в него руки и плеснул холодной водой в лицо. Он выпрямился и посмотрел вниз, на орудийную палубу. Некоторые орудия стреляли, другие были дико выбиты из своих лафетов и лежали среди обломков на развороченной палубе. Кое-где на палубе лежали люди, закрыв уши руками. Это трусость, подумал Гриллис.

В уме его мелькнула двенадцатая статья Военного устава — та, что касалась трусости или неисполнения долга во время боя. Он напрягся, пытаясь вспомнить… «Всякое лицо во флоте, которое из трусости, небрежения…» Дальше он не помнил, но был уверен, что наказание — смерть, без права смягчения. Он вздохнул, зная, что́ должен сделать с этими жалкими тварями.

— Капитан, сэр! — раздался голос у его локтя.

Гриллис обернулся и увидел рядом с собой простого матроса. Тот заговорил снова, но гулкий залп тяжелых орудий поглотил все остальные звуки, и в ушах у Гриллиса зазвенело. Затем враг выстрелил снова, и ядра с грохотом и треском врезались в корпус «Калифемы», убивая, кромсая и разрывая.

— Так не пойдет, сэр! — сказал матрос. — Люди этого не потерпят. — Он указал на орудийную палубу, где все больше людей бежало от орудий. У одного из люков завязалась драка: часовой-морпех тщетно пытался помешать матросам сбежать вниз, бросив свой пост перед лицом врага. Затем морпех выстрелил, убив одного наповал. Звук мушкета безнадежно потонул в грохоте канонады, а сам морпех исчез в потоке разъяренных ножей, кулаков и абордажных сабель.

— Вот, сэр! — сказал матрос. — Вы должны выйти из боя, сэр. Это необходимо. У вас нет другого выбора.

— Другого выбора? — переспросил Гриллис.

Он не просто повторял слова матроса. Он выражал удивление его образованной речью и подбором слов. Гриллис заметил, что рядом с этим человеком стояли и другие, в том числе некоторые из самых отъявленных негодяев на борту. Гриллис смутно припомнил, что их предводитель завербовался, чтобы избежать обвинения в неуплате долга. Поверенный, судя по всему, и член одного из печально известных Корреспондентских обществ, поддерживавших Французскую революцию. Но на борту было столько людей, что разве упомнишь кого-то одного среди сотен уродливых лиц?

— Что? — сказал Гриллис.

— Я настоятельно рекомендую… — начал бывший стряпчий, но не договорил, ибо дюжина или больше матросов с топотом пронеслись по орудийной палубе и вверх по сходному трапу на квартердек во главе с молодым мичманом по имени Пэрри.

— Сэр, — сказал Пэрри, — мятеж среди баковых матросов.

— Мятеж? — выдохнул Гриллис, и великий страх вытравил из него все мужество.

— Это что еще такое? — спросил Пэрри, смертельным взглядом буравя стряпчего и его последователей.

На секунду воцарилась тишина, пока две группы людей оценивали друг друга, а затем, как раз в тот миг, когда французские орудия снова ударили по «Калифеме», вокруг Гриллиса вспыхнула короткая, яростная схватка, британец против британца. Сверкнули клинки, взревели пистолеты, и полилась кровь. Получив подкрепление с орудийной палубы, мятежники победили, и Гриллис очутился внизу, в собственной каюте, вместе с Пэрри и верными ему людьми, среди которых были казначей, капеллан, боцман, сержант морской пехоты и последний уцелевший лейтенант флота, мистер Маунтджой, чья нога была сломана и истекала кровью из тяжелых ран.

Наверху мистер Уэстли, бывший сотрудник конторы «Уэстли и Певенси, поверенные с Нью-Бонд-стрит», принял командование. Квартирмейстеры у штурвала безропотно подчинились его приказам, как и бо́льшая часть марсовых и все, кто остался на орудийной палубе. Из корабельной команды в 260 человек и юнг верными остались лишь около 50.

Именно Уэстли приказал кораблю выйти из боя, воспользовавшись внезапной переменой ветра. Но один из квартирмейстеров, самый опытный моряк среди мятежников, заявил, что теперь лучший курс для них — бежать по ветру в надежде уйти от французов.

Так «Калифема» и бежала, и бежала так успешно, что почти скрыла «Меркюр» за горизонтом — почти, но не совсем. Ибо команда «Меркюра» сотворила чудеса быстрого и умелого ремонта. Они сращивали и чинили, установили временную фок-мачту и привели свой корабль в движение так же быстро, как это сделала бы любая команда Королевского флота. Он уже не мог идти на своей лучшей скорости, но, с его великолепной командой и толковыми офицерами, так и не потерял врага из виду.

На квартердеке «Калифемы» был созван Морской комитет, на котором присутствовали все, за исключением тех, кто был абсолютно необходим, чтобы держать корабль впереди французов, и, конечно, тех, кто был заперт внизу. Под сильным влиянием Уэстли (как единственного образованного человека среди них) этот комитет должным образом избрал Уэстли капитаном путем поднятия рук и выслушал то, что он хотел сказать.

— Мы — меченые, — сказал он, — и возврата в Англию для нас нет. Флот никогда нас не простит и никогда не забудет.

— Лучше, чем жить под этим ублюдком Гриллисом! — крикнул кто-то.

— Верно! — подхватили остальные.

— Поднять его и выпороть! — крикнул другой.

— Верно!

— К черту порку, — крикнул третий, — повесить кровопийцу!

Рев одобрения потребовал от Уэстли всего его умения, чтобы его унять.

— Нет! — крикнул он. — Нет! Нет! Нет! Убьем его — и мы все покойники. Но если мы оставим его в живых, его и других офицеров, то есть шанс, что некоторые из вас… и только некоторые, заметьте… смогут надеяться избежать виселицы. Вы сможете заявить, что вас заставили. Заявляйте что угодно. Но убейте Гриллиса — и вы все покойники.

— Так что нам делать?

— Мы отведем корабль в американский порт и передадим его Континентальному правительству. Они будут более чем благодарны за новый фрегат и примут нас. Более того, Америка — это новая земля, и свободная земля, где те из вас, у кого есть хоть капля ума, начнут новую жизнь. Вы все видели, что может предложить Англия: кровавую спину, урезанный грог и начальника над вами, который не годится даже палубу драить. Так кто за Америку?

Все были за, и они разразились дикими криками. Уэстли повернулся к одному из квартирмейстеров.

— Какой ближайший американский порт?

— Бостон, — ответил квартирмейстер.

22

«Эмиэбилити» был около ста футов в длину и водоизмещением в двести пятьдесят тонн, что было много для двухмачтового судна. Без сомнения, он ходил бы лучше, будь у него прямое парусное вооружение с фоком, бизанью и гротом. Он сильно страдал от огромного размера и неуклюжести своего грота, поставленного далеко впереди на манер брига, на гафеле и гике. Это был его главный движущий парус, и, на мой взгляд, он был слишком велик, из-за чего нос зарывался в воду, делая судно мокрым и неповоротливым.

Но, конечно, причина, по которой было выбрано такое вооружение, заключалась в том, чтобы освободить как можно больше места на миделе для размещения «Планджера» мистера Фрэнсиса Стэнли вместе с талями для его спуска за борт. По этой причине мореходные качества «Эмиэбилити» были принесены в жертву, и для судна, построенного в Салеме, он был на удивление медленным и неуклюжим. Мертвый груз «Планджера» тоже не помогал, ибо нарушал балласт и заставлял судно валяться с боку на бок. Так что «Эмиэбилити» был кораблем хворым, с тяжелой качкой, от которой даже закаленные моряки время от времени извергали свой ужин. Но не поэтому плавание с Ямайки в Бостон было таким исключительно неприятным делом.

Причиной тому были пять с половиной футов воплощенного зла: леди Сара (Прекрасная) Койнвуд. И если есть в моей жизни что-то, о чем я жалею, то это когда я запустил руки в ее густые, прекрасные, благоухающие волосы и со всей силы ударил ее лбом о палубу той ямайской рыбацкой лодки, я, к несчастью, не сделал это чертовски сильнее.

Но я этого не сделал, не так ли? Да и не мог бы, ибо великая красота в женщине — страшная вещь. Она ослепляет мужчину, не давая разглядеть, что скрывается внутри. Она заставляет мужчину вести себя как дурак и выставлять себя на посмешище. Так она и поступила в тот самый миг, как очнулась от своего забытья. У меня есть сильное подозрение, что она и момент выбрала, потому что эта бедная леди дождалась, пока Марлоу не снесет ее в свою каюту, не уложит в свою собственную койку, а бо́льшая часть его команды не набьется следом, пялясь на нее, в то время как я переминался с ноги на ногу, не зная, что делать. Я знал, что случится, как только она очнется, и, ей-богу, так оно и случилось!

Мы с Марлоу и Стэнли стояли вокруг койки (она была подвесная, на рым-болтах в подволоке) вместе с первым помощником Марлоу, который воображал себя немного доктором. Этот джентльмен был занят тем, что похлопывал мадам по рукам и выжимал тряпки, чтобы охладить уродливый синяк, распухавший у нее на лбу. Ее платье было полурасстегнуто на шее, и глаза всех так и бегали по ней. Даже мои, полагаю.

Тут алые губы приоткрылись, блеснули белые зубы, и длинные ресницы, взмахнув, распахнули великолепные глаза. Она каким-то образом умудрилась придать себе вид полнейшей невинности, словно прелестное дитя, что заблудилось и обращается за помощью к незнакомцу. Она улыбнулась лицам вокруг, затем в ужасе ахнула, вцепилась в тяжелую лапу Марлоу и сделала самую трогательную попытку за ней спрятаться. Заметьте, кстати, что ей пришлось потянуться через первого помощника, чтобы добраться до Марлоу. Она не тратила время на подчиненных.

— Сэр! Сэр! — вскрикнула она голосом, способным растопить сердце каменной статуи. — Если вы христианин, умоляю вас, защитите меня от этого человека. Именем Бога, не оставляйте меня с ним наедине.

Вот вам, мои веселые парни. Попрошу вас угадать, на кого она указывала, и эффект был потрясающим. Все от меня отшатнулись и посмотрели так, словно у меня внезапно выросли рога и раздвоенные копыта. Проклятая женщина, они уже были ее людьми.

— Отставить! — рявкнул я. — Вы ее не знаете! Вы не знаете, какие штуки эта стерва со мной вытворяла.

— Спасите! Спасите меня! — закричала она, и из глаз ее хлынули слезы. — О Боже, помоги бедной одинокой женщине! — Одна изящная ручка взлетела, чтобы прикрыть глаза, в то время как другая вцепилась в Марлоу, как присоска.

Мне хватило ума отступить. Никакие слова не помогли бы. В той игре, которую она вела, она была настолько искуснее меня, что все, что я мог сделать, — это сбежать. Но, уходя, я схватил Стэнли за руку и потащил его за собой. Мы вышли из каюты, и я протолкнул его сквозь толпу любопытных матросов к сходному трапу на квартердек. Но он обернулся и уставился на меня.

— Босуэлл, — сказал он, — что она имела в виду? Кто эта женщина? — Он был любопытен, а не благоговел, как остальные. Так что надежда была.

— Наверх! — сказал я, оторвав Стэнли от палубы и водрузив его на полпути вверх по трапу.

Я вскарабкался за ним, и мы вышли на палубу прямо за штурвалом. Рулевой метнул на нас взгляд, когда мы подошли к кормовому лееру. Он слышал крик мадам о помощи, и глаза его были круглые, как пенни. Немногие другие «смоляные куртки», оставшиеся на палубе, выглядели примерно так же. Все они знали, что что-то стряслось, и знали, что это связано с потрясающей богиней, взошедшей на борт. Я обругал их за праздность и дал пинка, куда следует.

— Стэнли, — сказал я, удерживая равновесие, пока палуба кренилась под ровным бризом. Ямайка все еще была ясно видна за кормой над вздымающимися волнами, и тропическое солнце пекло нещадно. — Стэнли, ты как-то сказал, что обязан мне услугой.

— Да, — осторожно ответил он. Он был настороже.

— Я спас тебе жизнь, не так ли?

— Да, — сказал он, на этот раз уже внимательнее. Он вспоминал наше последнее плавание на «Планджере». Хорошо! Я решил ковать железо, пока горячо.

— Ты бы утонул без меня, верно?

— Да.

— Так дашь ли ты мне шанс объясниться?

— Я выслушаю тебя, Босуэлл, — сказал он. — Я тебе это должен.

— Что ж, — сказал я, — во-первых, я не Босуэлл… Я Флетчер…

И я рассказал ему историю своей жизни. Я рассказал ее так быстро, как только мог, и рассказал ему правду о том, что Койнвуды — Александр, Виктор и, прежде всего, леди Сара — со мной сделали.

Нет ни малейшего сомнения, что я обязан своей жизнью, в первую очередь, тому, что Фрэнсис Стэнли мне поверил. А поверил он потому, что был мне благодарен, но также и потому, что был малый неглупый и подловил меня на нескольких моментах, чтобы проверить, сходится ли мой рассказ, а он сходился, поскольку был чистой правдой. И было еще кое-что. Я так полагаю, что Стэнли не интересовался женщинами и потому был неуязвим для чар мадам. Не поймите меня неправильно: он не был жеманным щеголем, но я уверен, что его желания лежали где-то в стороне от женщин, да и от мужчин, впрочем, тоже, и поэтому он остался на моей стороне.

Марлоу и бо́льшая часть команды поднялись на палубу, пока мы разговаривали, и я ловил на себе грязные взгляды от каждого из них, а от самого Марлоу — в особенности, что было верным предзнаменованием грядущего и чертовски досадно. После этого Марлоу игнорировал и меня, и Стэнли, и занялся своими обязанностями. Когда пришло время бросать лаг, он прошагал к кормовому лееру с юнгой, несшим большую катушку линя, и другим, с песочными часами, и демонстративно отказался меня замечать, хотя находился в шести футах от того места, где я, склонившись, беседовал со Стэнли. Он едва кивнул даже самому Стэнли, который был его другом пятнадцать лет.

— Видишь? — сказал я Стэнли, когда Марлоу ушел. — Это ее работа.

— И ты действительно думаешь, что она попытается тебя убить?

— Ни малейшего сомнения, — ответил я.

— Оставь Марлоу мне, — сказал Стэнли. — Мы не зря столько лет ходили вместе, чтобы не доверять друг другу.

И он попытался, и потерпел неудачу. Стэнли сделал все возможное, чтобы защитить меня перед капитаном Марлоу, но это не принесло ни малейшей пользы и лишь усугубило раскол между двумя друзьями. Однако в других кругах Стэнли добился большего успеха. Многие из команды служили с Марлоу и Стэнли годами, и некоторые из них были готовы поверить заверениям Стэнли в моем добром нраве. В результате команда раскололась на две партии: ее и мою.

Из девятнадцати мужчин и шести юнг в команде одиннадцать, включая самого Марлоу (и всех шестерых юнг, чего бы они там ни стоили), приняли сторону леди Сары. Это оставило меня с девятью людьми, включая меня самого и Стэнли. Поначалу все было просто неприятно — проклятия и злые взгляды, группировки распадались и собирались по-новому. Так продолжалось около недели, пока «Эмиэбилити» медленно шла через Карибское море, направляясь к полуострову Флорида.

У леди Сары было преимущество в виде ее полного гардероба платьев и украшений из сундуков и коробок, которые она привезла с собой. Эту панораму ослепительных шелков и атласов она использовала с максимальным эффектом, щеголяя по кораблю каждый день в новом наряде. В отсутствие горничной ей помогал облачаться в эти творения самый молодой юнга, и этому юному джентльмену завидовал весь корабль.

«Смоляные куртки» были просто ослеплены чудом, даже те, кто был верен Стэнли. Они никогда не видели ничего подобного, по крайней мере, так близко. У нее находилось доброе слово для всех, кроме меня, конечно, от которого она всегда съеживалась, словно ожидая удара. Она даже заставила меня пару раз задуматься, не следует ли мне извиниться перед ней, если вы можете в это поверить.

История, которую она распространяла, как и всякая хорошая ложь, была тщательно приближена к правде. Она признала меня незаконнорожденным сыном своего покойного мужа и утверждала, что я убил обоих ее сыновей (похоже, Виктор Койнвуд был мертв вместе со своим братом — это было для меня новостью, и чертовски хорошей новостью), а теперь пытаюсь убить ее, чтобы завладеть деньгами моего отца. Она рассказала им это и все остальное — что я дезертир и что свернул шею старой мамаше Коллинз. Я чуть не рассмеялся вслух, когда Стэнли пересказал мне ее описание Коллинз. Старая свинья превратилась в невинную шестнадцатилетнюю деву, отданную на преданную службу леди Саре ее матерью, старой служанкой, которая теперь будет убита горем из-за потери единственной дочери… и так далее, и тому подобное.

Беда была в том, что она рассказывала свои истории так хорошо, и была так чертовски прелестна, что завоевывала сердца каждый день, и я начал сомневаться в тех, кто был на моей стороне. А затем, как только я остался бы без поддержки, полагаю, получил бы нож в ребра или удар сзади, и меня бы тихонько швырнули за леер. Что-то в этом роде.

Но кое-что этому помешало, и это была вина самой мадам. Это был капитан Марлоу. Он влюбился в леди Сару. Он влюбился по-настоящему серьезно, как Ромео и Джульетта, а ведь он был женатым мужчиной за сорок, с шестью детьми и седьмым на подходе. Это была комедия и трагедия в одном флаконе.

Можно было видеть, как бедняга ходит за ней по пятам и выставляет себя дураком, наряжаясь в свой лучший сюртук, начищая пуговицы и приглаживая волосы жиром. Он даже раздобыл у кока муки, чтобы напудрить голову к ужину.

Напудрился он неумело и выглядел как пугало, но она сделала ему комплимент, и хлопала ресницами за столом, и положила свою руку на его, и смеялась над его древними шутками. Стэнли был там и рассказал мне об этом. Он сказал, что ему было грустно видеть, как обманывают человека, ибо Марлоу был грубоватой «смоляной курткой» с неотёсанными манерами и вечной жвачкой табака за щекой. Только идиот мог вообразить, что такая женщина, как Прекрасная Койнвуд, может увлечься им; идиот или человек, обезумевший от любви.

В противовес всем этим заигрываниям, которые она неистово поощряла, было то, что Марлоу начал заметно заводиться, готовясь на меня напасть. Разумеется, это она его и науськала, и, разумеется, продолжала источать сладость и благоухание, но он был ее послушным орудием, и именно ему предстояло сделать за нее всю грязную работу. Пару раз, когда никто не видел, она презрительно усмехнулась мне, и на лице ее было гадкое выражение триумфа.

Я видел, к чему все идет, за несколько дней, и делал все, что мог, чтобы этого избежать. Как и Фрэнсис Стэнли. Он попытался образумить Марлоу и за свои старания был сбит с ног — на шканцах, на виду у всех. На корабле воцарилась ошеломленная тишина, ибо вся команда знала, какими друзьями были эти двое, и это перетянуло еще нескольких матросов на мою сторону. Но бедняге Стэнли пришлось сойти вниз со слезами на глазах. Думаю, это было больше от горя, чем от боли, но, клянусь Юпитером, вид у него был подавленный.

Я, со своей стороны, как мог ухитрялся держаться от Марлоу подальше, что довольно трудно на борту брига в открытом море. Я проводил как можно больше времени на баке, и когда под тем или иным предлогом Марлоу шел на нос, я был с ним так вежлив, как только умел. Но это не мешало ему поносить и оскорблять меня, и дело дошло до развязки, когда мы проходили между Большим Багамой и оконечностью Флориды. В тот день, после завтрака, Марлоу вышел на палубу с абордажной саблей на боку и еще одной в руке. Он прошел прямиком на бак и подошел ко мне. За кабельтов против ветра от него несло выпивкой, а сам он был бел от ярости.

— Эй, ты, — сказал он, — проклятый англичашка-ублюдок! Будешь драться как мужчина, или мне зарубить тебя, как трусливую, кровожадную свинью, какая ты и есть?

Через его плечо я видел ее — она стояла достаточно близко, чтобы все хорошенько рассмотреть, и ее большие глаза горели от возбуждения.

— Я не буду с тобой драться, Марлоу, — сказал я и повернулся к нему спиной. — И не думаю, что ты из тех, кто ударит безоружного.

Сердце мое тяжело стучало, но я смотрел вперед, за бушприт, под раздувшийся стаксель, и изучал волны. На бакборте даже виднелась темная полоска побережья Флориды.

Но раздался звон обнажаемой стали, и что-то с жуткой силой ударило меня по левому уху. Я развернулся, думая, что он меня убил, и поднял руку, чтобы нащупать глубокую рану на голове. Но нет, он ударил меня плашмя.

— Теперь будешь драться? — взревел Марлоу и бросил к моим ногам обнаженную абордажную саблю.

Он наклонился вперед, его клинок был поднят и дрожал от бушевавших в нем страстей.

— Ты не можешь со мной драться, — в отчаянии сказал я. — Я служил на военном корабле Королевского флота. Я обученный боец. Это будет убийство. — И это была правда. Он был крепким малым, но мне не ровня. Я был моложе, быстрее, с более длинными руками, и повидал куда больше боев, чем он. Говоря по-простому, я уже убивал людей, а он — нет.

Вжик! Он полоснул меня острием по щеке, и хоть я и отпрянул, он все же пустил кровь. Тогда я понял, что драться придется. Либо так, либо меня зарежут.

— Дерись! — сказал он. — Проклятый убийца женщин! Вор и ублюдок!

Я посмотрел вниз, на абордажную саблю, лежавшую на палубе.

— Ты убьешь меня, если я дотронусь до нее! — сказал я, ибо мне пришлось бы склониться перед ним, чтобы поднять ее.

Как я и надеялся, он отступил на два шага.

— Вот! — сказал он. — Поднимай эту треклятую железяку и защищайся.

Ничего другого мне не оставалось. Я схватил оружие и вскинул его как раз в тот миг, когда он обрушил свой клинок в сокрушительном ударе, который, попади он в цель, рассек бы меня до подбородка. Но я отразил удар и отскочил. Он не был фехтовальщиком, но был полон ненависти и лез вперед с безумной отвагой, размахивая саблей направо и налево.

Дзынь! Лязг! Дзынь! Клинки высекали искры и звенели, пока я отступал. В таком деле о простой защите не может быть и речи. По крайней мере, для меня. Мне доводилось сталкиваться с фехтовальщиками (Александр Койнвуд — ярчайший тому пример), настолько искусными, что они могли просто парировать удары и выпады, пока противник не выдохнется. Но я не таков. Ни по способностям, ни по склонности. Я всегда стараюсь избегать драки, если могу, но если кто-то пытается меня убить, то я пытаюсь убить его, и лезу в драку не на жизнь, а на смерть.

Именно так я и поступил с капитаном Марлоу. И вот я достал его справа в шею — если вам интересно, именно туда приходится большинство смертельных ударов в схватках на абордажных саблях между правшами. Мне это сказал один флотский хирург, а уж он-то должен знать. Марлоу рухнул с перерубленной до кости глоткой и через несколько секунд закрыл глаза, пока кровь еще била фонтаном из огромных перерезанных сосудов.

— Черт побери! — сказал я и швырнул абордажную саблю за борт со всей силы.

Я тяжело дышал, весь в поту от страха и потрясения смертельной схватки, а кроме того, от отвращения, и не только. Меня переполняли горе и стыд, ибо, проживи я хоть сто лет, не перестану жалеть, что убил этого бедолагу. Он был хорошим моряком и порядочным человеком, с семьей и иждивенцами. Его втравили в драку, которую он не затевал, и, более того, в драку, в которой у него было мало шансов на победу. Я бы даже осмелился предположить, что мадам пыталась уговорить Марлоу убить меня исподтишка, но он на такое не опустился. Думаю, так и было, поскольку именно это она и попыталась сделать в следующий раз.

Но когда Марлоу умер в окружении своих изумленных матросов, я увидел, как она пожала плечами, повернулась на каблуках и сошла вниз, без сомнения, чтобы строить новые козни.

Тем временем подошел Стэнли и отвел меня в мою каюту, чтобы я мог посидеть и немного прийти в себя. Никто не встал у меня на пути и не пытался остановить. Команда была так же ошеломлена поведением своего капитана, как и я, и это, скорее, снова склонило чашу весов в мою пользу и во вред мадам. Ко всему прочему, Марлоу был единственным штурманом, достойным этого звания. Стэнли знал теорию, но никогда не применял ее на практике, а первый помощник должен был уметь прокладывать курс, но вынужден был признаться, что не умеет.

И вот так, мои веселые парни, вашему дядюшке Джейкобу пришлось вести корабль до самого Бостона. Стэнли принял командование как совладелец судна, но я нес вахты и служил штурманом. И даже запись о его кончине в судовой журнал сделал я. Я списал его смерть на «…помешательство, вызванное тропической лихорадкой, что повлекло за собой нападение на мою особу, от коего я был вынужден защищаться, применив смертоносную силу». Но отпеть его, когда мы спускали тело за борт под «Звездами и полосами», я позволил Стэнли. Мне было бы неприлично это делать, не так ли?

Остаток пути, включая три дня в Чарльстоне, мадам держалась от меня подальше, а я — от нее. Мысли о том, чтобы одной темной ночью швырнуть ее за борт, постоянно крутились у меня в голове. Будучи вынужденным убить одного в высшей степени порядочного человека, я бы ни на грош не стал терзаться из-за того, чтобы покончить с Сарой Койнвуд. Так что я бы это сделал, будь у меня такая возможность. Но возможности не представилось. Должно быть, она догадалась о моих намерениях и завела привычку постоянно держать при себе одного из юнг. Она обставила это как игру, наряжая их в тюрбаны и всякие безделушки, словно черных пажей в своих лондонских салонах, и сорванцы в процессе были избалованы донельзя. Но они не оставляли ее одну, так что, если я не был готов заодно прикончить и одного из них, она была в безопасности.

Но она все же предприняла еще одно нападение на меня.

Она сделала именно то, что я так жаждал сделать с ней. Или, по крайней мере, попыталась. В Чарльстоне мы наняли троих новых матросов, включая первого помощника, знавшего свое дело. Одним из этих троих был рослый, красивый парень с примесью испанской крови. Звали его Гомес или Санчес, или как-то там на «-ес». Он с первого взгляда запал на мадам, и, думаю, она на него тоже. Они, безусловно, проводили время вместе, перешептываясь.

И вот вам еще один пример дьявольской хитрости этой женщины. Любая другая, столь открыто якшавшаяся с простым матросом, прослыла бы среди команды потаскухой и шлюхой. Но не мадам. Ей каким-то образом удавалось совмещать несовместимое. Правда, матросы прикладывали уши к палубе над большой каютой, когда она принимала Гомеса, чтобы послушать, что там за потеха. По крайней мере, они делали это, когда меня не было на палубе, потому что мне это было отвратительно, и я этого не позволял.

К тому времени, как мы оказались у берегов Виргинии, погода изменилась. Жаркие тропики остались далеко за кормой, и сентябрьское солнце было теплым, но уже не било по затылку, как на Ямайке. А некоторые ночи казались поразительно холодными для людей, привыкших к Ямайке. В результате я завел привычку надевать толстый бушлат, когда выходил на палубу ночью.

В ночь на 13 сентября у Норфолка, штат Виргиния, я стоял на палубе у кормового леера, вглядываясь в кильватерную струю, слушая ветер в такелаже и скрип огромного грота-гика и наслаждаясь (насколько это вообще было возможно на этом корабле) мерной качкой, пока «Эмиэбилити» медленно катилась на север. Очень тускло, на траверзе бакборта, мерцали далекие огни Норфолка. Ночь была ясная, погода хорошая, ветер ровный.

Около часа ночи по береговому времени я услышал, как новый первый помощник, стоявший на вахте, сказал рулевому, что идет в писсуар облегчиться. Помощник отпустил шутку о том, что выпил слишком много грога, рулевой рассмеялся, но, полагаю, глаз с компаса в нактоузе и флюгера на топе мачты не сводил. На грот-марсе был впередсмотрящий, но он не мог видеть, где я стою, — мешал раздутый грот.

В тот миг я был один у кормового леера, никем не замеченный. Я был погружен в мысли о том, что ждет меня в Бостоне. Мне внезапно пришло в голову пойти и расспросить Стэнли о семействе Куперов, могущественном клане торговцев, с которым я был тесно связан во время моего последнего визита в Бостон. То, как они меня примут, могло стать решающим для моего будущего. Интересно, как они там? Я повернулся, чтобы пойти разбудить Стэнли…

Темная фигура бежала вперед, босая и безмолвная. В правой руке, опущенной для удара снизу — под ребра, в сердце и легкие, — блеснул длинный нож. Я ахнул и отпрыгнул в сторону. Он опоздал с ударом на долю секунды, и лезвие вспороло мне обшлаг бушлата, когда я вскинул руку. Это был Гомес. Ни у кого другого на корабле не было усов. Он оскалил зубы и снова бросился на меня. Но я отскочил, и в голове всплыла фраза Сэмми Боуна.

«Если тебе придется драться с ножом без оружия, парень, твоя лучшая защита — твой бушлат. Сними его и намотай потолще на руку, как щит».

Я сорвал с себя бушлат, выдирая нитки из пуговиц, и обмотал его вокруг левого предплечья, как раз в тот миг, когда Гомес снова кинулся в атаку. Уловка Сэмми сработала. Лезвие безвредно погрузилось в толстую шерстяную ткань. Но Гомес выдернул его и закружил вокруг меня, выискивая брешь. Он был проворен, умен и уверен в себе. Я не смел крикнуть на помощь, боясь, что секундная потеря концентрации даст ему шанс. Выпад! Он снова пошел в атаку. Я поймал лезвие и попытался схватить его. Уж если бы я до него добрался, помоги ему Бог! Но я промахнулся. Выпад! Выпад! Выпад! Снова, и снова, и снова. Он был похож на танцора, балансирующего на носках. Он зажал меня в углу у кормового леера и правого фальшборта, и я все еще не смел крикнуть.

Но крикнул кто-то другой. Первый помощник застегивал штаны и поворачивался к штурвалу.

— Полундра! — крикнул он. — Все наверх! Все наверх! — Он схватил нагель и бросился вперед.

Гомес в испуге обернулся, и я пнул его со всей силы. Я промахнулся мимо его яиц, но попал в левую коленную чашечку и сбил его с ног. Он упал, я снова замахнулся ногой, и он тяжело крякнул, когда воздух вышел из его груди. Он был крепкий ублюдок, без сомнения, и все еще пытался подняться с ножом в руке и снова ударить меня, но тут подоспел первый помощник и с такой силой огрел Гомеса по черепу тяжелым дубовым нагелем, что было слышно, как внутри хрустнули кости.

На этот раз я списал нападение на «…злобу и мятеж, вызванные чрезмерным употреблением крепких напитков, тайно пронесенных на борт в Чарльстоне». И на этот раз я отпел его, но флагом тело мы не накрывали, ибо сочли, что он этого не заслужил.

Это была последняя попытка мадам расправиться со мной во время нашего перехода в Бостон. В воскресенье, 20 сентября 1795 года, я провел «Эмиэбилити» через Брод-Саунд, оставив Дир-Айленд по штирборту, и прошел между Говернорс-Айлендом и Кэттл-Айлендом по главному каналу в Бостон. Это был дом Стэнли, так что он знал его хорошо, да и я тоже помнил. Фарватер был таким же оживленным, как я видел его в марте и апреле прошлого года, — суда всех мастей сновали туда-сюда. А от Северной батареи, мимо Лонг-Уорф до Уинмилл-Пойнт, на якоре стояло, должно быть, более четырехсот кораблей.

Это был Бостон, каким я его знал: один из главных морских портов Американской республики и один из самых богатых. Это был город, построенный на коммерции и морской торговле. Всего этого я ожидал, но в бостонской гавани было кое-что еще. Что-то, на что указывал каждый матрос, карабкаясь на такелаж, чтобы лучше разглядеть, и гадая, что происходит.

Ибо в трех милях от Бостона, в районе, ограниченном Дир-Айлендом, Спектакл-Айлендом и северной оконечностью Лонг-Айленда, стояли на якоре три фрегата. Один, и самый большой, я узнал, поскольку служил на нем. Это был корабль флота Соединенных Штатов «Декларейшн оф Индепенденс», несший массивную батарею 24-фунтовых орудий. Из двух других кораблей один нес французский флаг, а другой — простой красный флаг на каждом топе мачты. В те дни, до великих мятежей в Спитхеде и Норе, я понятия не имел, что означает красный флаг. Каждый из трех стоял на вершине равностороннего треугольника со сторонами в милю длиной. Казалось, они охраняют друг друга.

23

«…но я не обращаю внимания на грязные слухи и не верю, что какой-либо мой сын мог якшаться с британцами, поставив свой корабль борт к борту с одним из их кораблей по какой-либо иной причине, кроме как для канонады, и я знаю, что при следующей нашей встрече ты все разъяснишь, все объяснишь».

(Из письма, датированного лишь «понедельником», мистеру Патрику Гордону от его отца Авессалома Гордона, кораблестроителя из Потакета, Массачусетс).

*

Ближе к вечеру в воскресенье, 20 сентября, быстрая шхуна «Нэнси Эллен» неслась на юг под всеми парусами вдоль побережья Пенсильвании, направляясь к месту встречи у залива Делавэр. Она была длинной и низкой, с косым вооружением на двух мачтах, с марселем на фок-мачте, стакселем и кливером на бушприте. Это было прекрасное судно для дальнего плавания, способное обойти весь мир, и при ровном ветре в кормовую четверть оно шло со скоростью одиннадцать узлов — отличный ход, но в идеальных условиях оно могло выдать и куда больше. Оно было построено для скорости и уже три дня как вышло из Бостона в поисках друга. Оно уже побывало в других местах, где мог бы оказаться этот друг, но его там не было. На этот раз, однако, ей повезло.

— Эй, на палубе! — крикнул впередсмотрящий с фор-марса. — Вижу марсели военного корабля!

— Где? — крикнул капитан, мистер Патрик Гордон, стоявший у руля и управлявший длинным румпелем. Он был невысоким, стройным, умным молодым человеком, выросшим в море, и имел репутацию готового на все ради денег. В своем родном порту, Бостоне, он был хорошо известен и любим всеми теми, кто так и не узнал о некоторых вещах, которые он на самом деле делал за деньги.

— Прямо по носу! — крикнул впередсмотрящий. — Британский флаг!

В течение часа, как раз когда солнце садилось за берега огромного американского континента, «Нэнси Эллен» легла в дрейф в темнеющем океане рядом с фрегатом Его Величества «Диомед» о тридцати восьми 18-фунтовых орудиях — флагманом американской эскадры контр-адмирала сэра Брайана Хау. «Нэнси Эллен» спустила шлюпку для короткого перехода, пришвартовалась у подветренной кормы фрегата, и Гордона доставили на борт британца.

Он с живым профессиональным любопытством жадно оглядывался по сторонам, разглядывая этот огромный корабль, самый большой, на котором ему доводилось бывать за весь свой двадцать один год. Он присвистнул про себя, поражаясь сияющей чистоте абсолютно всего: белых палуб, латуни, меди, рядов огромных орудий, людей в аккуратной форме, безупречной оснастке такелажа. Деловитости, щегольству и мореходному виду всего вокруг. А еще — огромная команда: сотни человек! И офицеры, разодетые как боги, в сверкающем золотом шитье и высоких шляпах.

Он был так заворожен, что не заметил, а скорее всего, просто не придал значения тому, что команда не выстроилась у трапа в его честь. В конце концов, он был капитаном дальнего плавания и заслуживал такой почести. Но мистер Гордон занимался делом, которое его собственное правительство сочло бы предательством, и это мнение полностью разделял сэр Брайан Хау (младший брат адмирала флота, лорда Черного Дика Хау), презиравший все, что хотя бы отдаленно пахло шпионажем или тайными агентами. Так что добрый сэр Брайан, возможно, и прибегал к средствам, к которым его вынуждали обстоятельства, но оказывать при этом какие-либо почести он, черт побери, не собирался!

Высокий офицер подошел к Гордону, который с восторгом разглядывал огромные мачты и их могучие реи. Он снял шляпу и посмотрел на молодого человека сверху вниз.

— Добрый вечер, сэр! — сказал он. — Могу ли я иметь честь узнать ваше имя?

— Патрик Гордон, — ответил Гордон и энергично пожал руку собеседника. Он с удивлением отметил, что рука британского офицера (в отличие от его собственной) была мягкой и гладкой. Он усмехнулся и британскому акценту, которого никогда не слышал, кроме как от простых «смоляных курток», звучавших совершенно иначе. Этот аристократического вида офицер, казалось, проглатывал середину слов и говорил совсем не так, как обычные люди.

— Будьте так добры следовать за мной, сэр, — сказал англичанин. — Сэр Брайан ожидает вас внизу.

Час спустя Гордон уже мчался на север, домой, в Бостон, на борту своего корабля. Он стал богаче на кругленькую сумму в британском золоте. На монетах был профиль того самого короля Георга, против которого сражался отец Гордона, но золото есть золото. Жаль только, что половину придется отдать некоему мистеру Рэтклиффу в Бостоне, который все это и устроил. Но без него золота не было бы ни у кого, и дело было весьма выгодное, вот только Гордон остался невысокого мнения о капитане, сэре, черт бы его побрал, Брайане Хау, который с готовностью ухватился за предоставленную Гордоном информацию, но обошелся с ним с нарочитой грубостью.

Пока Гордон жаловался на это своей команде, сэр Брайан проводил военный совет в своей большой каюте. Присутствовали его капитан, штурман, первый и второй лейтенанты, лейтенант морской пехоты, а также его капеллан, мистер Миллисент, чье мнение сэр Брайан уважал за острый ум и обширные познания.

Именно преподобный Миллисент первым оправился от потрясения, вызванного тем, что сэр Брайан только что зачитал собравшимся из донесения, которое молодой капитан янки доставил на борт от мистера Рэтклиффа, британского тайного агента в Бостоне. Миллисент обвел взглядом стол и увидел ошеломленные лица корабельных офицеров. Сам Миллисент был удивлен тем, что только что узнал, но остальные пребывали в смятении от смеси стыда, отвращения, неверия, страха и гнева.

— Следует ли нам верить, сэр Брайан, — сказал Миллисент, — что британский фрегат о тридцати шести орудиях бежал от французского фрегата о тридцати двух?

— Гриллис! — прорычал Хау, и остальные понимающе кивнули. Ограниченные способности Гриллиса не были секретом. — Но его отец — мой друг, джентльмены, — сказал Хау. — Мы вместе служили мичманами. — Он вздохнул. — Что мне оставалось делать?

Они снова кивнули, на этот раз с сочувствием, поскольку обязанность продвигать по службе родственников своих друзей была для этих людей такой же глубокой и естественной, как и море, на котором они служили.

— И вот теперь он потерял свой корабль, — сказал Миллисент, — высажен на берег мятежниками, которые ведут переговоры с французами… с французами! — Он произнес эти слова с глубочайшим, чисто английским, полнейшим недоверием и отвращением.

— Да, — сказал Хау. — Французский консул побывал на корабле и предложил амнистию всем матросам и крупную сумму денег каждому, если они передадут корабль французскому судну. — Он помолчал и посмотрел на бумаги на столе. — Этот капитан Барзан с «Меркюра», похоже, деятельный малый.

— Проклятый лягушатник! — сказал кто-то.

— Нет, сэр! — отрезал Хау. — Проклятый англичанин, который бежал от лягушатника!

— Именно так, сэр Брайан! — сказал Миллисент. — Последствия могут быть неисчислимы. — Он указал на донесение. — Наш человек говорит, что капитан Барзан — революционер самого что ни на есть красного толка. Если такой, как он, не только разобьет британский корабль, но и убедит его команду перейти на свою сторону, и все это на глазах у американцев…

— Тогда вся наша работа насмарку! — сказал Хау. — Все эти месяцы плясок вокруг треклятых янки, ни одного захваченного приза, вся эта чертова осторожность, лишь бы удержать их от войны? Все это впустую, ибо если французы способны на такое, то ничто на божьем свете не помешает янки вступить в войну на их стороне. Они поверят, что французы — новая сила в мире, а мы — старая.

— Слава Господу, у янки нет флота, о котором стоило бы говорить, — сказал первый лейтенант. — Если они и примкнут к французам, то мало чем смогут нам навредить.

— Тьфу! — сказал Хау. — Вы неправы, сэр! Предлагаю вам взглянуть на эту страну, — он махнул рукой в сторону огромного, темного континента, видневшегося по бакборту, пока «Диомед» шел ночью на север. — Флотские припасы в неисчислимом изобилии! Огромные гавани, где можно найти убежище! Лес, такелаж, смола, а теперь у них даже есть литейные заводы и мастера, чтобы отливать пушки! У янки есть все умения, чтобы построить флот, если они того пожелают, и они такие жехорошие моряки, как и мы, с отвагой и решимостью, равными нашим, и нам придется сражаться по обе стороны Атлантики! — Он впился взглядом в несчастного офицера. — Клянусь богом, сэр, они могут склонить чашу весов в пользу французов. Неужели вы не видите? Стоит пойти на любую жертву и заплатить любую цену, чтобы удержать янки от этой войны!

Первый лейтенант съежился в своем кресле и пожалел, что не находится где-нибудь в другом месте.

Хау помолчал и посмотрел на своих подчиненных; они были достаточно удручены, и пора было их подбодрить.

— Не будьте такими мрачными, джентльмены! — сказал он с улыбкой. — Решение в наших руках. Мы направимся в бостонскую гавань, а там посмотрим, что можно сделать с помощью брандерной атаки.

24

Два из трех фрегатов недавно побывали в бою. Лягушатник потерял фок-мачту и обходился временным вооружением, а другой был испещрен пробоинами в корпусе, и такелаж его тоже был поврежден, хотя, казалось, никто и не пытался его чинить. Странно было то, что этот корабль был британским; каждая его линия говорила об этом. Но в таком случае, почему он выглядел так неряшливо? И что это за красные флаги? Все три фрегата стояли на шпрингах, чтобы иметь возможность развернуть свои бортовые батареи в любом направлении, и каждый, казалось, ждал, когда один из остальных шевельнется.

Все это было очень странно, ибо, хотя мы и должны были воевать только с янки, с французами мы уж точно чертовски воевали! Так почему же «Декларейшн» и лягушатник просто не навалились на англичанина и не разнесли его в щепки?

Некоторые ответы мы получили, когда осторожно пробирались сквозь суету и шум огромного скопления судов и бросили якорь у Лонг-Уорф. Ибо тогда к нам подошла шлюпка с людьми начальника порта и акцизными чиновниками, чтобы нас проверить. «Эмиэбилити» был хорошо известен в Бостоне, как и Фрэнсис Стэнли. Похоже, дела Стэнли в Морганс-Бей на Ямайке тоже были известны.

— Фрэнсис! — крикнул акцизный чиновник в своем щегольском мундире и треуголке. — Как рыбалка? — Он подмигнул Стэнли, показывая, какой он хитрец. — Вы, без сомнения, знаете этих джентльменов, — сказал он, представляя двух других чиновников, а Стэнли в ответ представил меня, назвав мое настоящее имя, отчего я подпрыгнул, так как привык его скрывать.

— Добрый день, мистер Флетчер! — сказал акцизный чиновник. Он оглядел меня с ног до головы, и я снова испугался. — Флетчер? — сказал он. — Я знаю это имя, сэр! Хотя и не могу припомнить, в какой связи.

Но я тут же вмешался с вопросом, чтобы сменить тему, поскольку совершенно не желал обсуждать свои прошлые дела в Бостоне.

— Эти корабли, сэр, — сказал я, указывая на три фрегата, что свирепо глядели друг на друга. — Что здесь происходит?

— А-а! — сказал он с сальной ухмылкой. — Так вы еще не слыхали?

— Нет, — ответил я, и все матросы пододвинулись поближе, чтобы послушать, что он скажет.

— Да это, сэр, — начал акцизный чиновник, — французский «Меркюр» о тридцати двух орудиях, который три дня назад гнал британскую «Калифему» о тридцати восьми орудиях вдоль всего побережья от острова Нантакет и загнал ее в Бостон, а та бежала, поджав хвост.

— Что? — вырвалось у меня сдавленным голосом. — Британский фрегат бежал от треклятого лягушатника?

Я не мог в это поверить! Я не питал любви к Королевскому флоту ^[10], но я знал, как хорошо они делают свое дело. Все это знали. В голове не укладывалось, что британский капитан побежит от лягушатников, даже столкнувшись с превосходящими силами, не говоря уже о более слабом корабле. Обычный капитан фрегата глаза и руки бы отдал за возможность сразиться один на один. Но акцизный чиновник смотрел на меня, склонив голову набок.

— Вы, я так понимаю, и сами британец, судя по выговору? — спросил он.

— Нет, — быстро ответил я. — Я американский гражданин, присягнувший перед магистратом в вашем же городе. — Это была правда. Я получил гражданство, когда был в Бостоне в прошлый раз.

— А-а! — сказал он, не вполне убежденный.

— Но что они делают сейчас? — спросил я, глядя на высокие мачты в трех милях от нас, в бостонском проливе.

— Ну, мистер американец Флетчер, — сказал он, — во-первых, тот, что побольше, — это наш собственный «Декларейшн оф Индепенденс», благослови его Господь, который присматривает за двумя другими. «Меркюр» — француз, и он присматривает за «Калифемой», которая стоит здесь для переговоров с консулом Франции о передаче корабля правительству этой страны.

— Что? — взвизгнул я, словно мне в зад вонзили раскаленное железо. — Перейти к треклятым французам? Никогда! Никогда, никогда, никогда! О чем только думает ее клятый капитан?

Акцизный чиновник рассмеялся.

— Этот бедный, клятый салага заливает глаза ромом в таверне «Нью-Проспект», — он ткнул большим пальцем в сторону берега. — Команда вышвырнула его с корабля позавчера, вместе с теми, кто пошел за ним.

— О, — сказал я, — так там был мятеж. Теперь я понимаю. — Это было облегчением, потому что иначе мир перевернулся бы с ног на голову. Я тут же решил держаться от «Калифемы» как можно дальше. Она приняла на борт Ангела Смерти, когда связалась с французами, потому что теперь флот будет преследовать ее людей до края земли. И кроме того, раз уж я не мог вернуться в Англию, какое мне до всего этого дело?

— Что ж, — сказал я, облекая мысль в слова, — пусть об этом беспокоятся британцы. Не вижу причин для беспокойства американцу.

— Да, сэр, — сказал акцизный чиновник. — И я вижу, что в вашей груди нет ни капли британских чувств!

— Совершенно верно, сэр, — ответил я, и кто-то хихикнул — к своему великому счастью, я так и не заметил, кто именно.

Тем временем акцизный чиновник повернулся к Стэнли.

— Ну, старый друг, — сказал он, — хватит о политике, давай-ка я взгляну на твои бумаги, и можешь идти к своему причалу. — Два его спутника улыбались как нельзя более любезно, и мы все вместе спустились вниз.

Вот это было особое отношение! Обычно портовые чиновники заставляют капитана торгового судна являться к ним, и не так уж много акцизных чиновников столь явно дают понять, что не собираются находить контрабанду, еще даже не начав досмотра. Не то чтобы досмотр вообще был, и было очевидно, что чья-то лапа была хорошо смазана за такую любезность.

(Акцизные чиновники? К черту их! К черту их всех! Ибо какая от них польза, спрашиваю я? Кроме как мешать свободному перемещению товаров, что есть жизненная сила торговли и основа цивилизации. Любой человек с каплей здравого смысла знает, что мир быстро стал бы лучше, если бы вешали дюжину акцизных чиновников каждый день, а по воскресеньям — две дюжины. ^[11])

Когда мы набились в крошечную каюту Стэнли, он послал за бутылкой и стаканами, и мы все уселись.

— А где капитан Марлоу? — спросил акцизный чиновник, оглядывая тесное пространство, заваленное барахлом Стэнли. — И разве мы недостойны его каюты?

Все трое рассмеялись, но Стэнли помрачнел.

— Кормовую каюту занимает пассажирка, — сказал он, — а что до Марлоу, то бедняга сошел с ума, его пришлось усмирить, так он и умер.

Такова была история, о которой мы договорились, чтобы избавить его семью от правды. Но даже это было достаточно скверно, и трое бостонцев покачали головами и подняли стаканы в память о нем.

Однако, когда мы снова поднялись на палубу, у главного люка нас уже ждала мадам Прекрасная Сара, а «смоляные куртки» поднимали ее сундуки и чемоданы из трюма. Рядом с ней стоял юнга, наряженный в тюрбан и шелковые шаровары. Маленький негодник даже умылся. Одному Богу известно, сколько разных нарядов было у нее в этих треклятых ящиках, и вот она уже в новом. Я не мастак описывать дамские платья, так что, если вам это по вкусу, найдите иллюстрированный дамский журнал того периода и посмотрите на этих глупых созданий на модных картинках.

Но как бы меня это ни злило, я должен признать, что эта клятая женщина выглядела совершенно сногсшибательно. И все было так просто. Не то что жесткие, вычурные платья, которые носили большинство из них. Просто, но чертовски эффектно. Я вздохнул и отступил в сторону, пока акцизный чиновник и его приятели, застыв на месте, таращили глаза и как один сорвали шляпы. Я не мог выиграть ни одной стычки с этой женщиной, и я это знал. К счастью, она решила меня проигнорировать.

— Добрый день, джентльмены! — сказала она ясным, уверенным голосом.

— М-м-м… — пробормотали в ответ трое, ошеломленные, кланяясь и приседая, словно по наитию.

Она их уже заполучила. Она могла бы попросить их прыгнуть за борт, и они бы прыгнули. Она приблизилась к ним и протянула руку ладонью вниз акцизному чиновнику, в котором угадала главного из троих. Он попытался совершить невозможное: поклониться, поцеловать ей руку и засунуть шляпу под мышку одновременно. Шляпа упала, он споткнулся, его спутники разинули рты. Но мадам милостиво улыбнулась.

— Я леди Сара Койнвуд, — сказала она. — Я — подданная Его Величества короля Англии Георга III, согласно законам которого я обладаю значительными интересами, собственностью и полномочиями. Учитывая ситуацию, сложившуюся между нашими двумя странами, правительство Его Величества сочтет крайне важным, чтобы меня без промедления доставили к главе вашего гражданского правительства. — Она сделала паузу, прежде чем потребовать: — Так кто же это?

Ей-богу! Эти трое ловили каждое ее слово и мяли шляпы в руках, горя желанием ей угодить.

— Глава нашего правительства? Ну, мэм, это будет губернатор, в здании правительства на Стейт-стрит, — сказал один из них.

— Нет, мэм, — возразил другой, — по праву это должен быть Совет избранных в Фанел-Холле.

Они начали спорить, но ведьма подняла руку, словно укоряя младенцев в классной комнате, и обратила их внимание на нечто гораздо более важное, чем гражданская администрация города Бостона.

— Ко мне обращаются «миледи», — сказала она, и они все, как хорошие мальчики, повторили эти слова и закивали.

— Миледи, миледи, миледи.

— Кроме того, — сказала она, и они все выпрямились, чтобы выслушать, — мне потребуется помощь с багажом. — Они рванулись вперед, как борзые. — И! — сказала она, останавливая их взглядом. — Мне потребуется надлежащая охрана, поскольку при мне имеются некоторые денежные средства и другие ценности.

— Да, миледи! — хором ответили трое и принялись совещаться. Я не все расслышал, но уловил слова: «Констебли? Милиция? Драгуны?» — и двое из них, кланяясь, уже спускались по трапу в свою шлюпку.

Полчаса спустя, в течение которых мадам развлекала акцизного чиновника и команду своими разговорами, на борт прибыл некий мистер Томас Эдвардс, представитель Совета избранных, управлявшего городом. Этот джентльмен пыхтел от собственной важности и республиканской решимости поставить какую-то там треклятую английскую леди на место, со всеми ее титулами и полномочиями, которые ровным счетом ничего не значили, не здесь, не в Бостоне, черт побери! А потом… а потом… он пал ниц, как и все остальные, сраженный первым же натиском очарования миледи.

Вот так она и получила свой ковер-самолет в высшие круги бостонского общества. Она отбыла в сопровождении грузчиков, тащивших ее ящики, и конного эскорта. Мы наблюдали за этим с леера нашего корабля и видели толпы, собиравшиеся вокруг нее. Судя по всему, стерва вскоре обосновалась в лучшем пансионе города на Саммер-стрит и была так занята, порхая по салонам и изнашивая постельное белье, что у нее оставалось мало времени, чтобы посвятить его мне. Так я думал в то время, и, ей-богу, как же я ошибался.

Как только мы уладили формальности на Лонг-Уорф, Стэнли велел мне вести «Эмиэбилити» на север, огибая скопление причалов и пирсов, составлявших восточную часть Бостона, к Хадсонс-Пойнт и большому мосту через реку Чарльз, где у него была своя собственность. По пути мы миновали верфь Хартов, где строился новый фрегат янки «Конститьюшн», хотя смотреть там было особо не на что: от него был лишь киль с несколькими поднятыми шпангоутами да огромный штабель древесины рядом.

Наконец мы пришвартовались у верфи Стэнли, и сошли по сходням, прошли по деревянному пирсу и вошли в большой огороженный двор, полный кирпичных и деревянных строений всех мастей: сараев, контор, склада и, о чудо из чудес, настоящего машинного зала с высокой кирпичной трубой, где была установлена новейшая балансирная паровая машина Болтона и Уатта, привезенная из Англии. Этот монстр мог бы приводить в движение целую мануфактуру со станками и сотнями рабочих. А здесь, во дворе Стэнли, на нем работало всего двенадцать человек, включая мальчишек! Он был здесь для того, чтобы Стэнли мог его изучать, можете себе представить, — изучать и совершенствовать.

И наконец, там был маленький коттедж в жалком клочке сада, где умирающие растения вели арьергардный бой с сорняками, которые их душили, и кошками, приходившими сюда гадить. Здесь и жил Стэнли. Он был холостяком, без семьи.

Мистер Фрэнсис Стэнли был во многих отношениях чудаком. Как я уже говорил, он совершенно не интересовался женщинами, а если его и влекло к чему-то иному, то он держал это строго при себе, хотя я подозреваю, что мирские утехи его вообще не интересовали. Например, он жил прямо над своей мастерской, в окружении инструментов и механических поделок, которые были его жизнью.

Но он был куда глубже, чем казался. Он был человеком поистине умным, гораздо умнее, чем можно было подумать. Однажды он показал мне свой кабинет, где у него хранилась переписка со всем ученым миром. Я видел письма от Бенджамина Франклина, янки, который изобрел электричество, от Джона Дальтона, квакера, который изобрел атомы, от какого-то треклятого лягушатника по имени Лавуазье, который изобрел химию, и от немца по имени Гершель, который изобрел целые луны и планеты.

Было там и много другого, некоторые письма — многолетней давности, и все они касались таких вопросов натурфилософии, от которых голова шла кругом: гальваническая проводимость, орбиты спутников планет, теория атомов и нечто под названием флогистон (который, по словам Стэнли, был чепухой). А еще его отношение к деньгам было весьма своеобразным. Он заговорил об этом в первый же вечер, когда мы сошли на берег.

Он все еще чувствовал себя в большом долгу передо мной и потому предложил мне ночлег в своем доме. Поскольку идти мне было больше некуда, я был благодарен, так как мне нужно было разведать обстановку в Бостоне, прежде чем рисковать. Так что в первый вечер под его крышей я хотел выведать у него информацию, но вместо этого получил исповедь.

У него был один старый слуга, присматривавший за ним, наполовину индеец по имени Джо, и как только мы покончили с ужасной едой, которую этот джентльмен нам подал, и Стэнли отправил его спать, он придвинул пару стульев к камину в гостиной и достал каменный кувшин с какой-то огненной водой янки. И так мы сидели в свете огня, по очереди отхлебывая из кувшина оловянными кружками, и он открыл мне свою душу.

— Флетчер, — сказал он, глядя на угли, и красный отсвет играл на его лице, а вокруг сгущались тени, — я должен тебе кое-что сказать.

— О? — отозвался я.

— Мы с Марлоу были соучастниками преступления, за которое, я верю, Господь покарал Марлоу смертью. «Я поражу нечестивых», — гласит Господь, — пробормотал он. — Так сказано в Книге!

— Неужели? — сказал я.

— На мне лежит вина, Джейкоб, — продолжал он, не слыша меня. — Есть кое-что, о чем я не смел упоминать на корабле, когда та женщина отравляла умы так, что никому нельзя было доверять.

— О? — снова сказал я, ибо думал, что за сорок дней плавания мы с ним уже все обсудили. Это ведь естественно.

— Нет, — сказал он. — Я не смел говорить тогда, и, клянусь небом, мне стыдно. — Он посмотрел на меня с таким несчастным видом, словно гробовщик, у которого помиловали осужденного. — Я обыкновенный вор, — сказал он.

— Господи Боже! — воскликнул я, стараясь не рассмеяться. — Не может быть!

— Да! — сказал он.

Мне пришлось сильно прикусить губу, ибо, судя по виду этого заморыша, он не смог бы стащить и пенни с тарелки слепого нищего.

— И каков же был размер этой кражи? — торжественно спросил я.

— Свыше четырехсот шестидесяти тысяч фунтов стерлингов, — сказал он, — в британском золоте.

Он сидел, уставившись в огонь.

Я сидел, уставившись в огонь.

Он лелеял свою вину.

Я колебался.

«Что? — подумал я. — Он сказал четыреста шестьдесят тысяч фунтов? Нет! Не может быть». Я повернулся и посмотрел на него.

— Сколько? — спросил я.

— Почти полмиллиона фунтов, — ответил он.

Я был ошеломлен и поражен до глубины души. Такая сумма была невообразимо огромной. На нее можно было бы купить большую часть Оксфордшира, да еще и Бленхеймский дворец в придачу. Это было колоссальное, гигантское состояние. Я едва мог в это поверить.

— Где вы взяли такую сумму? — спросил я.

— С затонувшего корабля, — ответил он. — С «Бриганда».

— Погоди-ка, — сказал я. — На нем и близко столько не было, там было тридцать тысяч фунтов, не так ли?

— Нет, — сказал он. — Сумма была занижена всеми сторонами, чтобы отбить охоту у авантюристов.

— Авантюристов? — переспросил я. — Это еще что такое?

— Воров, — ответил он.

— Не очень-то, черт побери, сработало, да? — сказал я. — Так сколько золота было на борту?

— Два миллиона фунтов.

— Иисусе Христе!

— Прошу тебя не использовать сладчайшее имя Иисуса в качестве ругательства, — сказал он.

— Ну и как же вы это провернули? — спросил я.

— Обманом, — ответил он. — Мы работали несколько месяцев, прежде чем ты попал на борт, и уже опустошили кладовую.

— Что? — сказал я. — Но ты же показывал мне эту чертову кладовую, и вы пытались ее взорвать.

— Нет, — сказал он. — Я показал тебе винную камеру и заставил поверить, что это кладовая с золотом.

— Ах ты, клянусь Юпитером! — сказал я.

— Да, — ответил он.

— Но ты сказал, что держал это в секрете, — сказал я, — а вся твоя треклятая команда, должно быть, знает, и треклятые юнги тоже! Об этом уже, наверное, весь Бостон гудит.

— Нет, — сказал он. — Это был двойной обман. Один раз — британцев, а второй — команды.

С этими словами он принялся рассказывать. Оказалось, раз в месяц из Кингстона приходил флотский катер, чтобы забрать все золото, поднятое спасателями, для безопасной доставки в контору «Дин Барлоу и Глиннс» в Кингстоне. Это гарантировало, что на борту «Эмиэбилити» не скапливалось большое количество золота, которое могло бы соблазнить спасателей сбежать с добычей.

Итак, раз в месяц флот принимал золото, которое было исключительно в чеканных монетах и опечатано в ящики лондонской счетной палатой «Дин Барлоу и Глиннс» партиями в одну, две, пять и десять тысяч, что было обычной практикой этого банка. Кроме того, флот также забирал монеты в ящиках, предоставленных со складов «Эмиэбилити», для россыпи, из поврежденных ящиков «Дин Барлоу и Глиннс». Только у Стэнли и Марлоу были ключи от кладовой «Эмиэбилити», и раз в месяц, когда приходил флот, они спускались с военными в кладовую и устраивали целое представление, передавая то, что там было, и получая подписанное разрешение оставить себе оговоренный процент. Чего они не говорили флоту, так это того, что около половины золота уже было вынесено Стэнли и Марлоу через потайной лаз в кормовой части кладовой, который вел в каюту Марлоу, и все было так искусно сделано, что ничего не было заметно.

Исполнить это было просто и очень хитро, ибо они соблюдали Великий Закон воровства: не жадничай. Они никогда не пытались забрать все или даже бо́льшую часть добычи и продолжали снабжать флот крупными партиями золота, отчего все стороны были довольны. Кроме того, они поддерживали хорошее настроение в команде, ежемесячно, в День флота, отсчитывая каждому его долю от пятнадцати процентов, причитавшихся «Эмиэбилити». Но в их плане был еще один элемент, и он-то и беспокоил Стэнли больше всего.

— Доверие! — сказал он со вздохом. — Ничего бы не вышло, не доверяй они мне. — Он повернул ко мне лицо, и я увидел в его глазах слезы. — Они доверяли мне, мой мальчик! Посади они на борт своего человека, чтобы он вел счет всему, что мы поднимаем, я не представляю, как бы это сработало. Но они знали меня по репутации как честного человека, и, полагаю, были благодарны за то, что смогли вернуть хотя бы часть своей огромной потери.

— Иисусе Христе! — сказал я.

— Прошу тебя, Джейкоб, — произнес он с страдальческим видом.

— Мои извинения, сэр, — ответил я одному из величайших преступников в истории. — Так где же сейчас деньги?

— На корабле, — ответил он.

— И кто знает, что они там?

— Ты и я, мой мальчик. А после смерти бедняги Марлоу — больше никто.

Последовало долгое молчание, пока мы оба обдумывали это, и такой вихрь мыслей боролся за жизнь в моем мозгу, что я не могу притвориться, будто помню его в точности или способен ясно изложить. Я — человек, который гордится своей способностью создавать богатство и прокладывать свой собственный путь. Но здесь было искушение (каким было и наследство Койнвудов), которое навсегда лишило бы меня этой радости… или нет? Может быть, я смог бы построить нечто еще более великое: огромные предприятия Флетчера, охватывающие весь американский континент? Обширные флетчеровские мануфактуры в Нью-Йорке, Бостоне и Филадельфии, сияющие огнями, пока вращающиеся станки работают без остановки всю ночь напролет? Я замечтался: почему не город Флетчер, штат Массачусетс! Почему не штат Флетчер? Почему не Свободная Республика…

— И вот, — сказал Стэнли, — в конце концов, я не вижу иного выбора, кроме как попытаться загладить свое преступление.

— Что? — переспросил я, ибо это был новый поворот в истории. — Что вы имеете в виду?

— Вы же не думаете ни на мгновение, что я сделал это ради личной выгоды? — сказал Стэнли, выглядя потрясенным. — Даже если бы я не был богобоязненным человеком, у меня и так уже есть все деньги, которые мне когда-либо понадобятся.

И это, вероятно, было правдой. Он был человеком, который мог позволить себе привезти через Атлантику паровую машину в качестве игрушки.

— Так кто же вас на это толкнул? — спросил я.

— Конгресс, — ответил он. — Или агенты, действовавшие от его имени. Меня попросили сделать это как патриотический акт, чтобы нанести удар по нашим британским врагам. Но более того, у нашей страны не хватает слитков и монет, чтобы поддержать огромный рост торговли, который происходит ежедневно.

Это тоже была правда. У янки было так мало монет, что на границе они расплачивались с людьми мушкетными пулями.

— Я уже начал исправляться, — сказал он со слабой улыбкой, словно спаниель, который нагадил на кухне и был пойман при попытке зарыть содеянное в коврик у камина. — Вы заметили акцизного чиновника, который сегодня поднимался на борт?

— Да, — ответил я.

— Он был не тем, кем казался, Джейкоб! Когда мы остались одни, я сказал ему, что британцы слишком пристально за мной следят, чтобы наш план мог быть осуществлен. И он поверил мне, потому что доверяет мне, так что теперь я обманул и Конгресс.

— Так что же, во имя всего святого, вы собираетесь делать? — спросил я.

— Вернуть! — сказал он.

— Но Ямайка в огне, человек! — воскликнул я. — Ваших клиентов, вероятно, уже освежевали и съели треклятые мароны!

— Тогда я верну деньги в Англию.

— Но вы же воюете с треклятой Англией!

— И именно поэтому мне нужна твоя помощь, Джейкоб!

— А?

— Да!

— Почему?

— Потому что ты честный человек, с огромным талантом к бизнесу и деньгам. — Он посмотрел на меня совершенно серьезно и покачал головой. — Сомневаюсь, что ты и сам знаешь, насколько исключительны твои таланты в этой области, — сказал он.

Клянусь Юпитером, тут он ошибался! Но я не стал его прерывать, ибо его несло потоком.

— И поэтому, — продолжал он, — я хочу, чтобы ты сделал то, чего я не могу сделать сам. Я хочу, чтобы ты взял на себя ответственность за это огромное состояние и разместил его в банках или где-то еще — ты знаешь, как это делается, — чтобы деньги вернулись к своим законным владельцам. Я верю, что это можно сделать, но не знаю, за какие рычаги нужно потянуть, чтобы привести механизм в движение.

И великое счастье, и великий покой снизошли на вашего дядюшку Джейкоба. Я видел путь вперед. Я мог получить все.

— Я к вашим услугам, мистер Стэнли! — сказал я, и мы ударили по рукам.

25

«Возвышаясь над всем искусством Греции и Рима, наш прекрасный Бостон — Афины Запада — созвал девять муз, дабы встретить Прекрасную Сару в таком великолепии, какого не найти ни в Лондоне, ни в Париже, ни в Вене, и устроено все было с такой быстротой, с какой не сравнится даже Гермес, посланник богов».

(Вырезка из «Бостонского вестника и репортера», предположительно за сентябрь 1795 года)

*

В течение двух дней после прибытия леди Сары в Фанел-Холле в ее честь был устроен большой приветственный бал. После яростных закулисных баталий между городскими и штатными властями победил город, поскольку здание правительства штата было менее пригодно для приема такого масштаба, чем Фанел-Холл. Были приглашены все сколько-нибудь значимые лица. Народу набилось битком, жара стояла невыносимая, кареты запрудили улицы, музыка не смолкала, угощение было щедрым, а дамы сражались, словно дикари из неведомых глубин континента, чтобы подобраться поближе к Прекрасной Койнвуд и усладить взор ее платьем.

В качестве уступки города штату леди Сару ввели в зал совместно губернатор Сэм Адамс и дьякон Уильям Бордман (который выиграл голосование среди девяти избранных).

Бал имел грандиозный успех. А еще он стал событием, которое полностью изменило жизнь капитана Дэниела Купера. В своем парадном мундире, с сияющими эполетами на плечах и золотым шитьем, мерцающим на темно-синем сукне, Купер выглядел настоящим мужчиной и морским офицером. Вместе со своим дядей и тетей он был должным образом представлен леди Саре, которую застал в глубокой беседе с мистером Полом Ревиром, широкоскулым, разодетым в пух и прах 60-летним мужчиной с обширными производственными интересами и репутацией самого большого зануды в Бостоне, да и в обществе не совсем своим человеком.

— Капитан Купер! — воскликнула леди Сара. — Как мило, что вы пришли. — Она улыбнулась Куперу, словно слава летнего рассвета. Она протянула ему руку. Она нацелила на него свою артиллерию. Она разнесла его в пыль. И сделала это ровно за три секунды.

Купер взял руку, и в огромном, жарком, переполненном зале не осталось ничего, кроме этой руки, и руки, и леди. Его дядя, его тетя, мистер Ревир и все остальное растворилось в дыму. Ибо Дэниел Купер, каким бы умным и изворотливым он ни был, капитан флота США (и все это в 25 лет), был девственником и боялся женщин.

В прошлом у него случались некие происшествия, во время которых он, из-за робости, свойственной любому молодому человеку, потреблял большое количество спиртного, чтобы привести себя в боевую готовность, но добивался лишь того, что делало это самое действие невозможным. И потому теперь он считал себя вовсе не мужчиной, глубоко этого стыдился и в качестве компенсации безжалостно направлял свою энергию в другие русла. Отсюда его успех, отсюда его неудача.

Каким образом они с леди Сарой ускользнули в темный и безлюдный уголок Фанел-Холла, Купер так и не вспомнил. Но некоторые вещи навсегда врезались в его память: сладостная доброта леди, ее нежная скромность, ее трогательная история о потере обожаемого мужа, трагедия гибели в бою ее благородного сына Александра (морского офицера, очень похожего на него самого), еще один удар — убийство ее обожаемого младшего сына, поэта и писателя Виктора Койнвуда. И через все это, словно змей, обвивший древо познания в райском саду, вилась черная злоба мистера Джейкоба Флетчера.

И более всего, с горячим, пульсирующим стыдом и вместе с тем с вечным восторгом, Дэниел Купер вспоминал то, что случилось в полумраке, при свете одной свечи.

— Сядьте рядом со мной, дорогой мой, — сказала она, усаживая его возле себя на большой обитый диван.

Больше никого не было. И ОНА была рядом. Ее платье было какого-то нового фасона, который копировали все остальные дамы Бостона, и оно самым непристойным образом обрисовывало линии и изгибы женского тела. Не то чтобы она сама не была образцом целомудрия. Напротив, Купер знал, что мысли, бушевавшие в его теле, были порождением исключительно его собственной низменной натуры, и что она ответила бы потрясением и ужасом, если бы только могла вообразить, о чем он думает, глядя на ее гладкую, пышную грудь, сияющую в свете свечи.

Она говорила с ним, как мать, ибо была старше его, и это тоже давило на него, и все же она не была похожа ни на одну мать, которую он когда-либо встречал. О Боже, это была агония, но агония, к которой человек бежит, а не от которой.

— Я должна многое вам рассказать, мой мальчик, — сказала она и поведала о золоте, которое Джейкоб Флетчер украл с помощью Фрэнсиса Стэнли. Она объяснила, как Флетчер спровоцировал капитана на драку и убил его.

Но Купер слушал невнимательно. Он вдыхал ее духи, придвигался все ближе и даже не удивлялся тому, что то, что он считал в себе умершим, поднималось и напрягалось в полной боевой готовности. Он больше не мог терпеть и положил руку на ее круглое бедро под тонкой тканью платья.

— Сэр? — сказала она. — Что это значит?

Слова были строгими, но движение ее плеча, поворот головы, поднятые руки, якобы для предостережения, а на самом деле, чтобы еще больше обнажить грудь, — все это посылало иной сигнал.

— Сара, — выдохнул Купер, — я люблю вас. — И он погрузил руку в теплые, глубокие складки ее платья и сжал полную, круглую грудь.

— О, сэр! — ахнула она. — Нет! Нет! Умоляю вас. — Она откинулась назад, закинув руки за голову и закрыв глаза. — О нет! О нет!

Она сказала «нет», когда он разорвал платье. Она сказала «нет», когда он скользил руками по всему ее телу. Она сказала «нет», когда он терся лицом о ее грудь и между ее бедер. Она сказала «нет», когда он принялся сбрасывать с себя одежду. Она сказала «нет», когда он набросился на нее. «Нет, нет, нет», — говорила она, едва сдерживая смех.

После она плакала так жалобно, что Купер повесился бы, будь у него только веревка и балка, к которой ее привязать. Но этих удобств ему не предоставили. Вместо этого, когда Купер погрузился на морскую сажень в пучину вины, а разум его пребывал в превосходно податливом состоянии, в него были глубоко внедрены некоторые новые установки. Это было сделано не угрозой судебного преследования. Это было сделано не шантажом. Это был просто вопрос того, что должен сделать порядочный человек, чтобы отплатить прекрасной, доброй и чудесной леди, которую он обидел, осквернил и оскорбил.

Все установки касались мистера Джейкоба Флетчера. Мистеру Флетчеру следовало отказать во всех возможностях для его пагубной деловой деятельности в Бостоне. Мистера Флетчера следовало выдать американским властям как британского шпиона, или британцам — как дезертира и убийцу: смотря что быстрее приведет его на виселицу. А лучше всего — следовало принять меры против мистера Флетчера лично.

Пьяный от вина, вины, похоти и Сары Койнвуд, капитан Дэниел Купер пообещал сделать все это в меру своих сил.

26

В последующие несколько дней я действовал быстро. Мне пришлось. Бостон был прекрасным, богатым городом с населением более двадцати тысяч человек, но в поперечнике он был всего милю, достаточно мал, чтобы слухи обо мне разнеслись, если люди обратят на меня внимание, а они неизбежно обращают из-за моего роста. И было жизненно важно привести себя в полный порядок, прежде чем человек, с которым я хотел вести дела, пронюхает обо мне.

Сначала я занял немного наличных у Стэнли (коих у него и впрямь было в избытке), так как мне нужно было сорить деньгами, а использование британского золота вмиг бы нас выдало. С понедельника по среду той недели я обзавелся приличной одеждой: темное сукно и строгие туфли, запасся чистым бельем и как следует побрился. Я снял приличную квартиру, ибо не мог жить на верфи Стэнли, да и, по правде говоря, его унылый домишко нагонял на меня тоску, как говорят американцы. Я выбрал апартаменты на втором этаже в новом, щегольском кирпичном доме на западной стороне Конгресс-стрит, неподалеку от Солтерс-Корт. Это было на редкость оживленное место, гудевшее от коммерции, и оттуда было несколько минут ходьбы до здания правительства и до Рыночной площади — самого сердца купеческого Бостона.

Мой домовладелец был серьезным, пухлым человечком по имени Пул; довольно молодым, но уже состоятельным, который дал понять, что никаких шалостей не потерпит, и потребовал арендную плату за месяц вперед наличными. Он назвал сумму, я немного ее сбил, ибо торговаться у меня в крови, но не слишком усердствовал, так как хотел, чтобы он был ко мне расположен. Я позволил ему брать с меня и за еду, хотя знал, что в харчевне обойдется дешевле, но это было необходимо.

Наконец, я рискнул пройтись по городу и, насколько умел, осторожно навести справки об одном Езекии Купере и его племяннике Дэниеле, том самом капитане Дэниеле Купере, служащем во флоте Соединенных Штатов, который теперь командовал фрегатом «Декларейшн оф Индепенденс», стоявшим на якоре у Лонг-Айленда.

Куперы были одним из великих купеческих кланов этого купеческого города. Они занимались всем: от работорговли до кораблестроения и импорта тонкого фарфора из Стаффордшира. Таким образом, Дэниел Купер и его дядя Езекия были замешаны во всех оттенках бостонской политики, а отец Дэниела был конгрессменом, присосавшимся, как пиявка, к президенту Вашингтону и федеральному правительству. В общем, это были как раз те ловкие мошенники, которые мне были нужны для плана Стэнли. Я знал это, так как был очень близок с Куперами, когда находился в Бостоне с марта по апрель предыдущего года.

Собственно, я заключил сделку с дядей Езекией: обучить канониров на корабле его племянника британской муштре. Они раздобыли мне документы американского гражданина и своего рода почетное звание лейтенанта в их флоте, и положили на мое имя в банк 5000 долларов до моего возвращения. Но мне надоели извороты и двойная игра молодого капитана Дэниела, и я покинул корабль посреди Атлантики, чтобы меня подобрал британский корабль, с которым Купер в то время сражался.

Вот так-то, мои веселые парни. Они меня подвели, я их подвел, и я совсем не был уверен, как они меня встретят. Но я точно знал, что они перекроют мне доступ во все банки и конторы Бостона, если я с ними не помирюсь, и потому я должен был попытаться. И, по правде говоря, была еще одна причина, по которой я хотел вернуться к Куперам. Эта причина — экономка Дэниела Купера: шестифутовая чернокожая девушка по имени Люсинда, с фигурой как песочные часы и самыми длинными ногами в обеих Америках. С ней я тоже познакомился в прошлый раз и жаждал встретиться снова.

Итак, в среду я послал горничную моего домовладельца в контору дяди Езекии на углу Эксчейндж и Стейт-стрит. Там она доставила письмо мистеру Е. Куперу (строго личное и конфиденциальное, только для его глаз). Ей пришлось ждать больше часа, прежде чем скромная бумага была представлена великому человеку. Но в конце концов старший клерк сбежал по лестнице из святая святых на втором этаже и сунул письмо в руку девушке, стоявшей у ложи швейцара, внутри у парадных дверей.

— Слушай сюда, девка, — сказал он, — передай это мистеру Флетчеру немедленно, сейчас же! Поняла?

Она рассказала мне это позже, и даже много позже, потому что я выскользнул за дверь вслед за ней, как только она ушла, и зашел в кофейню на углу Бат-стрит, где занял место у окна, выходившего на Конгресс-стрит, чтобы вовремя заметить, если за мной пришлют полицию. Так я и просидел там весь день, перечитывая все журналы и газеты по десять раз. У них там были даже лондонские и парижские газеты, и даже настоящие лягушатники тоже были, болтали на своем мерзком языке нагло, как у себя дома. Позор, и дурной знак лягушачьего влияния в Америке.

В конце концов я увидел, как девушка возвращается, но оставался на якоре до сумерек. Затем, когда я с достаточной уверенностью убедился, что Купер не наслал на меня констеблей с цепями и дубинками, я вернулся к себе.

Там девушка передала мне ответное письмо, которое оказалось приглашением посетить Куперов в доме Дэниела в Полумесяце Тонтины на Франклин-Плейс. Приглашение было на восемь часов того же вечера. Я вытащил новые серебряные часы, которые недавно купил. Время перевалило за десять. Я взял шляпу и крепкую трость, запер дверь своей комнаты и спустился вниз. Пул высунул голову в коридор, когда я с грохотом спускался по лестнице, ибо с моим весом трудно ступать легко.

— Уходите, мистер Флетчер? — спросил он, нахмурившись. — В такой час?

Судя по выражению его лица, можно было подумать, что я мочусь ему на голову с верхней площадки.

— Срочные дела, сэр! — ответил я. — Важные государственные вопросы!

Глупый болван; кажется, он мне поверил.

Бостон даже в те дни был хорошо освещен, и мне не потребовалось много времени, чтобы пройти несколько улиц до элегантного полукруга домов, где жил Дэниел Купер. В прошлом году южная сторона улицы все еще представляла собой грязь и строительный мусор. Но теперь все было закончено, и выглядело так, словно его волшебным образом перенесли с самой шикарной площади Лондона.

Я постучал в дверь Куперов в надежде увидеть Люсинду, но вместо нее открыл черный дворецкий. Это был новый слуга, не тот, что был у них в прошлый раз. Он оглядел меня с ног до головы, сверяясь со своими инструкциями.

— Миста Флетча? — спросил он с осанкой графа на приеме.

— Да, — ответил я.

— Вас ожидают, са! — сказал он и провел меня через знакомый холл в гостиную, распахнув двустворчатые двери.

— Миста Джейкоб Флетча, — прогремел этот благородный слуга, — в недавнем прошлом исполняющий обязанности офицера флота Соединенных Штатов!

И под это громогласное объявление я вошел в великолепно обставленную комнату, забитую всеми мыслимыми предметами роскоши из стекла, латуни, серебра, золота, тиса, тика, фарфора, парчи, шелка и слоновой кости, и полировки; особенно полировки. Кто-то сказал бы, что кашу маслом испортили, но Куперам так нравилось.

И вот они, стоят перед камином, сияя и улыбаясь от всего своего доброго, честного сердца: дядя Езекия Купер и капитан Дэниел Купер. Дяде Езекии было за пятьдесят, и он внушительно раздавался в талии. Он был одет в костюм из черного шелка с официальным белым париком на голове. Бриллианты сверкали то тут, то там: на манжетах, пряжках и пуговицах.

Капитан Дэниел был в своем флотском мундире янки с парой эполет. Это была запятнанная и выцветшая одежда, очевидно, повидавшая ветер и непогоду на шканцах. Он выглядел подтянутым и загорелым. В них угадывалось семейное сходство: тонкие, прямые носы, умные глаза и длинная верхняя губа, что всегда придавало им серьезный вид. Но сегодня они все были сама улыбка.

«Ну, ребята, — подумал я про себя, — я знаю, что за запах вы учуяли, раз так необычайно дружелюбны».

— Джейкоб, дорогой мой мальчик! — воскликнул дядя Езекия.

— Флетчер, старина! — воскликнул Дэниел, и они бросились вперед и по очереди принялись трясти мне руку.

— Мы думали, ты мертв! — сказал Дэниел. — Мы рады видеть тебя живым!

Радость сияла в его честных глазах, как будто он не приказывал в прошлом году стрелять в меня из 18-фунтового кормового погонного орудия, когда я отплывал от его корабля. Но об этом лучше забыть.

— Вовсе нет, — сказал я. — Меня смыло за борт во время боя, и мне пришлось плыть, спасая свою жизнь. По счастливой случайности меня подобрали британцы, и после многих приключений я вернулся!

— Чудесно! — сказал дядя Езекия. — Ты должен нам все рассказать, мой мальчик. Мы рады снова видеть тебя среди нас!

И вот мы уселись вместе, как старые друзья, которыми мы все решили быть, и рассказали друг другу ровно столько о своих делах, чтобы разговор тек в никуда. Я рассказал им о шокирующем положении дел на Ямайке. Они рассказали мне о шокирующем положении дел (ни войны, ни мира) между королем Георгом и янки. Я расспросил об общих знакомых. Они рассказали. Они улыбались. Я улыбался. Они предложили французский бренди. Я согласился. И ни одна из сторон не поднимала тему, которая свела нас вместе. Все это было весьма разумным началом переговоров. Однако один светский разговор вызвал вполне конкретный ответ.

— Я видел старую «Декларейшн» в заливе, капитан, — сказал я. — Ее починили после прошлогоднего сражения?

— В основном, — ответил он. — Она выдержит полный парус наверху, а внизу худшее исправлено. — Он уверенно улыбнулся. — Она сможет противостоять «Диомеду» Хау! — потом он моргнул и осекся. — Если понадобится, — добавил он, и его взгляд метнулся к дяде Езекии, который не шевельнул ни единым мускулом.

— Хау? — переспросил я. — Не Черный Дик Хау?

— Дэниел имеет в виду контр-адмирала сэра Брайана Хау, — сказал дядя Езекия, — который командует четырьмя британскими фрегатами, присматривающими за нами. Без них мы бы не чувствовали себя в безопасности! — сказал он, и они рассмеялись его шутке.

— Еще бренди, старина, — сказал Дэниел. — Черт побери, как я рад тебя видеть!

Но было уже поздно менять тему. Он уже сказал слишком много. Я уже знал, что у Бостона стоит мятежный британский корабль, а рядом ждет лягушатник, готовый его сожрать. Теперь я знал, что поблизости находится британская эскадра, а это могло означать только одно: они идут наводить порядок. Именно так флот и поступил бы. Они либо захватили бы мятежника, либо сожгли бы его, либо погибли бы при попытке. А значит, «Декларейшн» ждала, чтобы помешать им сделать это в американских водах.

Видите? Что я вам говорил? На «Калифеме» была печать смерти, и я не хотел иметь с ней ничего общего. Я был только рад оставить эту тему.

Так мы некоторое время фехтовали словами, и в конце концов мы трое сидели, глядя друг на друга, довольные собой, вытянув ноги к огню и взбалтывая бренди в бокалах. И тогда пришло время начинать.

— Что ж, сэр, — сказал дядя Езекия и вытащил мое письмо из кармана, — вот интересное послание вы мне прислали. И интересная визитная карточка. — Он развернул лист бумаги и вытряхнул блестящую новую гинею. — Вы говорите, у вас есть еще такие, Джейкоб, — сказал он, — и вы были бы благодарны за мой совет в одном деле, касающемся их. — Улыбки исчезли, и капитан Дэниел откинулся назад, в то время как дядя Езекия наклонился вперед.

Тогда я сунул руку в карман, достал еще одну гинею и бросил ее дяде Езекии. Он поймал ее, как собака,хватающая кусок мяса.

— Я действую от имени одной стороны, которая приобрела некоторое количество этих монет, — сказал я. — Это большое количество, и он хочет перевести их стоимость в Англию. Возможно, интересы Куперов могут нам в этом помочь, и возможно, некоторые небольшие расходы могут быть возмещены интересам Куперов в качестве компенсации.

— Не вижу, как такое можно сделать, — сказал дядя Езекия, торжественно качая головой. — Не без огромных затрат.

И мы понеслись вскачь. Это был один из самых захватывающих моментов в моей жизни.

Видите ли, я снова и снова доказывал, что могу делать деньги в прямой, рыночной торговле. Я знал также, что могу управлять хорошим средним бизнесом, как «Ли и Босуэлл» и другие мои побочные предприятия. Но теперь я осваивал новую территорию. У меня не было прямых знаний об этом мире Ротшильдов, где стоимость денег скользит через границы и океаны посредством запечатанной бумаги с надлежащими подписями. Мире, где письмо из Бостона будет принято банком в Лондоне или Праге, или Париже, или Москве, и оплачено золотом.

Но дядя Езекия знал этот мир. Я понял это с первых секунд, и игра для меня (что и делало ее такой захватывающей, и почему я вообще взялся за это для Стэнли), игра для меня заключалась в том, чтобы не выдать, как мало я знаю, дабы меня не ободрал до костей этот острозубый мошенник!

Так мы проговорили несколько часов, слуги принесли сэндвичи, и прошла бо́льшая часть ночи. Перед рассветом я покинул Полумесяц Тонтины с головой, гудящей от новых знаний, и весьма приемлемым компромиссом, достигнутым с Куперами.

Я избавлю вас от подробностей, ибо они были дьявольски сложны, но суть сводилась к тому, что дело действительно можно было провернуть, даже несмотря на войну Англии с Америкой и французами! На все маневры уйдет немало времени, но деньги будут переведены окольными путями, и львиная их доля окажется в Лондоне на счету «Дин Барлоу и Глиннс» вместе с любым извинительным или объяснительным письмом, какое мистер Фрэнсис Стэнли пожелает написать. Разумеется, по пути будут щедрые расходы и гонорары для многочисленных заинтересованных сторон, иначе они бы за это и не взялись, не так ли?

И по этому поводу, юнцы, вам следует заметить, что ни один стоящий работник не достается дешево, и это в десять раз вернее для братства еврейских банкиров (людей с умом величиной с гору), которые одни обладали необходимыми нам навыками. Но посмотрите, что вы получаете за свои деньги! Во-первых, эти господа знали, как заставить деньги расти, посредством займов и краткосрочных инвестиций, и таким образом значительная часть того, что изымалось, изымалась не из самого капитала, а из прибыли, которую этот капитал приносил! Это был чудесный, чудесный мир, и я был опьянен им.

Вернувшись к себе, я поспал пару часов, а затем отправился к Стэнли, чтобы сообщить ему добрые вести. Был уже вторник, 29 сентября, и Стэнли к тому времени тоже не сидел сложа руки. Все золото было выгружено с корабля и надежно спрятано под каменной плитой в подвале его коттеджа, а пыль снова разбросана так, чтобы казалось, будто туда веками никто не спускался. В подобных фокусах он был просто волшебник.

Он все еще был в унынии, потому что ходил повидаться с миссис Марлоу, которая усадила детей в ряд, чтобы те выслушали, что случилось с их дорогим папой. Так что он немного похныкал по этому поводу, сказал, что позаботится о миссис Марлоу, чтобы она ни в чем не нуждалась, а я смотрел на свои ботинки и несколько раз вздохнул, и еще несколько раз проклял эту треклятую женщину Койнвуд.

А потом он немного повздорил из-за расходов, которые придется понести, чтобы вернуть золото в Англию, и сказал, что это грабеж средь бела дня (прекрасные слова от такого, как он!), и что он на это не пойдет. Но в конце концов здравый смысл возобладал, ибо что еще ему оставалось делать? Так что мы расстались в добрых отношениях, и я согласился держать его в курсе по мере продвижения дела.

Затем я вернулся к себе, чтобы как следует выспаться, и не просыпался, пока меня не потревожило прибытие двух старых друзей, одного — чрезвычайно желанного, другого — чрезвычайно нежеланного.

27

«Непрекращающееся холостячество моего племянника меня беспокоит. Вы знаете, как усердно я трудился, чтобы устроить его союз с какой-нибудь девушкой из хорошей семьи, однако теперь я дошел до того, что желаю ему обручиться с любой дышащей женщиной, сколь бы низкого происхождения она ни была, лишь бы не терпеть сплетен о том, что его предпочтения неестественны».

(Из письма от 29 июня 1794 года от мистера Езекии Купера из Бостона, Массачусетс, своему брату Эфраиму, конгрессмену Соединенных Штатов, в Филадельфию, Пенсильвания).

*

Бум! Отдаленный звук входной двери донесся до Езекии Купера и его племянника, капитана Дэниела Купера, сидевших, моргая от усталости, в великолепной гостиной дома Дэниела в Полумесяце Тонтины. Оба были измотаны напряжением, которому подвергались последние несколько часов. Несколько минут они сидели, уставившись друг на друга, затем дядя Езекия пошевелился, когда в затейливом серебряном подсвечнике на столике у его локтя догорела свеча. Она погасла, выпустив тонкую струйку дыма. Он смочил большой и указательный пальцы и потушил фитиль.

— Весьма примечательный молодой человек! — сказал Езекия. — За все свои годы я не встречал никого с таким даром к делам.

— Ха! — фыркнул племянник. — Вы его не знаете так, как я!

— Знаешь, Дэниел, — сказал дядя Езекия, — когда он вошел сюда сегодня вечером, я посмотрел на размеры этого создания и вспомнил, что ты мне рассказывал о его силе и о том, как он до смерти напугал твою команду.

— Ха! — повторил племянник.

— И я сказал себе: Езекия, тебе повезло встретить мистера Флетчера на своей территории, а не на его! — Дядя Езекия рассмеялся и покачал головой. — Но ты только что видел его хватку? Ты видел, как он ловил меня каждый раз, когда я пытался его обхитрить?

— О, да кончайте вы с этим, дядя! — сказал Дэниел. — Так вы думаете, этот ублюдок — нечто особенное, да?

— Что? — переспросил дядя Езекия, ибо брань была совсем не в стиле его племянника. По крайней мере, не в гостиной. — Что тебя гложет, парень? — спросил он. — И чтобы ты знал, да, я считаю мистера Флетчера чем-то особенным! Знаешь, парень, мне приходит в голову, что мистер Флетчер ничего не знал о банковском деле и переводе кредитов, прежде чем вошел в эту комнату, и тем не менее через пять минут он говорил со мной на равных.

— О, не несите такой треклятый бред! — сказал племянник. — Этот тип вас разыгрывал! Он — опытный эксперт. Я сразу это понял. — Он усмехнулся. — Все это треклятое притворство, будто он ничего не знает! Все эти треклятые вежливые вопросы! Я был о вас лучшего мнения, дядя!

— Ах ты, наглый мошенник! — вскричал дядя Езекия, вскакивая со стула и ударяя кулаком по подлокотнику. — Следи за своими треклятыми манерами, парень!

— Член Господень! — вырвалось у Дэниела. — Этот ублюдок…

— Закрой рот, парень! — сказал дядя Езекия, разъяренный и изумленный. Он с трудом поднялся на ноги и обвиняющим жестом указал на племянника, ссутулившегося в кресле. — Оставь свою треклятую брань для своего треклятого корабля, где ее оценят. Я велю тебе помнить, кто распоряжается твоими деньгами, пока твой отец в Филадельфии, и я требую уважения! Клянусь Юпитером, я никогда не слышал от тебя таких слов.

Дэниел съежился в кресле и принялся грызть ногти. Он, казалось, весь сжался, потускневшие эполеты на его обветренном мундире сдвинулись друг к другу, когда он откинулся на спинку.

— Она мне сказала… — начал он объяснение.

— Она! — вскричал дядя Езекия. — Эта женщина! Эта треклятая английская мадам! Кто она тебе, парень?

— Разве она не рассказала нам о Флетчере? — сказал Дэниел. — Разве она не сказала, что он в Бостоне?

— Ну и что? — ответил дядя Езекия. — Я и так знал, что он в Бостоне. Он наводил обо мне справки по всему городу.

Езекия с грохотом распахнул застекленную дверцу тисового бюро-книжного шкафа и вытащил пачку писем.

— Слушай, парень! — крикнул он, вглядываясь в первое письмо в угасающем свете свечи и проводя пальцем по бумаге. Он прочел вслух: «…молодой человек, англичанин по выговору и внушительной наружности, был сегодня у моей конторки и спрашивал о вас. Он держался как человек, привыкший командовать, и оставил моего несчастного старшего клерка в состоянии нервного возбуждения…» — Дядя Езекия поднял глаза и встретился взглядом с племянником. — Вот! — сказал он. — Кого это тебе напоминает, а? Человека, от которого бедный бумагомарака трясется в своих башмаках? — Он помахал пачкой писем. — И вот еще полдюжины таких же, от друзей, которые написали, чтобы меня предупредить.

Дэниел Купер заерзал в кресле и надулся.

— Признаю, вы знали, что он здесь, — сказал он. — Но разве она не рассказала нам, что он был со Стэнли и Марлоу, поднимал золото с затонувшего корабля? Вы ведь об этом не знали, дядя?

— Нет, — сказал Езекия, — но это не в счет, ибо я знал, что он ищет меня для какого-то дела.

— Дела, говорите? Вы не знаете, какой он коварный ублюдок!

— Прекрати ругаться, парень! — сказал Езекия. — Я тебя предупреждаю. И вообще, что именно он сделал на борту твоего корабля в прошлом году?

— Он унизил меня перед моими людьми! — отрезал Дэниел.

— Ты хочешь сказать, он был лучше в твоем ремесле, чем ты!

— Да! — вскричал Дэниел. — Точно так же, как он был лучше вас в вашем сегодня вечером, в этой самой комнате!

Дядя Езекия усмехнулся и покачал головой. Он снова опустился в кресло, надул щеки, сцепил руки за головой и вытянул ноги. Подумав несколько секунд, он заговорил.

— Нет! — сказал он. — Так не пойдет, парень. В прошлом году ты мне говорил, что именно мистер Флетчер обучил твоих канониров сражаться с британцами. Ты говорил, что без него вы бы проиграли бой. Ты говорил, что тебе не нравятся его грубые методы, но без него ты бы потерял свой корабль!

— Но он бросил меня! — сказал Дэниел. — Я застал его, когда он вылезал через кормовые окна моей каюты. А потом он украл шлюпку и погреб к британцу, с которым мы дрались!

— Не сомневаюсь! — сказал Езекия. — Но лишь потому, что сперва ты его обманул! Ты сказал ему, что ему не придется сражаться против своих, а потом повел его в бой против первого же встреченного британского корабля! — Глаза Дэниела Купера сузились от гнева, пока дядя вбивал в него свою правоту. — У Флетчера было ради чего возвращаться, — продолжал Езекия, — пять тысяч долларов ждали его в банке, да еще твоя экономка, Люсинда, с которой он таскался втихомолку и думал, что никто не знает.

— Дядя! — вскричал Дэниел, залившись краской по самую шею. — Как вы смеете предполагать, что я позволил бы такое в своем доме?

— Ба! — воскликнул Езекия. — Не притворяйся, будто не знал! И вообще, что ты там вытворял со своей подружкой леди Сарой Койнвуд, которая была так чертовски любезна с тобой в Фанел-Холле?

— Как вы смеете, сэр? — ахнул капитан Дэниел Купер. — Эта леди — благородная дама чистейших кровей. Она никогда не опустится до чего-либо низкого или подлого, — он вспотел, сглотнул и с трудом подбирал слова, погрязнув в пучине стыда, ярости и мучительного смущения. — П-почему… почему, сэр, я хочу, чтобы вы знали, что она… она… настолько выше… то есть я хочу сказать, то, что вы предполагаете… как… как ангелы выше б-б-бренных с-с-смертных.

— Вот как? — сказал Езекия, фыркнув от смеха. — Если ты в это веришь, парень, то ты в делах с женщинами еще больший болван, чем я полагал!

— Что именно вы имеете в виду, сэр? — вскричал Дэниел.

— Именно то, что я сказал, сэр! — вскричал Езекия.

— А именно?

— А именно то, что ты и сам знаешь, что я имею в виду!

— А именно?

— А именно то, что ты не знаешь, для чего нужна женщина, и у тебя никогда не хватало ни ума, ни воли это выяснить!

К этому моменту, когда невысказанная, не упоминавшаяся семейная тайна, много лет пролежавшая под покровом, была грубо вытащена на свет, оба мужчины уже кричали во весь голос и окончательно потеряли самообладание.

Еще многое было сказано на эту деликатную тему, и прозвучали жестокие слова, о которых позже пришлось пожалеть. Ссора разрасталась. Ссора развивалась. Обсуждался мистер Джейкоб Флетчер. Обсуждалась леди Сара Койнвуд. Обсуждалась пригодность капитана Дэниела Купера командовать военным кораблем, равно как и его пригодность называться мужчиной. Обсуждалась пригодность мистера Езекии Купера распоряжаться деньгами, равно как и его пригодность называться родственником и христианином.

И каждое слово этой яростной, ревущей перепалки со злорадным любопытством слушали слуги капитана Дэниела Купера, прокравшиеся по коридору ради бесплатного представления. Им даже не пришлось прижимать уши к дверям гостиной.

Так они набрались много ценных сплетен, и очень жаль, что, пропустив начало разговора, они упустили и самый важный факт: несмотря на множество гневных слов, перевес сил между дядей и племянником остался за дядей, и дядя твердо решил вести дела с мистером Джейкобом Флетчером честно, ибо тот ему нравился, и он его уважал и восхищался им.

28

Бум-м-м! Я проснулся в своей постели в доме мистера Пула от глухого голоса тяжелого орудия. Он прогремел и отозвался эхом, и все окна в городе задрожали от страха. Через несколько минут он заговорил снова и снова. Три выстрела, медленно и размеренно: сигнал тревоги с Северной батареи, призывающий жителей Бостона к оружию. Ибо Северная батарея смотрела прямо по каналу на Брод-Саунд и в открытое море. И что-то шло с моря, направляясь к Бостону, что-то, что Северной батарее не понравилось.

Пушки разбудили меня, но с постели меня подняли шум и крики на улице: бегущие ноги, цокот копыт и возгласы. Я даже услышал где-то вдалеке дробь малого барабана. Я умылся и оделся так быстро, как только мог, пытаясь прислушаться к тому, что происходит снаружи, и тут в мою дверь постучали. Я открыл, в рубашке, с полотенцем в руках, все еще вытираясь. Это был мистер Пул, с вытаращенными глазами, красный и задыхающийся после подъема на два пролета.

— Мистер Флетчер! Мистер Флетчер! — сказал он. — Это британцы, сэр! Они пришли, чтобы сжечь город. Спасайтесь!

Он вылил еще много подобного, но к тому времени он уже мочился в штаны и нес какую-то околесицу. Так что я поблагодарил его, закрыл дверь и закончил одеваться. Затем я нахлобучил шляпу, застегнул сюртук и вышел посмотреть, что происходит. Я молился, чтобы он ошибся. Меньше всего мне хотелось, чтобы угасшие угли этой войны разгорелись вновь, как раз когда мои деловые интересы так резко пошли в гору.

Я последовал за толпой, направлявшейся к Лонг-Уорф и морю. Все было как в Монтего-Бей: город в смятении от приближающегося врага. И все же это было совсем не то. В воздухе было больше гнева, чем страха, и когда мимо прошла рота пехоты с барабанным боем и флейтами, игравшими «Янки-дудл», толпа встретила их громкими криками одобрения, а пьяницы, собаки и дети поскакали за ними.

На Лонг-Уорф было полно народу, и все прибывали, пока лавки и таверны, конторы и салоны извергали свое содержимое. Все указывали на восток, за Говернорс-Айленд и Дир-Айленд, и перекрещенные реи «Меркюра», «Калифемы» и «Декларейшн». Я взобрался на бочку и, прикрыв глаза рукой, прищурился. И разочарованно вздохнул. В четырех или пяти милях от берега раздутые марсели военного корабля медленно приближались со стороны моря. Я увидел вспышку его флага и, думаю, даже на таком расстоянии понял, что это за корабль. Но я одолжил подзорную трубу у человека, у которого она была, и хорошенько рассмотрел. Это был британский корабль, без сомнения, большой фрегат. Черт, черт, черт!

Бостонцы тоже были не в восторге и жаждали драки, даже если я — нет. Иностранный военный корабль враждебной державы, по-видимому, пытался подвести свои орудия на расстояние выстрела к их городу. Многие из наблюдавших были достаточно стары, чтобы помнить британские бомбардировки во время Революции, и не питали к этим воспоминаниям нежных чувств.

— «Декларейшн» его прогонит! — сказал кто-то.

— Так их! — кричали в ответ.

— Порох и ядра — вот ответ!

— Так их!

— К черту британцев!

— Палить по ним калеными ядрами с фортов!

— Никакой пощады!

— Никакого короля!

— Не сдаваться!

Это был единственный раз в Америке, когда я боялся, что меня опознают как англичанина. Я держал язык за зубами и ушел, как только смог. Я вернулся к себе, оставив город яростно гудеть. Когда я уходил с Лонг-Уорф, какой-то моряк в синей куртке, взобравшись на ящик, призывал добровольцев удвоить орудийные расчеты на борту «Декларейшн» и носить снаряды к пушкам на батареях, и люди бежали вперед, чтобы это сделать.

Вернувшись на Конгресс-стрит, я обнаружил, что мистер Пул обрел храбрость. В городе царил такой дух, что даже он теперь думал, что британцы получат по носу и будут изгнаны. Он был занят тем, что вывешивал флаги из окон, как и многие другие домовладельцы, и выставил столик с бутылкой какого-то мерзкого вина, которое его мать делала из клюквы. Этим угощали всех прохожих.

— Наши храбрые парни спасут город! — сказал он. — Разве вы не жаждете увидеть, как наш корабль вступит в бой, мистер Флетчер? — продолжал он, суя мне стакан. — Разве вы не надеетесь, что битва будет при свете дня, чтобы мы могли все видеть?

Нет, не надеялся. Ни в малейшей степени. Но я ему этого не сказал. Я выпил его приторно-сладкое вино и произнес тост за наших храбрых парней и за то, чтобы Бог сопутствовал нашему оружию, и так далее, и так далее. Но я и вполовину не был так уверен, как он, что «Декларейшн» справится. Я сам обучал ее канониров, но это было почти полтора года назад, а «Декларейшн» месяцами стояла в гавани. Я бы не поставил денег на то, что она одолеет британский фрегат с хорошо обученной командой. Если только лягушатник не вмешается, чтобы помочь, но что тогда сделает мятежный британский корабль? Все было очень неопределенно.

Я вошел в дом, чтобы сесть и обдумать, что все это может для меня означать. Но не прошло и пяти минут, как Пул снова с трудом поднялся по лестнице и постучал в мою дверь. Вид у него был не слишком-то довольный.

— Мистер Флетчер, — сказал он, — когда вы въезжали, я четко изложил вам свои правила.

Он был весьма напыщен, и что-то его расстроило, потому что он пытался отчитать меня по всем статьям. Я не люблю, когда напыщенные толстячки говорят со мной в таком тоне, и он, должно быть, прочел это на моем лице, потому что тут же пошел на попятную и сменил галс.

— Ну-ну, — сказал он, — уверен, вы не хотели никого обидеть, но в такой респектабельной части города, как эта, существуют определенные стандарты.

— К делу, парень! — сказал я, и, возможно, немного повысил голос, так как был занят своими мыслями, и на эту чушь у меня не было времени.

Он подпрыгнул, его подбородки затряслись, и он сглотнул.

— Что ж, сэр, — сказал он, — дело в том, что какая-то черная женщина хочет, чтобы ее провели сюда, и предлагает вам взглянуть вот на это, утверждая, что у нее есть респектабельные связи в…

Но я уже был на ногах и выхватывал то, что он мне протягивал. Это был кусок красной ленты, завязанный бантом. В прошлом марте я купил несколько ярдов такой же ленты для экономки Дэниела Купера, Люсинды. И в ту же ночь она явилась в мою спальню, и на ней были те самые ленты и больше ничего.

— Ведите ее наверх, человек! — вскричал я, полный восторга и вожделения.

— Но, но… — начал он, и ему никогда не узнать, как близко он был к тому, чтобы получить пинка под свой жирный зад и полететь кубарем с собственной лестницы.

Но теперь мне нужно было его жилье, и притом срочно, и я не хотел, чтобы он вернулся с констеблем и помешал мне.

— Боже милостивый, мистер Пул, — сказал я, — какая в этом может быть непристойность? Неужели вы принимаете меня за одного из тех, кто совращает бедных негритянок? Сэр, вы не спрашивали о цели моего визита в Бостон, но теперь я вам скажу. Я представляю интересы пресвитерианской конгрегации Великобритании, которая посвятила себя евангелизации чернокожих на плантациях. Бедное дитя, что ждет внизу, — одна из наших новообращенных, она передала мне знак красной ленты, символизирующий кровь Христову. Она здесь по делам нашей церкви.

(Видите? Я ведь не просто здоровяк с тяжелыми кулаками, а? Бросаю вызов любому, кто с ходу сочинит бред сивой кобылы похлеще этого).

Он, черт побери, почти поверил мне. Я видел, как его маленькие поросячьи глазки моргали и бегали, пока я вещал. И в конце концов, я полагаю, он решил, что для приличия его достаточно убедили и что не стоит слишком допытываться у постояльца, который так охотно платит вперед и не возражает против завышенных счетов.

И вот он спустился по лестнице, а наверх поднялось высокое, прекрасное создание с кожей черного дерева, которое я с таким восторгом вспоминал с прошлого года.

— Люсинда! — сказал я, осторожно закрывая и запирая за ней дверь.

— Джейкоб! — ответила она и бросилась ко мне с сияющими глазами, заключая в объятия.

Ей-богу, это был чудесный миг. Она была такой мягкой и великолепной, такой прямой и высокой, с такими белыми зубами и длинными, стройными конечностями. Большинство мужчин она бы оглядывала с высоты своего шестифутового роста, но не меня.

И я, черт побери, был рад снова ее видеть. Одна из радостей жизни — это встреча с другом, и Люсинда была для меня другом и даже больше. У меня было много женщин, и некоторые из них (вроде тех потаскушек Пейшенс Джордан и Элис Поуис) были не более чем мимолетными увлечениями, причем некоторые — чертовски мимолетными. В тех случаях они получали то, что хотели, а я — то, что хотел, и на том все и кончалось. Но я помню тех, для кого это не было привычкой. Тех, для кого я был особенным, потому что я им нравился, даже которые любили меня; и кто был особенным для меня, потому что они мне тоже нравились, и я их тоже любил. Ибо я чертовски люблю женщин, и мне трудно в них не влюбляться. Полагаю, это оттого, что я моряк.

Так что я подхватил Люсинду, закружил ее по комнате, мы снова и снова повторяли имена друг друга, я целовал ее шею сверху донизу, а она вцепилась зубами мне в ухо и провела языком по всей щеке. Это было бурное занятие, заставившее меня содрогнуться от восторга, и поскольку я держал ее на весу, и мы оба держались на ногах только благодаря мне, мы попятились и с глухим стуком врезались в стену, сползая по ней, пока не забились в угол; она же просунула руку мне под рубашку и провела ногтями по спине.

Она отпустила мое ухо и впилась в мои губы, мягкие, влажные и скользкие. Я одной рукой подхватил ее под зад, а другую засунул ей под юбку и вздернул ткань, словно свернутый парус. Она ахнула и зацепила свои длинные, нагие ноги за мои колени, и, исторической правды ради, панталон в те дни не носили.

— Сейчас! — сказала она, откинув голову и крепко зажмурив глаза. — Сейчас! Сейчас! Сейчас!

Я изо всех сил старался расстегнуться одной рукой, поддерживая Люсинду за мягкий, круглый зад, но это было нелегко. Попробуйте-ка выкатить орудия, когда от возбуждения одно касание ствола может поджечь заряд. В итоге я промахнулся с первого раза, дал осечку и впустую потратил половину заряда, отпрянул, попробовал снова и попал в цель.

— Да! Да! — вскричала Люсинда, и мы прижались друг к другу, тяжело дыша, смеясь и целуясь, пока я не подхватил ее на руки и не скинул штаны, чтобы как следует уложить ее в постель. С этим я тоже не справился, и брюки волочились за мной по полу, зацепившись за лодыжку. Но так или иначе, мы оказались в моей постели, наша одежда была разбросана по спальне, и она свернулась в моих объятиях, а я гладил ее гладкую спину и говорил, как сильно по ней скучал.

Позже я занялся с ней любовью как следует, не торопясь и делая все как надо. Бешеный галоп — это, конечно, хорошо, когда вы только что встретились, но леди заслуживает настоящего удовольствия, когда у джентльмена есть на это время, и, по-моему, чем дольше это длится, тем лучше для всех.

А потом мы разговорились, и все изменилось. Радость и удовольствие улетучились, и на меня навалилась тяжелая неуверенность. Не то чтобы в этом была вина Люсинды, и уж точно не ее намерение. Беда была в том, что в нашу прошлую встречу она считала меня лейтенантом британского флота, шпионящим за американцами. Это примерно так и было, и ее это устраивало. Но когда мы рассказали друг другу, чем занимались последний год, меня ждал сюрприз. Люсинда была замужем.

— Да, замужем, — сказала она. — За Питером, который был дворецким у капитана Купера. Мы скопили немного денег, купили дом и участок земли. Он хороший человек.

— Ох, — сказал я.

— Да, — ответила она.

— Он хороший, надежный человек, — продолжала она. — Не пьет, за юбками не бегает и руки на меня не поднимает.

— Ох, — повторил я.

— И все деньги свои сберег. Так что мы смогли купить свое жилье и не зависеть от этих прекрасных Куперов с их замашками и любезностями. Вот почему мы с Питером там больше не работаем… — Тут она рассмеялась, ибо видела, что меня гложет ревность. — Ах ты, глупый! — сказала она. — Ты что, собирался вернуться и жениться на бедной черной девушке?

Мне нечего было на это ответить, так что я сменил тему. Это была умная женщина, и я знал, что лгать ей не смогу. Видели бы вы, как она гоняла торговцев, когда была экономкой у Купера, а те пытались ее обвесить.

— Так зачем же вы здесь, мадам? — спросил я.

— Ради тебя, глупый, — сказала она. — Потому что я люблю тебя. — И она самым соблазнительным образом придвинулась поближе, улыбнулась мне своими огромными прекрасными глазами и положила голову мне на грудь. Ей-богу, это было уютно, скажу я вам.

— И еще я должна тебе кое-что рассказать, — сказала она. — Здесь, в Бостоне, есть человек, по имени Томас Рэтклифф. — Она сделала паузу и посмотрела на меня, ожидая какой-то реакции, но не получила ее. — Не знаешь его, а?

— Нет, — сказал я. — А должен?

Она моргнула, занервничала и крепко обняла меня. И прошептала совсем тихо:

— Потому что этот мистер Рэтклифф знает, что ты — британский лейтенант, и знает, зачем ты был здесь в прошлом году.

— Неужели? — спросил я, еще не понимая, что это значит. А затем до меня дошло, к чему она клонит. Она говорила мне, что этот мистер Рэтклифф теперь считает меня шпионом на британской службе. Сперва я горестно вздохнул, гадая, как это отразится на чудесном соглашении, которого я достиг с Езекией. А потом сел в постели как вкопанный, когда до меня дошел весь жуткий смысл происходящего. О Господи! Янки шпионов расстреливают или вешают? По законам войны они имели полное право и на то, и на другое.

— Кто ему это сказал? — в страхе спросил я.

— Я, — ответила Люсинда едва слышно.

— Что? — переспросил я. — Зачем ты это сделала?

— Потому что он спрашивал, — сказала она.

— Что? — воскликнул я, схватил ее за плечи и встряхнул.

— Не надо! — сказала она. — Он приходил, задавал вопросы.

— Куда приходил? — спросил я.

— В дом Куперов.

— Задавал вопросы?

— Да.

— Какие вопросы?

— Флотские вопросы. О тебе.

— Обо мне?

— О тебе.

— И ты ему рассказала? То, что он хотел знать?

— Да.

— Почему?

— Потому что он мне заплатил и обещал, что тебе ничего не будет.

— Вот как, клянусь Юпитером! — сказал я. — И кто он? Что он такое?

— Он рыбник. Приходил к задней двери почти каждый день, всегда улыбался, всегда болтал… и спрашивал.

— И ты рассказала ему обо мне?

— Не сразу. Только когда была уверена, что ты никогда не вернешься. Я думала, ты давно уехал и в безопасности в Англии. Да и к тому же, он все спрашивал, и шутил, и смеялся… и предлагал деньги. В этом, казалось, не было ничего дурного.

— Когда это было? — спросил я.

— В прошлом году.

— Так кто же этот человек? Он пишет заметки для газет? Он городской сплетник? Кто он?

Она пожала плечами и не смотрела мне в глаза.

— Просто рыбник, — сказала она.

— Тогда почему ты меня о нем предупреждаешь? — спросил я.

При этих словах ее губа дрогнула, большие глаза наполнились слезами, и секунду спустя она уже рыдала у меня на груди, изливая свою душу. Это меня напугало еще больше, уж поверьте. Вероятно, она думала, что этот мистер Рэтклифф — какой-то офицер тайной полиции. У лягушатников, конечно, тайной полиции как у собаки блох, ибо такова уж их изворотливая, хитрая натура, но я бы не подумал, что янки опустятся до такого. Хотя, если она тайная, то откуда человеку знать?

Тем временем я успокоил ее, сказал, что это неважно, поблагодарил за предупреждение, назвал храброй девочкой, сказал, что люблю ее, и все то, что говорят женщине, чтобы осушить ее слезы. Затем, когда она успокоилась, я задал еще один вопрос и получил еще один неприятный удар.

— Почему ты говоришь мне это сейчас? — спросил я. — Почему ты пришла сюда?

— Потому что ты был вчера в доме Куперов, а после твоего ухода между мистером Езекией и мистером Дэниелом случилась большая ссора.

— Откуда ты это знаешь? — спросил я.

— У нас есть друзья среди прислуги в доме Куперов, — сказала она. — Они рассказывают мне, что происходит, особенно если дело пикантное.

— Ну, — сказал я, — продолжай.

— Ну, — сказала она, — так я и узнала, что ты здесь, и я бы в любом случае пришла тебя найти, — она улыбнулась.

— Правда? — спросил я.

— Конечно, — ответила она. — Но потом эти Куперы стали цапаться, и орать, и поносить тебя, а потом драться из-за какой-то английской леди по имени Сара Койнвуд, которая ходит по городу и которая ненавидит тебя, Джейкоб. Она тебя люто ненавидит.

— Я знаю, — сказал я с чувством, словно мне в живот ударило ядром.

Эта проклятая, треклятая женщина добралась до Куперов. Чего теперь стоили мои сделки с золотом с Езекией? Ведь все держалось на доверии. Каковы теперь шансы, что он захочет мне доверять? Если бы у меня была хоть малейшая уверенность, что Езекия все еще может мне поверить, я бы попытался. Я бы пошел в его контору и пошел бы напролом, ибо я не сдаю золото без боя. Но я видел Сару Койнвуд в деле, видел, как она подчиняет себе умы мужчин, и я не собирался лезть в ловушку, которую она для меня приготовила. А потом стало еще хуже.

— Джейкоб, — сказала Люсинда, — если я слышала это от слуг в доме Куперов, значит, это слышал и мистер Рэтклифф. Он все еще ходит туда и все еще задает свои вопросы.

Это был очень скверный момент. Сквозь кровь, огонь, пули, революцию и убийства я, казалось, наконец пробился на залитые солнцем вершины жизни. Я даже стряхнул с себя флот, и даже его длинные руки до меня не дотягивались. Я потерял два состояния: сначала наследство Койнвудов, деньги моего родного отца, а затем состояние, которое я создавал для себя на Ямайке. Но по счастливой случайности я заполучил третье и шанс приумножать его. И как вы уже знаете, если дочитали до этого места в моих дневниках, именно это строительство я и предвкушал.

Но теперь, на пороге этой чудесной возможности, мои деловые партнеры были настроены против меня, а сыщики считали меня иностранным агентом. И ирония заключалась в том, что, хотя я, конечно, не был британским агентом, я не мог позволить себе сидеть в тюрьме, или чтобы в мои дела лезли, или привлекать к себе какое-либо внимание такого рода, начиная столь щекотливое и деликатное предприятие, какое я запланировал с Езекией Купером. Особенно когда правительство янки само охотилось за этим золотом. Купер сбежит за милю, и кто его осудит? Все пути мне были отрезаны, и это была жестокая шутка судьбы, подлая несправедливость.

Хуже того, изнутри поднималось чувство, близкое к панике. Я бежал из Англии. Я бежал с Ямайки. И теперь мне бежать из Америки? И если так, то куда? Я не хотел жить среди треклятых иностранцев, которые не говорят по-английски. Я жалел, что со мной нет Сэмми Боуна, и мне хотелось найти безопасное место, чтобы спрятаться и все обдумать. Я посмотрел на Люсинду и понял, что она ничем не может помочь. У нее была своя жизнь и свой мужчина. Что до Куперов, то их отравила мадам, и оставался только Фрэнсис Стэнли.

— Мне придется уйти, Люсинда, — сказал я, вставая с кровати.

— Я знаю, — ответила она и последовала за мной.

Мы оделись в спешке и молча. Когда мы спускались по лестнице, уже темнело. Мы пробыли там наверху несколько часов. Пул вышел, когда мы проходили мимо его двери. Не сомневаюсь, он слышал, как над его головой скрипела кровать, и пытался набраться храбрости, чтобы что-то сказать, но я протолкнулся мимо и посторонился, чтобы пропустить Люсинду. Я заплатил вперед, так что не было причин не уйти с вещами в мешке и никогда не возвращаться. Так я и сделал.

Люсинда настояла, чтобы мы попрощались наверху. Она сказала, что белый мужчина не может целовать черную девушку на улице. Не на Конгресс-стрит. И никакой фамильярности он тоже не может проявлять. Так что она ушла, высокая и царственная, задрав нос.

Она не из тех женщин, которых мужчина быстро забывает. Будь моя воля, я бы поселил ее в милом домике с кучей денег на расходы, с пианино и горничной, и со страховым полисом на мою жизнь для ее старости. Так поступает джентльмен, если в нем есть хоть капля порядочности. Жаль, конечно, что она проболталась обо мне, но кто ее осудит? Она думала, что я уехал навсегда. Так что она пошла своей дорогой, а я — своей, и я больше никогда ее не видел, и чертовски жаль, что так вышло. Но что поделаешь?

Мой путь лежал на север, к верфи Стэнли. Я был глубоко погружен в свои мысли, идя по темнеющим улицам, и потому прошло некоторое время, прежде чем у меня появилось ощущение, что за мной следят. В северной части Бостона в те дни было еще довольно много открытого пространства, с большими садами и небольшими полями, и почти без освещения. Людей было мало, и большинство из них — в каретах с мерцающими фонарями, которые прогрохотали мимо и исчезли. Я оглянулся и увидел небольшую группу мужчин, идущих за мной. Я ускорил шаг. Они тоже. Я побежал. Они тоже. Но бегун из меня никудышный. Я слишком большой, и они меня догоняли. Я отбросил мешок и припустил со всех ног.

— Флетчер! — крикнул чей-то голос. — Джейкоб Флетчер!

Один из них подбежал ко мне и вцепился в руку. Он повис на ней, сдерживая меня, чтобы его приятели догнали, и вот уже четверо или пятеро из них вцепились в меня, заставив остановиться.

Тем хуже для них. Я заработал кулаками и за две секунды уложил двоих. Затем схватил третьего за шиворот и за штаны и швырнул его в четвертого. Не оставив никого на ногах, я снова пустился наутек и бежал до самой верфи Стэнли, где колотил в ворота, пока человек Стэнли, Джо, не впустил меня.

Сам Стэнли работал у себя в кабинете и встретил меня на пороге своего убогого домишки. По крайней-мере, он был мне рад и, по крайней-мере, обрадовался моему приходу. Друг из него был невеликий, но все же друг. И он не слишком обрадовался, когда я рассказал ему, что случилось. Но он присоединился к моим проклятиям в адрес Сары Койнвуд и списал все на ее пагубное влияние.

Я рассказал ему и о недоразумении с полицией. Скрывать это не было смысла. Он застонал и вздохнул, ибо все еще был одержим идеей вернуть свою добычу. И он взглянул на меня как-то остро и спросил, насколько правдива эта история о том, что я — британский агент. Я как раз довольно-таки твердо объяснял ему, какая это чушь, когда в его входную дверь тяжело заколотили.

— Странно, — сказал он, склонив голову набок, чтобы прислушаться. — Джо так не стучит.

— Не открывай! — крикнул я, вскакивая на ноги.

— Почему? — спросил он и пошел к двери.

Как только он двинулся, я метнулся в соседнюю комнату. Там было темно, но в окно светила луна. Я поднял раму и перекинул ногу через подоконник, и тут увидел человека с парой пистолетов, нацеленных мне в грудь.

— Назад, или ты покойник! — сказал он.

Я огляделся. Дом был окружен. Их было с дюжину, а Индеец Джо лежал связанный и с кляпом во рту.

— Где лейтенант Флетчер? — раздался голос янки из гостиной позади меня. — Лейтенант Джейкоб Флетчер из Королевского военно-морского флота Британии?

29

«Это темноволосая дама среднего роста, хотя и кажется выше, и неотразимой живости. Она немолода, но красота ее восхищает чувства, и те, кто однажды насладился ее обществом, должны отныне страдать муками опиумного наркомана, вынужденного искать все новую и новую дозу своего зелья».

(Из письма от 24 сентября 1795 года от мистера Харрисона Отиса из Бостона своему брату Эдварду в Нью-Йорк).

*

К своему удивлению, леди Сара Койнвуд обнаружила, что ей нравится Бостон. Городской пейзаж со шпилями и крышами был приятен глазу, здесь были театры, библиотеки, магазины и церкви, а после успеха на балу знать и сливки общества наперебой спешили представиться ей в лучшей гостиной ее пансиона. Эта комната, хоть и уступала ее собственному салону в Лондоне, тем не менее обладала наивной элегантностью и имела весьма привлекательную овальную форму.

Многие из посетителей были мужчины, все — любопытны, и все быстро попадали под чары миледи. Проблема ее статуса подданной враждебной державы, как оказалось, не существовала вовсе. Трое или четверо членов Совета избранных из кожи вон лезли, соглашаясь, что паспорт можно и должно, и следует подготовить без промедления, поскольку миледи не может представлять никакой мыслимой угрозы для города. Позже различные банкиры заверили ее, что Бостон примет к оплате что угодно: британское серебро или золото, а банкноты Банка Англии можно будет обналичить в крупных коммерческих домах с небольшой скидкой. Кроме того, эти бостонские банкиры — на удивление искушенные для колонистов — были, очевидно, способны перемещать кредиты между континентами и с улыбкой готовы были предоставить ей любую сумму денег под ее огромные резервы в Лондоне, лишь бы она поставила свою подпись.

Что до дам Бостона, то, увидев наряды леди Сары (каждый стежок был по последней парижской моде, война войной, а мода по расписанию), они заставили портних, модисток и торговцев тканями Бостона благословлять и боготворить леди Сару, принимая их новые заказы.

Вдобавок миледи принимал мистер Чарльз Булфинч, знаменитый архитектор, в своем собственном большом доме. Этот молодой джентльмен оказался столь же культурным, как и любой европеец. Он совершил гран-тур и учился у мастеров французской и английской архитектуры. Он и его жена были очаровательной компанией, если не считать того, что они упомянули некоего Джейкоба Флетчера, английского лейтенанта, с которым мистер Булфинч познакомился в доме мистера Дэниела Купера в прошлом году. Того самого Дэниела Купера, что теперь командует «нашим прекрасным новым военным кораблем в заливе». Леди Сара улыбнулась при имени Купера и перевела разговор на другие темы.

После этого миледи повергла и без того ошеломленный и восхищенный Бостон в полный нокаут, совершив за один день невероятный подвиг: переехала в новый дом, наняла штат прислуги и устроила званый ужин для избранного общества ярких и прекрасных. Те дамы, что получили приглашения, падали на колени и благодарили бога в его бесконечной милости и милосердии. Те же, кто не получил, продали бы своих детей в рабство, лишь бы заполучить их, если бы только приглашения можно было достать столь дешевым и легким способом.

Дом был внушительным зданием на Стейт-стрит, недавно спроектированным и полностью обставленным мистером Булфинчем для клиента, у которого кончились деньги. Среди ее многочисленных гостей в день переезда был красивый молодой человек по имени Харрисон Отис, юрист с огромной и прибыльной практикой и вложениями в землю и недвижимость. Он был также политиком и имел склонность уводить разговор в скучные дебри. Но позже, когда его убедили избавиться от его еще более скучной жены, мистер Отис вернулся, чтобы быть допущенным через боковой вход к интимным милостям самой леди Сары.

На следующий день мистер Отис, мистер Булфинч и компания дам и джентльменов наняли катер с гребцами, корзиной с едой и вином, тентом и удобными мягкими сиденьями и повезли леди Сару осматривать гавань и подходы к городу. Поездка включала импровизированный подъем на борт американского военного корабля «Декларейшн оф Индепенденс», стоявшего на якоре напротив французского корабля и мятежного британского, который леди Сара видела (совершенно без интереса) по прибытии в Бостон.

Поскольку на катере находились близкие друзья и ровня капитана Дэниела Купера, его без труда подвели к борту большого корабля и приняли меры, чтобы поднять дам наверх. Так как на борту корабля было чрезвычайно много очень красивых молодых людей, леди Сара наслаждалась визитом, чего нельзя было сказать о капитане Купере, который был подавлен чувством вины и вскоре стал искать предлоги, чтобы покинуть компанию. Это было забавно, но прискорбно, и заставило леди Сару задуматься.

Дело в том, что капитан Купер оказался неэффективен в порученном ему задании разобраться с Флетчером, настолько, что теперь (пройдя такой путь и испробовав столько способов) она начинала сомневаться в мудрости самой затеи разбираться с Флетчером. Ее мысли были так встревожены, что она полностью погрузилась в себя, игнорируя болтовню друзей; чудесная живость исчезла с ее лица, и все вокруг это заметили.

— Миледи? — спросил Отис.

— Миледи? — спросил Булфинч, а американские дамы закудахтали и заохали.

Но она вспоминала тот миг после последней попытки, когда она окончательно сорвалась в пропасть.

«Это был почти побег, — подумала она, — почти побег от него, и не только от него… но и от самой себя». И она начала формулировать вопрос, который задал ей сын: «неужели я… — думала она, — могу ли я быть… неужели я…» Но ее самоощущение было бесконечно сильнее его, и она рассмеялась, резко и внезапно, и все вокруг рассмеялись вместе с ней. «Что ж, прекрасно, — подумала она, глядя на них, — но все должно утрястись. Нужно оставить все на время». Так, уже в глубинах бессознательного, было принято решение ехать домой: домой, к безопасности и надежности, где неудачи забудутся, и можно будет строить новые планы.

Тем временем четыреста полных сил молодых людей из команды «Декларейшн», соблюдая приличия и снимая шляпы, смотрели на леди Сару, как стая волков на пухлого молодого олененка. Именно ожидание этого восхитительного опыта и заставило леди Сару предложить подняться на борт, ибо что еще интересного могло быть на корабле?

Позже катер ненадолго посетил британское судно «Калифема», которое, как с некоторым злорадством отметили американцы, было разбито французами. Команда этого судна явно не подчинялась должной дисциплине, и леди Саре оно показалось неопрятным. Мистер Отис и мистер Булфинч настояли на том, чтобы катер не подходилслишком близко, и намекнули, что вокруг этого корабля вращаются политические колеса.

Французский корабль, «Меркюр», вызвал куда более приятный отклик. Отис и Булфинч снова не позволили катеру остановиться, но он обошел француза под восхищенные крики сотен матросов на борту, которые мгновенно заметили дам и взобрались на ванты и коечные сетки, чтобы лучше их рассмотреть.

Сара Койнвуд всегда любила французов. Она говорила по-французски так же хорошо, как и по-английски. У нее был дом в Париже, и до того, как французы сошли с ума и убили своего короля, она была так же известна в Париже, как в Лондоне или Бате. Из-за этого, а также потому, что бостонские новости достигли нижней палубы «Меркюра», ее, к ее удовольствию и лести, узнали.

— Миледи!

— Прекрасная мадам!

— Прекрасная Койнвуд!

— Ля Белль Койнвуд!

Леди Сара нежилась, словно цветок на солнце. «Прекрасная Койнвуд» было ее любимым обращением. И эти люди приветствовали ее им по своей воле и во всю глотку. Они ухмылялись, пялились и махали руками, и было чрезвычайно приятно, что это происходит на глазах у ее новых американских друзей в этой далекой стране. Она искоса взглянула на своих спутников, чтобы убедиться, что они должным образом впечатлены. И они действительно были! Затем на французском корабле раздались крики. Приветствия стихли, и грубый, небритый человек в крестьянской блузе и красном фригийском колпаке яростно метался среди матросов, раздавая им подзатыльники. Американцы не поняли его грубой и быстрой французской речи, но леди Сара поняла.

— Сукины дети! — орал он. — Приветствуете треклятую английскую миледи, да? Получай, дерьмоед! Получай, свинотрах!

А потом он сам вскочил на бизань-ванты и заорал на лодку:

— Вон отсюда, шлюха! Убирайся, потаскуха из потаскух, аристократка-членососка! В новой Франции мы знаем, как разбираться с такими, как ты! Прочь от моего корабля!

Наступило короткое молчание. Триста пятьдесят французов смотрели вниз, на лодку, что была не более чем в десяти ярдах от их корабля. Озадаченные американцы смотрели вверх, гребцы замерли на веслах. С кормы, из своих подушек, «Ля Белль Койнвуд» возвысила голос, на чистом и безупречном французском версальского двора.

— Кто этот человек? — спросила она.

Голос прозвучал властно и вызвал немедленный ответ.

— Это капитан, — крикнул с корабля французский голос. И, будучи французом, и глубоко преданным своему капитану, и более эмоциональным в речи, чем англичанин или американец, он добавил: — Это наш добрый капитан Барзан. Он наш отец!

— Какое счастье для вас знать своего отца, — сказала леди Сара, — ибо, похоже, этот господин из тех, чья мать ублажила столько мужчин, что он никогда не мог быть уверен в своем собственном.

С французского корабля донесся взрыв хохота, и было видно, как улыбнулся сам Барзан. Булфинч легко понял французскую речь леди Сары, догадался, что было сказано до этого, и объяснил остальным. И так катер с триумфом отчалил от шумного, ревущего, ликующего французского корабля, увозя еще одну главу из приключений леди Сары Койнвуд в жадно ожидающие салоны, газеты и журналы Бостона.

Тем не менее, леди Сара не могла не заметить, что затишье в войне между американцами и британцами вот-вот сменится громовыми раскатами. Это было серьезной проблемой, потому что могло означать, что она окажется в ловушке в Америке. Таким образом, уже принятое решение о возвращении домой всплыло в ее сознании, и она задумалась, как лучше всего его исполнить.

30

Когда в гостиной Стэнли выкрикнули мое имя, я понял, что попался. Вперед идти нельзя — застрелят, а в спаленку уже бежали люди, чтобы меня схватить. Я повернулся обратно в комнату с единственным оружием, которое у меня было, — моими двумя руками.

— Вот он! — крикнул первый ворвавшийся в комнату и бросился вперед.

Света было мало, и я стоял на одной ноге, спрыгивая с подоконника, но я ударил его и раскроил бы ему череп, если бы удар пришелся как следует. А так я лишь сбил его с ног и пошел на второго. Похоже, они не были вооружены.

— Нет! — раздался громкий голос. — Оставьте, сэр! Мы вам не враги, мы здесь все люди короля Георга!

— Так точно! — крикнули они, и я замер с воротником человека в руке и с занесенным для удара кулаком.

На самом деле я держал не совсем человека. Это был юноша в мундире мичмана. Его глаза были белыми от страха, но я видел, что у него на боку кортик, а за поясом — пистолет. Он не вытащил ни того, ни другого, так что я опустил его, дал ему отдышаться, и в комнату вошел суетливый, хлопотливый человек и взял меня за руку.

— Я Рэтклифф, сэр! — сказал он. — Томас Рэтклифф. Я упустил вас в прошлом году, и теперь горд познакомиться.

Это был мужчина лет пятидесяти, с круглым лицом, оттопыренными ушами, постоянной сияющей улыбкой и непрерывным потоком болтовни, который лишь изредка давал сбой, обнажая совершенно иную личность. Его голос снова заставил меня насторожиться: он был американским.

— Что такое? — спросил я. — По-моему, вы не британец.

— Все в порядке, сэр! — сказал мичман. — Мистер Рэтклифф — лоялист.

— Рэтклифф? — переспросил я, вспомнив, что говорила Люсинда.

— Рэтклифф, сэр, так точно! — сказал он. — Я сражался за своего короля во время мятежа и видел, как мятежники после своей победы изгнали моих родных и соседей. Ибо все, кто был верен короне, бежали в Канаду с тем, что могли унести на спине. Земля, и фермы, и скот остались позади, сэр, на разграбление треклятым мятежникам!

— Ужасно! — сказал я, так как это, казалось, было к месту, но о Люсинде промолчал, не зная, что о нем думать, и оказалось, что это был тот самый, да. Тот, что задавал вопросы, только теперь я знал, что он спрашивал в интересах Британии, а не Америки.

— Ужасно, сэр, так точно! — сказал Рэтклифф. — И теперь, когда я вас нашел, лейтенант, я должен срочно переговорить с вами, ибо то, что мы должны сделать, нужно делать быстро!

— А! — сказал я, и мне это совсем не понравилось.

Хорошо, конечно, что это не янки пришли меня арестовывать, но мне не нравилось, когда меня называли лейтенантом, не нравился мундир мичмана и тот факт, что люди, толпившиеся в гостиной, были все как один моряками: британскими «смоляными куртками», судя по виду. Они связали Индейца Джо и уже брались за Стэнли, держа в руках конец каната.

— Отставить! — рявкнул я. — Никаких этих штук! Мистер Стэнли — джентльмен и мой добрый друг. Я не позволю и пальцем его тронуть!

Я инстинктивно взревел это с топа мачты, отчего «смоляные куртки» замерли на месте, вздрогнули и виновато посмотрели на Рэтклиффа, в то время как тот прямо-таки просиял от восторга и хлопнул меня по спине.

— Проклятье! — сказал он. — Вы — тот, кто нам нужен, без сомнения! — Он повернулся к мичману. — Мистер Пэрри, — сказал он, — будьте любезны, выведите своих людей наружу и несите вахту, пока я переговорю с лейтенантом Флетчером. Возьмите этого джентльмена, — он указал на Стэнли, — и охраняйте его хорошо, но не связывайте! — Затем он всезнающе посмотрел на меня, подмигнул и сказал: — Ну что, мистер Флетчер? Все еще утверждаете, что вы не морской офицер?

Его вывели, пока я размышлял над этим, а Рэтклифф подвел меня к столу Стэнли, и мы сели. Я уже не понимал, что происходит, и был готов слушать. Но то, что он выдал, было наполовину сказкой, наполовину кошмаром, потому что он все продумал и все понял неправильно.

— Мистер Флетчер, — сказал он, — у нас мало времени, так что я перейду к делу. Я знаю, что вы действуете по секретным приказам, и не жду, что вы будете что-либо подтверждать или отрицать. — Он посмотрел мне в глаза, весь такой благородный и искренний. — Я человек короля Георга, сэр!

— А! — говорю я. — Великолепно!

— Так вот, сэр, — говорит он, — я это знаю, так что не отрицайте: вы — британский офицер, тайно служащий в Королевском флоте.

— Вот как? — говорю я.

— Я знаю, что вы — эксперт по артиллерии. Знаю, что вы — отличный моряк с особыми познаниями в подводной навигации. И я знаю, как вы деретесь! — Он снова ухмыльнулся. — Без оружия, в одиночку, вы вчера одолели пятерых добрых молодцов, когда они на вас напали!

— Так это были ваши люди? — говорю я.

— Люди короля Георга, сэр! — говорит он. — Верные руки с «Калифемы». Верные, но глупые, иначе они бы вам представились.

— Что ж, — говорю я, — скажите этим болванам, чтобы в следующий раз просили вежливо!

— А-ха! — говорит он. — Вы мне нравитесь, сэр! Черт побери, если это не так! — Затем он яростно улыбаясь, перегнулся через стол. — А теперь вот какова ситуация, лейтенант: «Калифема» в руках мятежников. «Меркюр» ждет, чтобы ее забрать. Французский консул поддерживает связь с «Калифемой» и вот-вот убедит этих псов-предателей перейти на их сторону. А еще есть американцы! «Декларейшн» приказано не дать «Калифеме» уйти. Ей приказано не вмешиваться в дела «Меркюра» и всячески убеждать «Калифему» перейти к американцам. Капитан Купер в этом не слишком преуспел, и американцы считают, что корабль уже почти французский.

— А что насчет нашего флота? — говорю я. — Я видел, как сегодня утром вошел фрегат. За «Калифемой», полагаю?

— Верно! — говорит он. — Это флагман сэра Брайана Хау, «Диомед», предупрежденный мною о происходящем.

— Вы его предупредили? — говорю я.

— Да, — говорит он. — Я посылаю сообщения вверх и вниз по побережью британской эскадре.

— Неужели? — говорю я.

— Да, — говорит он. — «Диомед» попытается захватить «Калифему». Но если он это сделает, «Декларейшн» его остановит, и будет бой.

— А почему бы и нет? — говорю я, теряя нить рассуждений. — Обычно так и бывает, когда корабли враждующих флотов встречаются во время войны. Или они изменили правила?

Он ухмыльнулся, как большой змей, обвивающийся вокруг маленькой лягушки.

— Вижу, у вас есть чувство юмора, сэр! — сказал он. — И на самом деле, правила изменились. Эта война с американцами мертва. Ни одна из сторон не хочет ее вести. Ни наш флот, ни американцы не хотят драки. Но американцы не позволят британцам увести корабль из американской гавани, а британцы не могут позволить «Калифеме» перейти к французам. — Он стукнул по столу и выругался. — Хау оказался между молотом и наковальней! Если он сразится с американцами, война разгорится с новой силой, если он позволит «Калифеме» уйти, то президент Вашингтон и конгресс, скорее всего, встанут на сторону французов.

Этот мерзавец на данном этапе испытывал настоящие муки. Он был истинным фанатиком, жил и дышал делом, которому следовал. Другими словами, он был типичным секретным агентом. Я встречал нескольких таких на своем веку, и все они — треклятые безумцы, иначе как бы они могли заниматься такой работой?

— Американцы воспринимают это как испытание новой Франции, — говорит он, ломая руки. — Новых идей, которые, по словам французов, они несут в историю!

— Что? — говорю я. — Чушь! Ни одно правительство не начинает войну из-за новых идей. Должна быть веская причина, вроде торговли, или золота, или земли.

— Эти причины в равной степени присутствуют с обеих сторон, сэр, — говорит он. — Американцы могут пойти в любую сторону. Мы на историческом перепутье. Судьба этого единственного корабля может склонить безграничные ресурсы американской нации либо на сторону Франции, либо на сторону нашего дорогого короля.

Что ж, когда он так это преподнес, стало не по себе. Полагаю, в его словах была доля правды. Это правда, что янки играли на обе стороны. Может, они ждали, к кому примкнуть?

— А что до вас, сэр, — говорит он, — то это ваш звездный час!

— Неужели, клянусь Юпитером? — говорю я.

— Сэр, — говорит он, — американцы отпустили капитана Гриллиса и пятьдесят верных ему людей под честное слово. При условии, что они не будут вмешиваться в интересы Соединенных Штатов, они могут свободно передвигаться.

— Ха! — говорю я. — Они, черт побери, вмешались в дела Индейца Джо и Фрэнсиса Стэнли!

— Это не имеет значения, — говорит он (я же говорил, он фанатик). — И таким образом, у нас есть шанс предотвратить гибельное столкновение между «Диомедом» и «Декларейшн».

— Разве? — говорю я.

— Да, сэр! — говорит он. — У нас есть пятьдесят человек, я могу предоставить оружие и шлюпки, и мы выйдем этой же ночью и отобьем корабль, пока все их внимание обращено к морю и сэру Брайану Хау!

— Что ж, удачи вам, мистер Рэтклифф! — говорю я. — Я помашу вам с пристани Стэнли, когда вы будете отплывать, и надеюсь, вы зададите этим негодяям жару!

Ухмылка на его лице натянулась, и он мерзко рассмеялся.

— Ну и шутник же вы, а, лейтенант? Скромный и остроумный даже перед лицом опасности! — он наклонился ближе. — А теперь слушайте сюда, сэр, ибо в этом вся суть. Капитан Гриллис — сломленный человек, он лежит в своей постели, пропитавшись выпивкой. Другие морские офицеры убиты или ранены, и у нас остались только казначей, капеллан и мистер Пэрри, которому всего шестнадцать. У нас есть пятьдесят британских «смоляных курток», но нет офицера, чтобы их возглавить!

— А как же вы сами, мистер Рэтклифф, — говорю я. — Вы могли бы возглавить нападение.

— Я не морской офицер, — говорит он. — Думаете, «смоляные куртки» пойдут за таким, как я?

Он был прав. Наши моряки были чертовски упрямы и разборчивы в том, за кем идти в жерло пушки. Им нужен был настоящий офицер в синем мундире с блестящими пуговицами и с голосом джентльмена. А это был не мистер Томас Рэтклифф. Он был хитрым, умным, деятельным человечком, но для бравых моряков этого было далеко не достаточно.

Я вздохнул, склонил голову и закрыл глаза. Бежать мне было больше некуда, я был в полном замешательстве и не знал, друзья меня окружают или враги. Ни здесь, в гостиной Стэнли, ни в конторе дяди Езекии, нигде в Бостоне. Не с этой треклятой женщиной за работой. По сравнению с теми колесами интриг, что вращались внутри других колес вокруг меня, простая вылазка с целью захвата казалась самым легким путем.

— Сколько, вы сказали, у нас людей? — говорю я.

— Пятьдесят один, считая вас, лейтенант, — говорит он. — И с моей души свалился бы огромный груз, если бы вы согласились, ибо это избавило бы меня от тягостной обязанности.

— Что вы имеете в виду? — резко спрашиваю я.

— Я имею в виду, что если вы не согласитесь, то подведете своего короля.

Он пожал плечами, словно извиняясь, и его правая рука метнула нож из левого рукава. Лезвие было не больше шести дюймов, а рукоять обмотана лейкопластырем для лучшего хвата. Он подбросил его, поймал и молниеносно спрятал обратно. У меня по спине пробежал мороз. Если бы он достал огнестрельное оружие, это было бы одно, но передо мной был человек вдвое меньше меня, уверенный, что сможет причинить мне вред штуковиной, которая ненамного лучше перочинного ножа. Он поймал мой взгляд, спокойно улыбнулся, и у меня не осталось ни малейшего сомнения, что он действительно очень опасный человек. Но и я тоже, особенно когда меня злят.

— Не смейте мне угрожать, болван! — говорю я. — Я оторву вам руки и ноги по одной!

— В этом не будет необходимости, лейтенант! — говорит он, снова весь такой веселый. — Ибо мы только что установили, что мы здесь все — люди короля Георга! А теперь идемте, сэр, люди должны вас видеть, а вы — их.

Он был шустрой маленькой жабой, без сомнения. Он вывел меня на улицу, засуетился, оставил человека охранять Стэнли и Джо, и затем мы вышли в ночь. Неподалеку была пришвартована шлюпка, человек десять или двенадцать из нас сели в нее, мистер мичман Пэрри принял командование, и мы быстро погребли к Бартонс-Пойнту, где Рэтклифф собрал остальных людей в сарае у старого ветхого причала. Внутри было довольно светло, стоял старый стол, а на нем — карта Бостона и его гавани. Та самая, что была составлена лейтенантом Пейджем из Инженерного корпуса во время осады 1775 года.

«Смоляные куртки» сидели на полу с несчастным видом, а группа джентльменов сгрудилась у стола. Один сидел на бочке, поддерживаемый матросом. На нем был лейтенантский мундир, а одна нога представляла собой месиво из грязных, окровавленных повязок. Его звали Маунтджой, и он был тяжело болен. Запах гнили от его ноги чувствовался, едва подойдешь футов на десять.

Остальными были казначей и капеллан с «Калифемы». Оба были вооружены и явно полны решимости участвовать в вылазке. Рэтклифф представил меня, и мне показали на карте, где стоят «Калифема», «Меркюр» и «Декларейшн».

— Вам предстоит шестимильный переход до корабля, — сказал Маунтджой, задыхаясь при каждом слове. — А там чем быстрее навалитесь на этих болванов, тем лучше. Весла обмотаны тряпьем. Пистолет и три патрона на человека. Абордажные сабли свежезаточены.

Если на то пошло, Маунтджой уже сделал все, что только можно, для подготовки нападения. Мне все подали уже готовым и приправленным. Но, конечно, требовалось еще кое-что.

— Пару слов на ухо, мистер Флетчер, — сказал Маунтджой.

Рэтклифф кивнул ему и увел остальных, а я остался его поддерживать. От раны несло тошнотворной гнилью.

— Я слышал, вы на службе, — сказал он. — Но не имел удовольствия быть знакомым.

— Нет, — ответил я.

— Это все вина Гриллиса, знаете ли, — сказал он.

— Да, — сказал я.

— Он теперь не просыхает, — сказал он.

— Знаю, — сказал я.

Он вздохнул и посмотрел на «смоляные куртки».

— Поговорите с ними! — сказал он. — Зажгите этих болванов или вы погибли!

Он повторил это еще раз шесть на разные лады для пущей убедительности и помахал Рэтклиффу, чтобы тот вернулся.

— Воды… — сказал он.

Что ж, назвался груздем — полезай в кузов. Штурм тридцативосьмипушечного фрегата — не то дело, за которое берутся вполсилы. Так что я перевел дух и без обиняков изложил им правила. Я говорил им о долге, об Англии и о короле, и о справедливом возмездии, которое ждет всех, кто совершает нечестивое, гнусное, мерзкое и презренное преступление мятежа, каковое преступление есть более чем преступление, ибо оно — оскорбление Отца, Сына и Святого Духа и всех мыслимых норм христианской благопристойности.

Затем я пообещал отрезать яйца любому, кто выстрелит прежде моего приказа: угроза, которую вам, юнцы, следует всегда озвучивать, если доведется вести «смоляные куртки» в ночную атаку, потому что это одна из заветных традиций службы, люди этого ждут, а иногда даже принимают к сведению.

Закончив, я прокричал троекратное «ура» в честь короля, и люди ответили, хотя и не так дружно, как мне бы хотелось. Вид у них был угрюмый и вороватый, и я видел, что душа у них к этому не лежит. Они бы с радостью пошли на лягушатников, такая потеха им была бы по нраву. Их бы и удержать было нельзя. Но здесь предстояло драться со своими же товарищами, а это было совсем другое дело.

Зато Рэтклифф кричал «ура» от всего сердца, и капеллан с казначеем тоже, и лейтенант Маунтджой, насколько ему хватало сил.

Как только начался прилив, мы вышли на двух баркасах, по двадцать пять человек в каждом. Мистер Пэрри, мичман, хоть и был молод, имел задатки хорошего офицера, и люди его любили. Так что я дал ему один баркас, а в подмогу — боцмана. Сам я взял другой, с казначеем в качестве моего заместителя. Для казначея он был изрядным сорвиголовой, и, без сомнения, ему не терпелось вернуть все свое добро, которого его лишили. Рэтклифф держался рядом, и у меня мелькнула мысль, что он за мной присматривает.

Ночь для внезапной вылазки была неподходящая. Луна то и дело выглядывала из-за тонких, высоких облаков, и погода стояла штилевая. Любой корабль с приличным дозором заметил бы нас за сотни ярдов. Но это должно было случиться именно этой ночью, поскольку завтра контр-адмирал сэр Брайан Хау и капитан Дэниел Купер могли уже обмениваться бортовыми залпами.

По моему опыту, в жизни часто случается так, что нет лучшего выбора, чем идти на врага как бешеный бык и надеяться взять свое чистым напором. Взгляните на Легкую бригаду: большинство забывает, что они на самом деле добрались до пушек и изрубили артиллеристов в капусту. Так что я велел Пэрри идти на абордаж «Калифемы» с бакборта, а сам решил зайти со штирборта, чтобы в случае чего разделить их огонь. В остальном мы мало что могли сделать, кроме как беречь силы людей, гребя размеренно до самого момента последнего рывка.

С превосходной картой Пейджа я повел баркасы к северу от главного канала, чтобы Говернорс-Айленд прикрывал нас от «Калифемы», и мы увидели мачты трех хмурых военных кораблей, когда проходили к югу от Эппл-Айленда.

— Сушить весла! — скомандовал я и махнул баркасу Пэрри.

Я хотел убедиться, что мы идем на верный корабль. Это было не слишком сложно. «Калифема» стояла севернее всех трех и ближе всего к Дир-Айленду. Пока я ждал, я отчетливо услышал, как на «Декларейшн» пробила рында, и почти сразу же ей ответила рында «Меркюра». Похоже, время у американцев и лягушатников шло синхронно. Но не у британцев. С «Калифемы» не доносилось ни звука.

— На весла! — скомандовал я и указал на врага, ибо «Калифема» им и была.

Баркас Пэрри отошел рядом с нами и взял курс так, чтобы обогнуть «Калифему» и взять ее на абордаж с бакборта, и через пару минут мы были уже достаточно близко, чтобы разглядеть длинный корпус с его белой полосой и черной шахматкой орудийных портов. Они были открыты, орудия выкачены. Стали различимы сложные переплетения такелажа и смутные фигуры людей на топах. Дозор у них был что надо, а до них оставалось не более двух сотен ярдов. Время пришло.

— Греби! — крикнул я и яростно замахал мистеру Пэрри.

— Греби! — отчетливо донеслось в ответ, и люди налегли на весла изо всех сил, и оба баркаса рванулись вперед.

— Ура! — раздался голос с нашего баркаса. — За короля Георга и Англию! Покажем им, парни!

Это был треклятый казначей, он вскочил на ноги и размахивал в воздухе пистолетом. Бах! Выстрел эхом разнесся по гавани.

— Сядь, салага! — рявкнул я. — Сядь, или я сам тебя пристрелю! — Я повернулся к гребцам. — Гребите, сволочи! Гребите!

В другом баркасе мичман Пэрри кричал во всю мочь своего мальчишеского голоса.

— Навались! Навались! Навались!

Он отбивал такт ровно, как ветеран. Баркасы неслись вперед, оставалось сто ярдов, и те, кто не греб, орали и ревели во всю глотку. Азарт момента наконец-то зажег в них огонь. Но я видел, как на борту большого фрегата мечутся и бегают фигуры. Фигуры вырастали над орудиями.

— Греби! Гребите, болваны! — крикнул я, и до цели оставалось пятьдесят ярдов.

Ей-богу, мы все-таки подойдем к ее борту. И тут…

Бум! Бум! Бум! Весь длинный борт «Калифемы» полыхнул молниями. Прямо на линии огня, вся мощь звука и света обрушилась на нас с пятидесяти ярдов, и воздух завыл и зашипел от летящего металла. Это была виноградная картечь поверх ядер, и огонь не был прицельным, ибо они просто дернули за спусковые шнуры при угрозе, но железа летело столько, что нам было не уйти.

Мой баркас содрогнулся от ударов. Бу-м-м-м-м-м! Какой-то огромный снаряд пропел в воздухе в нескольких футах от меня, и во все стороны брызнули кровь и мясо.

— Тонем! — в ужасе закричал кто-то, и нос баркаса, не сбавляя хода, ушел под воду.

— Трах-бах-хлоп! — донесся с фрегата мушкетный залп. Он не причинил вреда, но… Бум! С квартердека взревела карронада, и вода вокруг нас вскипела пеной, когда заряд картечи в контейнере просвистел у самых ушей. Вопли и стоны боли раздались со всех сторон, люди цеплялись за весла, банки, обломки — за все, что могло держаться на плаву, пока вода подступала к корме баркаса, перекатываясь через мертвых и умирающих, и холодом поднималась по моим ногам. Баркасу пришел конец. Я соскользнул за борт и стал держаться на воде.

— Пэрри! — взревел я. — Мистер Пэрри! Ко мне!

Тут какой-то барахтающийся, тонущий матрос в последнем приступе ужаса вцепился в меня с безумной силой, пытаясь вскарабкаться на меня в воде. Я ударил его под ребра и оттолкнул к качающимся обломкам баркаса. Он ухватился и выжил. Другие уходили под воду вокруг меня, крича и булькая, когда вода заливала им рты. Я спас еще одного таким же образом, но мне пришлось с ним побороться, и если когда-нибудь окажетесь в таком ужасном положении, просто плывите прочь и оставьте их в покое. Оставьте, или они и вас утащат на дно. Даже я отступил после второго, ибо на третьего у меня не хватило бы сил.

Баркас Пэрри подошел как раз перед тем, как обломки моего окончательно ушли под воду, и они вытащили пятерых, включая меня. Трое были ранены. Это означало, что двадцать человек медленно опускались на песчаное дно. Сам Пэрри бился и кричал на дне баркаса, где-то в нем сидела рана, и рядом с ним в таком же положении находились пятеро или шестеро его людей. Командование принял боцман, и те, кто остался невредим, сели на весла и изо всех сил погребли к Бостону. Рэтклифф выжил, мерзкий маленький гаденыш, когда куда лучшие люди гибли вокруг, но такова уж война.

Второй бортовой залп был еще более беспорядочным, чем первый. Вероятно, они даже не видели, во что стреляют. Они нас почти не задели, но три или четыре виноградные картечины попали в битком набитый баркас и наповал убили девятерых. Вылазка полностью провалилась.

31

«Действуя в интересах великого дела, которому мы служим, я заверил английских мятежников, что нападение на их корабль было совершено при деятельном пособничестве американских властей».

(Из письма под дипломатической печатью, датированного средой, 30 сентября 1795 года, от мистера Абрахама Буше, почетного консула Франции в Бостоне, гражданину Анри Шапель-Мари, секретарю министра иностранных дел, Париж).

*

Ранним утром в среду, 30 сентября 1795 года, бостонская гавань гудела от оживления после оглушительной канонады с мятежного британского фрегата, которая расколола предыдущую ночь на части и заставила ядра скакать по воде до самого Дорчестерского перешейка, где любопытные усердно выкапывали их из пляжного песка на память. Весь город только об этом и говорил, хотя из десятков тысяч тех, кто слышал и видел стрельбу, едва ли горстка имела хоть малейшее представление о том, в кого стреляли и почему.

Одним из тех, кто точно знал, что произошло, был мистер Абрахам Буше, который уже несколько лет ведал французскими интересами в Бостоне. Он был сыном французского учителя музыки и бостонской дамы с состоянием, путешествовавшей по Франции. По рождению он был американец, по профессии — купец, по склонностям — сторонник Франции и по искреннему убеждению — непримиримый враг британцев.

Вскоре после рассвета в среду мистер Буше нанял лодку у пристани Кларка и велел грести к «Меркюру». Его подняли на борт, и вскоре он и еще двое спустились с борта фрегата в лодку. Череда встревоженных лиц следила за лодкой, пока та шла к английскому фрегату в миле от них. Люди с «Меркюра» волновались, беспокоились, пожимали плечами и вглядывались в маленькую лодку среди десятков других, вышедших в море из любопытства и ради зрелища.

В отличие от десятков других лодок, лодке мистера Буше позволили подойти к борту британца. Всех остальных отгоняли грубыми угрозами и горстями балластных камней, которые швыряли в тех, кто подходил слишком близко.

На грязных и замусоренных шканцах состоялись переговоры между мистером Уэстли (бывшим совладельцем «Уэстли и Певенси») и мистером Буше. За спиной мистера Уэстли стояли двести пятьдесят изможденных и напуганных людей, которые к нему примкнули, а за спиной мистера Буше — капитан фрегата Барзан и розовощекий маленький мичман-ансэнь де вессо по имени Кольбер.

Последние вызывали у мятежных британских «смоляных курток» ужас и любопытство. Это были лягушатники. Это был враг во плоти. Они должны были быть чудовищами. Но не были. Вместо этого Жан-Бернар Барзан в своей грязной одежде и красном колпаке сумел сотворить с ними то же волшебство, что и со своими людьми. Он громыхал, смеялся, топал ногами и обнимал их. Они ухмылялись, смущенно переминались с ноги на ногу, отмахивались от его рук и дивились такому поведению корабельного капитана.

Барзан не знал ни слова по-английски, но теплота его натуры и прямодушная честность передавались без слов, а мальчишка в офицерском мундире, что пришел с ним, переводил как мог. Он рассказывал им о новой Франции, где никто не знает плети и все — братья. Он говорил им о свободе, которую французы завоевали для всего человечества, говорил, что это их право и долг, как свободнорожденных людей, — свергнуть гнет тех, кто их подавляет.

Уэстли и еще один или двое, получившие какое-то образование, действительно вслушивались в слова. Но для большинства бедных, отчаявшихся моряков, доведенных до этого лишь смертельно жестоким и бездарным капитаном, это была просто возможность избежать мести флота, и они чувствовали, что капитану Барзану можно доверять. И прежде всего они уважали тот факт, что Барзан взошел на борт по своей воле, без оружия, и отдал себя в их власть. Затем решающий довод привел мистер Буше, янки с французским именем. Он возвысил голос и обратился к нервным мятежникам.

— Вчерашнее нападение было подстроено американским флотом, — крикнул он. — У них не хватило духу встретиться с пушками лорда Хау, и поэтому они вооружили Гриллиса и его людей, дали им шлюпки и даже наняли отбросы бостонских доков для численности, а сами остались в стороне, пока Гриллис пытался отбить корабль! — среди мятежников пронесся гневный ропот. — Вот именно! — крикнул Буше. — Так что нет никакого смысла вам думать о переходе к американцам, и, учитывая все обстоятельства, ваш лучший шанс — пойти с капитаном Барзаном к свободе во Францию!

Это была хитрая, умная речь, и ее хорошо приняли. Но даже так глубоко укоренившееся предубеждение против извечного врага удерживало значительную часть мятежников. Они не были готовы сделать последний шаг; не совсем, еще нет.

— Предоставьте их мне, мистер Буше, — сказал Уэстли, отведя его в сторону. — У них больше нет выбора. Вопрос лишь в том, чтобы они с этим смирились. — Уэстли повернулся к капитану Барзану.

— Мерси, месье ле капитэн, — сказал он, медленно и тщательно выговаривая слова, — Pour tout que vous avez fait.

Барзан разразился потоком быстрой французской речи, широко улыбнулся и обнял Уэстли, оторвав его ноги от палубы. Ансэнь де вессо Кольбер перевел.

— Месье ле капитэн говорит, что надеется привести этот корабль обратно во Францию, с его людьми как нашими братьями и друзьями. Он говорит, что мы вместе прорвемся мимо адмирала Хау, и «Меркюр» прикроет «Калифему», так что вам не придется сражаться со своими соотечественниками.

— Мерси, месье! — сказал Уэстли. — Мерси боку!

32

«…и если корабль Его Величества «Калифема» не будет передан мне к полудню понедельника, 5 октября, я войду на якорную стоянку, чтобы восстановить на нем власть Его Величества. Я буду скрупулезно избегать всякого вреда гражданам Соединенных Штатов и их собственности, но должен предупредить вас, что любая попытка воспрепятствовать моим действиям будет встречена силой».

(Из письма от субботы, 3 октября 1795 года, от контр-адмирала сэра Брайана Хау с борта «Диомеда» на Бостонском рейде капитану Дэниелу Куперу на борту «Декларейшн оф Индепенденс»).

*

Позже в пятницу, 3 октября 1795 года, контр-адмирал сэр Брайан Хау, сидевший на совещании со своими офицерами в большой каюте фрегата Его Величества «Диомед», был потревожен криком с марса и радостными возгласами с палубы. Хау нахмурился и горестно вздохнул.

— Полагаю, к нам пожаловали друзья, — сказал он и рявкнул на своего капитана: — Немедленно прекратите этот треклятый шум!

Капитан взглянул на первого лейтенанта. Первый лейтенант вышел, и вскоре рев боцмана и его помощников положил конец крикам. Затем явился почтительный мичман, чтобы подтвердить то, о чем Хау уже догадался.

— Вахтенный офицер шлет свои комплименты, сэр, — сказал мальчик, держа шляпу под мышкой и вытянувшись в струнку. — На горизонте парус, сэр: «Ла Сайрин».

— Очень хорошо! — сказал Хау. — Можете идти.

— Есть, сэр!

Хау снова вздохнул и поднялся на палубу в сопровождении своего штаба. Морские пехотинцы отдали честь мушкетами, лейтенанты сняли шляпы, и все отошли с наветренной стороны, чтобы оставить это почетное место для сэра Брайана, капитана, секретаря сэра Брайана и первого лейтенанта. Хау потребовал подзорную трубу, которую ему тут же подали, и стал высматривать на подходах к гавани приближающийся военный корабль. Вот он. Без сомнения, британец.

Затем, уже в сотый раз, он навел трубу на стоящую на якоре «Декларейшн». Он изучал ее орудийные порты, теперь закрытые и скрывающие 24-фунтовые орудия, которые настолько превосходили 18-фунтовые на его собственном корабле. И он изучал ее массивный корпус, почти три фута дуба у ватерлинии, ибо «Декларейшн» была старым линейным кораблем, перестроенным в некое подобие фрегата, и притом чертовски мощным. Теперь не было и шанса на вылазку с целью захвата на шлюпках, потому что какой-то треклятый дурак, по всей вероятности Гриллис, уже пытался это сделать, с треском провалился и предупредил «Калифему» быть начеку.

Так что теперь, если сэру Брайану и действовать, то придется идти трудным путем: вести «Диомед» в бостонскую гавань и рисковать боем с грозной «Декларейшн», в который ввяжутся еще и французы, а весьма вероятно, и мятежники на борту «Калифемы»! Перед лицом столь мрачных перспектив было вполне мыслимо, что, будь дело хорошо аргументировано, и поддержи его могущественный брат, лорд Хау, то было бы возможно, что Их Лордства Адмиралтейства согласятся с мудростью бездействия. А именно к бездействию Хау и склонялся.

Не то чтобы он боялся, ибо чувство страха было полностью вытравлено из его рода, и будь на страже «Калифемы» два французских корабля, он бы без секундного промедления повел «Диомед» в бой, и да защитит Господь правое дело! В данном же случае он был рад любому предлогу, который мог бы избавить его от чудовищной дилеммы, на которой он был так надежно распят.

Но вот (черт бы его побрал) явился капитан Нантвич, неся все паруса и изо всех сил стараясь привести свои тридцать восемь 18-фунтовых орудий, плюс шесть 24-фунтовых карронад, плюс двести пятьдесят бойцов на помощь своему адмиралу. Весьма похвальный поступок для подчиненного, но теперь, к несчастью, Их Лордства никогда не допустят, чтобы два британских фрегата не смогли одолеть три любых других, когда-либо ходивших по морю, и таким образом Хау был обречен на действие.

Он снова приставил подзорную трубу к глазу и навел ее на «Калифему». Последнее сообщение от агента Рэтклиффа предупреждало его, что мятежники наладили связь с французами и можно рассчитывать, что они сдадут корабль в течение нескольких дней. Он заскрежетал зубами при мысли о британском корабле, сданном французам мятежниками. Эта мысль была возмутительна, чудовищна, непристойна. Он умрет, но не допустит этого. Его офицеры вздрогнули, когда он громко выругался и топнул ногой. Все это треклятое дело было невозможным! Но если он войдет в бостонскую гавань, ему придется сражаться с американцами, и вся Англия проклянет его за то, что он снова развязал американскую войну. А если он не войдет в бостонскую гавань, его проклянет вся Англия за то, что он позволил британскому военному кораблю перейти к французам.

— Сигнал! — крикнул он, и подбежал мичман с сигнальной книгой. — Передать на «Ла Сайрин»: немедленно явиться на борт флагмана.

Через несколько секунд необходимые флаги были выбраны, выхвачены из ящиков у гакаборта, прикреплены к фалу и взвились на топ мачты. Они развернулись и затрепетали на ветру, яркие и четкие. После кратчайшей паузы сигнальный мичман, наблюдая в подзорную трубу за далекой «Ла Сайрин», крикнул:

— Принято, сэр!

Позже Хау провел еще одно совещание в большой каюте, на этот раз с участием капитана Нантвича и его первого лейтенанта. Он объяснил, что нужно делать, и показал им письмо, которое собирался отправить капитану корабля Соединенных Штатов «Декларейшн оф Индепенденс», некоему Дэниелу Куперу.

— Мы войдем в гавань и заберем «Калифему», — сказал Хау. — Другого пути я не вижу. Я сделал все возможное, чтобы избежать боя, если это возможно, и по этой причине я строжайше запрещаю британской стороне стрелять первой. Если стрельба и будет, то история должна зафиксировать, что ее начали американцы.

Наступила напряженная тишина, пока группа профессиональных воинов обдумывала последствия этого приказа. Нантвич высказал общее мнение.

— Бортовой залп «Декларейшн» — это восемнадцать 24-фунтовых длинноствольных орудий и пять 32-фунтовых карронад, сэр Брайан.

— Вы думаете, я этого не знаю, сэр? — сказал Хау.

— Но, сэр Брайан, если мы позволим им произвести первый залп, беспрепятственно, тогда…

— Черт вас побери, сэр! — сказал Хау. — Если у вас не хватает духу на это дело, то утешьтесь тем, что «Диомед» пойдет впереди «Ла Сайрин», так что стрелять будут не в ваш треклятый корабль, а в мой!

— Я протестую, сэр! — сказал Нантвич. — Я не это имел в виду.

— Я знаю, черт вас побери! — сказал Хау. — И я жду от любого из присутствующих предложений, как лучше выйти из этого дела. — Он обвел взглядом стол, но никто не проронил ни слова. — В противном случае, я ожидаю, что эскадра будет в полной боевой готовности и под боевыми парусами через три дня, ровно в 12 часов дня, когда истекает срок моего ультиматума американцам.

33

«Поскольку южная оконечность Дир-Айленда — низменная и ненадежная почва, я размещу свои орудия на северной части Лонг-Айленда, где твердая и возвышенная местность позволит мне простреливать канал и бить по британцам на подходе».

(Из письма от воскресенья, 4 октября 1795 года, от майора Джеймса Эббота, артиллерия ополчения Массачусетса, капитану Дэниелу Куперу, Военно-морской флот Соединенных Штатов, на борту «Декларейшн оф Индепенденс», Бостонская гавань).

*

Капитан Дэниел Купер отдыхал один в своей дневной каюте. Он отправил ультиматум Хау на берег соответствующим властям. Бостон пылал от возбуждения, все возможные меры предосторожности были приняты, и на данный момент ему нечего было делать, и в этом бездействии его одолевали мрачные мысли. Он вспоминал бой, который вел в прошлом году против британского фрегата «Фиандра», и ужасающую скорость и меткость британской артиллерии. Залп за залпом, «Фиандра» стреляла вдвое быстрее «Декларейшн», и ему повезло, что появился повод для отступления, когда на горизонте показались еще два британских корабля.

Купер гадал, так же ли хороши корабли Хау? Он гадал, как быстро и метко будут стрелять в бою его собственные канониры? Он много их муштровал, но без боевой стрельбы. И… и… у него больше не было Джейкоба Флетчера, чтобы обучать канониров. Этот человек был чудом в артиллерийском деле. Неужели это правда, как считал дядя Езекия, что истинный дар Флетчера — в коммерции, и что этот человек на самом деле презирает морскую службу?

Купер достал два письма, полученных в тот день: одно от дяди, с чем-то вроде извинения за их ссору, а другое — от нее. Письма были очень разными, но имели и общие черты. В каждом косвенно упоминалось, что у него, Дэниела Купера, есть отличный шанс быть убитым в понедельник утром, и в каждом упоминался тот самый Джейкоб Флетчер; предмет, по которому у каждого из авторов было твердое мнение. Дядя Езекия был твердо намерен сдержать свое слово Флетчеру относительно золота, в то время как она (очаровательное, милое и нежное создание) видела в этом человеке лишь зло.

Тут снаружи послышался топот ног по трапу и стук в дверь каюты. Это был его первый лейтенант с молодым майором-артиллеристом, только что прибывшим с берега, в своем коричневом мундире с красными обшлагами, в кожаном шлеме с ярким гребнем, в щегольских ботфортах и со шпагой на боку.

— Имею удовольствие представить майора Эббота, капитан, — сказал он. — Мы вас ждали.

— Входите, майор, — сказал Купер, вставая и протягивая руку. — Какую поддержку вы можете мне оказать?

— Четыре 18-фунтовых орудия, сэр, — сказал артиллерист. — Мои люди осматривают две возможные позиции. Но любая подойдет и позволит нам обстреливать корабли Хау до того, как они вступят в бой с вами.

— 18-фунтовые? — нахмурился Купер. — Ничего потяжелее?

— Нет, сэр, не за имеющееся время и с тем малым количеством обученных людей, что у меня есть, если только, конечно, вы не одолжите мне людей со своего корабля.

— Нет, — сказал Купер. — Они нужны здесь на случай, если Хау предпримет внезапную атаку. Я благодарен вам за то, что вы сделали, майор. Четыре 18-фунтовых орудия с береговых батарей окажут неоценимую помощь моему кораблю. — Он заставил себя улыбнуться. — Не сочтите меня неблагодарным!

— Это честь, сэр, — сказал артиллерист. Он помолчал и задал вопрос, который задавал весь Бостон: — Дойдет ли до боя, сэр? Войдет ли Хау в понедельник, как обещал?

— Да, — сказал Купер. — Он войдет.

— И сможем ли мы его остановить? Сможет ли «Декларейшн» остановить его, если он пройдет мимо моих орудий?

— Да, — сказал Купер. Ибо это, принимая все во внимание, было его честным мнением. — И в любом случае, мы обязаны попытаться. — Он вздохнул. — Не может быть и речи о том, чтобы позволить ему беспрепятственно войти в американский порт. Если он войдет, он должен получить залп из каждого орудия, которое мы можем зарядить.

— Французский корабль нас поддержит? — спросил артиллерист.

— О да! — сказал Купер. — Мистер Буше, представляющий французов, был вчера на борту. Он говорит, что капитан Барзан и его люди будут сражаться как наши союзники и братья против вероломных британцев. Это его точные слова.

— Хм, — протянул артиллерист, — для французов нет ничего желаннее, чем наш с ними союз против британцев, — он нахмурился, ибо хорошо разбирался в европейской политике. — Вы не думаете, сэр… не кажется ли вам… что нами манипулируют? Французы?

— Черт его знает, майор, — сказал Купер. — Я знаю лишь одно: если адмирал Хау введет сюда свои корабли в следующий понедельник, мы должны будем с ним сразиться, и я не вижу в мире ничего, что могло бы этому помешать.

34

Утро после нашей провальной вылазки я провел, пытаясь уснуть в углу грязного сарая Рэтклиффа на Бартонс-Пойнте. В одном конце лежали двенадцать покойников, а рядом — ряд бедолаг, стонущих и дергающихся, перевязанных кое-как товарищами. Из пятидесяти одного человека, вышедшего прошлой ночью, тридцать три были мертвы, включая мичмана Пэрри, казначея, капеллана и боцмана. Пятеро ранены; шестеро, если считать лейтенанта Маунтджоя, который теперь метался в горячке и вряд ли мог протянуть долго.

Оставалось двенадцать невредимых, включая меня, но «смоляные куртки» были подавлены и напуганы, а япо горло сыт дракой, в которую с самого начала не хотел ввязываться.

Но один человек ни на йоту не пал духом. Это был Рэтклифф. Именно он суетился, организуя уход за ранеными, когда мы, шатаясь, добрели обратно до сарая. Именно он принес нам еду и питье и даже притащил одеяла, чтобы мы могли укрыться и уснуть. А потом он ушел на поиски лекаря, который бы умел держать язык за зубами.

Было уже за полдень, когда он вернулся с парочкой этих мясников в серых париках и черных сюртуках, с их сумками инструментов. Я встал и вышел, как только они закатали рукава и послали за корытом для рук и ног. Большинство «смоляных курток» тоже поспешили на улицу, кроме одного, которому нужно было позаботиться о товарище, да еще одного, который и вовсе не матрос, а сухопутный, помогавший на корабле лекарю. «Смоляные куртки» сели вместе, стараясь не слушать, что происходит внутри, и уныло смотрели на широкие просторы реки Чарльз. Тут вышел Рэтклифф, искавший меня.

— Флетчер! — говорит он. — Неудача, сэр! Серьезная неудача! — Вид у него был усталый, но задора он не растерял.

— Да пошел ты к черту, — говорю я.

— Ну-ну, Флетчер, — говорит он, — не стоит так говорить, ведь мы еще не закончили, и все мы здесь — люди короля!

— Отвали! — говорю я и отворачиваюсь, уставившись на север, через реку, на илистые отмели с их кишащей водоплавающей птицей, в сторону Личморс-Пойнта и далеких лесов материкового Массачусетса. Утро было тихое, день обещал быть прекрасным, но я был погружен в свои мысли. Хватит с меня, покорно благодарю, геройских подвигов, я сокрушался о потере всего того золота, с которым мне предстояло работать. Если бы только эта треклятая стерва не добралась до дяди Езекии и не настроила его против меня! ^[12]

— Ну же, Флетчер, — сказал Рэтклифф с напускной бодростью, — взбодрись и улыбнись!

Я посмотрел на его круглое улыбающееся лицо: улыбающееся, всегда улыбающееся.

— Слушай сюда, Рэтклифф, — говорю я, — я тебе кое-что скажу. Я никакой не лейтенант флота, я ни у кого не на службе, и я больше туда не полезу. — Я указал на восток, в сторону ожидающих фрегатов. — Я ясно выражаюсь?

— Вот оно как, значит? — говорит он и пожимает плечами. — Не могу сказать, что удивлен. Ты был похож на офицера, а мне только это и было нужно. — И тут улыбка вернулась, жирная, круглая и хитрая. — Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь, мистер Флетчер, — говорит он. — Ибо я говорил с твоими старыми товарищами, с «Декларейшн» и с «Эмиэбилити», и с «Беднал Грин».

— С «Беднал Грин»? — переспрашиваю я. Это был торговый корабль, на котором я служил год назад и который был захвачен капитаном Дэниелом Купером, командовавшим тогда капером «Джон Старк». — Ну и проныра же ты, Рэтклифф, а?

— Так точно, — говорит он. — Так что мне плевать, кем ты себя считаешь, мистер, ибо я своими глазами вижу, что ты — моряк и англичанин, и что ты — человек, привыкший командовать.

— Ба! — говорю я. — Оставь меня в покое.

— Черт побери, не оставлю! — говорит он. — Ты — все, что у меня осталось, мистер!

Я сел на грубую, жесткую траву и попытался его не замечать, но это было бесполезно. Он сел рядом и продолжал говорить.

— Все зависит от нас с тобой, мистер Флетчер, — говорит он и выкладывает из камней и травинок грубую карту.

— Вот «Калифема», — говорит он, — к западу от Дир-Айленда. А вот «Декларейшн» в канале между оконечностью Лонг-Айленда и южной частью Дир-Айленда. А вот «Меркюр», к северу от Спектакл-Айленда. А вот «Диомед» сэра Брайана Хау в Брод-Саунде. — Он взял камешек, изображавший «Диомед», и подвинул его к Бостону. — Если Хау войдет, ему придется либо идти между Дир-Айлендом и Лонг-Айлендом и встретиться с «Декларейшн», либо идти далеко на север, вокруг Дир-Айленда, и входить через Ширли-Гат.

— Ни за что! — говорю я, заинтересовавшись вопреки себе.

Ширли-Гат был узким проливом между Дир-Айлендом и мысом Ширли на материке. Сухопутному человеку он действительно мог показаться возможным способом избежать столкновения с «Декларейшн», но это было не так.

— В Ширли-Гат сплошные илистые отмели и песчаные банки, — говорю я, — и у Хау не будет лоцмана, чтобы его провести. Он либо пойдет мимо «Декларейшн», либо, — я взял камешек Рэтклиффа, — он пойдет Западным каналом, к югу от Лонг-Айленда, затем на север между Томпсонс-Айлендом и Спектакл-Айлендом. Но если он так сделает, — я положил «Диомед» и взял «Меркюр» и «Декларейшн», — он рискует, что «Меркюр» и «Декларейшн» встанут между ним и «Калифемой», вот так, — и я перекрыл продвижение Хау двумя кораблями.

— Откуда британскому адмиралу знать все это о Бостонской гавани? — говорит Рэтклифф.

— Потому что он, черт побери, британский адмирал! — говорю я. — Наш флот обследовал все ваши гавани во время вашей треклятой Революции.

— Не моей, черт тебя побери! — прорычал Рэтклифф. — Я служу своему королю, благослови его Господь!

— Их треклятой Революции, значит! — говорю я. — И Королевский флот с тех пор постоянно курсирует у вашего… у американского… побережья. И они, черт побери, одержимы составлением треклятых карт. Они никогда не останавливаются!

Рэтклифф посмотрел на нашу карту и еще немного подумал.

— Этот француз — вот настоящая проблема, — говорит он. — Мы не можем позволить им вернуться домой с британской командой, перешедшей на их сторону, в этом-то вся причина. Именно из-за этого британцы снова начнут воевать с американцами. — Он провел линию на песке от Бостона к камешку, изображавшему «Меркюр».

— Я знаю ответ, — говорит он. — А почему бы нам не найти по бочонку пороха, не доплыть до француза и не взорвать его к чертям! — Он рассмеялся.

— Ага, — говорю я. — И попросим еще нашу крестную фею сделать нас невидимыми, чтобы лягушатники нас не заметили…

И когда я это произнес, меня осенила самая поразительная мысль. Я не из тех, кто предается полетам фантазии (кроме коммерческих дел, конечно), и обычно в делах, требующих действия, мне доставалось идти трудным путем. Но не в этот раз.

— Сапоги Господни! — говорю я, и сердце начинает колотиться о ребра. — Рэтклифф, мы могли бы это сделать. Именно это мы и могли бы сделать!

— Что? — говорит он.

— Мы могли бы сделать это на машине Стэнли — «Планджере».

Рэтклифф содрогнулся.

— На этой крысоловке? — говорит он. — Это же морской гроб.

— Вовсе нет, — говорю я и тут же осекаюсь, вспомнив те жуткие мгновения на дне Морганс-Бей. — Ну, по большей части нет. В основном…

— Ха! — говорит Рэтклифф. — Приятно это слышать, нечего сказать!

— Нет, — говорю я, — я в ней погружался, и она работает. Я видел, как Стэнли устанавливает свои подрывные мины где ему вздумается, и, ей-богу, когда они взрываются, ничто не может устоять!

Рэтклифф посмотрел на меня с напряженным вниманием.

— Это можно осуществить? — говорит он. — В Революцию были попытки с такими штуками. Бушнелл пробовал, но все его машины потерпели неудачу.

— Не слыхал ни о каком Бушнелле, — говорю я, — но я видел машину Фрэнсиса Стэнли и говорю вам — она работает!

— Боже милостивый! — говорит Рэтклифф. — Вы ведь это всерьез, а?

— Да, — говорю я, увлеченный самой идеей.

— Вы можете управлять этим «Планджером»? — говорит Рэтклифф.

— Не знаю, — говорю я. — Для этого нам понадобится Стэнли.

— Он согласится? — говорит Рэтклифф.

Я немного подумал, и меня снова осенило.

— Да, — говорю я. — Думаю, я смогу его убедить.

Не прошло и часа, как мы с Рэтклиффом и полудюжиной людей уже гребли к верфи Стэнли на уцелевшем баркасе, который сильно протекал, и двоим всю дорогу приходилось вычерпывать воду. Но сперва мы расплатились с лекарями, оставили сухопутного, возомнившего себя хирургом, присматривать за ранеными, а паре «смоляных курток» велели похоронить мертвых, к которым теперь присоединился и лейтенант Маунтджой, которого господа медики убили, отнимая ему ногу по самое бедро.

Он отправился в безымянную могилу вместе с остальными, без савана, флага или гроба, а для компании к ним подбросили разные куски и обрубки. Рэтклифф настоял на этом на тот случай, если янки прознают о наших делах и бросят нас в тюрьму, а «смоляные куртки» даже не пикнули — дурной знак сломленного духа, ибо такое попрание их обычаев обычно делает их злыми.

На верфи Стэнли парень, оставленный на страже, пошевелил мозгами и сидел тихо, пока абордажная сабля щекотала ребра Индейца Джо, а тот разворачивал людей Стэнли, приходивших на дневную работу. Джо говорил им, что хозяин болен и просит его не беспокоить. Так что, когда мы пришвартовали баркас к борту «Эмиэбилити» и пошли по деревянному пирсу, двор был пуст. К счастью, никто с других верфей и соседних кораблей не удостоил нас и вторым взглядом, ибо «смоляные куртки», что британские, что американские, все на одно лицо, а в доках, начинавших новый день, было полно снующих туда-сюда людей.

Мы с Рэтклиффом говорили со Стэнли в его гостиной, которая при дневном свете выглядела еще более убогой и запущенной, чем ночью. Стэнли поначалу был угрюм и обижен, на что, по-моему, имел полное право, и прямо заявил, что не станет участвовать ни в чем, что направлено против его собственной страны. Более того, он в лицо назвал Рэтклиффа предателем, и они ввязались в яростную, бессмысленную перебранку о том, кто кому больше навредил во время Революции: лоялисты или патриоты.

Когда мне удалось прекратить это злобное упражнение, я указал, что нет и речи о причинении вреда чему-либо американскому, и что весь наш план — это нападение на французов с использованием подводной лодки Стэнли. При этих словах со Стэнли произошла самая поразительная перемена. Я был готов убеждать его помочь британцам в уплату за украденные им деньги. Но мне не пришлось, потому что, как только Стэнли по-настоящему понял, чего мы от него хотим, эта мысль задела в нем какую-то потаенную струну.

— Вы хотите, чтобы я вывел «Планджер» и установил заряд под «Меркюром»? — сказал он с отсутствующим взглядом. — Атаковать корабль снизу, где он наиболее уязвим.

— Именно, — сказал Рэтклифф, загоревшись собственным энтузиазмом. — Взорвать треклятого француза к чертям, и тогда не будет никакого союза Франции и Америки против британцев.

— Конечно, — сказал Стэнли, даже не слушая и уж точно не придавая этому значения. Он проигнорировал Рэтклиффа и посмотрел на меня. — И как это можно сделать, мистер Флетчер? Как можно заложить заряд?

— Ну, — говорю я, — там, где «Меркюр» стоит на якоре, всего пять морских саженей воды, а в отлив и того меньше. Если мы установим заряд на дне, полагаю, это сработает. — Но тут я понял, что не продумал все как следует. — Хм… сработает ли? — говорю я. — Как вы думаете, Стэнли?

Стэнли ухмыльнулся, как школьный учитель, опрашивающий учеников, — весь такой самодовольный и преисполненный чувства превосходства.

— И как же можно установить заряд, мистер Флетчер?

— Вашими клещами на шесте, — говорю я. — Или можно просто отвинтить его, как вы делали в Монтего-Бей.

— Нет, — говорит он. — Клещи на шесте уничтожены, — он указал на меня, — как вы знаете! И у меня больше не осталось подводных мин.

— Да, — говорю я, — но разве клещи нельзя починить? И разве вы не можете сделать еще одну мину?

Он ничего не сказал. Он сидел в своем кресле в своей убогой гостиной с грязными окнами, с грязным пеплом погасшего огня в нечищеном камине, с остатками вчерашней еды на столе и немытой посудой. Он думал, думал и думал. Я посмотрел на него, потом на Рэтклиффа, а Рэтклифф посмотрел на меня, пожал плечами и вскинул брови, словно спрашивая: «Что происходит?»

А потом Стэнли встрепенулся с видом человека, принявшего решение.

— Я хочу вам кое-что показать, — говорит он. — Мне понадобятся ключи из моего кабинета. — Он посмотрел на Рэтклиффа. — Если, конечно, я волен передвигаться по собственному дому.

— Ну что вы, мистер Стэнли, — говорит Рэтклифф со своей веселой миной. — В этом нет нужды.

— Ха! — фыркнул Стэнли и пошел рыться у себя в кабинете. Он вернулся с большим ключом на кольце и поманил нас за собой. Он вывел нас во двор, мимо всякого хлама и снастей, к одной из нескольких хозяйственных построек. Эта была заперта на тяжелый висячий замок. Он повернул ключ, открыл дверь и обернулся к нам на пороге. Его глаза горели каким-то сильным чувством.

— Я собираюсь показать вам нечто, — говорит он, — чего доселе не видел ни один человек. Практика подводной войны древнее, чем принято считать, но ее много высмеивали и поносили… глупцы! — он произнес это с горьким нажимом. — И поэтому я предпочел держать некоторые идеи при себе, на тот случай, если они когда-нибудь понадобятся моей стране. — Он нахмурился, помолчал немного и пробормотал, в основном себе под нос: — Но я не могу вечно ждать, пока моя правота будет доказана. — Он отступил в сторону, пригласил нас войти и объявил: — Вы говорили о каких-то там подводных минах, Джейкоб. А теперь узрите мой «Пороховой дикобраз», который и есть решение всех ваших проблем.

Что ж, бравые мои ребята, я повидал на своем веку дьявольские применения инженерной мысли: пулеметы Гатлинга, паровые брандспойты, разрывные пули и тому подобное, но ничто не могло сравниться с этим маленьким чудом мистера Фрэнсиса Стэнли.

Оно лежало на верстаке в длинной мастерской, ярко освещенной рядом окон, врезанных в скат крыши. Все обычные окна были наглухо заколочены. Инструменты, специальные приспособления и всяческая оснастка были разбросаны в том неопрятном беспорядке, который был визитной карточкой работы Стэнли. Одному богу известно, как ему удавалось создавать те безупречные чудеса, что выходили из его рук. Сама штуковина представляла собой две половины большого деревянного цилиндра, футов пяти в длину и трех в ширину. Обе половины были вытесаны из цельных кусков тяжелого дерева, обточены и подогнаны так, чтобы аккуратно сходиться по продольной оси.

Одна половина яйца лежала на подпорках, круглой стороной вниз, плоской — вверх, и было видно, что она выдолблена изнутри, образуя большую полость, которая сейчас была пуста. Другая половина лежала плоской стороной вниз, круглой — вверх, и походила на большую деревянную черепаху.

Но гладкий деревянный горб (просмоленный, как и «Планджер») щетинился длинными железными прутьями. Их было десять, каждый фута два в длину и дюйм в толщину, они выходили из железных гнезд, вделанных заподлицо с поверхностью яйца. Они агрессивно торчали во все стороны, и было понятно, почему Стэнли назвал это дикобразом. Но при чем здесь порох? Должен признаться, я был глубоко заинтригован, как и Рэтклифф. Стэнли распустил павлиний хвост и принялся демонстрировать внутренние механизмы устройства. Он подсунул пальцы под полуяйцо с прутьями и приподнял, подставив деревянный брусок, чтобы оно не упало.

— Смотрите, — говорит он, и, пригнувшись у верстака, мы смогли заглянуть внутрь этой штуковины. Она была выдолблена так же, как и вторая половина, но в полость входил ряд железных трубок, соответствовавших прутьям снаружи. Трубки были закрыты винтовыми крышками на концах, входивших в яйцо, но каждая трубка была просверлена рядом маленьких аккуратных отверстий прямо над крышкой. Они были похожи на запальные отверстия в казенной части огнестрельного оружия.

— А теперь смотрите сюда, — сказал Стэнли, и мы встали и последовали за ним дальше по верстаку, где были разложены такие же прутья и трубки, как в яйце. Там же стояли ряды зловещего вида бутылок и банок, как в аптекарской лавке. В помещении воняло химикатами, а поверхность верстака была испещрена ожогами и отметинами от пролитых жидкостей. Кроме того, там была пара деревянных ящиков, вроде тех, в которых продаются новые пистолеты. Он откинул крышки, и в каждом обнаружился ряд странных маленьких стеклянных фиалов размером и формой с человеческий палец, утопленных в обивке из байки.

— Вот сердце моего устройства, — сказал Стэнли и осторожно (очень осторожно) взял по фиалу из каждого ящика. В одном содержалась густая жидкость, в другом — порошок. Он отнес фиалы на самый край верстака и положил их в большую железную ступку.

— А теперь отойдите! — говорит он и берет пестик. Он протянул руку и быстро раздавил оба фиала, так что их содержимое смешалось, а затем отскочил, ибо раздалось злобное шипение и треск, и смесь вспыхнула! Она яростно горела секунду или две, а затем, пожрав саму себя, погасла.

— Что это, во имя дьявола? — говорит Рэтклифф. — Что в этих стеклянных безделушках?

— Сэр, — говорит Стэнли, — этого я вам не скажу, даже под пыткой!

— Вы так думаете? — с усмешкой говорит Рэтклифф.

— Я не скажу вам этого ни при каких обстоятельствах! — кричит Стэнли, и они снова начинают препираться. Они ненавидели друг друга и сотрудничали лишь благодаря редчайшему и маловероятному стечению их совершенно различных интересов.

— Рэтклифф! — говорю я, вставая между ними. — Какая разница? Пусть мистер Стэнли хранит свой секрет, лишь бы его машина работала! — Я сверлил его взглядом, пока он не заткнулся, и повернулся к Стэнли. — Пожалуйста, продолжайте, Стэнли, — говорю я. — В чем смысл того, что вы нам показали?

И он рассказал нам, а я так и не узнал, что это были за секретные химикаты ^[13], он взял один из длинных прутьев и показал нам, как тот плавно входит в свою трубку.

— Трубка находится в верхней половине «дикобраза», — говорит он, — а прут опирается на два моих фиала, которые помещены на дно трубки. Определенные механические устройства, которые я также сохраню в секрете, — он метнул злобный взгляд на Рэтклиффа, — не дают пруту раздавить фиалы до нужного момента.

Он внезапно с силой вогнал прут в трубку. Тот вошел дюймов на шесть и резко щелкнул о дно.

— Но когда этот момент наступает, прут разбивает фиалы, и пламя вырывается из этих отверстий, — говорит он, показывая нам отверстия в нижней части трубки.

— И это поджигает заряд внутри машины? — говорю я.

— Верно, мистер Флетчер, — говорит он, — это воспламеняет двести фунтов лучшего черного пороха.

— Но как вы доставляете ее к врагу? — говорю я, ибо я мог представить себе эту штуковину в сборе, с торчащими сверху шипами и зарядом внутри, так что удар по любому из прутьев привел бы ее в действие. Тут меня поразила неприятная мысль. — Черт побери, — говорю я, — вы же не собираетесь таранить этой штукой цель? Жертвуя жизнью оператора?

— Разумеется, нет! — говорит он с оскорбленным видом. — Вы принимаете меня за дурака? Смотрите сюда, — говорит он и указывает на рым-болт, ввинченный в один из концов верхней половины яйца. — Способ атаки таков: подводный аппарат ныряет под врага, буксируя «порохового дикобраза» на тросе. «Дикобраз» следует за аппаратом и плывет по поверхности, где его резко приводят в соприкосновение с целью.

— А! — говорю я.

— А! — говорит Рэтклифф.

— Да! — говорит Стэнли.

— А вы когда-нибудь испытывали это устройство? — говорю я.

— Нет, — говорит Стэнли. — Случай никогда не представлялся… до сих пор!

— Тогда откуда нам знать, что оно сработает? — говорит Рэтклифф.

— Потому что я вам говорю, что сработает, — говорит Стэнли. — А если вам этого недостаточно, можете идти куда подальше!

На этот раз я вмешался прежде, чем они успели вцепиться друг в друга, и настоял, что есть практические вопросы, требующие срочного решения. Так что Стэнли запер свой великий секрет, и мы вернулись в его домик, а семеро «смоляных курток» и Индеец Джо смотрели на нас и гадали, а мы вошли внутрь, сели и все обсудили.

Вот что мы решили. Мы предпримем атаку на «Меркюр», как только все будет готово и условия будут подходящими: атака должна быть ночью и в штиль. Ограничивающим фактором будет приведение «Планджера» в мореходное состояние после повреждений, полученных им в Морганс-Бей. Что касается снаряжения «дикобраза», Рэтклифф сказал, что сможет достать достаточно пороха, чтобы пополнить запасы, оставшиеся на борту «Эмиэбилити» и на верфи Стэнли.

Было решено, что идеальными работниками для нашего дела будут оставшиеся люди Гриллиса, а самого Гриллиса следует оставить в пансионе, куда его поместил Рэтклифф с уверенным расчетом, что тот сопьется до смерти. Что касается собственных работников Стэнли, он категорически настаивал, что двое из них незаменимы благодаря своим особым навыкам и что им можно доверять в том, что они будут держать язык за зубами. Это вызвало еще один яростный спор, Рэтклифф заявил, что они растреплют всему Бостону, но Стэнли был непреклонен, и в конце концов нам пришлось просто довериться ему и его двоим людям.

Остальным его работникам скажут, что у Стэнли для них пока нет работы и что им сообщат, когда они понадобятся, в то время как остальные из нас будут работать день и ночь, чтобы все подготовить, потому что кто знает, как долго продлится терпение Хау? А вся цель наших усилий состояла в том, чтобы предотвратить приход Хау в Бостонскую гавань, устранив для этого необходимость.

Рэтклифф сказал, что у него много дел в Бостоне, и в любом случае от него будет мало помощи в кораблестроении (обычном или подводном), так что было решено, что он будет приходить и уходить и будет нашими глазами и ушами в городе. Что до меня, то я был в каком-то странном подвешенном состоянии. Я ввязался в это нечестивое предприятие по целому ряду причин: я думал, что упустил свой шанс с дядей Езекией и золотом. Я не знал, как со мной поступят власти янки, если я попадусь им в руки. Я точно знал, что сделают британцы, и поэтому не совсем понимал, кто я и что я. И в это подвешенное состояние вошло единственное, в чем я был уверен, — подводные изобретения Фрэнсиса Стэнли.

Мое прежнее увлечение удивительным аппаратом Стэнли вернулось и стало еще сильнее. А я не из тех, кто может быть счастлив в безделье, так что я вложил душу в порученное дело и у меня не было времени беспокоиться о чем-либо еще. Итак, сначала мы сняли «Планджер» с «Эмиэбилити» и спустили на воду. Затем мы завели его в небольшой сухой док, построенный специально для него внутри верфи Стэнли, где мы могли им заняться без того, чтобы на нас глазела половина бостонских доков.

Дел было много. Сам корпус был цел, но почти все его оснащение было погнуто, раздавлено или повреждено, а свинцовый выдвижной киль, конечно же, лежал на дне Морганс-Бей. Стэнли поначалу выглядел угрюмо и сказал, что работы на шесть месяцев. Но я сказал, что он никогда не видел британских «смоляных курток» в деле и что мы управимся за неделю. Как оказалось, нам пришлось управиться гораздо быстрее.

35

Работа над «Планджером» шла день и ночь, и обычная находчивость британских моряков оказалась бесценной. Часть уныния с них тоже сошла: уныние с убогого, несчастного корабля Гриллиса и уныние от поражения, которое они потерпели от людей, когда-то бывших их товарищами. Как только у них появилась полезная задача, да еще сложная и хитроумная, они повеселели и заработали с охотой. Правда, вначале были проблемы, когда я объяснил, что мы собираемся делать с «Планджером», и по угрюмым взглядам некоторых из них было видно, что они не одобряют ни подводные мины, ни взрывание днищ кораблей, ни потопление бедных моряков. Даже французских.

Клянусь Юпитером, вот вам и упрямство! Эти же самые люди с превеликой радостью всадили бы тройной заряд картечи во врага. Но для «смоляных курток» это было вполне типично. К счастью, мне удалось успокоить их простые умы, пообещав расквасить нос любому, кого я застану за отлыниванием, и как только я показал им, что не шучу, они превратились в самую расторопную бригаду работников на свете. А пока они были заняты, мне было плевать, о чем они там думают.

Работать бок о бок со Стэнли было сущей мукой. Он терял инструменты. Он ронял вещи. Он витал в облаках. Он был превосходным мастером, но самым безалаберным негодяем на свете. В конце концов я настоял, чтобы он каждое утро давал мне указания, что нужно делать, а затем уходил в свою тайную мастерскую с двумя доверенными людьми — доводить до ума «дикобраза», готовить его к бою.

Это ускорило ремонт «Планджера» до темпов, которые Стэнли счел чудесными, а также дало мне самое детальное представление об устройстве этого зверя, что в свое время спасло мне жизнь.

И так работа продвигалась. В четверг мы соорудили импровизированный киль из пушечных ядер, прикрепленных к деревянной раме под корпусом. Его нельзя было сбросить, так что мы лишились этого запаса прочности, но он служил балластом, придавая остойчивость и предохраняя от качки. В пятницу мы взялись за починку трюмной помпы, отказавшей в Монтего-Бей. Опираясь на свой опыт в «Ли и Босуэлл» и с помощью одного из особых мастеров Стэнли, мы починили и ее. Работа была дьявольски неудобной и грубой, но помпа действовала. Мы срезали остатки клещей на шесте и их управляющих блоков, поскольку они нам больше не были нужны. Но в пятницу вечером во двор вбежал Рэтклифф, выкрикивая мое имя и имя Стэнли.

— Флетчер! — крикнул он, когда я отвернулся от сухого дока и пошел к нему, вытирая смолу с рук ветошью. — Ад и проклятие! — сказал он. — К Хау подошло подкрепление, и он прислал ультиматум!

— Что такое? — крикнул Стэнли, выбегая из своей мастерской, все еще держа в руке напильник, и мы втроем встретились посреди двора под взглядами «смоляных курток».

— Еще один британский фрегат прибыл и стал на якорь рядом с Хау, — сказал Рэтклифф. — И Хау заявил, что если они не отдадут «Калифему», он войдет за ней в понедельник в 12 часов дня!

— В понедельник! — говорю я. — Христос, мы никогда не успеем!

— Что? — говорит Стэнли. — Это значит, война уже началась? — Лицо его побагровело от гнева. — Тогда я эти игры прекращаю, — сказал он и швырнул напильник. — Я — истинный американский патриот и проклинаю всех королей и налоги!

— Что? Ты, треклятый мятежник! — крикнул Рэтклифф, хватая Стэнли за грудки. — Отрекаешься от своего короля, да? Говорю тебе, сэр, я все еще надеюсь увидеть короля Георга восстановленным на…

— Заткнитесь и будьте вы оба прокляты! — говорю я и растаскиваю их. — Это ничего не меняет! — говорю я. — Если только они еще не начали палить друг в друга? — Я посмотрел на Рэтклиффа.

— Нет, — говорит он. — Хау стоит на якоре в Брод-Саунде, а «Декларейшн» все еще у Лонг-Айленда.

— Вот! — говорю я. — Тогда мы еще можем успеть!

— Стэнли, — говорю я, — сегодня пятница, у нас есть завтрашний день и воскресенье, чтобы закончить работу. Винты работают, балласт на месте, трюмные помпы действуют.

— Но мы не починили ни компас, ни глубиномеры, — говорит Стэнли, — ни трубы для свежего воздуха, ни подшипники, которые отказали в Монтего-Бей, ни…

— Стэнли, — говорю я, — она будет плыть, тонуть и всплывать. Если понадобится, мы можем идти на поверхности или в полупогруженном состоянии, а ты сможешь вести нас, глядя в верхний иллюминатор.

— Нет! Нет! — говорит он. — Мы не можем рисковать тем, что…

— Черт побери, Стэнли! — говорю я. — Ты сказал, что ты патриот. Ты хочешь сказать, что не протянешь руку, чтобы спасти жизни американцев? Если Хау войдет, он убьет сотни американцев. И разве ты не хочешь доказать состоятельность своей работы? Хочешь, чтобы тебя запомнили как неудачника?

Это задело его за живое. Он вскочил и посмотрел на меня с настоящей злобой в глазах. А потом немного подумал, и на его лице появилось какое-то вороватое выражение, совсем не похожее на то, что я видел у него раньше.

— Вести аппарат буду я? — говорит он.

— Конечно, — говорю я. — Ты самый умелый.

Это, похоже, его удовлетворило, и он, не говоря ни слова, повернулся и ушел обратно в свою мастерскую.

— Ты сможешь, Флетчер? — говорит Рэтклифф. — От этого может зависеть судьба Англии. Да поможет Господь нашему делу, если американцы объединятся с французами.

— Придется постараться, — говорю я, и, ей-богу, я это серьезно. Нечасто в моей жизни случалось идти на риск, когда в этом не было никакой выгоды, и когда я мог бы от этого уклониться, если бы захотел. Но пока я работал над «Планджером» и мои мысли приходили в порядок, я пришел к выводу, что война между британцами и американцами представляет собой мерзость, ибо очевидно, что Господь Бог поместил два наших народа на землю в качестве примера пристойного поведения, которому иностранцы и язычники должны следовать, как могут, на свой убогий манер. Следовательно, мы не должны подводить Его в Его великом замысле, грызясь между собой.

С этой благочестивой мыслью я обошел двор, раздавая пинки и иным образом вдохновляя людей, и нашел Рэтклиффу занятие, чтобы он не мешался под ногами (ибо он хотел участвовать, но ничего полезного делать не умел), а сам взялся чинить воздушные трубки, через которые в судно поступал свежий воздух, когда оно шло прямо под водой.

В разгар работы мне пришло в голову, что тот короткий разговор во дворе был первым разом, когда мы обсуждали, кто пойдет на «Планджере» в атаку. Места там было для троих. Одним должен был быть Стэнли, из-за его непревзойденного знания аппарата и «порохового дикобраза». Он будет капитаном и будет вести ее. Вторым должен был быть я, потому что вращение винта — тяжелая работа, требующая сильного человека. В конце концов, мы планировали поход в несколько миль туда и обратно. Оставалось место для третьего, чтобы открывать клапаны и работать на помпах по приказу. Должность была неквалифицированная, но найти на нее человека оказалось труднее всего.

Проработав всю ночь с пятницы на субботу и с субботы на воскресенье, со сменой вахт каждые четыре часа, как в море, к вечеру воскресенья мы подготовили «Планджер» и его мину к атаке. В некотором смысле воскресенье было лучшим временем, ибо доки и гавань были почти пусты, и от любопытных или ретивых чиновников должно было быть мало помех, когда наш баркас будет буксировать «Планджер» от верфи Стэнли, вокруг Хадсонс-Пойнта и на глазах у любого мужчины или женщины, которые могли бы прогуливаться по мосту через реку Чарльз.

Когда все было готово, включая демонического «дикобраза», закрепленного длинным винтовым болтом на круглой спине «Планджера», и сухой док был освещен факелами, я собрал людей и попросил добровольцев для работы на помпах. Наступила мертвая тишина.

— Ну же, парни, — говорю я, — вот мистер Стэнли идет на борт, и я тоже, и мы идем спасать Старую Англию, — (заметьте хорошенько, как следует строить обращение к «смоляным курткам»), — неужели никто не пойдет с нами?

Они замялись, и одного человека вытолкали вперед, с явной неохотой с его стороны. Он топнул ногой, приложил руку к козырьку в формальном приветствии и заговорил со мной, но так и не посмотрел мне в глаза.

— Прошу прощения, сэр, — говорит он, — депутация, сэр. Я говорю за всех.

— Говори громче, — говорю я, едва сдерживая желание выбить ему зубы. — Тебе нечего бояться.

Он начал медленно, но то, что он говорил, шло от сердца и с одобрения его товарищей. К концу речи он уже почти кричал, а остальные поддакивали ему.

— Эт-то не по-людски, сэр, прошу прощения, — говорит он. — Мы исполняли свой долг, как сердца из дуба, сэр, под командованием капитана Гриллиса. А потом мы остались верны и пошли против старой «Калифемы», сэр. А теперь мы работали на вас как рабы, сэр, хотя вы и не настоящий офицер, прошу прощения, сэр. — Ей-богу, он ходил по тонкому льду, этот салага, но я сцепил руки за спиной и стиснул зубы. — Мы все это делали, и делали с охотой, — говорит он и наконец переходит к сути. — Но мы нанимались как моряки, то есть моряки на кораблях на море, а не под морем, что не по-людски, и не по-правильному, сэр. Ибо это значит идти в бой без флага! И подкрадываться так, как ни один англичанин не должен… снизу! — Он вздохнул и выпрямился, словно прибыв в порт после долгого и опасного плавания. — Вот и все, сэр! — говорит он и снова отдает честь.

— Так точно! — взревели его товарищи.

Я видел, что спорить с ними бесполезно. С таким же успехом можно было бы пытаться сдвинуть Гибралтарскую скалу, как умы моряков. Так что я сменил тактику.

— Никого не станут принуждать идти за мной, — говорю я. — Но я исполню свой долг перед Англией, даже если вы не хотите. И если никто не пойдет со мной на борт, то не возьметесь ли вы хотя бы за весла на шлюпке, что отбуксирует меня одного навстречу врагу?

На это они тут же шагнули вперед, тупые болваны. Никогда не обвиняйте британского моряка в последовательности. Итак, команда для шлюпки у меня была, но кто будет работать на помпах на борту «Планджера»?

— Флетчер, — говорит Рэтклифф у меня за спиной. — Я пойду.

— Это матросская работа, — говорю я.

— Разве? — говорит он. — Там нет ни парусов, ни такелажа! — он посмотрел на «Планджер».

— Но вы… — я искал тактичное слово, — вы не жалуете такие вещи.

— Если ты хочешь сказать, что я обосрался от страха, то так и скажи, — говорит он. — Но я служу своему королю.

Вот такой командой мы и отправились. Незадолго до одиннадцати, когда ночь стала по-настоящему темной, баркас с трудом отошел от верфи Стэнли и вытащил тяжелую тушу «Планджера» из затопленного сухого дока. Тот неуклюже поплелся следом, притопленный так, что над поверхностью едва виднелся самый верхний медный купол и скопление механических деталей.

Держать его на ходу и под контролем было отчаянно трудно, и на веслах у нас сидело восемь человек. Других судов на воде почти не было, и мы медленно обогнули Северную батарею и направились на юго-восток, к скоплению песчаных банок и островов, лежащих между Бостоном и открытым морем. Мы держались как можно дальше от огней города, и после более чем часа тяжелой работы наконец прошли по каналу между Говернорс-Айлендом по левому борту и огромной блестящей массой Дорчестерских отмелей по правому. Ближе подходить на баркасе я не собирался. Мы уже могли разглядеть смутные очертания мачт и скрещенных рей «Меркюра» примерно в двух милях от нас.

— Отставить! — скомандовал я, и мерное уханье весел прекратилось, и баркас заскользил до полной остановки под журчание воды из-под носа. Затем — стук! Черная громада «Планджера» догнала баркас и медленно ткнулась в его корму. Ночь для подводного аппарата была идеальной: штиль, мягкая погода и очень тихо. Сначала мы слышали только ветер и какие-то далекие крики птиц. Затем, очень слабо, донесся звук оживленных голосов и стук инструментов с расстояния почти в три мили, с северной оконечности Лонг-Айленда.

— Это новая батарея, — прошептал Рэтклифф. — Они устанавливают тяжелые орудия, чтобы завтра стрелять по кораблям Хау. Они работают уже несколько дней… как и мы.

— Похоже, они еще не совсем готовы, — говорю я.

И вот пришло время отвинтить верхний люк «Планджера» и спуститься внутрь. Я пошел первым, затем Стэнли, затем Рэтклифф. Сначала внутри было абсолютно темно, и круглый корпус качнулся, приняв наш вес.

— Спаси нас всех Господь! — пробормотал Рэтклифф и нервно рассмеялся. Интересно, была ли на его лице сейчас эта адская ухмылка.

— Нам нужен свет, — сказал Стэнли и попросил передать вниз фонарь. Последовала короткая возня и стук, и судно наполнилось запахом горячего сала. — Это уменьшает количество воздуха, но без него мы ничего не добьемся, — сказал Стэнли, и луч желтого света озарил узкое внутреннее пространство, словно сцену из ада кисти средневекового художника.

Когда большой медный люк опустился, и Стэнли завинтил его, и баркас отдал концы и оставил нас, мы трое оказались заперты в трубчатом пространстве около тридцати футов в длину и пяти с половиной футов в высоту. И пяти с половиной футов в ширину тоже, ибо внутри оно было совершенно круглым в поперечном сечении.

Аккуратный, блестящий беспорядок рукояток, механизмов и рычагов я уже описывал, как и трепет, охвативший меня при виде этой уникальной машины, олицетворявшей новую эру человечества. Но что отличалось от моих предыдущих путешествий на «Планджере», так это то, что была ночь, и мы шли на войну. Свет фонаря отбрасывал больше теней, чем чего-либо еще, и едва давал достаточно света, чтобы мы могли занять свои места, не споткнувшись о штанги, тросы, рычаги и стойки, занимавшие большую часть пространства, куда можно было бы поставить ногу, перемещаясь от одного конца зверя к другому. Так что мы ступали осторожно и двигались, как черные демоны в кошмарном сне.

Мы договорились, что Стэнли должен встать у руля и командовать, я — вращать гребной винт, а Рэтклифф — управлять помпами для всплытия и погружения и выполнять другие обязанности, на которые у нас со Стэнли не будет времени. В этом странном аппарате место рулевого было у любого из двух медных куполов, где рукоятки соединялись с длинными штангами, идущими вдоль внутренней части корпуса и действующими через водонепроницаемые валы на руль.

Наш план состоял в том, чтобы проделать как можно большую часть работы, идя в полупогруженном состоянии, так, чтобы был виден только верхний купол, но при этом мы могли бы обновлять воздух внутри через медные дыхательные трубки. Итак, Стэнли поднялся на несколько ступенек по короткой лесенке, которая была постоянным приспособлением под верхним куполом, и откинул для себя складную банку, на которой, упершись ногами в лесенку, он мог смотреть в стеклянные иллюминаторы и управлять, поворачивая рукоятки, контролировавшие руль.

Более того, у него был своего рода миниатюрный нактоуз, прикрепленный к внутренней стороне медного купола, с наспех отремонтированным компасом, а также прибором для измерения нашей глубины. Эти приборы были покрыты фосфоресцирующим составом, что позволяло Стэнли считывать их показания даже в кромешной тьме.

Мое место было на корме, где я сидел сбоку, обеими руками вцепившись в большую железную рукоятку, вращавшую винт. Это упражнение было определенно тяжелее гребли и, будучи непрерывным, медленно изматывало. Это была работа для самого сильного человека, какого только можно найти, и я не мог жаловаться, что она досталась мне. Правда, было смертельно скучно, и лучшее усилие, которое я мог поддерживать в течение длительного времени, продвигало нас вперед лишь со скоростью медленного шага.

Рэтклифф занял свое место на миделе у главных помп и отвечал за фонарь, так как он был единственным из нас, кому могло понадобиться передвигаться, и он также был менее всего знаком с внутренностями судна. Рэтклифф мне ни капельки не нравился, ни как человек, ни как товарищ. Этот тип был слишком хитер и к тому же фанатик, но в храбрости ему нельзя было отказать, ибо он был в ужасе от того, что мы делали, и вся его напускная бодрость и веселость испарились. Он съежился, когда люк опустился, и я даже слышал, как он всхлипнул. И все же он исполнял свой долг и ни разу не пожаловался.

И вот мы отправились, со смертоносной миной, закрепленной над нашими головами, чтобы покрыть полторы мили до места, где стояли на якоре лягушатники. Я трудился, и пот начал стекать по моей спине. Время от времени Стэнли приказывал Рэтклиффу откачивать или впускать воду для регулировки дифферента, и прошло около пятнадцати минут. Затем Стэнли заговорил.

— Джентльмены, — внезапно сказал он, — сегодня мы совершим то, чего доселе не совершал ни один человек, — он был возбужден, но я не придал этому значения, ибо мы все были возбуждены. — Другие пытались, и у них не получилось, но сегодня неудачи не будет.

— Еще бы, черт возьми! — говорю я, налегая на свою рукоятку и желая, чтобы он заткнулся. Сейчас было время для дела, а не для речей. Но он продолжал.

— Сегодня, — говорит он, — мы нанесем такой удар по насмешникам, который прогремит на весь мир!

— Ага, — говорю я.

— Возмездие, джентльмены! — говорит Стэнли. — Наконец-то!

— О чем это он? — говорит Рэтклифф, его голос дрожит от страха, охватившего его.

— Разве это не благоприятный знак? — говорит Стэнли. — Здесь сегодня выполнены все условия, чтобы продемонстрировать…

— Заткнись, Стэнли! — резко говорю я. — Побереги дыхание. Воздух здесь становится густым.

— А… — говорит Стэнли. — Мистер Рэтклифф, качните-ка помпу для свежего воздуха. Вон ту… нет, не там… вот ту.

Рэтклифф повиновался и завертел рукоятку, которая вращала нечто вроде вентилятора в кожухе, засасывавшего воздух по трубке внутрь. Он усердно трудился минут пять, но воздух заметно лучше не стал.

Так мы и продолжали почти час, Стэнли возбуждался все сильнее, а воздух становился все хуже. Похоже, моя поспешная починка воздушной помпы провалилась, ибо Рэтклифф крутил эту штуковину изо всех сил, но без всякого толку. Я забеспокоился. Все это занимало гораздо больше времени, чем мы планировали, а Стэнли пока и не думал отвинчивать мину, чтобы она отошла за корму для последнего этапа атаки. Забившись в свой уголок, я оглох и ослеп ко всему, кроме болтовни Стэнли и неуклюжих движений Рэтклиффа. Наконец, когда грудь моя ходила ходуном, а я не мог отдышаться в спертом воздухе, я больше не выдержал.

— Стэнли, — говорю я, — открой люк. Впусти немного воздуха!

— Нет, — говорит он. — Мы не смеем. Если мы зачерпнем воды, она пойдет ко дну, и мы утонем.

— О, Господи! — говорит Рэтклифф.

— Открывай! — говорю я, задыхаясь. — Я не могу дышать.

— Нет! — говорит Стэнли.

— Нет! — говорит Рэтклифф.

Им-то было хорошо. Это они не надрывались, как угольщики. Это не они обливались потом, пока их мышцы стонали от напряжения. Но я не мог перевести дух и пыхтел, как старый пес в жаркий день.

— Открой один из иллюминаторов, — говорю я, задыхаясь и хрипя. — Я подойду глотнуть воздуха… мы не зачерпнем воды.

— Нет! — говорит Стэнли. — Невозможно!

— Почему? — говорю я.

— Потому что… Потому что они заклинили, — говорит он.

— Дай мне, — говорю я и с трудом поднимаюсь со своего места, протискиваясь мимо Рэтклиффа в темноте. Голова у меня кружилась, и я знал, что либо я вдохну чистого воздуха в ближайшие несколько минут, либо свалюсь без чувств.

— Нет! — говорит Стэнли. — Вернись на свое место. Я здесь командую! — И он попытался оттолкнуть меня, когда я протиснулся по лесенке рядом с ним. Но к тому времени я был в отчаянии и просто схватился за барашковые гайки, крепившие один из стеклянных иллюминаторов, и с силой повернул их. Они поддались легко, и вскоре я откинул толстый стеклянный порт и стал жадно глотать чистый, холодный воздух, пахнущий соленой водой. Мне скоро полегчало, и я даже улыбнулся, увидев нервное лицо Стэнли в трех дюймах от моего в лунном свете, просачивавшемся через иллюминаторы.

— Прошу прощения, кэп, — говорю я, решив, что напугал его, ослушавшись приказа. — Прикажете записать мое имя для наказания?

Но он не оценил слабой шутки. Вместо этого он моргнул, и я увидел, как его глаза забегали и отвелись в сторону.

Я проследил за его взглядом. Вид был странный: примерно в футе над водой, вокруг — огромное пространствоБостонской гавани, тускло освещенное луной. Тускло-серая темень неба, блестящая, маслянистая чернота моря и густая чернота островов. Но Стэнли смотрел не на это. Он украдкой поглядывал на стоявший на якоре корабль не более чем в кабельтове впереди.

— Ей-богу! — говорю я. — Разве нам не пора погружаться? Разве нам не пора готовить мину? — И вопросы замерли у меня на губах, ибо даже в темноте я узнал этот корабль. Это был «Декларейшн оф Индепенденс». — Стэнли? — говорю я. — Какого дьявола мы здесь делаем? Где «Меркюр»?

Он ничего не сказал.

— Что происходит? — донеслось снизу от Рэтклиффа.

— Стэнли? — снова говорю я. — Что ты наделал?

Стэнли моргнул и вздохнул.

— Мне жаль, что до этого дошло, — говорит он, — но я должен показать вам нечто величайшей важности.

— Флетчер? — говорит Рэтклифф. — О чем он? Что происходит?

— Мы идем на «Декларейшн», — говорю я и выкручиваю шею, чтобы посмотреть назад. Мачты и черный корпус «Меркюра» виднелись в миле за кормой. — Стэнли провел нас мимо «Меркюра», и мы идем на «Декларейшн».

— Зачем? — говорит Рэтклифф. — Мы не можем ее атаковать. В этом нет никакого смысла!

— Дайте пройти, — говорит Стэнли и спускается по лесенке. — Тому есть причина, — говорит он. — Дай мне фонарь, Рэтклифф.

Он сказал это так спокойно и буднично, что Рэтклифф передал ему фонарь, и Стэнли прошел на нос и открыл небольшой рундук. В конце концов, у нас не было причин ему не доверять.

Света было недостаточно, чтобы разглядеть, что он делал дальше, но он повозился с чем-то, и когда обернулся, в руках у него был окованный железом деревянный ящик. Размером и формой он походил на семейную Библию.

— Послушайте меня, — сказал он. — Девятнадцать лет назад я совершил нападение на корабль лорда Хау «Игл» в гавани Нью-Йорка, используя изобретение мистера Дэвида Бушнелла — подводную лодку. Та атака провалилась, и Бушнелл, который был моим учителем и другом, был сломлен неудачей. Но я упорствовал и значительно усовершенствовал работу Бушнелла. Сегодня мы исправим ту ошибку. Мы докажем, что подводная лодка может потопить военный корабль.

— «Декларейшн»? — говорит Рэтклифф. — Но ты же янки! Ты потопишь единственный военный корабль своей страны?

— Разумеется, нет! — говорит Стэнли. — Вы принимаете меня за труса? Мы благополучно пройдем мимо «Декларейшн» и пойдем на корабль Хау, «Диомед». — Он улыбнулся. — Разве не символично, что командует именно Хау?

Мы с Рэтклиффом шагнули вперед, но Стэнли поднял свой ящик.

— Стойте! — говорит он. — Он полон пороха! Уроню — взорвется. Тряхну — взорвется. — Я остановился и схватил Рэтклиффа. — А теперь, — говорит Стэнли, — я скажу вам, что мы будем делать.

36

«То, что обо мне говорили, — все это лишь злоба тех, кто требует с вас денег, папа. Никакой встречи с британцами у меня не было, клянусь памятью дорогой матушки. Вместо этого примите к сведению следующее. А именно: мое последнее дело займет несколько месяцев, но по возвращении я передам в ваши руки достаточно наличных денег, и даже больше, чтобы выплатить все ваши долги, сохранить корабль и все остальное».

(Из письма от 4 сентября 1795 года от Патрика Джордана с борта «Нэнси Эллен» в Бостонской гавани своему отцу, мистеру Авессалому Гордону, кораблестроителю из Потакета, Массачусетс).

*

Леди Сара приняла своего гостя в верхнем салоне своего дома на Стейт-стрит. Было поздно, но дело не терпело отлагательств. Его впустил дворецкий, который постучал в ее дверь, вошел и объявил:

— Мистер Патрик Гордон, капитан шхуны «Нэнси Эллен».

Дворецкий поклонился и вышел. Он был чернокожим. Все слуги здесь были чернокожими. Леди Сара начинала к этому привыкать. А тем временем перед ней стоял молодой мистер Гордон с острым лицом и выпуклыми глазами, разодетый в самое лучшее, что у него было: волосы стянуты сзади в матросскую косичку, лицо вымыто, сапоги начищены, и сам он глазел по сторонам на такую роскошную обстановку, какой не видел за всю свою жизнь, но больше всего уставился на нее саму, как это делали мужчины с тех пор, как ей исполнилось четырнадцать, так что она этого почти и не замечала. Но они все равно смотрели. Да и в любом случае, она надела муслиновое платье, оставлявшее открытыми руки и плечи, да и немалую часть груди, ибо желала от этого человека самого полного содействия.

— Присаживайтесь, капитан Гордон, — сказала она.

— Миледи, — сказал он, моргая от света десятков свечей, освещавших большую комнату, и плевать на расходы. Он улыбнулся и сел в указанное ею обитое позолоченное французское кресло. Между ними стоял крошечный, такой же позолоченный французский столик, на котором красовался серебряный чайный сервиз на серебряном подносе. Но она и не подумала к нему притронуться. Кроме окованного железом сундука в стороне, между ними больше ничего не было. Она просто улыбалась и сидела, и свет играл на ее обнаженных руках и плечах, а Гордон осмеливался мечтать (как и все мужчины в подобных случаях), что, возможно, он вот-вот станет самым счастливым человеком на свете.

— Благодарю вас, миледи, — сказал он, стараясь быть вежливым. — Я получил вашу записку, — он пожал плечами, — и вот я здесь!

«Миледи? — подумала она. — Не обычное «мэм», с которого начинали эти люди. По крайней мере, он прислушался к чьему-то совету. Может, это указывает на ум?» Так и было. Мистер Гордон понял, что от него требуется. И понял быстро.

— У нас нет припасов на такой долгий переход, — сказал он. — Нам придется где-то зайти, чтобы пополнить запасы.

— Но вам хватит, чтобы уйти из Бостона?

— Так точно, миледи.

— Хорошо! Главное — выбраться из Бостона сегодня ночью, а дальше мы сможем проследовать в Англию.

— Сегодня? Прямо этой ночью? — он задумался. — Что ж, миледи, в таком случае отлив начнется меньше чем через час. Вы будете готовы?

— Да, — ответила она. — Все важное упаковано, а остальное можно бросить.

— А как же британцы? У них по меньшей мере два крейсера у Бостона. Что, если нас перехватят?

Она улыбнулась.

— Я навела о вас и вашем корабле самые тщательные справки, капитан Гордон. Так «Нэнси Эллен» — самый быстрый корабль на побережье Новой Англии или нет?

Гордон улыбнулся.

— Это так, миледи. Но что, если мы потеряем рангоут? Что, если море разыграется так, что она не сможет расправить крылья? В сильный ветер большой фрегат может оказаться быстрее шхуны. А что, если будет полный штиль?

— Почему вы должны бояться британцев? Разве эта война — не притворство?

— Не в том случае, если Хау войдет, чтобы забрать «Калифему», миледи. Если он это сделает — а я думаю, сделает, потому что британцы всегда так поступают, — то, если Хау войдет, начнется война со всеми почестями и захватом призов.

— Мистер Гордон, если нас захватит британский корабль, то капитан этого корабля падет к моим ногам, предлагая любую роскошь, какая только есть на борту, и доставит меня домой как можно скорее.

— Так точно, миледи. Вас, но не меня, потому что адмирал Хау меня на дух не переносит.

— О? — она вскинула брови. — Вы знакомы с адмиралом Хау? Интересно, как это возможно, ведь он еще не сходил на берег.

Гордон рассмеялся.

— Не беспокойтесь об этом, миледи. Я лишь предупреждаю, что не стану рисковать своим кораблем. Не тогда, когда на носу война.

— Тогда загляните сюда, — сказала она, указывая на сундук на полу. — Откройте его. Он не заперт.

Гордон встал, опустился на колени и открыл сундук.

— Боже мой! — выдохнул он. — Он полон серебра.

— Да, — сказала она. — Испанские доллары мексиканской чеканки, выданные мне в кредит. Не спрашивайте, как это было сделано, я сама не понимаю этого процесса. Но это было сделано одним из ваших же банков здесь, в Бостоне.

— Ох, — только и вымолвил он.

— Эти деньги — ваши, — сказала она. — Меня заверили, что они составляют полную стоимость вашего корабля. Еще один, точно такой же сундук, ждет вас в Лондоне, — она улыбнулась, — хотя в том сундуке может оказаться золото, а не серебро.

Она встала и заглянула ему в глаза, отметив, что он невысок, не выше ее самой. Она подошла так близко, что он почувствовал жар ее тела и уловил аромат ее духов.

— Сегодня ночью, в следующий отлив, капитан? Мы договорились?

— Вне всякого сомнения, миледи.

Они пожали друг другу руки.

— Можете помочь моим слугам с багажом, — сказала она. — К этому времени у дверей уже должна стоять повозка.

— Да, миледи.

— Мне нужно будет переодеться, но я быстро.

— Да, миледи.

*

«Нэнси Эллен» вышла в море с отливом, миновав множество других кораблей на якоре и в компании нескольких судов, также державших курс в море. Все эти торговые суда беспрепятственно прошли мимо трех больших военных кораблей под луной и звездами. Оказавшись в открытом море, «Нэнси Эллен» поставила все паруса, понеслась, как жеребец, и оставила позади все, что было на водной глади. Но как раз перед тем, как огни Бостона окончательно скрылись из виду, вдали вспыхнуло яркое зарево, а несколько минут спустя донесся гул мощнейшего взрыва. Люди повскакивали на ванты, чтобы посмотреть. Они кричали и показывали пальцами. Гордон, стоявший у румпеля, оглянулся через плечо.

— Что это, черт побери? — сказал он.

— Это не имеет значения, — сказала леди Сара Койнвуд. — Это позади, а мы движемся слишком быстро, чтобы нас кто-нибудь догнал.

37

Как и всегда на этих страницах, я предлагаю вам, юнцы, плоды своего опыта. Итак, если долг когда-нибудь заставит вас пойти в бой на борту подводной лодки, то вам следует избегать любого судна, где половина оснастки не работает, и вам следует избегать команды, целиком состоящей из фанатиков, представляющих противоположные интересы. И, наконец (если это вообще возможно), постарайтесь не давать порох в руки команде.

Устройство, которое Стэнли вытащил из рундука, было еще одним из его маленьких чудес. Какие именно механизмы скрывались внутри, я так и не узнал, но, похоже, он мог привести его в действие несколькими способами, включая резкий рывок за шнур, выходивший через отверстие в боку и теперь привязанный к пальцу Стэнли.

— Так что, как видишь, — говорит он, — у тебя нет ни малейшей возможности меня одолеть. Попытаешься — мы все вместе взлетим на воздух. — Он посмотрел на безобидного вида ящик. — Я приготовил это устройство на всякий случай. Здесь десять фунтов пороха, — говорит он, — и в этом замкнутом пространстве нас всех разнесет в щепки.

— О Господи! — простонал Рэтклифф.

Я чувствовал, как он дрожит, да и мне самому было не слишком-то весело.

— Так чего ты от нас хочешь, Стэнли? — говорю я.

— Только чтобы вы вернулись на свои места и исполняли мои приказы, — говорит он.

— А как же наш план? — говорю я. — Остановить войну с Англией.

— Нет, — говорит он, качая головой. — Это был твой план, Флетчер.

— Предатель! — говорит Рэтклифф.

— А ты кто? — говорит Стэнли. — Американец, преклоняющий колени перед чужим королем?

Рэтклифф задрожал, и я схватил его за руку, прежде чем он успел сделать что-нибудь, что могло бы привести к смертельному взрыву. Но Рэтклифф рухнул на колени и закрыл лицо руками. Он стонал, плакал и опускался все ниже, пока его лоб не коснулся решетки, прикрывавшей трюм. Казалось, ужас, который он с таким трудом сдерживал, наконец вырвался наружу и полностью овладел им.

— Боже милостивый! — говорит Стэнли, словно мы сидим в какой-нибудь гостиной, а Рэтклифф испортил воздух. — Что это с ним?

— Рэтклифф! — говорю я, тряся его за плечо. — Соберись, парень, мы еще не умерли! — Я посмотрел на Стэнли. — Это твоя вина! — говорю я. — Этого бедолага вынести не смог. А теперь положи эту треклятую штуку, будь добр, и давай поставим Рэтклиффа на ноги.

Это была отчаянная попытка, но такова уж треклятая извращенность человеческой натуры, что она почти сработала, и я видел, как Стэнли колеблется со своим гребаным ящиком и гребаной веревочкой на гребаном пальце. Но потом он нахмурился и отступил.

— О-о-о-о… — стонал Рэтклифф и бился головой о решетку.

— Черт побери, Стэнли, — говорю я, — что ты за человек? Здесь живое существо мучается, а ты только и думаешь, как топить корабли!

Рэтклифф подполз вперед и пал к ногам Стэнли, бормоча и пуская слюни, как дитя. Это было поистине неловкое зрелище. Он в ужасе цеплялся за колени Стэнли, а по его лицу текли сопли, слюни и слезы.

Опасливо поглядывая на меня, Стэнли попытался высвободиться, держа ящик повыше. Но ему удалось лишь поднять Рэтклиффа на колени. Рэтклифф был далеко в своем собственном кошмаре и, казалось, ничего не замечал.

— Хватит! — говорит Стэнли. — Прекрати, Рэтклифф! Будь мужчиной, говорю тебе! — Он наклонился, чтобы крикнуть Рэтклиффу в ухо… и — вжик!

Рэтклифф притворялся. Он выбрал момент и двинулся с быстротой молнии. Одна рука схватила ящик со взрывчаткой, а другая выхватила из рукава нож и перерезала Фрэнсису Стэнли горло от уха до уха, а затем перерубила шнур, идущий к пальцу, чтобы тот не мог дернуть за какой бы то ни было спусковой механизм внутри ящика.

Все произошло в одно мгновение. И вот уже Рэтклифф стоит над своей жертвой, сжимая ящик и болтающийся шнур, а кровь густой, сильной струей хлещет из перерезанных сосудов на шее Стэнли. Он продержался недолго. Лишь несколько судорог и вяло забарабанил пятками, растянувшись среди своих же труб и рычагов на дне лодки, которая была его гордостью и радостью. Как только он затих (а на самом деле, чуть раньше), Рэтклифф посмотрел на меня.

— Мы должны от этого избавиться, — говорит он, глядя на ящик. — Мы можем открыть люк, или это слишком опасно, как он говорил?

Но я лишь ошарашенно смотрел на Стэнли, который все еще подергивался, и ошарашенно смотрел на Рэтклиффа, который все еще тараторил.

— Флетчер! Флетчер! — говорит он. — Осмелимся ли мы выбросить эту треклятую штуку, или это слишком опасно?

Я заставил себя заговорить.

— Держать эту треклятую штуковину на борту ничуть не безопаснее, — говорю я, вскарабкиваюсь по лесенке и отвинчиваю большие болты, державшие люк. Гавань была очень спокойной, и хотя «Планджер» немного покачивало, опасности зачерпнуть воды почти не было — да и ее мы в любом случае могли откачать.

— Давай его сюда, — говорю я, глядя на белое как полотно лицо Рэтклиффа, смотревшего на меня из темного нутра лодки.

— Осторожнее! — говорит он. — Не тряси!

Я протянул руку вниз и взял ящик, медленно поднимая его, пока не смог поставить перед собой на округлую громаду «Планджера», в каких-то дюймах над водой, перед большим медным воротником, на который опускался люк. Странное было чувство — стоять сухими ногами на лесенке, уходящей в глубину подо мной, в то время как мои плечи были на одном уровне с водой, плескавшейся у самых верхних частей лодки. К тому же я остро ощущал громаду «порохового дикобраза», сидевшего на спине «Планджера» не далее чем в шести футах от меня, за кормой от люка. Если ящик рванет сейчас, грохнет чудовищно, будьте покойны.

Я огляделся, раздумывая, что делать с ящиком. Впереди стояла на якоре «Декларейшн», между Дир-Айлендом и Лонг-Айлендом, а за ней, в Брод-Саунде, — британская эскадра. За кормой остался «Меркюр», а далеко по левому борту, невидимая за громадой мыса Ширли, — «Калифема».

Я подумывал швырнуть ящик, но не стал, боясь, что он взорвется. Так что я поднялся по лесенке выше, высунулся, осторожно опустил его на воду и толкнул так сильно, как только осмелился, прежде чем захлопнуть люк и накрепко все завинтить. Я спустился по лесенке и направился к штурвалу, открывавшему кингстон балластной цистерны.

Но на пути лежал труп Стэнли.

— Рэтклифф, — говорю я, — оттащи его.

— Ты избавился от него? — спрашивает он.

— Да, — говорю я. — На! Возьми его! — и я сунул ему в руки Стэнли. Я нашел штурвал и резко крутанул его. Вода хлынула в цистерны, и Рэтклифф уронил Стэнли, так что тот с глухим стуком ударился головой о решетку.

— Что ты делаешь? — говорит он, и страх снова нахлынул на него: настоящий страх, без всяких сомнений.

— Погружаюсь, — говорю я. — Эта штука погружается быстрее, чем плывет. Ящик на плаву, и нам нужно убраться подальше.

— Погружаешься? — говорит он. — Как глубоко?

— Она выдержит тридцать морских саженей, — говорю я.

И… бум! Пороховой ящик взорвался, и «Планджер» тяжело качнуло.

— О Господи! — говорит Рэтклифф и неудержимо содрогается.

— Ей-богу, — говорю я, — забавный ты малый, Рэтклифф! А я-то думал, ты притворяешься, когда говорил, что боишься.

— И да, и нет, — говорит он, потрясенный взрывом нескольких фунтов пороха, безопасно рванувшего у него над головой, в то время как свежий труп убитого им человека лежал у него на коленях, а ему самому было на это наплевать, будто это какой-нибудь спаниель.

— Это разбудит всю гавань, — говорю я, — и не облегчит нам работу.

— Ты намерен продолжать? — говорит он.

— Да, — говорю я, ибо я был полон решимости довести дело до конца. Я и по сей день не знаю, каков был полный список моих причин, но их общая сумма говорила в пользу того, чтобы идти вперед.

— Ты сможешь управлять этой штукой? — говорит Рэтклифф, глядя на таинственные внутренности «Планджера».

— Думаю, да, — говорю я.

— Тогда говори, что делать, — говорит он.

— Тебе придется крутить винт, — говорю я, — пока я буду у руля. Когда нужно будет работать на помпах, мне придется делать и это тоже.

Так мы и поступили. Но сначала мы откачали воду из трюма и снова подняли лодку, чтобы можно было идти в полупогруженном состоянии, как и раньше. Мы было подумали выбросить Стэнли за борт, но отказались от этой затеи, не желая, чтобы его прибило к берегу, и труп стал причиной неловких вопросов. Мы решили, что он может подождать тихого погребения позже, как лейтенант Маунтджой. Так что мы засунули его на нос, чтобы он не мешался. В сущности, жаль его. Неплохой был малый, для фанатика.

Тем временем, когда мы всплыли, я открыл один из иллюминаторов и прислушался. Как я и думал, гавань проснулась. Я слышал, как на борту «Декларейшн» выкрикивают приказы и спускают шлюпку. Но ничего не оставалось, кроме как продолжать, и пока Рэтклифф налегал на рукоятку, я положил руль «Планджера» лево на борт и медленно развернул его на запад, к мачтам и реям «Меркюра», что был чуть меньше чем в миле от нас. Полагая, что мы идем со скоростью около двух узлов, это означало примерно полчаса тяжелой работы для Рэтклиффа, прежде чем мы сможем нырнуть под врага, выпустив нашу мину за корму.

Пока Рэтклифф потел и кряхтел, я метался между смотровым люком, помпами погружения и большим болтом, удерживавшим «дикобраза» на месте. Судя по тому, что говорил мне Стэнли, как только эта штуковина будет отвинчена, она всплывет, и катушка с линем размотается, пока мина не окажется на плаву в ста ярдах за кормой. Это расстояние, по его расчетам, было достаточным, чтобы обеспечить выживание лодки, когда мина взорвется под врагом. Мне оставалось лишь надеяться, что его расчеты были верны.

Примерно через двадцать минут после того, как мы начали сближение с «Меркюром», Рэтклифф начал уставать. Он не жаловался и ничего не говорил, но лодка медленно теряла ход. Я догадался, в чем дело, спустился по лесенке и пошел на корму. Он был не для такой работы, да и немолод уже. Он задыхался, пыхтел и стискивал зубы.

— Рэтклифф, — говорю я, — нам придется поменяться местами. Я покажу тебе, как управлять, — но тут что-то тяжеловесное и твердое сильно ударило «Планджер» и накренило его. Незваный гость проскрежетал по верхнему корпусу и придавил его. Я пошатнулся, а Рэтклифф выпал со своего сиденья. Затем послышался грохот и удары по корпусу и смотровому люку, и безошибочный звук выстрелов и пуль, лязгающих о металл и глухо бьющих в дубовый корпус.

Я метнулся к лесенке, просунул голову в купол и выглянул через иллюминаторы. Это была корабельная шлюпка, полная людей: матросов, морских пехотинцев и офицера. Она соскользнула с нашего корпуса и стояла борт о борт, а люди цеплялись за нас баграми. У них были вытаращенные глаза, они пялились, кричали и лопотали. Это были лягушатники. Это было слышно даже сквозь медный купол.

Тут один из них увидел мое лицо, прижатое к стеклянному иллюминатору, навел пистолет и выпалил. Бах! Пуля ударила в купол не далее, чем в дюйме от стекла, и оставила глубокую вмятину. Крики удвоились, и они принялись колотить и рубить по куполу всем, что попадалось под руку: абордажными саблями, веслами, пиками и прикладами мушкетов. И тут у меня остановилось сердце, когда я увидел, как один из них замахнулся на «дикобраза» багром. Он промахнулся мимо шипов, но здорово заехал по деревянной обшивке.

Я тут же соскользнул по лесенке и всем весом навалился на рычаг, затопляющий балластную цистерну. Мы пошли вниз, и удары прекратились.

— Боже всемогущий! — говорит Рэтклифф. — Что это было?

— Корабельная шлюпка с «Меркюра», — говорю я. — Должно быть, несли дозор вокруг корабля.

— Это, должно быть, проделки Эйба Буше, — говорит Рэтклифф.

— Кого? — говорю я.

— Он делает для французов то же, что я для британцев, — говорит Рэтклифф.

— Вот как? — говорю я.

— Должно быть, предупредил их, чтобы ждали нападения, — говорит Рэтклифф.

— Откуда бы он это узнал? — подозрительно говорю я.

— От людей Стэнли, полагаю, — говорит Рэтклифф. — Я знал, что они нас заложат!

— Почему ты не сказал об этом раньше? — говорю я.

— Я пытался, если помнишь, — говорит он, — но ни ты, ни Стэнли мне не поверили! Да и вообще, я только догадываюсь. Но кто-то точно взбаламутил этих французов, а я не вижу, кто еще мог…

Но его прервали. Хрясь! Ш-ш-ш-ш-ш… и струя воды хлынула сквозь медный купол, а осколки стеклянного иллюминатора разлетелись по воздуху, словно картечь. Рэтклифф закричал от ужаса, на этот раз совершенно искреннего. Я бросился к трюмной помпе и заработал ею как маньяк, чтобы поднять лодку.

Я качнул рычаг — сверху хлестала вода. Я качал — она хлестала, пенилась и плескалась у самых ушей. Я качал, качал и качал. Рэтклифф поднялся на ноги и, шатаясь, подошел ко мне, но на рычаге было место только для одного, да и сомневаюсь, что его сила стоила того, чтобы прибавлять ее к моей.

— Заткни дыру! — говорю я. — Заткни эту треклятую дыру. Суй что угодно, или нам конец!

Он огляделся в поисках чего-нибудь подходящего и стянул с себя сюртук. Пробившись вверх по лесенке, он сунул сверток ткани в струю белой воды, и течь превратилась в тонкую струйку. Нам дьявольски повезло, что иллюминатор пробило так близко к поверхности. Вылетела почти треть стекла, оставив дыру размером с мужской кулак. Случись это на несколько морских саженей глубже, вынесло бы весь иллюминатор, и тогда ничто бы нас не спасло. Я быстро осушил балластную цистерну, и мы снова всплыли.

— Где шлюпка? — говорю я.

— Примерно в двадцати ярдах, но они нас не заметили!

— Надо уходить, — говорю я и кладу руки Рэтклиффа на рукоятки руля. — Держи их ровно, — говорю я, — вот так! — а сам возвращаюсь к рукоятке гребного винта и налегаю на нее изо всех сил, так быстро, как только могу, пока не приходится остановиться, чтобы перевести дух.

— Все в порядке, Флетчер, — говорит Рэтклифф. — Больше их не вижу. Но слышу, как они перекликаются. Должно быть, на воде пара шлюпок.

Я поднялся и подошел к подножию лесенки, чтобы взглянуть на заткнутую течь. Я ослабел от только что приложенных усилий и вынужден был держаться за перекладину. Одного взгляда на разбитый иллюминатор было достаточно.

— Что ж, на этом все, — говорю я. — Это нам не починить, а значит, и погружаться мы не можем. А если лягушатники несут дозор, то и на плаву атаковать не выйдет. Лучше всего нам возвращаться на верфь Стэнли.

Упоминание имени Стэнли кольнуло меня чувством вины, и я посмотрел на серую фигуру, свернувшуюся клубком на решетке. Его кровь была на моей одежде, и на одежде Рэтклиффа тоже.

— Погоди, — говорит Рэтклифф. — Я так просто не сдамся. Все, за что я боролся последние тридцать лет, пойдет прахом, если американцы в этой войне примут сторону французов. Это может означать конец Англии и короля, которому я служу.

— Может, и так, — говорю я. — И если ты скажешь мне, как подвести этого «дикобраза» к борту «Меркюра», то я в твоем распоряжении.

— А мы могли бы обойтись без погружения? — говорит Рэтклифф.

— Возможно, — говорю я. — Нам нужно было бы занять такую позицию, выпустив «дикобраза» на лине, чтобы, когда течение переменится, его, как маятник, прибило к борту корабля. — Я посмотрел на него и пожал плечами. — Но это бесполезно, Рэтклифф, нам пришлось бы подойти к ней на сотню ярдов, а тогда нас наверняка заметили бы их шлюпки.

— Значит, проблема в шлюпках? — говорит он.

— Да, — говорю я.

Наступило долгое молчание, затем Рэтклифф заговорил.

— У «Калифемы» нет шлюпок, — говорит он.

— Что? — переспрашиваю я.

— У нее нет шлюпок. Их разбили в бою с «Меркюром». Знать такие вещи — моя работа.

— Что ты хочешь сказать, Рэтклифф?

— Разве не очевидно?

— Мы не можем этого сделать…

— Почему нет? Проблема в «Калифеме», и «Калифема» — это проблема! Убери «Калифему» — и Хау незачем будет входить в Бостон и сражаться с американцами.

— Но она же британская!

— Да, но ее команда — мятежники, а наказание за мятеж — смерть!

Мы спорили так некоторое время, и все это время я знал, что Рэтклифф добьется своего. На самом деле, не знаю, почему мы с самого начала не пошли на «Калифему». Но все же… потопить британский корабль, полный британских «смоляных курток», пусть даже и мятежных? Хм… а как насчет мятежных «смоляных курток», которые вот-вот сдадут свой корабль врагу? И вот, бравые мои ребята, можете развлекаться, философствуя о том, что бы вы сделали на моем месте, и все хором троекратным «ура» поприветствуют того из вас, кто придумает лучший план. Но вот что сделал ваш дядюшка Джейкоб.

Сначала я показал Рэтклиффу, как правильно управлять и как держать курс по компасу. Он был малый сообразительный и учился быстро. Затем я снова занял свое место у рукоятки и повел нас на север, к «Калифеме». Я работал ровно, пока Рэтклифф не позвал меня взглянуть. Это была «Калифема». Я отчетливо видел ее через иллюминатор, который мы открыли для свежего воздуха.

— Орудия выкачены, и по всей длине палубы горят фонари, — говорю я. — И смотри! На марсах люди, и на шканцах тоже кто-то ходит.

— Неудивительно, — говорит Рэтклифф. — Сначала десять фунтов пороха Стэнли, а потом эти французишки, палившие по нам.

— По крайней мере, шлюпок нет, — говорю я.

— Как я и говорил! — говорит Рэтклифф.

— Смотри, как она лежит, — говорю я. — Бушприт смотрит точно на запад, а руль — на восток. Мы должны пройти у нее под носом и бросить якорь чуть меньше чем в ста ярдах по штирборту, с миной на буксире. Таким образом, когда начнется отлив, мы останемся на месте, а мину прибьет ей под нос.

— И она взлетит на воздух! — говорит Рэтклифф.

— Ага, — говорю я и иду отвинчивать «дикобраза». Длинный болт поддался после долгих усилий, и я надеялся, что Стэнли не ошибся и не встроил часовой механизм. Затем я вернулся к рукоятке и снова повел нас вперед. Мы оба здорово перепугались, когда «дикобраз» с грохотом и скрежетом пополз за корму, но какими бы ни были секретные устройства Стэнли для предотвращения преждевременного взрыва, они сработали. Рэтклифф смотрел, как просмоленный черный горб с его зловещей щетиной рогов исчезает за кормой, а катушка с линем разматывается в точности так, как и задумал Стэнли. Наконец, «дикобраз» буксировался за нами на натянутом стоярдовом лине, а мы уверенно продвигались вперед, проходя под носом «Калифемы», и я даже не устал.

Рэтклифф для моего удобства постоянно докладывал о нашем продвижении, и некоторое время все шло хорошо. Но как только мы прошли под носом «Калифемы», Рэтклифф крикнул:

— На баке у них большая активность, Флетчер, — говорит он. — Люди на вантах фок-мачты и на бушприте. Они нас заметили, Флетчер! Кажется, они нас заметили!

— Как далеко она? — говорю я, надрываясь на корме.

— Ярдов тридцать, может, сорок, — говорит он. — Как ты и сказал. Я не могу отойти дальше, иначе мина до нее не достанет.

— Просто держи курс, — говорю я. — Нас почти не видно. Это все равно что стрелять по бочке. Над водой только медный купол.

— Флетчер! — кричит Рэтклифф. — Они наводят орудие. Одну из карронад на баке. Быстрее! Проскочим!

Но я и так уже выжимал из себя все. Я налегал как маньяк, и рукоятка со свистом завертелась в подшипниках. Затем орудие выстрелило, и яркость вспышки проникла даже в мой угол «Планджера». Я отчетливо помню, как увидел потертости на носках своих сапог и грязь у себя под ногтями.

Раздался оглушительный грохот пушки, и чудовищный удар обрушился на «Планджер», а Рэтклиффа швырнуло с его банки вниз по короткой лесенке, и он, окровавленный и без сознания, рухнул на решетку. «Планджер» страшно накренило, и вода хлынула туда, где должен был быть медный купол. Но порыв холодного воздуха и удушливый пушечный дым, хлынувший в лодку, сказали мне, что купола больше нет.

38

Медный купол с воротником сорвало взрывом. «Планджер» качало, и в зияющую дыру, находившуюся вровень с водой, при каждом крене большими глотками вливалась вода. Я решил, что лодке конец, и первой моей мыслью было спасаться. Я уже высунулся по плечи из люка, и морская вода плескалась у моих локтей, когда выстрелило еще одно орудие, и картечь забила по воде вокруг меня, забарабанив по корпусу «Планджера».

Я рухнул обратно вглубь лодки, тяжело наступив на Рэтклиффа, который лежал так же неподвижно, как и его друг Стэнли, и даже не дернулся. Бум! Еще один выстрел, и «Планджер» дернулся и содрогнулся, когда ядро попало в цель. Я, спотыкаясь, отошел от Рэтклиффа, отбросил все мысли о плавании и схватился за рычаг балластной помпы. Я яростно заработал им, чтобы откачать набравшуюся воду, и тяжелый киль пришел мне на помощь, замедлив крен настолько, что вода перестала поступать через отверстие люка.

Но «Планджер» все еще был в опасности. «Калифема» продолжала палить из всех орудий, какие только могла навести, и из всех мушкетов тоже. Рано или поздно ядро должно было попасть точно в цель и расколоть ее, как бочку под ударом кувалды. Оглушенный пальбой и спотыкаясь о тела моих покойных спутников, я попытался облегчить лодку, выбрасывая из люка все, что не было прикручено. Со своих стоек полетели все инструменты, затем сами стойки, затем решетки, прикрывавшие льяло, и, наконец, несчастный труп Стэнли (и если вы находите это бессердечным, то замечу, что Рэтклиффа я не выбросил, потому как мне послышалось, что он стонет).

Это помогло, и через несколько минут вода перестала поступать, не считая брызг от попаданий ядер с «Калифемы».

Затем я закрепил ее рулевые рычаги куском линя, который приберег для этой цели, и вернулся к рукоятке, чтобы увести «Планджер» с глаз канониров «Калифемы» и занять позицию, с которой мина, когда течение переменится, будет снесена на корабль. И это мне приходилось делать урывками, мечась между люком, помпами и рукояткой под яростный грохот и вспышки орудий «Калифемы».

Я запутался вконец и чуть не потопил сам себя, смещая свой вес и заставляя пробоину уходить под воду. Я то и дело вел аппарат не в ту сторону, и приходилось поправлять положение рулевых рычагов. Наконец ядро угодило в цель, откололо щепку от корпуса и открыло течь, которую я не мог заткнуть, ибо выбросил за борт все необходимые снасти, так что мне оставалось лишь усерднее работать помпой.

Но две вещи были на моей стороне. Во-первых, все еще было темно, а во-вторых, у «Калифемы» не было ясной цели. Блестящий купол исчез, и «Планджер» больше находился под водой, чем на ней, так что видна была лишь тонкая черная полоска верхнего корпуса, прорезавшая поверхность. В конце концов, цепляясь за края люка, задыхаясь и пыхтя от усилий, я увидел, как они разворачивают фрегат, выбирая шпринги на якорном канате; слава Господу, разворачивают не в ту сторону, ибо бортовой залп грянул с ужасающим грохотом и послал свой огонь в сторону Говернорс-Айленда, далеко к югу от моей позиции. Они стреляли вслепую или наугад.

А затем на некоторое время все стихло, не считая громких криков на борту «Калифемы», где все говорили разом, пытаясь разглядеть врага. Бог знает, кто, по их мнению, на них напал. Вероятно, еще одна шлюпочная атака людей Гриллиса, полагаю. Но это дало мне шанс занять позицию для атаки, что подвергло меня еще большей опасности.

Когда я решил, что нахожусь там, где нужно — примерно в ста ярдах к северу от черной громады «Калифемы» и ярдах в двадцати к западу от ее бушприта, — мне нужно было поставить «Планджер» на якорь, чтобы он оставался на месте, когда переменится течение, а это, насколько я мог судить, должно было случиться скоро, так что я решил бросить якорь и ждать. Но для этого нужно было выбраться на корпус, чтобы отдать якорь, закрепленный на носу. Так что я вылез на скользкий круглый корпус, оставив башмаки внизу, чтобы лучше держаться, босиком.

Я прополз на нос на четвереньках, соскользнул прямиком в холодную воду, немного запаниковал, когда не смог забраться обратно, затем подплыл к якорю и втащил себя на борт с его помощью. Я отдал якорь, и канат размотался с еще одной из вращающихся катушек Стэнли, пока железные лапы не зацепились за песчаное дно. Затем я вернулся к люку, соскользнул внутрь и снова принялся за помпу, чтобы не пойти ко дну. Затем я снова высунул голову из дыры, чтобы посмотреть, что делает «Калифема», и увидел зрелище, от которого у меня застыла кровь.

Мягко покачиваясь, из темноты ко мне плыл, гладко скользя по ровной штилевой воде, знакомый черный горб «порохового дикобраза». «Планджер» больше не двигался, буксирный трос провис, и мина дрейфовала обратно к своей родительнице. Она была всего в двадцати или тридцати ярдах и медленно вращалась в воде. Струйки воды стекали с ее просмоленной спины, а шипы поворачивались, качались и тянулись к чему-то твердому. Я подумал о хрупких стеклянных сосудах в ее чреве, о тяжелых железных прутьях, готовых их раздавить, и о двухстах фунтах пороха, ждущих вспышки алхимического огня.

Секунду или две я надеялся, что она просто проплывет мимо, но нет, эта треклятая штуковина возвращалась домой. И она была слишком близко, чтобы я мог отплыть и надеяться спастись. Мне придется либо оттолкнуть ее, либо читать молитвы и надеяться, что Господь простит мне мои прегрешения, когда я встречусь с Ним секунд через тридцать. Я застонал от несправедливости всего этого, скинул башмаки, которые только что снова надел, соскользнул в воду и поплыл к чудовищу.

На самом деле, не будь в этой штуке настоящего пороха, с этим справился бы и ребенок. Я просто подплыл, ухватился за один из шипов у основания, чтобы он не мог скользнуть внутрь, и пошарил вокруг, пока не нашел рым-болт и буксирный трос. Затем я поплыл прочь, буксируя за собой «порохового дикобраза». Сначала я думал лишь оттащить эту штуку подальше от «Планджера», но потом решил, что можно заодно сделать дело как следует и поместить мину так, чтобы течением ее снесло на «Калифему». И это тоже оказалось легко, в сущности, если не считать воплей и криков с борта «Калифемы» и слышного лязга кабестана, которым они разворачивали ее бортом, высматривая меня.

Когда трос натянулся, я прицелился по очертаниям «Калифемы», чтобы проверить, правильно ли я расположил мину. Но меня ждал удар. Я подумал, что «Калифема» движется. Выступающий силуэт длинного бушприта скользил вперед на фоне звезд. Но она все еще стояла на якоре, без единого паруса! Тут до меня дошло, что течение переменилось, и мину несет под нос «Калифемы», как я и планировал, вот только меня несет вместе с ней.

Что ж, славные мои ребята, сомневаюсь, что кто-либо за всю историю водных упражнений плавал так отчаянно и так яростно, как я в следующие пару минут. Я молотил руками и ногами, хлебал воду и отчаянно пытался оторваться от мины как можно дальше. Но это привлекло внимание с фрегата, ибо я слышал, как они кричат и показывают на меня.

Беда была в том, что меня сносило боком. Как бы сильно я ни плыл на север, течение несло меня на восток, в море, вместе с водами Бостонской гавани, и в результате я проходил прямо под бушпритом «Калифемы».

Треск-треск-бах! Мушкеты выстрелили над моей головой, когда люди перегнулись через фальшборт на баке и прицелились. Плюх-плюх! Холодные ядра вонзились в воду рядом со мной, и, как будто этого было мало, что-то запуталось в моих ногах. Это был треклятый буксирный трос треклятой мины! Он как-то зацепил меня. Я забился, пытаясь освободиться, наглотался полгавани воды, вынырнул, задыхаясь и кашляя, и увидел ряд лиц, свирепо смотревших на меня с корабля. Я видел вспышки и огонь ручного оружия. Я видел кулаки, занесенные, чтобы швырнуть ядра, и чувствовал, как течение тащит меня за собой.

Тут по натянутому буксирному тросу прошла дрожь и толчок. Трос уперся в нос «Калифемы», а это означало, что мина вот-вот окажется у ее борта. Я снова рванулся вперед, отгребая от носа корабля, полубезумный от ужаса перед тем, что могло случиться в любую секунду. Беда была в том, что при этом, из-за течения и моих собственных усилий, я оказался скользящим вдоль линии ее разинутых пушечных портов, одновременно удаляясь от корабля и таким образом занимая абсолютно идеальную позицию для того, чтобы в полной мере ощутить на себе ее бортовой залп, если она решит им меня угостить.

Меня несло прямо на ее траверз, на славные пятьдесят ярдов от ее канониров, которые улюлюкали, орали, показывали на меня друг другу и целились. Я видел, как там суетятся тусклые черные фигуры, когда оглядывался через плечо. В любую секунду они выстрелят, и вся длинная линия черных пушечных портов вспыхнет огнем и превратит меня в корм для рыб. Я даже слышал, как командиры орудий выкрикивают командам приказания.

— Правее… Хорошо!

— Левее… Левее… Хорошо!

И тут ночь превратилась в день. Яростный, ослепительный, испепеляющий день, сопровождаемый колоссальным, громоподобным взрывом и белым водяным столбом ужасающей величины, взметнувшимся высоко над грот-мачтой «Калифемы», в то время как вся громада огромного корабля поднялась, разломилась, с грохотом рухнула в воду и раскололась надвое на треть своей длины. ^[14]

Меня разом оглушило и ослепило, а чудовищная сила взрыва пронзила самую толщу воды и швырнула меня, словно бык поднял на рога. Из ушей и носа хлынула кровь. Сверху дождем посыпались обломки, куски рангоута и щепки — огромные брусья, способные расплющить меня, как букашку. Но они-то меня и спасли. Сил плыть у меня не было, но я обхватил руками какой-то обломок и остался на плаву.

Я видел, как «Калифема» пошла ко дну двумя половинами, и реи ее бизань-мачты все еще торчали над водой — здесь было слишком мелко, чтобы море поглотило ее целиком. Остальные мачты разнесло во все стороны света, а вода кишела всяким плавучим скарбом, большим и малым, что вываливается из корабля, когда тот тонет, и останками ее команды тоже. Одни были изувечены и разорваны, другие казались целыми, но все, кого я видел, были мертвы.

В тот миг это не произвело на меня никакого впечатления: я был болен, изранен, и все силы уходили лишь на то, чтобы держаться за огромный брус, который один и не давал мне утонуть. Так, час или два спустя, течение понесло меня навстречу восходу, мимо Дир-Айленда и мимо «Декларейшн», стоявшей на якоре в том самом проливе, куда Хау поклялся войти в этот самый день.

В рассветном свете я увидел шлюпки, работавшие вокруг «Декларейшн», — они сновали туда-сюда, вылавливая что-то из воды. Я пытался кричать им, но меня пронесло слишком далеко, да и сидел я низко в воде, и никто меня не заметил. Так меня и вынесло в Брод-Саунд, где работало еще больше шлюпок. Деловитые шлюпки, что-то высматривавшие, наблюдавшие и выяснявшие. Шлюпки с офицерами в синих мундирах, что разглядывали в подзорные трубы окрестности за «Декларейшн», — это был вечно бдительный, вечно деятельный, вечно усердный, чертовски вездесущий Королевский флот.

Я замахал руками и закричал в сторону «Декларейшн». Я не хотел, чтобы меня поймал флот. О нет, пожалуйста, только не это. Не после всего. Но было уже поздно.

— А вот, сэр, один паршивец, который еще не сдох! — раздался голос, и к нам, лязгая уключинами, подошла шлюпка с синими воротничками на веслах и лейтенантом на корме.

— Вытаскивайте его! — прозвучал командный голос. — Живее!

И вот проворные руки втащили меня в шлюпку, уложили на дно, и кольцо обветренных лиц уставилось на меня. Я снова оказался в лоне своего народа, своих сородичей, своей нации. Офицер наклонился, чтобы поприветствовать меня.

— Мятежная грязь! — говорит он. — Я бы скорее дал тебе утонуть, чтобы избавить себя от хлопот с виселицей. Так что считай, тебе повезло, поганое ты создание, что над тобой свершится британское правосудие!

Вскоре после этого меня доставили на борт фрегата «Диомед», где я, стоя в одних штанах, с голым торсом и босиком, стал предметом живейшего любопытства. Морские пехотинцы выстроились с примкнутыми штыками, чтобы караулить меня. Я был почти наг, с пустыми руками, снова во власти флота, и все богатство и прибыль, что прошли через мои руки с тех пор, как я покинул Англию, исчезли.

Хуже того, на флоте решили, что я мятежник с «Калифемы». Разумеется, чтобы их поправить, мне достаточно было сказать, что я — Джейкоб Флетчер, разыскиваемый по обвинению в убийстве боцмана Диксона с вербовочного тендера «Буллфрог», и тогда они по крайней мере повесили бы меня за то, в чем меня и впрямь обвиняли. Будь у меня хоть малейшая уверенность, что это сойдет мне с рук, я бы напустил на себя акцент янки и поклялся, что я не британец. Но к этому у меня таланта нет, так что я держал рот на замке и молчал, когда меня отвели вниз и заковали в кандалы на орудийной палубе под баком.

Там я и просидел большую часть дня. В обед мне принесли еды, а те, чьи обязанности приводили их ко мне, пользовались случаем, чтобы меня разглядеть, но на страже стоял морской пехотинец, не дававший мне ни с кем говорить, даже если бы такая мысль пришла мне в голову. Я провел это время, пытаясь сообразить, как лучше представить себя на дознании, которое непременно последует, но я устал, все тело болело, а ножные кандалы, которыми меня приковали к палубе, натирали кожу, да и в любом случае я не знал, кем или чем мне назваться, кроме как мятежником или, разумеется, Джейкобом Флетчером.

Примерно через полчаса после того, как меня доставили на борт, раздался рев приказов, пронзительные трели боцманских дудок и суматошная, но слаженная деятельность на шкафуте. У меня над головой послышалось мерноепение — команды, налегая на снасти, занимались какой-то тяжелой работой. Я был прикован лицом к носу, и все это происходило у меня за спиной, но, вывернув шею и покосившись через плечо, я смог разглядеть, что там творится.

Орудийная палуба фрегата тех времен находилась под баком на носу и под шканцами сразу за грот-мачтой, но на большей части шкафута она была открыта небу, не считая узких проходов по бокам и рангоута и брусьев, закрепленных поперек для хранения запасного рангоута и корабельных шлюпок. Но на место, где должны были стоять шлюпки, опускали нечто иное. Это было что-то черное и мокрое, и сначала я не мог толком разглядеть, что это, и чуть не вывихнул себе шею, пытаясь, но потом увидел временный киль, который я помогал строить, и понял, что «Планджер» последовал за мной по течению. Интересно, подумал я, что флот о нем скажет. Было ясно, что он вызвал у них живейший интерес.

Затем снова раздались крики и топот сапог морских пехотинцев, подводную лодку накрыли брезентом, «Диомед» вернулся к своему обычному распорядку, и потекли часы, отмеряемые ударами его склянок. Поздним вечером ко мне явился мичман с боцманом и парой его помощников для подстраховки. Они посмотрели на меня еще более странно, чем все остальные, и мичман протянул мне рубашку.

— Приказ капитана, — говорит он. — Вам надлежит надеть это и следовать за мной.

После этого боцман отпер мои кандалы, я встал и привел себя в надлежащий вид.

К моему величайшему удивлению, меня повели на корму, в большую капитанскую каюту, и провели мимо часовых на встречу с сэром Брайаном Хау и его офицерами. Я никогда не встречал сэра Брайана, но сразу узнал в нем одного из клана Хау. Он не был так смугл, как его знаменитый старший брат, но у него были такие же густые брови и выражение лица «плевать я на вас хотел». Присутствовали также капитан «Ла Сайрин» Нантвич, три или четыре лейтенанта и необычайно проницательного вида господин в штатском, которого звали доктор Миллисент, — капеллан и доверенное лицо Хау.

Они сидели за столом Хау и разглядывали меня, стоявшего перед ними в рваных штанах и рубашке, которая была мне мала на два размера, и просто смотрели — ни дружелюбно, ни враждебно, а скорее так, словно разглядывали редкого зверя в зверинце. Некоторое время царила тишина, словно никто не знал, с чего начать, а затем заговорил Хау.

— Я узнал, что я в неоплатном долгу перед вами, мистер Флетчер, — сказал он и пренебрежительно махнул рукой, увидев выражение моего лица. — Можете не трудиться отрицать свое имя. Не менее трех моих матросов служили с вами на «Фиандре» под командованием сэра Гарри Боллингтона, и вас опознали.

Он нахмурился и забарабанил пальцами по столу.

— Ваш друг Рэтклифф получил в грудь картечное ядро и сейчас внизу, в руках хирурга, — сказал он. — Рэтклифф поет вам такие дифирамбы, каких я в жизни не слышал. Он докладывает, что вы с ним провели подводную лодку, чтобы взорвать пороховую мину под «Калифемой», и Рэтклифф отдает вам львиную долю заслуг в этой… примечательной… — он поджал губы, словно вдовствующая герцогиня, держащая во рту лимон, — …в этой примечательной… экспедиции… и заявляет, что без вашей энергии и самоотверженности атака не могла бы увенчаться успехом.

Он помолчал и посмотрел на своих спутников, словно ища поддержки. Заговорил священник, Миллисент.

— Вам следует знать, мистер Флетчер, что Рэтклифф — человек, которому сэр Брайан оказывает большое доверие. Рэтклифф был верным и ценным союзником. Более того, его показания равносильны предсмертному заявлению, а потому заслуживают особого доверия.

Затем снова наступило долгое молчание, во время которого мои дознаватели ерзали на стульях, глубоко вздыхали и смотрели на Хау.

— Флетчер! — наконец сказал Хау. — То, что вы… совершили. Этот поступок, говорю я, несомненно, предотвратил войну с американцами, которая оказалась бы в высшей степени гибельной для нашей страны. — Но он сверкнул на меня глазами, не давая мне найти и капли утешения в его словах. — Итак, я выражаю вам свою благодарность, сэр, — сказал он, — ибо вы спасли, кроме того, и мою репутацию, и репутацию каждого из здесь присутствующих. — А затем он набрал в грудь воздуха и выпалил: — Но более трусливого, гнусного, небританского и откровенно презренного способа ведения войны, чем тот, что вы применили, я и представить себе не могу.

— Так точно! — с величайшей настойчивостью подтвердили все присутствующие.

Я облизнул губы и промолчал, ибо чувствовал, что это еще не все. Это было написано у него на лице.

— Я знаю о вас, Флетчер, — говорит он. — Мой брат, его светлость, рассказывал мне о вас. Его светлость говорит, что обязан вам победой в Славное Первое июня. Но он также говорит, что вы — убийца, сознавшийся в своем преступлении, которому флот должен виселицу, и человек, чьему слову ни при каких обстоятельствах нельзя доверять! Короче говоря, сэр, я не знаю, как с вами поступить, и отправляю вас домой в Англию вместе с этой… этой вашей дьявольской машиной… чтобы более мудрые головы вынесли свой вердикт. А сейчас вы проследуете с доктором Миллисентом в его каюту, где он подробно допросит вас по этим вопросам. Всего доброго, сэр. Больше я с вами говорить не буду.

Вот и все. Я не проронил ни слова. Миллисент встал из-за стола, увел меня и усадил в тесном углу нижней палубы, где его каюта была втиснута между каютами хирурга и казначея, достал перо, чернила и свечу для света. Затем начался допрос.

— Мистер Флетчер, — говорит он, улыбаясь, как человек с рычагом, натягивающим дыбу, — я настоятельно советую вам рассказать мне всю вашу историю. — Он помолчал и пристально посмотрел на меня. — Ибо, возможно, правда спасет вас от виселицы, а ложь — нет.

Клянусь Юпитером, до чего же он был прыток! Священник, а вышел бы из него чертовски хороший законник, и нетрудно было понять, почему Хау так его ценил. Я и сам соображаю быстро и горжусь этим, но его обвести вокруг пальца или обмануть было мне не по силам. Он допрашивал меня с пристрастием, на дюжину ладов, и вытянул из меня каждую мелочь, а на следующее утро мы с ним залезли внутрь «Планджера», где он сделал еще больше заметок, задал массу каверзных вопросов, снял мерки и сделал наброски.

После этого Хау перенес свой флаг на «Ла Сайрин», а «Диомеду» было приказано идти в Англию. Он и Миллисент, очевидно, считали «Планджер» чем-то настолько особенным и тревожным, что новость о нем следовало доставить домой даже ценой откомандирования одного из кораблей его эскадры. Я отправился с «Диомедом», а записки Миллисента — со мной, вместе с длинной депешей от сэра Брайана.

Путь домой был до крайности утомителен. Мне нечего было делать, и в маленьком мирке корабля мне не было места. Я не был ни джентльменом, ни матросом. Я не был ни моряком, ни морским пехотинцем, ни пленником, ни свободным человеком. Я был диковинкой, и подвешивал свой гамак на нижней палубе, но ел в одиночестве, ибо матросам под страхом порки было приказано со мной не разговаривать. Я не знал, что написал обо мне Миллисент, ни что написал сэр Брайан Хау, но то, как меня держали в изоляции, наводило на мысль, что я еду домой на смерть. С другой стороны, если так, то почему меня не держали в кандалах?

Рэтклифф умер от ран через две недели после атаки на «Калифему», так и не придя в полное сознание. Ему отдали все почести, включая «Юнион Джек» над зашитым гамаком, когда его спускали за борт. Без сомнения, он бы это одобрил.

Двадцатого ноября «Диомед» увидел мыс Лизард, а два дня спустя вошел в Портсмут. В тот ноябрь в Ла-Манше бушевали ураганные штормы, так что, полагаю, нам повезло, что переход выдался таким легким.

Мы бросили якорь на Спитхедском рейде, который был относительно пуст, так как Флот Канала был в море, и простояли там две недели, пока он не вернулся злым, морозным утром в первую неделю декабря. Адмирал флота Ричард (Черный Дик) лорд Хау снова был у командования после очередной перетряски в кабинете Питта в августе, которая закончилась тем, что лорда Бридпорта вышвырнули вон, а Хау восстановили в должности, хоть он и был стар и немощен. У меня к тому времени было достаточно времени, чтобы прочитать все газеты, так что я был в курсе политики, которая одному дает командование, а у другого отнимает.

Между «Диомедом» и «Куин Шарлотт», массивным трехдечным кораблем лорда Хау, сновали посыльные, и в четверг, девятого декабря, меня переправили через ледяные серые воды Спитхеда на мой военно-полевой суд.

39

«У меня нет новостей о вашем друге Стэнли, кроме подтверждения того, что он бесследно исчез. Но я могу подтвердить, по свидетельству единственного выжившего с британского фрегата, что тот погиб от подводного взрыва именно такого рода, какой вы пытались устроить против них, находясь на службе у генерала Вашингтона».

(Из письма от 12 ноября 1795 года от капитана Дэниела Купера с борта «Декларейшн оф Индепенденс», Бостонская гавань, мистеру Дэвиду Бушнеллу из Уоррентона, Джорджия).

*

Несчастный, промокший до нитки оборванец стоял в луже на шканцах «Декларейшн» и ежился в холодном утреннем свете перед возвышавшимися над ним джентльменами и офицерами. Его тонкие руки и голые ноги дрожали от холода и страха. Было пятое октября, на следующий день после того, как «Калифема» пошла ко дну после мощного взрыва, который разорвал ее на части.

— Говори громче! — сказал высокий офицер в мундире и блестящих сапогах, капитан американского военного корабля «Декларейшн» Купер. — Что вызвало взрыв?

— Не знаю, сэр, — сказал мальчик.

— Это крюйт-камера? — спросил офицер.

— Не знаю, сэр, — говорит мальчик.

— На вас напали?

— Не знаю, сэр.

— Был ли какой-нибудь несчастный случай?

— Не знаю, сэр.

— Да что ты, черт побери, знаешь? — рявкнул Купер. — Хочешь, чтобы тебе согрели штаны боцманской тростью? Думаешь, это освежит твою память?

Юнга Джимми Рэндольф, недавно служивший на «Ее Величества корабле „Калифема“», завыл от страха и разразился жалостливыми, испуганными слезами.

— Соберись! — крикнул Купер. — Тебе нечего бояться. Соберись, или я с тебя шкуру спущу!

— Есть, сэр! — сказал мальчик сквозь слезы.

— По кому вы стреляли? — спросил офицер. — Ваша главная батарея вела огонь почти пятнадцать минут.

— Мы стреляли по пороховым минам, — сказал мальчик.

— Что? — сказал Купер.

— Пороховые мины, сэр, пороховые мины, их пустили по течению. Те янки так делали в американскую войну, и капитан Гриллис, он тоже так делал, в точности как они.

— Что? — сказал Купер, сбитый с толку гнусавым, с гортанными смычками, акцентом ребенка. Он повернулся к своим офицерам: — Что он говорит?

— Пороховые мины, сэр! — сказал один, который знал британский акцент немного лучше остальных. — Он говорит, что команда «Калифемы» боялась мин, пущенных по течению точно так же, как пытался сделать Бушнелл во время Революции.

— Так точно, сэр! — сказал Джимми Рэндольф, яростно кивая. — Что джентльмен сказал, сэр!

— По городу ходят такие слухи, сэр, — сказал осведомленный офицер. — Похоже, их распространяют работники мистера Фрэнсиса Стэнли, инженера-подводника.

— Чтоб мне провалиться, — сказал Купер. — Стэнли помогал капитану Гриллису?

— Похоже на то, сэр, — сказал офицер. — Несомненно, кто-то взорвал заряд пороха под «Калифемой».

— Да, сэр! — сказал мальчик.

— Господи Боже на небесах! — воскликнул Купер. — Джейкоб Флетчер знает Стэнли. Он прибыл в Бостон на корабле Стэнли! — Он снова повернулся к Джимми Рэндольфу. — Что ты знаешь о Джейкобе Флетчере? — крикнул он.

Но Джимми Рэндольф больше ничего ни о чем не знал, как бы ему ни угрожали.

(Со временем, будучи завербован на службу на корабль Купера, Джимми Рэндольф научился говорить правильно и в конце концов стал считать себя новоангличанином. Он стал гражданином, неплохо зарабатывал на жизнь рыбалкой и женился на девушке из Йорктауна, Вирджиния).

40

А теперь слушайте внимательно, ребята, ибо ваш дядюшка Джейкоб собирается вскрыть кожух, скрывающий Государственную Машину, чтобы вы могли заглянуть в ее механизмы.

В 1724 году лорд Эммануил Скроуп-Хау женился на Мэри Софии, дочери баронессы Кильмансегге, которая была любовницей короля Георга I, что делало Мэри Софию незаконнорожденной дочерью короля. У лорда Эммануила и Мэри Софии были дети, вторым из которых был Ричард (Черный Дик) Хау, который, следовательно, приходился кровным племянником королю Георгу II, двоюродным братом королю Георгу III, а лучшей родни для моряка и не придумаешь.

И немудрено, что, поступив мальчишкой в дядюшкин флот короля Георга и отслужив шесть лет в учениках, юный Ричард Хау в один и тот же 1745 год, когда ему было всего девятнадцать, был произведен сперва в лейтенанты, затем в коммандеры, а следом и в капитаны — даже Нельсону не снился такой взлет. Все это весьма интересно и весьма важно для моей истории, ибо тот самый Черный Дик, которому теперь было шестьдесят девять лет и который обладал всей властью, сопутствующей огромному старшинству и королевской крови, и был председателем моего военно-полевого суда, созванного на борту «Куин Шарлотт» на Спитхедском рейде в декабре 1795 года.

Проще говоря, я хочу сказать, что Черный Дик был человеком, который во флотских кругах мог творить все, что ему заблагорассудится, не отчитываясь ровным счетом ни перед кем, и хоть по воде, черт побери, ходить, если б ему вздумалось.

Итак, меня доставили к борту «Куин Шарлотт» после обеда, когда трибунал расположился с удобством и был во всех отношениях готов к действию. Я был одет с ног до головы в одежонку со шкиперского склада «Диомеда» и выглядел как простой матрос. Но ничего другого у меня не было, и пришлось довольствоваться этим.

Трибунал заседал в великолепной адмиральской каюте на корме, и меня ввели и поставили перед ними. Позади меня для охраны стояли морские пехотинцы, сбоку — стол и писарь для ведения протокола, а передо мной во всей парадной форме восседал суд. Справа налево сидели: капитан «Куин Шарлотт» сэр Эндрю Снейп Дуглас, капитан «Сандромеда» сэр Гарри Боллингтон, сам Черный Дик, затем капитан «Даноссофоса» Уильям Бедфорд и, наконец, капитан «Принса» Чарльз Пауэлл Гамильтон.

Каждый из них был известным светилом из клики Хау, на которого можно было положиться: он пойдет за Черным Диком куда угодно — хоть в пекло вражеского огня, хоть подписывать заранее состряпанный приговор.

И вот — к делу. Писарь спросил меня, являюсь ли я Джейкобом Флетчером из Полмута в Девоне, и я ответил, что да. Писарь объяснил мне процедуру и указал, что капитан Снейп-Дуглас назначен моим защитником. (Это был удар. Я надеялся на Гарри Боллингтона, под началом которого служил на «Фиандре» и которому спас жизнь в абордажной схватке).

Затем писарь зачитал подробности убийства мною боцмана Диксона с вербовочного тендера «Буллфрог» в девяносто третьем году. У них были свидетели и показания под присягой, и любой дурак понял бы, что дело доказано без всяких сомнений. Тот факт, что Диксон был злобным скотом, заслужившим свою участь, не имел ни малейшего веса. Затем, для пущей убедительности, суд к своему полному удовлетворению доказал, что я нарушил данное мною джентльменское слово, чтобы бежать из-под стражи, и так далее до самой Ямайки.

На этом этапе дела вашего дядюшки Джейкоба выглядели мрачно. Все члены трибунала смотрели на меня с каменными лицами. Даже Гарри Боллингтон, неблагодарный ублюдок. Тут Черный Дик хлопнул ладонью по столу, требуя тишины, и завел речь.

— Флетчер, — говорит он, — мы выслушали доказательства против вас, доказательства ясные и не допускающие сомнений. — Он пристально посмотрел на меня, и я увидел в его глазах смерть. Что для него значила жизнь еще одного бедолаги после полувека крови и резни? — Но, — продолжает Хау, — вы, несомненно, спасли свою страну от великой угрозы враждебного вмешательства Америки в нашу войну с французами. — Ей-богу, это звучало уже лучше, а дальше стало еще лучше. — Более того, Флетчер, — говорит Хау, — мне известно о вашей роли в том, что французы были принуждены к бою в июне прошлого года. — Он откинулся на спинку стула и посмотрел на остальных членов трибунала. — Любое из этих деяний, будь оно совершено офицером морской службы, неминуемо привело бы к его повышению и даже пожалованию дворянства! Вы согласны, джентльмены?

— Так точно! — сказали они, и будь они прокляты, если это неправда. Но ни один из этих паршивцев не улыбнулся и не одарил меня дружелюбным взглядом, особенно сам Черный Дик.

— Однако, мистер Джейкоб Флетчер, — говорит Хау, — вы не состоите на морской службе. Вы состоите исключительно на своей собственной службе, и дело в том, сэр, что мне не нравитесь ни вы, ни ваши методы, ни то подлое оружие, которое вы продемонстрировали как действенное средство, с помощью коего нация, не обладающая флотом, может атаковать флот более могущественной державы.

Так вот оно что. Сэмми Боун был прав все эти месяцы назад. Неважно, сколько раз я спасу Англию, они не простят мне того, что я сделал это с помощью подводных мин.

— Доктор Миллисент уверяет нас, — говорит Хау, постукивая пальцем по документу, который, как я понял, был написан Миллисентом, — что если бы среди команды вашего аппарата не вспыхнула борьба, то он бы сработал так, как задумал его создатель, и тем самым переписал бы все правила войны. — Он помолчал и осмелился озвучить кошмар, который я заставил его увидеть во сне. — Что, если французы воспользуются вашим примером? — говорит он. — Что, если даже сейчас под этим кораблем рыщет рой подводных аппаратов? Это как раз та самая немужская, нехристианская, трусливая уловка, от которой французы придут в восторг!

Головы за столом снова мудро закивали.

— Флетчер, — говорит Хау, — вы навязали вниманию Англии устройство, которое ей не нужно и в котором она не нуждается, и от которого могут выиграть лишь ее враги… и все же… вы в одиночку спасли своего короля и свою страну от катастрофы, и более того, я со всех сторон слышу, что вы исключительно хороший моряк, мастер канонирского дела, умеете вести за собой людей и сущий Геркулес в рукопашной схватке! — Он впился в меня взглядом. — Нет, сэр! — говорит Хау. — Не ухмыляйтесь! Я излагаю факты и не считаю их комплиментом. Правда в том, мистер Джейкоб Флетчер, что, как и мой брат, сэр Брайан, я, черт побери, не знаю, что с вами делать, и можете благодарить тот день, когда родились на свет, за то, что сэр Гарри Боллингтон помнит оказанную ему услугу и потому имеет к вам некое предложение! — Хау бросил грозный взгляд на Гарри Боллингтона. — Скажите ему! — приказал он.

Боллингтон посмотрел на меня и заговорил.

— Флетчер, — говорит он, — после битвы у Пассаж-д’Арон, где вы спасли меня от французского штыка, я предлагал содействовать вашему продвижению по морской службе…

— Как и я, после Славного Первого июня! — прорычал Хау.

— Совершенно верно, милорд, — говорит Боллингтон. — И вот теперь, Флетчер, мы пришли к этому. — Я затаил дыхание. Сейчас прозвучит приговор. — Его светлость и я, и члены этого трибунала сознаем свой долг перед вами, от которого честь не позволяет уклониться. Этот долг превосходит другие соображения, и мы долго искали способ его исполнить.

— Кончайте, Боллингтон! — говорит Хау. — К делу!

— Есть, милорд, — говорит Боллингтон. — Суть в следующем: все обвинения против вас будут сняты.

Безграничная радость хлынула в меня. Я избежал петли и был свободен! Что бы они ни сделали со мной после этого, рано или поздно я окажусь на берегу и смогу следовать своим природным склонностям. Будет трудно построить новое дело, но ведь именно строительство мне и нравится, как я всегда говорил.

— При условии, — продолжал Боллингтон, — что вы поступите на морскую службу в чине мичмана, на корабль по нашему выбору, под командование капитана по нашему выбору, и торжественно пообещаете навсегда оставить ваши неподобающие связи в торговле.

Проклятье! Это был удар, но я пообещаю все, что они предложат, лишь бы избежать виселицы. А из флота всегда можно будет уйти через год или около того. Это все равно был хороший выход.

— Даю вам мое торжественное слово, сэр Гарри! — серьезно говорю я.

— Даже близко не годится, увертливый вы мерзавец! — выпалил Хау и ткнул в меня пальцем. — Я знаю цену вашим обещаниям, сэр! — он поторапливал Боллингтона взмахом руки. — Давайте, сэр Гарри! — говорит он.

— Именно так, милорд, — говорит Боллингтон и впивается в меня взглядом.

— Таково наше решение, Флетчер, — говорит он. — Убить двух зайцев одним выстрелом. Мы обеспечим, чтобы ваши несомненные дарования были поставлены на службу вашей стране, и исполним наш долг перед вами, произведя вас в лейтенанты по прошествии приличного срока: скажем, через шесть месяцев после того, как вы прибудете на свой корабль.

— Все вопросы выслуги, свидетельства о квалификации и тому подобное будут для вас улажены, — перебивает его Хау, — и вы будете держать экзамен на лейтенанта, который вы сдадите.

— Совершенно верно, милорд, — говорит Боллингтон. — И тогда, Флетчер, вы посвятите свою жизнь Службе, исключив все прочие интересы. — Он сделал паузу, чтобы дать мне это осознать, и добавил решающий довод: — Вы признаны невиновным в убийстве боцмана Диксона, однако обвинение в мятежном нападении на лейтенанта Ллойда, совершенном вами при побеге из-под его стражи в Портсмуте в прошлом году, еще не предъявлено.

Холодный ужас охватил меня, когда я осознал, какую ловушку они приготовили, эти джентльмены, свысока смотревшие на меня за мои подводные дела. Я оглушил Ллойда, когда он конвоировал меня в тюрьму. Я-то думал, этот незначительный случай давно забыт.

— Как вы знаете, Флетчер, — говорит Боллингтон, — наказание за мятеж и нападение на офицера — смерть.

— Вот поэтому нам и не нужно ваше слово! — сказал Хау, улыбнувшись единственный раз за все заседание.

— Могу я продолжить, милорд? — спрашивает Боллингтон.

— Продолжайте! — говорит Хау.

— За вашей карьерой будут следить, Флетчер, — говорит Боллингтон. — И если вы уклонитесь, или попытаетесь схитрить, или, хуже того, станете снова якшаться с торговлей, то вновь окажетесь перед этим судом…

— И тогда, клянусь Богом, мы вас повесим! — говорит Хау, ударив кулаком по столу. — Повесим как проклятого неблагодарного щенка, который отверг дар королевского патента, за который тысячи людей получше вас отдали бы руку или ногу!

— Несомненно, повесим! — говорит Боллингтон.

— И знайте, сэр, — говорит Хау, — что на этом моя щедрость иссякнет. Вы покидаете меня свободным человеком, почти что произведенным в офицеры. Но после этого не ждите от меня ничего. Вы должны пробиваться сами. Ни я, ни кто-либо из присутствующих не станет вам покровительствовать или продвигать вас.

— Совершенно верно, — говорит Боллингтон.

— Ну, сэр, — говорит Хау, — отвечайте! Вы принимаете это предложение или выбираете виселицу?

Я был так ошеломлен, что едва мог думать, не то что говорить, так что Хау ответил за меня.

— Молчание мы принимаем за благодарное согласие, мистер Флетчер, — говорит он. — Я предлагаю вам свою руку, сэр, в знак последней благодарности.

Он протянул руку, и я ее пожал. Остальные сделали то же самое, но без малейшей теплоты.

— А теперь можете идти, — говорит Хау. — Но мой секретарь проводит вас, чтобы уладить некоторые последние детали.

Вот и все. Я, оцепенев от ужаса, пошатываясь, вышел. Писарь последовал за мной. Мы вошли в дневную каюту Хау, где были разложены другие бумаги. «Последние детали» Хау состояли в предоставлении одежды, припасов и некоторой суммы денег на мои неотложные нужды, а также ряда документов (уже с печатями, штемпелями и ожидавших лишь моей подписи), которыми я окончательно отказывался от всех притязаний на наследство Койнвудов, а также на мои деньги, владения и любое другое имущество на Ямайке и в Бостоне.

— Это обязательно? — спросил я.

— О да, — сказал писарь. — Его светлость желает, чтобы вы знали: от этого зависит все решение по вашему делу. Вы должны полностью отказаться от всех денежных интересов и коммерческих связей.

И вот так, ребята, славные мои ребята, флот превратил вашего дядюшку Джейкоба в морского офицера, и так эти черти навсегда лишили его единственного истинного призвания.

41

«Ваши предложения руки и сердца, столь часто повторяемые в ваших многочисленных письмах, всегда будут вызывать у меня высочайшее уважение и во многом помогут стереть всякий след воспоминаний о том досадном происшествии, что имело место между нами. Будьте уверены, я стремлюсь простить вас, и, если вы посетите Лондон, двери моего дома для вас открыты».

(Из письма от 5 июня 1796 года от леди Сары Койнвуд, Далидж-сквер, Лондон, капитану Дэниелу Куперу, Бостон).

*

Леди Сара подписала письмо нелепому Дэниелу Куперу и счастливо улыбнулась, думая о ядовитой стреле, которую она отпустила, завуалированно намекнув на события той ночи на балу. Она загнула к середине треть дорогой, с золотым обрезом, писчей бумаги, а затем завершила манипуляции, превращавшие лист в почтовое отправление.

Она запечатала его воском, надписала адрес и положила к другим, только что законченным. В этот момент в дверь ее личных покоев раздался сдержанный стук, и вошел ее новый стюард, Бландиш. Он нес серебряный поднос, доверху заваленный бумагами. Он приблизился и благоговейно положил их рядом с ней на столик для письма из атласного дерева с позолоченной бронзой, за которым она сидела в сияющем кресле с подлокотниками в виде львиных голов, отделанном в едином стиле со столиком.

— Эскизы от архитекторов, миледи, — сказал Бландиш. — Для новой овальной столовой.

— Ах! — сказала она и потянулась к верхнему листу. Это был внушительный фолиант с акварельными иллюстрациями, прекрасно представленный в богато украшенной папке.

— Кхм, — кашлянул Бландиш с почтительной тактичностью хорошо вышколенного слуги.

— Что? — сказала его госпожа, и ее глаза чуть сузились. Она не привыкла, чтобы ей мешали немедленно удовлетворять свои желания, тем более слуга.

— Новые лакеи, миледи, — сказал он. — Они собрались в саду для вашего смотра.

— А-а-а-ах! — хмурый взгляд исчез. — Благодарю, Бландиш, — сказала она. — Я сейчас же приду. Можешь идти впереди.

Она поднялась, он отступил в сторону. Она поплыла вперед в шелесте надушенного муслина. Он распахнул дверь. Она спустилась по лестнице. Он попятился и преклонил перед ней колено. Она пронеслась через холл, в библиотеку, к огромным стеклянным дверям, ведущим в сад с его великолепными цветами и штатом уличной прислуги. Бландиш ухитрился распахнуть двери и, поклонившись, пропустить ее.

Снаружи теплое солнце делало сад еще прекраснее и украшало четырех очень красивых молодых людей, выстроившихся в ряд. Согласно строгим предписаниям, каждому было меньше двадцати лет, каждый был щегольски одет в модную одежду, каждый был высок, строен и мускулист, у каждого была гладкая и блестящая черная кожа. Они сняли шляпы и грациозно поклонились, когда появилась миледи.

Сара Койнвуд счастливо вздохнула. Она ничего не забыла. Она не забыла своего разочарования от того, что так и не смогла в полной мере насладиться Расселасом. Она не забыла невыразимых мук Ямайки. Она не забыла приятной передышки в Бостоне (довольно милый городишко, но не сравнить с Лондоном или Парижем).

Прежде всего, она не забыла мистера Джейкоба Флетчера. Но сегодня Флетчер мог подождать, а память о Расселасе — нет.

ПОСТСКРИПТУМ

В воскресенье, девятого января 1796 года, несчастный треклятый мичман вскарабкался в шлюпку на портсмутской пристани со своим морским сундуком, форменным сюртуком, треуголкой, шинелью, шарфом и толстыми шерстяными перчатками. Он проклинал жестокую судьбу, свинцово-серое небо, злой ветер и мокрый снег, который этот злой ветер гнал над мерзкими серыми водами. Он сощурился и вгляделся в сторону Спитхеда, пытаясь разглядеть свой корабль, бриг-шлюп «Серпент».

Это был я: мичман Джейкоб Флетчер, поступающий на корабль Его Величества в качестве молодого джентльмена. Настроение у меня было прескверное, и мне очень не хватало Сэмми Боуна, которого, к моему горю, я больше никогда не видел, хотя и слышал о нем годы спустя и утешался тем, что он пережил войны с маронами и счастливо жил со своей девушкой-мустифино. Мне не хватало и Люсинды, и даже, как ни странно, Кейт Бут.

Лодочник и его жена, краснолицые, с красными руками, оба дымящие трубками, взяли меня на борт и с помощью своего выводка детей столкнули шлюпку в воду. Шлюпка поплыла, лодочник и его жена налегли на весла, а я проклинал все мироздание, и к тому времени, как мы подошли к борту «Серпента», я погрузился в глубокое уныние. Но я заплатил лодочнику, поднялся по трапу, пока матросы втаскивали на борт мой сундук, и нахмурился, увидев вокруг неряшливость и расхлябанность.

В этом не было ничего удивительного, ибо по милости Черного Дика и его приспешников, проявивших толику юмора, корабль, на который я поступал, находился под командованием некоего Катберта Персиваля-Клайва, или Паршивого Перси, как его больше знали. Он был тупоголовым болваном, с которым я служил на «Фиандре», но его отец был сахарным миллионером сэром Реджинальдом Персивалем-Клайвом, а мать — сестрой премьер-министра Билли Питта. Так что Перси произвели в лейтенанты, а затем в коммандеры и дали ему «Серпент» в полное и безраздельное владение. В данный момент он уже несколько недель с комфортом обитал в гостинице на берегу, оставив свой корабль под командованием боцмана. Боцман был ленивым разгильдяем, и корабль пришел в полный упадок.

Стоило мне ступить на засаленную палубу и осмотреться, как ко мне подошли трое унтер-офицеров. Это были сам боцман и двое его помощников. Они мнили себя суровыми мужиками — лица обветрены, кулаки тяжелы. У боцмана в кулаке покачивался линек, у двоих других за поясами торчали дубинки. Все они, как и я, были укутаны в зимнюю одежду.

— А ты еще кто таков будешь, салага? — бросил боцман, дерзко притворяясь, будто не замечает треуголку, ясно говорившую о моем чине.

Его помощники свирепо уставились на меня и выпятили подбородки, как бульдоги. И в тот же миг черная тоска улетучилась. Больше всего на свете мне хотелось на ком-нибудь сорвать зло за все, что со мной стряслось, а с моими-то габаритами что один противник, что трое — разницы никакой. Поэтому я, не говоря ни слова, снял треуголку, шинель, шарф и перчатки и слегка размял затекшие в шлюпке руки и ноги, ибо в ближайшие пару минут предстояла жаркая работенка.

Примечания

1

Никакие мои увещевания не могли удержать Флетчера от сквернословия и даже богохульства, и лишь под прямой угрозой насилия я был вынужден записывать его слова. Посему пусть всякий, кто читает эти тома, помнит, что я вел запись под крайним принуждением. С. П.

(обратно)

2

Здесь необходимо заметить, что рост Флетчера составлял шесть футов и шесть дюймов, весил он восемнадцать стоунов и обладал огромной силой. Более того, он был превосходным морским офицером, обученным по стандартам Королевского флота, и особенно сведущ в навигации и артиллерийском деле. Его напускное презрение к этим достоинствам проистекает из того, что обладание ими мешало ему осуществить мечту всей его жизни — сделать карьеру в коммерции. С. П.

(обратно)

3

Заметьте порочность, заключенную в этих словах! Золотые монеты, очевидно, поступили от непримиримого врага Англии — французского правительства, чьи изворотливые агенты использовали Хьюза как марионетку, чтобы нанести удар по родной земле Флетчера. С. П.

(обратно)

4

Притворство и позерство! Флетчер гордился своей силой и в более поздние годы развлекал дам после ужина, беря железную кочергу у камина и скручивая ее в узел. В более буйные вечера, в присутствии более буйных так называемых дам, он сажал по одной на каждое плечо и бегал с ними вверх-вниз по лестнице, пока они визжали в неудержимом восторге. С. П.

(обратно)

5

Вместо «стаканчик» читать «бутылку». С. П.

(обратно)

6

И снова тщеславие и жеманство. Флетчер любил море, любил корабли и глубоко гордился своими морскими навыками, но никогда не признавался в этом прямым текстом. С. П.

(обратно)

7

Много лет спустя источники на Ямайке сообщили мне, что миссис Годфри и ее семья получили от леди Сары Койнвуд отступные, чтобы они могли безопасно уехать вглубь острова, опасаясь маронов, а миссис Годфри передала леди Саре для Флетчера письмо с объяснениями, которое леди Сара уничтожила. С. П.

(обратно)

8

Ямайку миновали большие бедствия. Нападение маронов на Монтего-Бей было слабым и плохо организованным. Форт устоял, и всеобщего восстания рабов не произошло, поскольку они не разделяли дела маронов. Лорд Балкаррес оправился от падения, переформировал свои войска и провел успешную кампанию против повстанцев. С.П.

(обратно)

9

Лейтенант (позднее генерал сэр Родни) Паркер и рядовой Саймонс 83-го пехотного полка благополучно достигли берега и в конце концов воссоединились со своим полком. Позднее, в письме в газету «Таймс» в 1823 году, сэр Родни обвинил Флетчера в том, что тот умышленно бросил его в море, изложив версию этих событий, заметно отличающуюся от версии Флетчера. Скандальные подробности последующих нападений Флетчера на сэра Родни, сначала в Оперном театре, а затем в магистратском суде на Боу-стрит, слишком хорошо известны, чтобы заслуживать повторения. С.П.

(обратно)

10

Ложь! Флетчер любил флот до глубины души. С.П.

(обратно)

11

У Флетчера было много предрассудков, все они были сильны и глубоко укоренились. Но его ненависть к акцизной службе была крайней. Объяснение этому кроется в истории с мексиканскими изумрудами, о которой он расскажет позже в своих мемуарах: кровавой истории о беззакониях, не делающей чести самому Флетчеру. С.П.

(обратно)

12

Как секретарь Флетчера, я счел своим долгом в последующие годы передать в его руки некоторые письма, извещавшие его о том, что мистер Езекия Купер на самом деле не был настроен против него леди Сарой Койнвуд, а остался ему верен. Это был единственный раз, когда я видел, как он плачет. С. П.

(обратно)

13

Профессор Дэвид Беркхилл-Хауарт, знаменитый натурфилософ и магистр Сайдингс-колледжа в Кембридже, придерживается мнения, что жидкостью в фиалах было купоросное масло, а порошком — хлорат калия. Он сообщает, что эти ингредиенты при смешивании самовоспламеняются в точности так, как описывает Флетчер. С. П.

(обратно)

14

Флетчер позже выражал убеждение, что столь колоссальное разрушение, причиненное «Калифеме», не могло быть вызвано лишь 200 фунтами пороха в «дикобразе». По его мнению, детонация мины, должно быть, вызвала взрыв части или всей крюйт-камеры «Калифемы». С. П.

(обратно)

Оглавление

ВСТУПЛЕНИЕ

ПРОЛОГ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

ПОСТСКРИПТУМ

*** Примечания ***