С тобой и навсегда! [Алексей Птица] (fb2) читать онлайн

Алексей Птица Конструктор живых систем: С тобой и навсегда!

Глава 1 Место сбора

Только когда они вошли в поезд, Женевьеву отпустило напряжение, хотя нет, даже позже, когда их пригласили попить чаю в штабной вагон военного состава, на котором они и следовали в Великий Новгород. Оказавшись в более спокойной обстановке, она перестала нервничать и немного отвлеклась от собственных переживаний.

Страх за себя и мать в сложившихся обстоятельствах несколько блек от любовных переживаний, но именно этот страх и толкнул её на решительный поступок. Их жизни угрожала опасность, а что может заставить думать человека о продолжении жизни, как не смертельная опасность?

Стремительный ход неожиданных событий просто захватил её. Разрешение матери, страстный поцелуй, броневик, пахнущий внутри смертью, быстрая езда, ожидание нападения, расставание безо всяких сантиментов, и вот они уже едут домой под мерный перестук колёс. Едва она додумала эту мысль, как вспомнился её первый поцелуй с Дегтярёвым.

Это действительно оказался её первый поцелуй, самый настоящий, самый сладкий. Никогда до этого она ни с кем не целовалась, и даже не тренировалась на кошках, как ей в шутку говорила одна подружка. Жаль, что всё так смазано получилось, и она даже не успела распробовать это новое для себя прекрасное чувство. Вот только они слились устами, и сразу же тревожно забилось сердце, ведь надо спешить. Она очень боялась, что в этот момент может случиться то, что помешает ей уехать из Павлограда, и только поэтому не потеряла голову от любви.

Между тем, в штабном-вагоне все только и обсуждали подавление восстания. Разговоров много, и они пугали её, маман же внимательно вслушивалась, спрашивала, уточняла, делала какие-то замечания, пока они не возвратились обратно в небольшое купе, специально выделенное для них. Когда они улеглись под мирный перестук колёс, мать спросила её.

— О чём ты разговаривала с бароном вчера, дочь?

— Так, ни о чём, а почему ты спрашиваешь?

— Хочу знать, насколько ты окажешься честной со мной.

— Я всегда с тобой честная, мама.

— Тогда рассказывай честно и подробно.

Лёжа пожимать плечами неудобно, да Женевьева и не хотела этого делать, она немного помедлила, собираясь с мыслями, и стала рассказывать. Ей действительно ничего скрывать не требовалось.

— Мы разговаривали обо всём интересном для нас, об искусстве, литературе, учёбе, и в тоже время ни о чём конкретном, что могло бы тебя заинтересовать, маман.

— Гм, верю, и как показал себя барон в роли собеседника?

— Знаний недостаточно у него, чувствуется, что он провинциал, многое и о разном слышал, но мало видел или встречал.

— Это естественно, среда формирует сознание, а гимназия Крестополя, хоть и предоставляет знания на уровне любой другой гимназии Павлограда или другого города, не может дать развитых собеседников вне её. Там встречается мало технической или интеллектуальной элиты, всё больше торгаши, да южные дикари с достатком. Ты целовалась с ним? — вдруг резко перешла на другую тему мать.

— Маман! — возмущённо пискнула Женевьева.

— Что? Ты сказала, что будешь честна с матерью. Так целовались?

— Да, — помедлив, призналась Женевьева.

— Руки распускал?

— Мама!

— И?

— Нет, просто поцеловались и побежали вниз.

— Наверное, не успел, — вдруг насмешливо сказала мать.

— Что, значит, не успел? Он и не пытался, он даже боялся ко мне прикоснуться, если бы я сама не подставила ему губы.

— О, какая у меня, оказывается, решительная дочь. Страшно подумать, что ты могла сотворить, если бы времени у вас оказалось побольше.

— Мама! — опять возмущённо пискнула Женевьева, — как ты можешь обо мне так думать⁈

— Эх, глупышка, ладно, мы обе с тобой напуганы и хотим, чтобы это всё скорее закончилось. Барон, возможно, сейчас уже готовится к бою, и неизвестно, что его ждёт дальше, а так хоть поцеловаться с тобой успел. Тоже, наверное, в первый раз.

— Мама, а если он погибнет?

— Надеюсь, что нет, и ты надейся, глупая девчонка. Как приедем, в церковь сходи, помолись, да свечку ему за здравие поставь. Хорошая он партия для тебя, и видно, что любит всей душой, такое редко случается в нашей среде. Для графини выйти замуж по любви — редкостная удача. Отцу я говорить ничего не стану, но знай, что я на твоей стороне, и не против, если ты с ним начнёшь встречаться, да и если замуж вдруг вздумаешь за него выйти, то я не стану препятствовать. Открыто говорить об этом я не могу, но хочу, чтобы ты знала и понимала. А дальше — всё в руках Божьих.

— Мама, я сейчас заплачу!

— Вот ещё! Всё будет хорошо, не одна ты станешь молиться за своего барона. Ты хоть замуж за него хочешь?

— Хочу, — еле слышно призналась Женевьева.

— Всё, тогда спать, — оборвала разговор мать и демонстративно отвернулась от дочери, принявшись кутаться в одеяло и размышлять о том, не сказала ли она чего лишнего.

А Женевьева ещё долго ворочалась, перебирая в уме события прошедшего дня, пока мерный перестук колёс поезда окончательно не утомил её, погрузив в крепкий, без сновидений сон.

* * *

Добравшись до нужного адреса, я оглядел ничем не примечательно здание, на входе в которое также никто не стоял. Войдя внутрь, я обнаружил неизвестную мне ранее частную контору. В данный момент она не работала, а вместо неё здесь находился пункт по приему и направлению таких, как я, «добровольцев».

Сразу за дверью меня встретили два жандарма, вооружённые револьверами, а немного дальше располагался стол, за которым сидел ещё один жандарм в звании поручика и заполнял документы.

— Барон Дегтярёв, — отрапортовал я, протянув ему заранее вынутый из внутреннего кармана пропуск, — прибыл по поручению ротмистра Радочкина.

— Барон Дегтярёв, — задумчиво произнёс поручик, бегло просматривая списки и сверяя их с моим пропуском.

Поиск длился всего с десяток секунд, так как списки оказались весьма небольшими.

— Проходите на второй этаж, первая дверь справа, там обязательно будут находиться перед ней люди, не ошибётесь.

— Благодарю! — и я отправился наверх.

Я опоздал совсем немного, и приём собранных добровольцев оказался в самом что ни на есть разгаре. Всего в небольшом коридоре стояло человек десять, каждый из которых, согласно стихийно возникшей очереди, заходил в единственный кабинет и через какое-то время покидал его, чтобы пройти в два других, на выбор.

Эти кабинеты располагались дальше по коридору, из них почему-то обратно никто не выходил. Я пока не знал причину, да и не стремился, решив, что вскоре всё равно узнаю, как только дойдет моя очередь. Собравшийся разномастный народ и одет был по-разному, но в мундире не оказалось никого, кроме меня. Никто из ожидающих приёма не пытался разговаривать с другими, каждый сосредоточенно думал о своём, не стал разговаривать и я, также найдя, над чем поразмыслить.

После меня к кабинету подошли ещё два человека, на этом поток добровольцев иссяк. Наконец подошла моя очередь заходить и, решительно потянув дверь за ручку, я шагнул внутрь, с любопытством оглядывая внутреннее убранство открывшегося моим глазам помещения. Большая комната, куда я попал, оказалась выдержанной в спокойных тонах и вмещала в себя два шкафа и два стола, за которыми, соответственно, сидели два человека, рядом с возвышающимися стопками бумаг.

Ближайший ко мне отложил документ, оставшийся от предыдущего посетителя, поднял на меня светло-серые глаза и произнёс.

— Слушаю вас!

— Барон Дегтярёв, — назвался я и протянул всё тот же пропуск.

Человек взглянул на него и почти мгновенно понял, в какой стопке лежат мои документы. Потянувшись к ней, он сразу вынул нужный лист, быстро с ним ознакомился и произнёс.

— Интересный дар. Дар защитный, — бросил он уже своему напарнику, усатому пожилому мужчине. Тот быстро пролистал уже свои бумаги, нашёл нужную и передал её первому.

— Вам в последний кабинет по коридору, бумаги возьмите с собой, там всё скажут и отправят к месту назначения. Спасибо за выполнение вами долга перед империей! А я вас более не задерживаю.

Забрав бумаги, я вышел из комнаты, отправившись в указанный кабинет. Постучавшись в нужную дверь и открыв её, я попал в помещение, где меня ждал всего лишь один человек, который, едва взглянув на меня, сразу же вопросительно-утвердительно произнес.

— Барон Дегтярёв?

— Он самый, — удивился я.

— По фото узнал. Давайте документы, что вам вручили в первом кабинете. Так-так, ага. Посмотрим, в какую команду вас лучше всего определить.

Несколько минут чиновник от жандармов думал, какое решение ему принять, пока видимо не решился на наиболее приемлемый, по его мнению, результат.

— Пойдёте в штурм-команду «Р», вот направление, остальное узнаете и получите на месте, не исключено, что вы можете попасть и в другую команду. Идите вон в ту дверь, через неё попадете в коридор, по нему пройдёте до конца, на выходе вас встретят и определят куда нужно.

Я оглянулся в указанном направлении и с удивлением увидел, что из кабинета вели две двери, помимо той через которую я сюда вошёл. Удивлённо покачав головой, я прошёл мимо чиновника, мимоходом подумав, что ларчик-то просто открывается. Теперь понятно, почему все сюда заходят, а никто не выходит, и очередь тает.

За указанной дверью оказался узкий и пыльный коридор заброшенного служебного помещения, на полу которого виднелись слабые отпечатки ног прошедших сегодня по нему людей. Здесь до этого времени никто не ходил, уж не знаю по каким причинам, а вот сейчас пришлось.

Коридор быстро вывел меня на задний двор, где стоял, почти уткнувшись в крыльцо чёрного выхода, военный грузовик с наращенными с помощью металла бортами. Возле него топтались несколько человек, а внутри кузова сидели ещё пара десятков самого разного возраста и положения, одетых, в основном, в цивильное платье.

Возле кабины курили двое, в которых безошибочно можно было угадать начальников, причём не простых, несмотря на то, что одеты они оказались в ранее невиданную мною форму, без знаков различий.

— Последний или ещё будут? — обратился ко мне тот, что курил тонкую сигарету, другой, сжимающий в руках трубку, вопросительно посмотрел на меня, но ничего не сказал.

— Не знаю, мне сказали, я пошёл, но в коридоре оставалось ещё человек пять.

— Ага, значит, последний. Ладно, докурим, как раз минут пять и пройдёт, и станет ясно, ждать или нет. Давай документы, посмотрю.

Я протянул бумаги.

— Ясно, будешь курить или сразу полезешь в кузов?

Я пожал плечами, я не курил, но и в кузов лезть не хотелось, хотя мы долго стоять здесь всё равно не станем.

— Я не курю.

— Тогда полезай, скоро поедем.

Я кивнул и, подойдя к машине, вытянул вверх руки, подтянувшись, перекинул ногу на борт, после чего одним рывком очутился в кузове. Рядом с бортом имелось свободное место, куда я и уселся, потеснив сидевшего рядом довольно пожилого мужчину.

— Вот и молодёжь подтянули. Эх, куда мы катимся⁈

— Вперёд покатимся, — хмуро бросил другой мужчина, примерного того же возраста, что и говоривший, с бледным, словно выбеленным лицом, покрытым частыми веснушками, разбросанными по его поверхности в хаотичном порядке.

— Не скажите, мы с вами уже пожили, семьи завели, детей, а у юноши даже невесты возможно нет. Ведь нет же?

— Нет, — выдавил я из себя, справедливо полагая, что поцелуй Женевьевы, хоть и исключительно приятный для меня, не нёс ничего, кроме признания взаимной симпатии.

— Вот видите, как дело обстоит, а нам завтра-послезавтра в бой, да ещё какой? Эх, куда мы катимся…

— Скоро поедем, не унывайте, сударь, мы победим.

— Почему вы так думаете и уверены в том?

— Потому что у нас просто нет другого выхода и, насколько я понял, у вас дар один из самых сильных боевых, так ведь, господин Хорошев?

— О, откуда вы знаете мою фамилию?

— Видел вас на одной научной конференции, посвящённой навыкам применения дара. Вы там выступали с коротким резюме.

— А с кем имею честь разговаривать?

— Доктор Преображенский.

— О! Слышал, слышал.

Доктор ничего на это не сказал, а хмуро взглянул на меня и отвернулся в сторону заканчивающих курить наших начальников.

— Скоро поедем?

— Уже, — сказал один из них и, выбросив окурок в железную декоративную урну, что стояла рядом с крыльцом, пошёл садиться в кабину. Его собеседник, также докурил и, постучав трубкой по той же урне, неспешно выбил из неё сгоревший табак и, надсадно крякнув, полез на место водителя.

Зашелестел стартер, двигатель грузовика сразу же завёлся и затарахтел, выплёвывая через выхлопную трубу удушливые сизые клубы собственного выхлопа. Пока грузовик заводился, все стоявшие рядом с грузовиком стали залазить в кузов и, заняв свои места, приготовились ехать.

Водитель включил заднюю передачу, грузовик тронулся обратным ходом и, развернувшись, въехал в закрытую арку между домами. Притормозив перед выездом на улицу, водитель вдруг резко дал по газам и, выехав на улицу, помчался вперёд, везя нас по неведомому адресу.

Высокие борта грузовика не давали возможности нас рассмотреть с тротуаров и первых этажей, но и мы мало что видели, да мне этого и не сильно хотелось. Откинувшись спиной на борт, я вновь стал вспоминать расставание с Женевьевой. Этих воспоминаний мне хватит надолго, если не возникнут новые, которых я ждал очень сильно.

Вспомнив, ради чего и куда еду, я поморщился, и всё хорошее настроение улетучилось. Оно и понятно, нечему в такой ситуации радоваться, но и горевать пока рано, поживём — увидим. Да, достали всех уже эти анархисты. Пора с ними кончать. Грузовик резко ускорился, и я отвлёкся на дорогу.

Мы выскочили на широкий проспект и, проехав по нему минут пять, свернули на одном из перекрёстков влево. Дорога пошла в сторону Петровского залива, и грузовик ещё больше увеличил скорость, и так гнал до самых ворот одного из гвардейских полков, расквартированных недалеко от Царского села. Нас здесь явно ждали, потому что ворота открылись почти сразу, и мы беспрепятственно въехали на территорию расположения полка.

— Господа, мы на месте, — сказал нам старший машины, борта откинулись, и мы стали выпрыгивать на землю.

Не успели мы слезть с грузовика, как нас сразу же взяли в оборот и повели в сторону одного из зданий, которое оказалось штабом части. А дальше всё завертелось. Собеседование с несколькими офицерами части, получение и подгонка полевого обмундирования и личного оружия, обед, введение в курс дела, где нам кратко рассказали о предстоящем штурме.

Я, как бывалый, к тому же ещё молодой человек, всё это воспринимал как должное и абсолютно для меня приемлемое, а вот дяденьки постарше и потяжелее, в смысле веса, так не считали. Однако они сами согласились на все условия, а поэтому, если и возмущались, то вполголоса и недолго. Всего в нашем полку оказалось около сотни человек, вроде немного, но это для обычных людей с обычным даром. На самом деле — такое скопление дароносцев — уже удивительное событие, но я и сам не знал, каким именно даром обладал тот или иной человек, как не знали и они о свойствах моего дара.

После обеда нас стали делить сначала на десятки, ориентируясь по каким-то параметрам, затем на пятёрки, а потом даже на тройки. Получился странный конгломерат из разных групп, в одних находилось десять человек, в других пять или всего лишь трое. Меня сначала распределили в группу из десяти человек, а через какое-то время из пяти. Я подумал, что на этом моя пертурбация подошла к концу, но всё оказалось намного сложнее.

— Барон Дегтярёв? — спросил меня моложавый и подтянутый подполковник, что и занимался перераспределением.

— Так точно!

— Понятно, интересный у вас дар, сколько держать его способны?

— Сейчас около пяти минут.

— Отличный показатель! А скольких человек сможете прикрыть им?

— Не знаю, я не пробовал.

— А радиус действия вашего щита какой?

Я задумался, начал припоминать, потом высчитывать и, наконец, выдал ответ.

— До двух метров в диаметре, не больше.

— Ясно, неплохой результат, то есть под вашу охрану могут попасть не более трёх человек?

Я опять задумался над нелепой задачей, которая никогда передо мной не стояла.

— Скорее двоих, чем троих, или если трое, но небольшого роста и комплекции.

— Понятно, что же, постараемся подобрать специально под вас команду.

— Зачем? — вырвался из меня глупый ответ.

— Потому что ни у кого из всех присутствующих нет такого сильного защитного дара с таким большим радиусом действия и продолжительностью. Вот и выходит, что нам нужно подбирать под вас команду. Пятёрка для вас окажется слишком большой группой, а тройка из вас и ещё двоих штурмовиков слишком слабой. Нужно делать четвёрку, а это нетипично для военной науки, но придётся. Как говорил генералиссимус Суворов в своей «Науке побеждать»: «Воюют уменьем, а не числом, а от уменья происходит согласие».

На это у меня не нашлось, что возразить, да и смысла в моём ответе всё равно никакого не имелось, раз подполковник сам всё решил, тут командует он, а не я.

— Согласны работать в четвёрке и прикрывать щитом троих штурмовиков с боевым даром?

— Как скажете, — нейтрально отозвался я, чем вызвал у подполковника кривую улыбку. Судя по всему, он ожидал от меня геройского выкрика и фанатичного блеска в глазах.

Однако сильного желания воевать у меня не имелось. Одно дело, когда ты защищаешь свою жизнь или жизнь других в результате подлого, а подчас и неожиданного нападения, и совсем другое, когда приходится идти в атаку самому, да ещё и в наспех собранной команде, где ты а) никого не знаешь и б) никогда не стоял плечом к плечу перед ликом смерти.

Подполковник это понял и не стал «пытать» меня и развивать тему, а переключился на остальных присутствующих, задавая им вопросы и уточняя ответы. Это длилось ещё около часа, пока он со всеми не разобрался и не отпустил нас на ужин. А вот после ужина всех определили уже в окончательные группы, о чём и объявили на вечерней поверке.

Глава 2 Подготовка к штурму

— Барон Дегтярёв!

— Я!

— Вы назначаетесь в штурмовую группу № 15.

— Есть!

— Доктор Преображенский!

— Я! — отозвался мужчина с рыжей шевелюрой, что ехал со мной в кузове грузовика.

— Группа № 15.

— Слушаюсь!

— Господин Вемин!

— Я! — отозвался худой и нескладный мужчина среднего возраста, обладатель тёмно-карих глаз и кудрявой русой шевелюры, что торчала на его голове во все стороны непричёсанными прядями. Одетый в мундир чиновника тринадцатого класса он производил впечатления человека науки, а не войны. И уж тем более не того, кто готов идти воевать и убивать.

— То же самое, группа № 15.

— Слушаюсь.

— Барон Первых!

— Я!

— Вы назначаетесь командиром группы 15.

— Есть!

Я оглянулся посмотреть на новоиспечённого командира своей группы и наткнулся на внимательный взгляд свинцово-серых глаз человека среднего роста, с довольно приятным лицом, крепкого телосложения и, судя по решительному выражению лица, умеющего командовать. С первого взгляда я не смог определить, сколько ему лет, главное, что он старше меня, а чем он занимался до этого момента, я не мог догадаться, так как он уже переоделся в полевую форму, в отличие от всех нас.

Подполковник, что проводил поверку, перешёл к другой группе, также называя всех пофамильно, назначая в другие группы с разными порядковыми номерами, но я его уже не слушал. Меня назначили, и дальше я пойду в бой вместе с этими людьми, каждый из которых, как минимум, в полтора раза старше, чем я. Мне поручается их защищать в бою, как странно это на самом деле, они старше меня, а защищать их придётся мне.

— Всё, господа штурмовики, всем отбой, завтра вас ждёт боевое слаживание, тренировка и инструктаж перед началом двухдневных тренировок. А сейчас вы все можете отдыхать.

Строй, получив команду разойтись, сразу же зашевелился и распался. Отдыхать нам пришлось в палатках, что стояли недалеко от казарм. Палатки небольшие, всего на пару-тройку человек, иногда больше, но нам и находиться в них придётся всего пару ночей, поэтому большего и не нужно. Но оказалось, что для нас четверых выделили одну большую палатку, в ней мы и разместились.

— Ну, что же, теперь мы одна команда, или как говорят здесь, одна штурмовая группа. У нас есть целый час, чтобы наскоро познакомится и отойти ко сну, — сказал барон Первых, как представил его подполковник.

— Почему только час? — спросил доктор Преображенский, — у нас вся ночь впереди.

— Ночью нам необходимо выспаться, — пояснил Первых, — поэтому есть время не больше двух часов, а дальше, кто как заснёт, над этим я уже не волен. Меня зовут Анатолий Степанович Первых, я отставной пограничник в чине капитана, имею личное дворянство и титул барона, выслуженный за годы безупречной службы. Имею весьма интересный дар, как, наверное, и все в этой команде. Я умею скрытно передвигаться и находить различные лазейки и тайные ходы, ну и всё, сопутствующее этому. Стрелять и, собственно, воевать тоже, хотя всё больше в мелких, скоротечных стычках, в крупных не довелось. Комиссован по ранению, и вот Родина вновь призвала меня на свою защиту. Теперь прошу каждого высказаться о себе.

— Ну, раз так, тогда я следующий, — вызвался рыжий веснушчатый доктор Преображенский.

— Доктор Преображенский Вениамин Витальевич, земский врач, обладаю даром целителя, в частности, легко останавливаю кровь и произвожу прочие манипуляции. Воевал в последнюю войну, но недолго, больше в госпитале находился, но стрелять умею. Обладаю слабым защитным даром, но он действует недолго и закрывает едва ли всё тело.

Выслушав доктора, Первых повернулся к худому и нескладному чиновнику, проигнорировав меня.

— Вемин Пётр Александрович, инженер-химик, в данном случае даже не знаю, в каком качестве меня решат использовать, обладаю сильным боевым даром, бью электрическим разрядом на большие расстояния. Обращению со стрелковым оружием не обучен, не воевал.

Первых кивнул и, наконец, оборотился в мою сторону.

— Ну-с, молодой человек, а что скажете вы?

— Барон Дегтярёв Фёдор Васильевич, год назад выслужил титул барона, наследуемого дворянство лично, стрелять умею, воевать не воевал, но в стычках опыт имеется против бандитов и террористов, вынужденно.

— Доводилось убивать?

— Да, доводилось.

— Шрам заработали в подобном случае?

— Да, недавно получил после военно-полевых сборов.

— Да, я слышал об этих нападениях, там вас и ранило, получается?

— Да.

— Угу, я ещё удивился, увидев ваш шрам, слишком юный возраст, ещё и студент, да инженерной академии.

— Так получилось.

— Ну ладно, раз мы всё выяснили, то…

— Вы про дар не спросили.

— Ах, да, совсем забыл, и какой у вас дар, молодой человек? — не ожидая услышать чего-то серьёзного, спросил Первых.

— Защита от прямых воздействий любого вида оружия. Я формирую воздушный щит, что отражает все летящие в него снаряды и любые другие воздействия, или почти любые, я пока не знаю точно, всё не проверял на личном опыте. Не знаю, смогу ли я препятствовать удару электрическим разрядом, скорее всего, нет, но пули и энергию взрыва он останавливает.

— Надо же, вы меня удивили и одновременно обрадовали. Действительно, очень редкий дар. Выходит, нас собрали в группу, где есть обладатель сильного защитного дара, обладатель не менее сильного боевого дара, а кроме того, присутствует доктор и человек, умеющий прекрасно искать обходные пути и всевозможные подземелья, то есть я. Правда, доктор в команде из четырёх человек несколько жирно, я считаю, для нас.

— Вы забываете, господин Первых, что мы пойдём на задание в составе штурмовой группы гвардейцев, а их будет не меньше пары десятков, если не больше, и вот там-то я и окажусь весьма полезен, — тут же откликнулся на это доктор Преображенский.

— Да, действительно, я совсем забыл про них, тогда всё объяснимо. Что же, господа, мы узнали друг о друге самое главное, завтра предстоит тяжёлый день, поэтому предлагаю всем отдыхать.

Вемин только кивнул головой и, наскоро раздевшись, улёгся на свой топчан, явно не желая продолжать дальнейший разговор. Я с ним оказался солидарен и тоже стал укладываться спать, потому как мои мысли сейчас крутились только вокруг Женевьевы, а чтобы спокойно подумать о ней, мне нужно перестать общаться с другими и погрузиться в собственные фантазии, что давал лишь только сон.

А вот доктор не желал просто так ложиться спать без своего последнего слова.

— Сон должен быть крепким, тогда он приносит отдых и уму, и сердцу, а если ум занят делом, а сердце переживаниями, то они не дадут сразу заснуть, а значит, человек станет засыпать плохо и в итоге не выспится. Поэтому нужно обсуждать тему, пока не устанешь, чтобы легче заснуть.

— Да чего уж тут обсуждать, спать пора. Я всё для себя выяснил, а завтра узнаем и остальное, вон, уже химик спит, и юноша почти.

И действительно, Вемин уже тихо посапывал, временами откровенно похрапывая.

— Ну, что же, ваша правда, тогда спокойной ночи нам всем.

Первых улыбнулся, сказав: «Спокойной ночи», я повторил за ним, а химик громко всхрапнул и, поелозив на месте, перевернулся на другой бок.

Заснул я практически сразу, даже неожиданно быстро для себя самого. В тот момент, когда я вновь целовался с Женевьевой, спускаясь губами от её лица к шее и ниже, к началу груди, меня и вырубило, разом погрузив в сон.

Спал я крепко и практически без сновидений, разбудила меня, как и всех моих товарищей, утренняя побудка. Откинув тонкое шерстяное одеяло, я принялся продирать глаза и одеваться, делая то же, что и остальные. Нам дали время, чтобы умыться и позавтракать, после чего собрали на общем построении и передали в штурмовые отряды.

Началось так называемое боевое слаживание, переодетые в полевую форму мы со стороны представляли достаточно неоднозначное зрелище. Подтянутые и сухопарые военные, и вперемежку с ними мужчины явно не строевой выправки. Я особо не выделялся среди военных, так как соответствовал своей комплекцией обычному унтер-офицеру или солдату, а вот остальные…

Нам выдали оружие, я получил хороший карабин со снайперским прицелом, так как у меня в личном деле оказалась запись о кратковременном обучении снайпингу. Получив карабин, я обрадовался, прицел на нём хоть и примитивный, но позволял увидеть на большом расстоянии даже мышь. Вкупе с моим острым зрением я получал хорошее преимущество в бою. Остальным моим напарникам дали в руки по обычному револьверу системы Нагана.

Дальше нас повели на стрельбище для занятий стрелковой тренировкой и проведения боевого слаживания. После этого нас сразу бросили на штурм какого-то кирпичного каземата, который мы должны были взять быстро и без подготовки. Из него стреляли, как оказалось, холостыми, но это мы поняли слишком поздно, и Вемин, которого мы стали называть за глаза химиком, влупил такой разряд в стену, что по ней пошла трещина, а внутри оказались пострадавшие, получившие слабый удар током.

Увидев действие его дара, я изрядно подивился и даже начал завидовать этому учёному чудаку. Обладать таким мощным даром и нисколько этим не кичиться, это сильно. На этом, собственно, штурм закончился, и нас повели на обед, после чего последовал разбор событий сегодняшнего дня, обмен впечатлениями, инструктаж и подведение главных итогов, плавно переходящих в задачи на завтра.

Следующий день оказался завершающим в нашем обучении перед штурмом Кроншлота. Нас просто собирались вывезти на штурм похожей цитадели, впрочем, весьма условно похожей, но это лучше, чем ничего перед таким сложным боем.

— Вот и ещё один день прошёл, — подытожил наш штатный командир Первых, когда мы стали укладываться спать — завтра решающий, перед битвой, и я желаю всем остаться в живых в этом кровавом деле.

— Мы справимся, — слишком бравурно отозвался на это доктор Преображенский.

— Не сомневаюсь, но чем меньше будут потери, тем лучше для всех, я бы хотел, чтобы потери оказались минимальные с обеих сторон.

— Это уж, как получится.

— Как бы ни получилось, но мы должны постараться сократить их.

— Послушайте, доктор, вы с этим весьма ценным предложением можете обратиться к командованию, и всё им доходчиво объяснить, а я могу отвечать лишь за свою команду, и то временно, поэтому я не стану лезть в подобные дебри, и не советую никому. Вон, Вемин уже спит, а юноша опять о чём-то грезит.

— Эх, молодёжь, — покачал головой доктор Преображенский и начал тоже укладываться спать.

Я ещё не спал и поэтому ответил.

— Нам нужно думать о других, господа, и тогда всё получится. Я смогу держать щит недолго и закрою лишь только нас четверых, а лучше, если нас будет трое или всего двое, тогда вероятность нашего поражения вообще может оказаться равной нулю, пока действует мой дар. Самое лучшее, если мы пойдём парой с Веминым, а вы уже вместе с остальными, на подхвате.

— Хорошее решение, вот только Вемин никогда не воевал, и не убивал, ему окажется сложно.

— Не знаю, но у нас всё равно нет другого выхода. Ладно, я спать.

Мне никто не ответил, каждый обдумывал свои и мои слова.

Утро следующего дня началось точно так же, как и предыдущего. Утренняя побудка, проверка, завтрак и марш-бросок в сторону расположения объекта учебной атаки. С последним нам повезло. В связи с тем, что в рядах свежесформованных штурмовых групп присутствовало много людей пожилого или среднего возраста с плохой физической подготовкой, нас повезли на грузовиках.

Сидя в грузовике на откинутой от борта деревянной скамейке, я молча трясся, погружённый в свои мысли, вспоминая то мать, то Женевьеву, то все свои схватки с анархистами и бандитами. Мысли клубились самые чёрные, а на душе словно повис тяжким грузом кусок гранита.

Мне хотелось любить, жить, сжимать в объятиях любимую девушку. Пусть это даже окажется не графиня, а обычная мещанка, а мне предстояло идти в бой. Затем эта мысль, казалось, дойдя до логического конца, переходила на другой круг, наполняя меня воспоминаниями о матери.

Что чувствовала она и за что погибла при покушении? Чем мешал анархистам генерал-губернатор? Не самый, кстати, плохой, много сделавший для Крестопольской губернии, однако череда покушений с завидной регулярностью процветала в империи, и вот теперь настал очередной бой с теми, кто это всё организовал и сагитировал исполнителей.

Что же, я не стремился и не хотел участвовать в войне с анархистами, но они меня и не спрашивали, поставив просто перед очевидным фактом, оболванив кучу людей и насытив свои ряды всяким отпетым отребьем, вроде уголовников и иностранных шпионов. А раз так, то придётся с этим разбираться всем, в том числе и мне.

Грузовик тем временем подъехал к месту, где нам предстояло учиться штурму, и мы стали спрыгивать с бортов. Этот день запомнился бесконечными тренировками. Мы штурмовали крепость не один десяток раз, дойдя практически до изнеможения, растрачивая энергию своего дара до последних крох, то и дело подкрепляясь неизвестными мне концентратами и чистым эфиром.

Обеда, как такового, практически и не было, просто дали полчаса подкрепиться горячей едой и быстро попить кипятка, и вновь отправляли нас на штурм. Закончилась тренировка около пяти часов вечера, когда нас вновь погрузили на грузовики и отправили обратно в расположение полка.

Поздний ужин завершился почти сразу командой «отбой», я уже собирался идти в палатку отдыхать, когда меня неожиданно позвал подполковник, что распределял нас по командам.

— Господин Дегтярёв!

— Слушаю вас, — повернулся я к нему.

— Мне нужно с вами переговорить.

— Хорошо. Где?

— Пойдёмте со мной.

Мы прошли в здание штаба и, поднявшись в кабинет, где и обитал подполковник, расположились там.

— Слушаю вас, ваше превосходительство!

— Господин Дегтярёв, можно я так вас буду называть?

— Да, пожалуйста.

— Как вам команда номер пятнадцать?

— Ничего плохого сказать не могу, мы уже сработались.

— Это радует, вы ведь самый молодой из них?

— Да, вы же это сами знаете?

— Знаю, поэтому у меня к вам есть одна просьба.

— Слушаю вас.

— Дело в том, что вы обладает защитным даром и только потому включены в данную команду, остальные её члены им практически не обладают, и в то же время, это наиболее ценные специалисты, участвующие в штурме. Ценность они имеют разную, но именно ваша команда составляет залог успешного штурма Кроншлота. Боевые действия планируется осуществлять с разных сторон, личный состав разбит на штурмовые команды, у нашего полка основная надежда на вашу группу, но я прошу вас, и даже требую, не дать погибнуть никому из них. Я понимаю, это сложно и не всё окажется в ваших силах, но вы должны знать, что только от вас могут зависеть их жизни.

Подполковник, у которого я не удосужился узнать ни имя, ни фамилию, сделал паузу, внимательно смотря на меня.

— Это от моего дара зависит, но он не работает долго.

— Вас снабдят пищевыми концентратами, обладающими повышенными калориями. Кроме того, вы получите новейшую разработку наших химиков, концентрат эфира. Да-да, сила вашего дара базируется на использовании стихии воздуха, и вам больше подходит чистый эфир. Сейчас уже создан концентрат, что может действовать на ваш дар гораздо лучше обычного очищенного эфира, усиливая и продлевая его действие. Учтите это, когда начнете с ним работать, он даст вам не меньше минуты форы, кроме того, когда ваши силы ослабнут, один приём концентрата восполнит их до максимума, также в течение минуты. Вам нужно только продержаться эту минуту. В некотором смысле это может оказаться опасно для вашего организма, так быстро восстанавливаться, поэтому его рекомендуют использовать в таком режиме не более двух раз, и я предупреждаю вас об этом.

— Я понял, но я даже не знаю, что на это сказать.

— А не надо ничего говорить, вы просто должны знать, что их жизни важнее вашей, и вы должны приложить все свои силы на их защиту, даже если придётся пожертвовать собой.

Выслушав эти слова, я похолодел и молча смотрел в равнодушно-любознательные глаза подполковника, который, по моему мнению, зря так сказал. Точнее, не то, чтобы зря, а подобрал совсем не те слова, которые я готов был услышать и выполнить. Я бы и без его предложения самоотверженно защищал жизни людей, находившихся рядом со мной и зависящих от меня, возможно даже больше, чем меня сейчас просили, но вот после такой просьбы, или даже приказа, мне что-то не хотелось так делать.

— После ваших слов я бы хотел выйти из данной команды и препоручить заботу о ней другим людям, более способным и более ответственным, чем я, — медленно закипая, ответил я.

— То есть вы отказываетесь?

— То есть я собираюсь перейти в другую команду, с вашего позволения, конечно.

— Это исключено.

— Хорошо, но тогда я ТРЕБУЮ перевода в другую штурм-группу!

— Вы не имеете на это права.

— Извините, ваше превосходительство, но я не состою в армии и сейчас участвую в группе практически на общественных началах, по велению сердца и просьбе отдельного корпуса жандармов, что передали желание императора. Да, желание императора об участии подобных мне людей в штурме. Император хочет сберечь жизни солдат, и я поддерживаю его в этом решении. Поэтому у меня есть право решать, в составе какой команды я пойду в бой.

— Вы, ошибаетесь, господин Дегтярёв.

— Гм, господин подполковник, а почему вы ещё ни разу не произнесли моего титула «барон» и всё время упорно называете меня господином?

— Это к делу не относится, вы совсем недавно стали бароном и, думаю, ещё не привыкли к подобному титулу. Поэтому, чтобы не заострять на нём внимание, я и называю вас господином, господин барон Дегтярёв.

— Ну, хоть какое-то объяснение, но я хотел бы ещё раз повторить, что я не желаю действовать по вашему приказу, это ведь приказ, не так ли?

— Это просьба, а не приказ, — выдавил из себя покрасневший подполковник, понявший, что разговор пошёл не по плану и что он некоторым образом опростоволосился.

— А почему вы тогда запрещаете мне перевестись в другую группу?

— Потому что всё уже согласовано, команды притёрлись, и менять что-либо уже поздно, да и опасно.

— Тогда к чему такой безапелляционный тон, ваше превосходительство? И почему я должен всенепременно погибнуть, спасая других?

— Никто вас не принуждает погибать, спасая других, это вы неправильно поняли мои слова.

— Ммм, а мне послышалось совсем другое.

— Вам послышалось, я просто прошу приложить все силы для защиты любого из вашей команды. Это очень важно, без них наш штурм может пойти совсем не так, как планируется.

— Хорошо, я учту вашу просьбу.

— Учтите, она очень важна для командования, и если у вас нет ко мне вопросов, то вы можете идти отдыхать.

— Вопросов нет, спасибо за разрешение. Честь имею!

Подполковник тоже встал и хмуро ответил в ответ.

— Честь имею! — после чего я вышел из его кабинета.

Глава 3 Штурм

Выйдя из штаба, я не смог сразу успокоиться, а ещё долго ходил кругами, невольно прислушиваясь к разговорам людей, в это время отдыхавших возле палаток либо активно готовящихся ко сну. Кто-то делал вечернюю разминку, кто-то просто курил сигарету или трубку, наслаждаясь не только запахом табачного дыма, но и тёплым влажным ветром, что временами налетал с Петровского залива.

Лёгкий гул разговоров переплетался между собою и превращался в стабильный фон, в котором трудно что-то разобрать, даже если специально вслушиваться, просто набор отрывочных фраз и слов. Да я и не вслушивался, всё и так понятно, о чём говорили сейчас мужчины самых разных возрастов и положения. Немного успокоившись, я подошёл к своей палатке и, откинув полог, очутился внутри.

— О, а вот и наш защитник пришёл, — попав прямо в точку, сказал барон Первых.

Я невольно остановился, подозрительно посмотрев на барона, но судя по его виду, он сказал это без всякой задней мысли, не предполагая того, что совсем недавно мы обсуждали с подполковником. Гм, и это очень хорошо.

— О чём ты с подполковником разговаривал? — продолжил говорить Первых.

— О вас.

— Обо мне? — удивился барон.

— Не только о вас, но и обо всей команде.

— Гм, а почему именно с тобой?

— Потому что меня призвали к самым решительным действиям по защите всей команды.

— Ммм, а ты нас без этой просьбы разве бы не защищал?

— Защищал, конечно, но я могу сделать только то, что в моих силах, и мне не разорваться на всех. В конце концов, я не знаю полностью возможностей своего дара, боюсь, что они могут оказаться несколько преувеличены, в том числе и мною. У меня нет опыта боя, в котором принимают участите больше десятка человек, и взрыв снаряда я не держал, и сколько продлится действие моего дара после того, как смогу его удержать, я не в состоянии понять. Я даже не знаю, смогу ли я вообще защититься от разрыва снаряда — это мне просто неведомо.

— Вот завтра обо всём и узнаем, господа, — вдруг перебил меня доктор, — и думаю, что нам всем пора уже лечь спать, мы жутко устали, а завтра ждёт неизвестность и, возможно, последний бой в нашей жизни. Тьфу, чтобы этого не случилось, ни при каких обстоятельствах.

— Фёдор, — неожиданно вклинился в разговор Вемин, — а ты же воевал?

— Да, — с удивлением ответил я, повернувшись к нему.

— И сколько ты уже убил человек?

— Человек пятнадцать, наверное, я точно не считал.

В воздухе повисла продолжительная пауза.

— Так ты что, воевал на войне?

— Нет, два раза на меня покушались. Вернее, не то, чтобы на меня, а так получалось, что я находился там, где анархисты готовили покушение на других. Потом на нас напали в военно-полевом лагере, там я и получил шрам, а последний бой произошёл в духовно-инженерной академии, там мне пришлось убить ещё троих анархистов, вот так и набежало такое количество, а что?

— Гм, да так, ничего, хотел просто сказать тебе, чтобы ты заставлял меня применять дар без всякого снисхождения, и лучше, чтобы я не видел никого из тех, по кому стану его применять. Да я это всем говорю: нет у меня желания никого убивать, это противно самой моей сущности, но и отказаться от предстоящего боя я не могу.

— Наверное, так не получится, — растерялся я, — но я понял. Ничего страшного, после первых выстрелов к нам придёт и страх, и гнев, и жажда мести, особенно, когда кого-нибудь рядом убьют или ранят. Не переживайте, я буду рядом и помогу вам.

— Да, будь рядом, Фёдор, я хоть и старше тебя, но в таком деле полагаться на возраст — глупая затея. Я как взглянул на твоё лицо, так сразу понял, что ты побывал в разных жизненных неурядицах и сюсюкать ни с кем не станешь, а то есть у меня такое у самого. Боженька, когда давал мне дар свой, недоглядел, что не тому его выделил, но я не в обиде, как случилось, так и есть, значит, судьба, — проговорив последние слова, Вемин улёгся в кровать и буквально сразу же заснул.

Эта его способность просто поражала. Барон Первых хотел было что-то сказать Вемину, но опоздал, да тот и не хотел почему-то разговаривать именно с ним, то ли не доверял, то ли по другим причинам.

— Я присмотрю за Веминым, Фёдор, а ты займешься другими делами, пока не возникнет необходимость защищать нас, и тогда я тебя позову. Вемин прав, уж такой у него характер.

Мысленно пожав плечами, я стал укладываться спать, доктор с командиром нашего небольшого отряда только переглянулись и, не сговариваясь, вышли из палатки, чтобы переговорить на свежем воздухе и без всяких свидетелей. Да и ладно, а мне бы сейчас только выспаться да Женевьеву ещё раз хоть во сне поцеловать.

Когда они вернулись в палатку, я почти спал, находясь где-то посередине между сном и явью, и через минуту окончательно заснул. Утром нас разбудили чуть свет, последовал быстрый лёгкий завтрак, и вот мы уже стоим все вместе на утренней поверке и строимся согласно штурмовым группам.

Перестроив всех в колонны для предстоящей атаки, состоящие частью из гвардейцев и частью из нас, командир полка, седовласый пожилой полковник обратился к нам с напутственной речью.

— Гвардейцы и те, кто в час испытаний пришёл к нам для того, чтобы спасти империю в разгар предательства и обмана. Я верю в вас и надеюсь, что вы не осрамите старых штандартов нашего полка, прошедших в веках не одно сражение! Я, старый солдат, горжусь оказанной мне честью вести вас в бой лично. Да не посрамим мы величия своих предков и накажем предателей, отдав им в полной мере то, что они заслужили! Не посрамим! — вдруг крикнул он, и в ответ весьстрой сорвался на ответный крик.

— Не посрамим!

— Наша задача — взять Кроншлот с наименьшими потерями. Сдающихся в плен — щадить, оказывающих сопротивление — принуждать к сдаче в плен, а упорно оказывающих сопротивление или отказывающихся сдаваться в плен — уничтожать безжалостно. Если вы видите, что вам оказывают сопротивление люди, не принадлежащие к императорской армии или флоту, то вы должны уничтожать их в первую очередь, и в плен таких не брать. Ответственность за их смерть я беру на себя. Приказываю не щадить шпионов и диверсантов!

Строй громко выдохнул и загудел, начав по-тихому обсуждать эту новость. А полковник продолжал.

— Сегодня мы должны покончить со старой гидрой анархической революции и стереть саму память о ней. Кроншлот нужно взять, а мятежников уничтожить! Это приказ императора! С Богом!

Командиры, получив отмашку, сразу засуетились, выкрикивая команды. Барон Первых тоже принялся командовать, нам придали целый взвод из двадцати пяти человек, а сама штурм-команда влилась в гораздо более крупное подразделение, состоящее уже из сотни человек, вместе с гвардейцами.

Немного позже мы получили оружие и нас начали распределять по грузовикам. В оружейной комнате я получил снайперскую винтовку, но к моему удивлению, прицел в ней оказался совсем иным, намного лучше, чем у той, из которой я стрелял на полигоне. Да и сама винтовка оказалась другой, непохожей на все, что я когда-либо видел.

Её достали из железного ящика, что стоял отдельно, кажется, его привезли специально, не видел я его в прошлый раз, когда получал оружие именно в этой оружейной комнате.

Сама винтовка оказалась короче кавалерийского карабина, но взамен длины она получила на конце ствола решётчатый набалдашник, да и сам дизайн этого чудо-оружия как бы ненавязчиво намекал на то, что это штучный товар, сделанный по спецзаказу и выпущенный в ограниченном количестве. Почему её выдали именно мне, я не знал, но в целом догадывался.

— Пристреливать будешь уже в бою, — напутствовал меня оружейный техник, который находился здесь же. — Перед началом атаки постреляешь и поймёшь, чего она стоит, а вообще, удобная вещь и очень мощная. Патроны зря не трать, у тебя браунинг на то есть, его в ближнем бою используй, а винтовку, то есть карабин, особливо.

— Понял, буду знать.

— Патронов к ней всего тридцать штук боевых, так что, используй с оглядкой. Экспериментальная, после боя расскажешь о ней всё подробно. А для пристрелки, вот, возьми холостые патроны, пять штук, просто, чтобы понять отдачу и всё остальное. Это слабая замена, но лучше такая, чем никакой вообще.

— Хорошо.

Забрав карабин, хотя проще говорить «винтовка», по старой памяти, я встал в общий строй, ожидая, когда все вооружатся. Вскоре, уже разместившись в грузовике, я начал более подробно рассматривать винтовку, держа её перед собой. Магазин я отстегнул, от греха подальше, саму винтовку упёр прикладом в пол и принялся внимательно изучать. Да, досталось же мне чудо-оружие, которое отдали практически наспех, лишь бы проверить. Вот как бы ещё ствол у неё не разорвался в бою, вот будет потеха, и стоит она, наверно, несколько тысяч злотых. М-да…

Винтовка заинтересовала многих сидящих рядом, но вопросов никто задавать не стал, просто рассматривали, пока я крутил её со всех сторон. Во взглядах некоторых солдат читался прямой вопрос: «За что выдали такую цацу?»

Однако мои лычки старшего унтер-офицера не позволяли им это спросить прямо, да и что они бы услышали в ответ? Так что, этот риторический вопрос так и остался невысказанным. Между тем, вереница грузовиков выехала на побережье Петровского залива и, подкатив к неизвестной мне пристани, стала останавливаться.

— К машине! — прозвучала уставная команда, и солдаты посыпались из грузовиков, как горох, спрыгивая один за другим на землю. Немного погодя полезли и мы: я первый, а следом мои великовозрастные сотоварищи.

— Пароходы стоят у пристани, наш называется «Император Константин», — пояснил нам командир роты, и мы, встав в строй позади гвардейцев, направились к нужному пароходу.

«Император Константин» оказался небольшим прогулочным пароходиком, на который впереди установили морской станковый пулемёт, больше похожий на худосочную пушку с бронированным щитом, а по бортам навесили толстые листы железа. Собственно, на этом все изменения и закончились.

Поднявшись на его борт, солдаты разместились, кто где, а нам предоставили небольшие тесные каюты, рассчитанные на двоих человек, а не на четверых. Сидеть в тесноте и смотреть в иллюминатор я не хотел и, забрав с собой снайперскую винтовку, поднялся на палубу.

Свежий морской ветер чуть было не сорвал с меня армейскую фуражку и не бросил в свинцовые воды залива, но я в последний момент успел её подхватить и водрузил обратно на голову. Пароходик шёл ходко, выбивая из-под своего носа бело-пенистые буруны, а впереди на нас наплывал серый мрачный форт.

Форт напоминал своей формой огромный торт, залитый сверху чернейшим шоколадом. Его крыша даже отсюда выглядела какой-то обугленной, мрачнея сверху темнотой, стекающей сверху вниз по стенам. Многочисленные амбразуры, расположенные по кругу, в большинстве своём имели следы копоти от бушевавшего внутри пламени, совсем свежие. Тут я вспомнил о винтовке, что лежала у меня в руках, и, упёршись о стенку какой-то надстройки, приложил её к глазам и начал внимательно рассматривать сквозь прицел форт.

— Интересно, а почему не видно следов от пуль и снарядов? — сказал я вслух, отняв от глаз прицел.

— Наши с дирижаблей атаковали его и залили сверху чем-то сильно горючим и дымучим. Выкурили их, получается, как тараканов из щелей, потому и не видно следов от снарядов и крупнокалиберных пуль, не стреляли по форту с моря, — пояснил мне оказавшийся рядом капитан Бесконин, командир роты, плывшей на этом пароходе.

— Тогда ясно.

— Хорошо видно? — кивнул он на винтовку.

— Да, как будто рукой подать.

— Это хорошо, а то, боюсь, что на подходе к Кроншлоту станут по нам стрелять издалека, а мы и не сможем ответить.

Я невольно оглянулся на идущие параллельным курсом и позади нас различные пароходы, самоходные катера и небольшие военные судна. Всего я насчитал около двадцати морских средств, на которых везли войска для штурма.

— Да, могут избирательно палить, а могут и не тронуть, это уж как повезёт, наши на дирижаблях поддержат десант, чтобы не мешали высадке, но кто его знает, как там дальше получится, — продолжал пояснять командир роты.

Я кивнул.

— Буду стрелять отсюда, только вот качка мешает, а мне всего тридцать патронов выделили, винтовка редкая, патронов мало на неё сделали.

— Это я вижу, а чтобы стрелять, можно и на крышу парохода лечь, это, конечно, не очень удобно, зато можно стать единым целым с пароходом и произвести выстрел, взяв упреждение на качку, но лучше бы подождать, когда поближе подойдем. Ветра почти нет, волны слабые, стрелять можно.

— Понял, тогда подожду, когда подойдём ближе.

— Да не жди, я капитану скажу, он даст матроса, который поможет тебе улечься, как следует, снайпер нам нужен, тем более, из числа одарённых, тебе же просто так такую винтовку бы не вручили, так ведь?

— Да, я занимался снайпингом, и много чем занимался, вот и вручили её.

— Я про это и говорю. Подожди, сейчас поможем тебе подняться на крышу.

Минут через пять, опёршись на подстеленную дерюгу, я уже целился в наплывающий на нас берег. Через прицел винтовки я видел, как будто совсем рядом здания, баррикады, расположенные возле них, и перебегающих между ними людей.

Я не торопился стрелять, да и команды на то не имел пока, а просто рассматривал укрепления анархистов и сочувствующих им матросов, созданные на берегу. Пароход и другие плавсредства, на которых мы передвигались, шли быстро, и долго мне лежать в неведенье не пришлось.

Нас заметили уже давно, но не стреляли, ожидая, когда подплывём поближе, и тоже смотрели сквозь прорезь прицельных приспособлений. Не знаю, как на других кораблях, растянувшихся вдоль берега, но мы, в моём лице, были к высадке готовы. Вдоль бортов парохода выставили щиты из толстого металла, что немного укрывали спрятавшихся за ними солдат, выставили пару ручных пулемётов, вкупе станковому, что находился на носу парохода.

Большего сделать в кратчайшие сроки, скорее всего, и не оказалось возможным.

Мы постепенно подплывали на расстояние прямого выстрела, и все отчётливо напряглись, ожидая чего угодно. И всё же, начало боя оказалось неожиданным для всех. Внезапно окно на втором этажа берегового здания разлетелось на куски, и оттуда высунулось тупое жерло короткоствольного трёхдюймового орудия. Здание находилось практически напротив нас, и выстрел явно предназначался для нашего парохода.

Разбив окно, ствол качнулся, пушку поставили на место, наскоро прицелились, и почти сразу же прогремел выстрел. В оптический прицел мне хорошо было видно, как жерло орудия выплеснуло из себя огонь и сразу же окуталось пороховым дымом от выстрела.

Снаряд пролетел над нами и плюхнулся в воду где-то позади, грянул взрыв, что поднял со дна белый султан пены, ила и собственно морской воды. Оказалось, что снаряд разорвался между судами, накрыв более мелкий корабль, шедший за нами, струями уже опадавшей воды и мелкими осколками. Пострадал ли кто-то на нём, я не знал, и не собирался узнавать, потому как всецело занялся выслеживанием обслуги орудия.

Буквально сразу же после выстрела (скорее всего, это оказался сигнал) со всех сторон Кроншлота послышались пулемётные очереди, и огненные «шмели» потянулись в сторону идущих к острову кораблей.

Я быстро приложил винтовку к плечу и, почти не целясь, выстрелил холостым. Винтовка дрогнула, выплюнув из ствола пороховые газы, больно ударив меня в плечо. Я быстро передёрнул затвор, отметив про себя то, насколько это легко получилось сделать, и, уже прицелившись гораздо лучше, выстрелил вновь. На этот раз я приготовился к тому, что винтовка вновь взбрыкнёт, и удержал её, вновь перезарядил и выстрелил.

Пулемётная очередь с берега, выбивая фонтанчики воды перед собой, заспешила наперерез нашему судну. А для меня во всей внезапности открылась картина многочисленных целей, которые необходимо поразить в первую очередь. В прицеле ясно появился щит пулемета, торчащего из окна, но он надёжно закрывал свою прислугу, что сейчас перезаряжала орудие.

Я беспомощно скользил по нему взглядом, но не мог увидеть никого из тех, кто прятался за орудием. Как они целились, и делали ли это вообще, интересный вопрос, на который у меня не имелось ответа. Отстегнув магазин с оставшимися двумя холостыми патронами, я перезарядил винтовку боевыми и вновь прицелился.

В это время все три пулемёта нашего корабля начали бить по острову. Поднялся невообразимый грохот от выстрелов, застучали по палубе пустые гильзы, выкидываемые затворами пулемётов. Штурм начался!

— Я не могу поразить орудие! — крикнул я изо всех сил, но меня никто не слушал, а пушка вновь выстрелила. На сей раз гораздо удачнее, чуть не попав в идущий параллельным курсом к берегу катер.

Фонтан воды взмыл к небу справа от нас и стал медленно опадать, рассеивая вокруг себя водяную пыль, а я вновь приник к окуляру оптического прицела и, рассмотрев на баррикаде наиболее активного пулемётчика, тщательно прицелился и, плавно нажав на спуск, выстрелил.

Как раз в момент выстрела палуба пошла вверх, и я немного промахнулся, попав не в голову, а в плечо пулемётчика, однако этого ему хватило, чтобы отпрянуть от пушки, а я стал искать следующую цель и внезапно понял, как прицеливается орудие.

В соседнем окне, рядом с тем, откуда стреляла пушка, сидел с биноклем какой-то человек, одетый в гражданскую одежду, и активно командовал, выкрикивая распоряжения в соседнюю комнату. Орудие уже успели перезарядить, и оно вновь гулко выстрелило. Снаряд взорвался вновь позади, не причинив никому вреда, но так долго продолжаться не могло и, взяв на прицел наблюдателя, я плавно нажал на спуск.

Винтовка вздрогнула от выстрела, больно ударив меня в плечо, так как я забылся, и в этот момент я увидел, как пуля ударила в голову наблюдателю и откинула его назад. Передёрнув затвор, я загнал следующий патрон в патронник, продолжая следить за этой комнатой. Там царила суета, кто-то забежал, подставившись под следующий мой выстрел, и остался лежать рядом.

В это время наш пароход содрогался всем корпусом от ответных выстрелов. В нас начали попадать, вскрикнул кто-то из солдат, поймав пулю, кто-то заматерился, а пулемёты с берега открыли бешеный огонь. Почти сразу к ним добавились хлёсткие винтовочные выстрелы, а вскоре затрещали и револьверы, под таким огнём нечего было и думать высаживаться, слишком большие потери могли случиться, и в это время меня громко окрикнули, да так, что я услышал сквозь горячку боя.

— Дегтярёв!!!

Я приподнял голову и увидел барона Первых.

— Слезай мигом, Вемин ударить должен даром, а ты прикрывать его будешь.

Не став прицеливаться в очередного врага, я встал и, зажав винтовку в правой руке, как мог, быстро спустился с крыши, ведь я совсем забыл про Вемина и своё обещание. Да и как тут вспомнить, когда вокруг такое творится!

Берег стремительно приближался, а накал неприятельского огня не ослабевал, пули так и летели вокруг, цокая то об обшивку, то об выставленные вдоль бортов щиты. Вемин сидел под защитой одного из щитов, отсюда кричал и барон Первых, и как он смог докричаться до меня в такой грохот⁈

— Выставляй щит! — скомандовал он.

— Есть! — я задействовал щит, встав во весь рост, — всё работает! — крикнул я уже Вемину, — можно встать возле меня, я прикрою.

Вемин кивнул, встал, шагнул ко мне, поднял руки и резким мощным выбросом энергии своего дара ударил по берегу, не разбирая, куда именно. Колоссальной силы молния сорвалась с его рук и, ударив по ближайшей баррикаде, зазмеилась по всему берегу, достав даже до здания, откуда по-прежнему торчал ствол пушки. Я никогда не видел такой огромной молнии и никогда не встречался с настолько сильным боевым даром.

Молния буквально прожгла ближайшую баррикаду и прошла дальше, поражая электрическим током всё живое. Мы подплыли достаточно быстро, чтобы увидеть, как люди, к которым прикоснулся разряд, падали замертво или корчились от удара, если повезло его частично изолировать. На берегу стоял сплошной треск электрических разрядов, они ударяли во всё живое, обездвиживая его или убивая наповал, и мало кому на берегу удалось уцелеть от этого удара. Не хотел бы я попасть под него и, наверное, мой щит тоже не смог выдержать удар такой силы. Да что там думать да гадать, конечно же, не смог! В лучшем случае, я просто случайно выжил и всё.

С берега прекратился огонь, и лишь одна пуля, выпущенная в самом начале атаки, успела попасть в выставленный мной щит, на этом всё, а после удара Вемина массовая стрельба с берега просто прекратилась. Вемин пошатнулся и открыл глаза. Взглянув на дело рук своих, он резко отвернулся, чуть не упав, отчего его пришлось подхватить барону Первых. Не отпуская товарища, он быстро повёл его в каюту. Через несколько секунд они исчезли внутри парохода, оставив меня в глубочайшем удивлении. Впрочем, дело он своё сделал, но нам бы и дальше пригодилось его дар использовать, но видно не судьба, а ведь он предупреждал нас…

Пароход резко ускорил ход, затем также резко его сбросил и стал разворачиваться бортом, чтобы дать возможность команде высадиться на берег. Это оказалось не так-то и просто: вокруг острова имелись лишь только пристани, остальная береговая линия имела довольно глубокий уровень воды, необходимый для удобства судоходства. Пляжей здесь вообще не наблюдалось, как и мелководья возле берега. Впрочем, изначально он и планировался как крепость на пути к столице.

Пароход вывернул, как и остальные, что шли рядом с нами или за нами, и стал подходить к пристани. Немного не рассчитав, он сильно стукнулся бортом о бетонный волнолом, отчего многие попадали, и дальше началась высадка. Кто-то выпрыгивал на ходу, некоторые спустили с другого борта шлюпку и, разместившись в ней, поплыл к берегу, но основная масса ожидала, когда бросят трап, по которому можно сбежать на берег.

Всё это происходило быстро, с криками, грохотом выстрелов и прочим шабашом, что всегда сопровождает практически любой бой, а уж морской, так и подавно. Канонады с берега почти не раздавалось, только лишь отдельные револьверные выстрелы, зато все три наших пулемёта работали безостановочно, поливая окрестности дождём из пуль и не экономя на патронах.

Чтобы не мешать высадке, я отошел в сторону, взял на прицел окна ближайшего здания, но в них пока никто не появлялся. Между тем весь берег оказался подконтролен солдатам гвардейских полков, в том числе и нашей штурмовой группе, и, разбившись на тройки и пятёрки, они стали захватывать не только баррикады, ломая слабое сопротивление, но и окрестные дома.

Я оглянулся на пароход и увидел доктора Преображенского, что уже оказывал помощь нашим солдатами, и даже некоторым выжившим после электрического удара анархистам и морякам. Подойдя к нему, в готовности закрыть щитом, я стал ждать, когда появится Первых и Вемин. Приказ закрывать щитом у меня был только на них, да пока гвардейцы и сами справлялись. Лишь минут через пять, когда гвардейцы практически скрылись впереди, появился Первых, буквально таща за собою химика.

— Полегчало? — спросил доктор Преображенский, что, оказав первую помощь всем вокруг, в том числе и Вемину, стоял возле меня.

— Полегчало, но ненамного. Наш товарищ не хотел никого убивать, это для него шок, его дар очень сильный, а теперь он увидел последствия, какие и предполагал вчера, прося нас помочь ему.

— А как же он решился на бой, если знал, что так произойдет?

— У него тоже есть личные счёты с анархистами, как и у тебя, Фёдор.

Я невольно глянул на бледного, как смерть, Вемина, и покачал головой, поверив полностью этому человеку. Да, не позавидуешь такому.

— Со мной всё в порядке, мне всё равно требовалось восстановить энергию, и я готов дальше воевать, но уже не с таким размахом, — вдруг сказал Вемин.

— Вот и отлично! — тут же отреагировал доктор и, схватив его за запястье, начал считать пульс, а я автоматически закрыл нас щитом, задействовав его на четверть силы, просто на всякий случай.

Мы двинулись вперёд, и вдруг со стороны баррикады, казалось бы, оставленной всеми, кроме трупов и тяжелораненых, прозвучал револьверный выстрел. Стреляли в нас, в кого именно, я не понял, но мой щит мгновенно обрёл стопроцентную прочность, как только я услышал звук выстрела. Пуля, уже попав в него, почти пробила конструкцию, когда я успел увеличить мощность.

Первых оглянулся, увидел, откуда стреляли, и разрядил полбарабана в ту сторону. Оставив нас втроём, он быстро побежал, убедился, что попал и, махнув револьвером, пошёл вперёд, туда, куда убежали гвардейцы нашей штурмовой группы.

— Я считаю, что наша группа уже выполнила возложенную задачу, но штурм ещё продолжается, поэтому нам стоит поторопиться и спасти ещё несколько солдатских жизней, пока всё не закончилось. Приказ нам дан однозначный, поэтому, господа, прошу вас поторопиться за мной, — сказал он нам уже на ходу.

Я пожал плечами, и без этих напутствий всё понятно, а вот как быть с защитой? Я сейчас прикрыл всех, но бежать за другими вприпрыжку и держать щит над каждым я, увы, не способен. Мне бы себя защитить, а тут то доктор отбегает оказывать помощь, то Вемин прячется, да и сам Первых лезет вперёд, не спрашивая у меня на то разрешения. Это разозлило меня.

— Вы тогда, господин барон, не убегайте вперёд, а то я могу защитить вас только вблизи, а не издалека, раз уж так получилось, что от моего дара зависят наши жизни. Поэтому попрошу всех от меня не отходить вообще.

Сделав паузу, я достал из внутреннего кармана выданный энергетический батончик и, развернув вощёную бумагу, стал с хрустом его жевать, не обращая больше внимания на остальных участников нашей группы. Как говорится, сделай паузу, скушай… Первых остановился, хотел что-то сказать в ответ, но вовремя понял, что в этом вопросе я прав.

— Да, нам надо держаться вместе в бою. Хорошо, тогда идём так: я впереди, за мной Вемин, дальше доктор, и последним идёшь ты, Фёдор.

— Хорошо, — отозвался я, и мы заспешили дальше.

Глава 4 Штурм часть вторая

Нагнали мы гвардейцев уже в начале следующего квартала, которые оказались здесь совсем небольшими. Сами гвардейцы не спешили лезть под пули, чего-то выжидая или, наоборот, дожидаясь, когда мы подойдём к ним.

Судя по всему, нашей штурмовой группе достался самый опасный участок берега, на других направлениях высадка прошла легче, да и стреляли там хоть и часто, но в основном с нашей стороны. Однако колоссальной силы удар Вемина практически смёл всю оборону берега вокруг нас, видимо, на это и шёл расчёт командования. Теперь нам предстояло зачистить оставшуюся часть Кроншлота от повстанцев.

Наша цель — здания флотских казарм и Адмиралтейская церковь, вокруг которой заняли оборону повстанцы, находясь во всех зданиях: от принадлежащих флоту до гражданских. Это уже нам на ходу разъяснил Первых, да мне и без разницы, какую выполнять задачу и где, лишь бы выжить. Мы пробрались к сидевшим за очередной баррикадой гвардейцам, и барон Первых вступил в переговоры с командиром роты.

— Что нам дальше делать, какие объекты штурмовать будем?

Бесконин обернулся на нас.

— А ваш товарищ сможет ещё раз долбануть вон по тому зданию? — указал он нам на казарму, из которой стреляли со всех окон.

— Сможешь? — спросил Первых у Вемина.

— Нет, по зданию не буду: и сил уже нет, и бесполезно это, заряд уйдёт в основном в землю. А после этого удара я уже не смогу бить так сильно и окажусь полностью бесполезен.

— Понятно, значит, штурмовать придётся своими силами. Да нам хотя бы дверь выбить.

— Дверь выбью, — кивнул Вемин.

— Дверь можно и гранатами выбить, — отреагировал Первых, а пулемётчиков Дегтярёв снимет.

Командир роты покосился на мою винтовку и согласился. Я же окинул взглядом здание казармы. Перед зданием располагался небольшой плац, который нам и стоило перебежать, чтобы попасть в здание, и вот это свободное пространство простреливалось со всех сторон, о чём свидетельствовало несколько трупов в матросской и гражданской одежде, не успевших то ли укрыться, то ли сбежать.

Здесь действительно без снайпера не обойтись. Наши пулемётчики работали, не переставая, но их огонь хоть и подавлял некоторые огневые точки, но не полностью. В ответ ведь тоже стреляли, причём очень даже хорошо.

Я выбрал удобное место и залёг, взяв на прицел задание. Я рассмотрел, что в одном окне торчал ствол станкового пулемёта, за которым я без труда увидел самого пулемётчика. Прицелившись, я навёл прицел и, задержав дыхание, выстрелил.

Пуля, влетев в прорезь щитка, пробила голову стрелку, откинув его назад, а я передёрнул затвор, дослав новый патрон в патронник. В прицеле появилась голова другого пулемётчика, что решил перехватить стрельбу, я вновь нажал на спуск, отправив очередного анархиста к праотцам.

— Ловко ты стреляешь, — похвалил меня Первых, сидевший рядом со мной.

— Винтовка хорошая.

Пулемёт замолчал и больше не стрелял, никто из противников не пытался к нему подползти. С нашей стороны стали готовиться к атаке, вяло постреливая по окнам казармы. Не зная общего плана, я просто ждал, когда либо мы пойдём в атаку, либо другие штурмовые группы и, собственно, дождался. Барон Первых подполз к командиру роты и стал с ним совещаться, тот всё кивал на здание казармы и, видимо, уговаривал нанести по ней удар молнией.

«Нанести-то можно, а вот дальше что? — подумал я, — ведь Вемин ясно дал понять, что он сможет только один раз ударить мощно, а потом — всё! Что там дальше — неизвестно, может, такой переплёт случится, что тушите свет и бегите». М-да…

Что тут думать, только расстраиваться, я приник к прицелу и стал искать подходящую цель, долгое время ничего не находилось, я ждал. Я уже практически сжился со снайперской винтовкой, мне она нравилась, и стрелять из неё тоже привык, чувств к противнику я никаких не испытывал, как будто по мишеням стрелял. Наверное, это так механизмы защитные срабатывали.

Вокруг царило затишье, в любую минуту готовое взорваться трескотнёй выстрелов и прочей адской какофонией войны. Положение повстанцев уже, по моему мнению, казалось катастрофическим, но как на самом деле они оценивали его, я, конечно же, не знал.

Вот в одном из окон появился ствол винтовки, владелец которой явно хотел убить кого-то из нас. Ну, пусть попробует. Направив ствол на него, в прицел я увидел довольно странного типа, одетого в гражданскую одежду, по внешнему виду которого трудно было вообще определить, кем он является. Рассматривать долго я его не собирался, а просто плавно нажал на спусковой крючок. Винтовка вздрогнула отдачей выстрела, человек, получивший пулю в лоб, упал назад, а его винтовка покатилась по полу.

— Гляди, готов! — выразил свой восторг моим метким выстрелом один из солдат.

Я молча кивнул, я делал такое дело, в котором чужие восторги не нужны и только привлекают к тебе лишнее внимание. Между тем наше ожидание затягивалось, но, как оказалось, ненадолго. Несколько раз командир роты пытался принудить осаждённых к сдаче, но безрезультатно.

С противоположной стороны послышался громкий взрыв, там пошли в атаку, наш командир роты махнул рукой, а барон Первых продублировал его команду.

Гвардейцы открыли шквальный огонь из винтовок и пулемётов по зданию казармы, и через пару минут поднялись в бой, прикрываясь пулемётным огнём. Вемин не применял свой дар, а сидел за баррикадой с безучастным видом, временами вздрагивая от особо гулких выстрелов, рядом с ним сидел и доктор. Я вновь приник к прицелу и снял ещё одного любителя пострелять из окна, на этот раз из револьвера.

Гвардейцы, потеряв пару человек ранеными, успели добежать до здания и, кинув в дверь и окна гранаты, вышибли как то, так и другое. Из окон больше никто не стрелял. Первых и Вемин не собирались атаковать, но вот доктору нужно было оказать помощь раненым, а мне ему помочь, закрыв нас обоих слабомощным щитом. Мы добежали до первого раненого, и пока доктор с ним возился, я внимательно смотрел по сторонам, отложив винтовку в сторону и полуприсев.

По нам никто не стрелял, поэтому мы смогли помочь обоим раненым и оттащить их к зданию казармы, внутри которого слышалась ожесточённая перестрелка. Она не продолжалась долго, и едва я решил пойти на помощь, закончилась.

Из здания стали выводить пленных матросов, прикрывавших отступление неизвестных гражданских лиц, успевших сбежать до начала штурма здания. Вот так всегда: кто-то воюет за свои идеалы, может, и ошибочные, а кто-то прячется за ними, преследуя свои сугубо личные цели, а то и цели иностранного государства.

— Сбежали, суки! — поведал нам командир роты капитан Бесконин.

В здание пришли уже и Вемин с Первых, и вся наша команда оказалась в сборе, не хватало только окончательной цели, чтобы завершить нашу миссию и свалить побыстрее отсюда. Меня уже начинало тошнить от запаха пороха, свежей крови и убийств, в том числе и тех, что приходилось совершать мне.

Война — грязное и неприятное дело, оскотиниться на ней нетрудно, чего бы мне совсем не хотелось, а уж, судя по Вемину, ему ещё больше. Бедолага вообще ждал только одного — когда он сможет нанести ещё один мощный удар и от него отстанут. А мне бы не допустить гибели и ранения всей группы, и всё на этом. Я проверил наличие патронов к винтовке, оставалось ещё двадцать пять штук — воевать можно.

— Что делать дальше, каков план? — спросил я у Первых. Мы вообще миссию свою выполнили?

— Нет, к сожалению. Всё закончится ровно тогда, когда правительственные войска полностью захватят Кроншлот. А может, даже и тогда не закончится, и часть команды продолжит поиск повстанцев.

Первых бросил быстрый взгляд на Вемина и перевёл на меня. В его взгляде я прочитал немой вопрос, на который пока рано отвечать, да и не стоит. Несмотря на свою молодость, я уже стал многое понимать, потому что повзрослел слишком быстро и рано. Юношеский максимализм ещё сказывался, но вместо него пришёл здоровый прагматизм и даже некоторая циничность.

Когда часто стоишь перед нравственным выбором, то и дело попадаешь в переделки, из которых рискуешь не вернуться, мозги начинают работать немного по-другому, не сказать, что совсем, но они становятся на своё место.

Вскоре гвардейцы полностью захватили здание казармы, и часть из них увела пленных в сторону пристани, сразу же пришло первое распоряжение и более высокое начальство, что знало больше, чем мы, вместе взятые.

Мы сидели на втором этаже, временами выглядывая в окна, когда возле здания появился небольшой, но хорошо вооружённый армейский отряд. Отряд проследовал в здание, а вскоре к нам в комнату зашёл капитан Бесконин, сопровождая неизвестного армейского полковника и жандарма с погонами майора на кителе.

Внимательно рассмотрев всех нас, полковник сразу обратился к барону Первых.

— Поздравляю Семён Семёныч! Вы всё сделали великолепно, и самый сложный участок берега оказался мастерски освобождён при помощи вашей группы.

Полковника этого я видел в первый раз, как и майора, а то, что полковник вроде как узнал Первых, меня удивило, но не сильно. Мало ли… Да и всё равно, собственно. Я отвернулся и, не выставляя винтовку в окно, стал целиться из неё, рассматривая через прицел противоположные нашему наступлению окрестности. Впереди отчётливо виднелся Адмиралтейский храм, а за ним вновь плескалось море.

Кроншлот сам по себе небольшой остров, но зато весь заполненный зданиями и крепостями, вот перед Адмиралтейским храмом и высилась одна из старинных крепостей, сложенная из кирпичей и гранита, а вокруг неё проходил Петровский канал, небольшой, но достаточно глубокий, чтобы не лезть в него наобум. Перепрыгнуть его тоже нет возможности, всё же, три метра из людей никто не сумеет преодолеть.

— Видишь крепость? — переключил на меня внимание полковник.

— Да, — отнял я прицел от лица.

— Вот она и есть наша цель, последняя цель Кроншлота. Возьмём её, сопротивление падёт, там сейчас окопались самые отпетые, те, у кого кровь на руках, и те, кто не смог сбежать отсюда. Мы перекрыли все пути к бегству, часть преступников, всё же, смогли уйти, но их догонят. А вот этим бежать некуда, остальные успели сдаться.

Полковник, не дожидаясь моего ответа, вновь повернулся к Первых.

— Сейчас командование начнёт переговоры о сдаче, не знаю, чем они завершатся, скорее всего, отказом, после чего и начнётся штурм. И нам важно одним ударом прорвать их оборону, ваша группа способна нанести такой удар?

Первых кивнул и повернулся к Вемину, тот поднял глаза на полковника.

— Куда я должен нанести удар?

— По воротом, нужно их выбить.

— Убивать никого не обязательно?

— Нет, может кто-то и пострадает при этом, но скорее всего, возле ворот никого не окажется, они слишком толстые, их даже снарядом не сразу возьмёшь.

— У меня боевой дар воздействия электричеством, оно может обуглить ворота или прожечь, но незначительно.

— Нет, нам необходимо, чтобы вы их именно выбили.

— Я тогда не знаю, что делать, — беспомощно развёл руками Вемин.

Все задумались, пытаясь осмыслить, что предпринять в этом случае, задумался и я.

— А если плазмой? — внезапно осенило меня.

— Какой плазмой? — уставился на меня удивлённо Вемин.

— Ну, плазмой электрического разряда или электрической дуги, ну как шаровая молния, вы же понимаете её природу, она чего не коснётся, то сразу взрывается.

— Ааа, надо подумать, я так никогда не делал и мне необходимо немножко потренироваться.

— Только не в здании! — тут же отреагировал Первых, — и совсем чуть-чуть.

— Да-да, я понимаю, сейчас.

Все спустились вниз, где из окна первого этажа Вемин выпустил несколько шаровых молний. Вначале они не получались нужной конфигурации, но через десяток попыток он понял, как их создавать и делать устойчивыми, даже запустил, так сказать, пробный шар в дерево, который разнёс ствол почти полностью.

Пока он тренировался, а я продолжал рассматривать в оптический прицел крепость и собор, начались переговоры, что закончились безрезультатно, как и предполагал полковник. Пока все эти события шли своим чередом, я присматривал себе цели, не опасаясь ответного огня.

— Ну что же, нам пора в бой, — оповестил меня барон Первых.

— Уже? — отвлёкся я от созерцания расположения противника.

— Да, через пять минут начало штурма, Фёдор, тебе требуется прикрыть Вемина.

— Хорошо, но сначала мне нужно поразить несколько целей, они не дадут нам подобраться ближе.

— Почему?

— Потому что расстояние большое, и оно чистое, — я стал рассказывать и даже показывать, что может произойти, потому как уже всё детально рассмотрел и даже проконсультировался с капитаном.

— Теперь понятно, — барон отошёл к полковнику обсудить ситуацию, а тот собрал ещё несколько командиров, что стали между собой совещаться, позвали и Вемина, чтобы он или убедил их в правильности моих доводов, или наоборот, разубедил. К их сожалению, выходило, что я прав. Возможно, я не учел каких-то мелочей, но получалось, что нам придётся идти вдвоём практически на открытое пространство, чтобы дать возможность Вемину нанести удар.

Нас никто не сможет защитить, только мы сами, вернее, я. Конечно, нас постараются прикрывать, но в крепости оказалось полно бойниц и скрытых площадок, с которых можно долбить по нам практически безнаказанно. Мы окажемся под шквальным огнём, здесь поневоле задумаешься о плохом. Об этом я и задумался, когда мне сообщили о своём решении, и чем дальше размышлял, тем большим пессимистом становился.

Сейчас мы с Веминым стояли перед кучкой командиров, что постепенно собирались в нашем здании, находящимся ближе всего к крепости, и от которого штурмовать её оказывалось удобнее всего.

Давешний полковник с майором-жандармом, ещё один полковник, три подполковника и пара человек в штатском, с военной выправкой, имён, которых я не знал, как и их личностей. В общем, всё серьёзно.

— Готовы, господин Вемин, атаковать ворота крепости? — обратился старший полковник, если так можно было выразиться, к нему. Не знаю, кто он по должности, скорее всего, отвечал за штурм крепости, оттого и командовал всеми.

— Я готов, но мне нужно подойти как можно ближе, чтобы удар получился сильнее, и чтобы я смог рассмотреть всё в деталях.

— Мы вас прикроем огнём, не волнуйтесь, вы сможете подойти, к тому же, у вас есть защита и, — полковник перевёл взгляд на меня, а вслед за ним на меня стали смотреть и все остальные.

— Я видел, сколько бойниц в этом секторе крепости, вы им ничего не сможете сделать, они будут свободно стрелять по нам. А я не настолько силён в защите, чтобы выдержать огонь из двух десятков стволов, особенно, если это окажется хотя бы один пулемёт. Моей защиты хватит едва ли на минуту, если не меньше, — выразил я своё мнение самым мрачным тоном, на который оказался способен.

— Мы станем стрелять интенсивнее, чем из крепости, и сможем подавить большинство точек, господин эээ барон Дегтярёв.

— Большинство — это не все.

Я не знал, почему так злился, если бы это произошло ещё год назад, я, наверное, даже не задумываясь, выполнил приказ. Сейчас же мне что-то мешало, возможно, понимание того, что я иду на верную смерть, а возможно — любовь к Женевьеве, ведь если я погибну, то на этом всё закончится у неё, и у меня. А мне бы этого не хотелось, гм. Все эти мысли явно читались на моём лице, не умел я их ещё скрывать, молод слишком.

— Что вы предлагаете? — понял полковник мой страх и всё, с этим связанное.

— Предлагаю набросать множество всяких мелких вещей и мусора на площадку перед крепостью, из них я смогу делать защиту. Дальше я хочу отстреливаться из своей снайперской винтовки, пока в ней есть патроны. Стрелять стану по пулемётным гнёздам, что установлены в открытых бойницах, тогда ещё возможен шанс уцелеть, хоть и слабый.

— Разумно, то есть вы не отказываетесь?

— Нет, но вы должны помочь мне всем миром, — обречённо ответил я.

— Какой мусор нужен?

— Любой, самый мелкий, такой, чтобы я мог легко поднять его в воздух и сотворить из него щит.

— Это сделаем, вы можете идти отстреливать врагов. Мы верим в ваше мастерство, барон…

Прозвучало как-то это несколько двусмысленно для меня, как будто я оказался несмышлёным подростком, которому уступили ради того, чтобы он выполнил основную задачу. Мол, ладно пойдём на уступки и всё такое, ты только всё сделай, как нам надо. Возможно, я сам так себя повёл, и поэтому обижаться уже и поздно, и глупо.

Я было хотел что-то ответить, и даже на секунду завис, подбирая подходящий ответ, но понял, что ничего говорить не надо, меня всё равно пошлют в бой. У начальства просто нет другого выхода, поэтому заставят всё равно, а если и не заставят, то обдадут таким презрением, а в последующем укажут на мой поступок, после чего и жизнь окажется не мила. А как на меня посмотрит Женевьева, узнав о моей трусости?

Последняя мысль оказалась самой важной, я сглотнул и ответил.

— Пожалуйста, нужно как можно больше мелкого мусора, а я пойду отстреливать патроны по целям, вдруг повезёт, и мы с Веминым выживем.

Полковник понял меня и, ободряюще улыбнувшись, отвернулся к офицерам, а я пошёл к окну с единственной целью: всем назло выжить и доказать. Что конкретно доказать, я не знал, просто доказать, и всё. Наверное, что я сильнее, храбрее, умнее.

Гормоны буквально бурлили в моей крови, насыщая тело энергией и куражом. В голову ударило, как будто я хлебнул хмельной напиток богов и теперь оказался готов к подвигам, как греческий Геракл. Всё, что я мог, умел и хотел, трансформировалось под влиянием моих эмоций в квинтэссенцию решительности и отваги. Всё, что я умею, я сделаю, выложусь полностью, но докажу.

Заняв опять свою позицию у окна, я стал высматривать подходящие цели, в первую очередь, пулемётчиков. Я долго целился, потом плавно нажал на спуск, винтовка вздрогнула от выстрела, передёрнув затвор, я загнал очередной патрон в патронник и стал вновь целиться. Не всегда я знал, попал или нет, но, не давая расслабиться противнику, отгонял его от бойниц. Двадцать пять патронов — это очень мало, но двадцать пять патронов снайперской винтовки достаточно для того, чтобы совершить невозможное и отогнать противника от бойниц. Да, ненадолго, но отогнать, а надолго мне и не нужно.

Пока я стрелял, все кто мог, дробили и швыряли на мостовую перед крепостью камешки и всякий мусор. Двадцать пять патронов — это двадцать пять минут или около того по времени, винтовка клацнула последней гильзой, и я со вздохом оставил её. Что же, я сделал всё, что мог, теперь предстоит сделать невозможное.

— Держи, командир, — сунул я винтовку барону Первых, — нам с химиком пора идти.

Я посмотрел на Вемина, что сидел на стуле и с совершенно безучастным видом листал найденную здесь книжку. Не знаю, что он за человек, но я бы так не смог, зная, что нас ожидает, а он спокойно сидел и листал книженцию, какую-то военную брошюру. Удивительное хладнокровие!

— Нам пора! — сказал я ему и, распаковав один энергетический батончик, мигом его сжевал, то же самое сделал и с целым флаконом чистого концентрата эфира, выпив его зараз, и сразу же почувствовав в себе прилив сил. Уровень ощущения дара у меня буквально зашкалил, дальше тянуть нельзя, и я шагнул в сторону выхода.

— Я готов! — отложил в сторону книгу Вемин и, на ходу заглатывая эфирный концентрат, пошёл вслед за мной.

Из оружия у нас с собой имелись только револьверы, да уже пред самым выходом по приказу своего командира мне вручил в руки какой-то солдат железную пластину бронированного и облегчённого щита. Неведомую заготовку неизвестного мастера с даром, наподобие того, что имелся у Женевьевы. Да, он пригодится, да ещё как пригодится.

Осталось выполнить свою миссию и выжить при этом. Вемин стоял с решительным и в тоже время безучастным видом, и я в очередной раз позавидовал его хладнокровию. Громко вздохнув, я поднял щит и, толкнув дверь, вышел наружу.

Глава 5 Атака крепости

За спиной хлопнула дверь, мы сделали несколько шагов и остановились на краткое мгновение, чтобы осмотреться. Вернее, остановился Вемин, а я всего лишь выполнил свою задачу прикрывать его. Не знаю, правильно ли он сделал, что остановился, ведь у нас каждая секунда на счету.

Какое-то мгновение Вемин размышлял, где ему удобнее встать, наконец, он решился и направился вправо и вперёд, я за ним. Как только он сделал шаг, тишину разрубил первый хлёсткий выстрел, пуля пролетела немного выше нас, стрелок разнервничался, не ожидая от нас такой наглости, да и вообще, то, что мы вышли только вдвоём, настораживало противника. Как понять, кто мы такие и зачем это предприняли?

Может, мы вышли на переговоры или ещё зачем-то. Два револьвера у нас в руках серьёзным оружием не являлись, значит, мы неизвестно кто. А с другой стороны, это могло оказаться страшно, ведь анархисты уже почувствовали на себе удары людей с даром, а мы и есть дароносцы. Бойтесь!

Эти мысли промелькнули за мгновение, я резко поднял защиту, схватив не все ещё подобранные вблизи камешки и прочий мусор, и создал грязевой щит. Сквозь него даже стало плохо видно, но Вемину хватило обзора, он успел сделать ещё два шага, когда на нас обрушился град пуль. Сухо и гулко затрещал пулемёт, часто захлопали винтовочные выстрелы, в ответ раздалась ответная стрельба с нашей стороны.

Звонко застрекотали ручные и басовито станковые пулемёты, два раза бахнула пушка небольшого калибра, остальное закрыл шум от винтовочных выстрелов.

Вемин продолжал идти под градом пуль, что впивались в выставленный мною щит, и то вязли в нём, то рикошетировали, если попадали в крупные камни. Долго мне щит не удержать, но Вемин продолжал идти дальше к крепости, словно не понимая, что я не смогу нас прикрывать уже через пару минут. Наконец, он счёл, что пришёл на нужную точку и, сделав ещё один шаг, остановился, вскинул руки и нанёс удар, вложив в него все силы.

В его руках сформировался плазменный шар и, отделившись от ладоней, быстро полетел вперёд, с каждым мгновением увеличиваясь в размерах и словно напухая от наполнявшей его энергии.

Поняв, что мы своё дело сделали, вектор огня обороняющихся переместился на плазму, но тщетно, пули не причиняли ей никакого вреда, и она спокойноплыла дальше, направляясь прямо к воротам. Лишь только на её огненной поверхности вспыхивали маленькие протуберанцы, поглощая в себя пули. Поняв, что это бесполезно, кто-то внутри крепости отдал новый приказ, и вражеский огонь вновь перешёл на нас.

Пули так и защёлкали о мой щит, грозя его пробить. Вемин опустил руки и, спокойно повернувшись ко мне, как ни в чём не бывало, пошёл назад, я только диву давался его поступкам и меланхоличности. Вокруг свистели пули, а он шёл, не торопясь, как по обычной дороге. Энергии дара мне ещё хватит на минуту, может, две, но успеем ли мы добежать обратно? Вемин вон бежать не собирался, а мне каково с таким?

Между тем плазма царственно доплыла до ворот, грянул мощнейший взрыв, и ворота разлетелись на куски, забрав с собой ещё часть стены. Вместо них в крепости зияла рваная дыра, скалившаяся наружу рваными осколками кирпичей, а пыль и дым от загоревшейся древесины перекрытий дополняли картину разрушения. Казалось, что это дымит поверженная голова дракона, чьё тело укрылось в крепости. Может, так дело и обстояло, если думать аллегориями, но мне резко стало не до того.

На несколько мгновений стрельба по нам замолкла, и мы смогли преодолеть половину расстояния до спасительного здания, ведь благодаря Вемину нам пришлось отойти от него довольно далеко.

— Вемин, бежим, бежим! — подталкивал я его криком, торопясь укрыться в здании.

Под шквалом пуль, что, несмотря на взрыв, не уменьшались, мой щит стремительно терял силу, ещё чуть-чуть, и всё. И тут неожиданно басовито прогудел невесть как сохранившийся пулемёт из крепости, сыпанув нам вслед длинной очередью.

Я словно получил толчок в спину, чуть не упал, щит выдержал, с него посыпались камешки, а Вемин лишь немного ускорил шаг.

— Бегом, твою мать! — сорвался я на грубость.

Вемин удивлённо оглянулся, но увидев моё перекошенное лицо и сжатый до боли револьвер в руке, не стал рисковать и ускорился, перейдя с быстрого шага на бег. Оставались буквально считаные метры до спасительного здания, когда по нам ударили с помощью боевого дара.

Наверное, нанесли сдвоенный удар воздушного и огненного дара, потому как в щит ударила огненная волна, усиленная потоком кислорода, и щит буквально сгорел под огненным шквалом. На нас дыхнуло огнём и бросило вниз, и всё же, щит нас спас, если бы не он, то сгорели мы заживо. Я успел это понять, просто времени на раздумья не оказалось. Мысли все крутились только об одном, как выжить?

Мой китель дымился на спине, а у Вемина, что лежал впереди меня, вообще горел. Последним усилием я удержал щит, но шквал смёл почти всю его энергию, разом опустошив меня, и теперь мы вдвоём беспомощно лежали напротив дверей и окон первого этажа здания, не в силах до них добежать, рискуя в любую минуту получить пулю от анархистов.

Любой прицельный выстрел в нашу сторону и, привет, Вемин, привет, Дегтярёв! Благо мы не стояли или бежали, а лежали на мостовой, но это небольшая фора, совсем небольшая. Не знаю, что стукнуло мне в голову, может инстинкт или наитие, но я, задействовав остатки энергии, сотворил наших двойников, заставил их подняться и броситься в сторону.

Сил хватило ещё на небольшую пылевую завесу, укрывшую нас. Пока двойники бежали, а по ним стреляли, я подскочил с земли, забросил себе на спину железный щит, что всё время держал в левой руке, выставив перед собой, и, сделав два шага, ухватил за ворот кителя Вемина. Он оказался легче меня или, может, мне так показалось? Одним рывком я поставил его на ноги и заставил бежать за собой. Мы успели буквально в последний момент заскочить в здание.

Наши двойники, расстрелянные два десятка раз, медленно стали растворяться, когда мы успели укрыться внутри казармы. И всё равно, мне в спину попало несколько пуль, отозвавшись звоном бронированной стали и тяжёлым ударом, и если Вемин вбежал в здание, то я практически в него влетел, потеряв опору под ногами за счёт энергии удара пойманных железным щитом пуль.

Грохнувшись на пол, я не успел толком подставить руки и разбил себе лицо. Хлынула кровь из носа, мигом залив всё и окрасив пол, на котором я лежал, цепочкой кровавых капель. Доктор Преображенский находился где-то рядом, потому как он почти сразу вбежал в ту комнату, куда нас отвели, и стал внимательно нас осматривать.

Вемин оказался цел и невредим, только запачкался немного, а у меня болела спина и разбитый нос. Мелочи, в общем-то.

— Вы молодцы! — сказал доктор, вытирая мне кровь с лица.

Мне сказать в ответ оказалось нечего, я выложился полностью, как и Вемин. А Вемин сидел сейчас на стуле, безучастно смотря прямо перед собой и поглощая один за другим энергетические батончики, выданные ему доктором. Вскоре, вслед за батончиками пошли в ход и флаконы с чистым эфиром, хотя я подозреваю, что ему не эфир сейчас требовался, а скорее, настойка це два аж пять о аж, но это моё мнение. Как только кровь перестала течь, доктор вновь переключился на Вемина, и внезапно перед нами возник барон Первых.

— Отличная работа! — прокомментировал он наш выход.

— Почему нет до сих пор штурма? — поднял я на него глаза.

— Потому что ждут воздушного налёта дирижаблей и их бомбардировки крепости, с последующей высадкой на крышу штурмового отряда. Одни мы не сможем быстро взять крепость. Ваш удар не пройдёт даром, поверь мне. Вемина мы отправим обратно, он своё дело сделал и больше не нужен. Доктору в боевых порядках самое место, потому что его обязанность лечить людей. А нам с тобой, молодой барон, только ещё предстоит поработать.

Я хмыкнул, оглядел свой истерзанный огнём китель, кинул взгляд на железный щит, что не бросил и принёс с собой. На щите виднелись выемки от ударов крупнокалиберных пуль.

— Мне кажется, что я успел поработать за всех.

— Почти, но твоя цель — защита всех нас. Вемин уже больше ни на что не способен, и он уйдёт, а мы с доктором остаёмся, значит, и ты с нами. Иначе, кто нас прикроет щитом?

— У меня энергия закончилась.

— А ты не торопись, восстанавливай её потихоньку, всё равно штурм чуть позже начнётся, да мы на штурме и не нужны, мы пойдём после него искать тех, кто спрятался по подвалам да по норам.

— Других решений нет? — поднял я на Первых глаза.

— Без тебя, к сожалению, нет. Бродить по подвалам — то ещё удовольствие, там выстрел из-за угла может оказаться и неожиданным, и подлым, являясь одновременно при этом абсолютно нормальным, а нам нужно главарей поймать, иначе упустим. Затаятся и уйдут.

Я понял, что спорить бесполезно, и за меня всё уже решили.

— Хорошо, буду восстанавливаться.

Доктор вскоре ушёл, уводя с собой раненых и Вемина, а я поднялся на один этаж вверх и, осторожно приблизившись к окну, стал смотреть из него на крепость. Шла обычная перестрелка, более частая с нашей стороны и редкая с противоположной. Развороченные в центре крепости главные ворота зияли немым укором своим разрушителям, но я не испытывал никаких отрицательных чувств в связи с этим.

Дело рук Вемина мне нравилось, удивляло, что он ушёл, а я остался, тем более, он усиленно восстанавливал свой дар зачем-то. Мне вообще показалось, что он врал о том, что больше не сможет, всё он сможет, если захочет.

Первых отдал мне обратно мою снайперскую винтовку, без патронов абсолютно бесполезную. Владей и таскай, что называется. Винтовка на данный момент стала скорее обузой, я закинул её себе за спину, чтобы не мешала, и постарался забыть на ближайшее время. Мне ещё отчитываться за неё и докладывать всё в письменном виде: как стреляла, насколько эффективно, возникали ли осечки, как часто и тому подобное, но это после, а сейчас мысли мои кружились вокруг другого.

В это время в небе послышался непонятный шелест, я не рискнул выглянуть в окно, а отправился смотреть на крышу, чтобы узнать, что это. Меня никто не задерживал и, поднявшись по лестнице к слуховому окну, я смог увидеть атаку дирижаблей.

По небу стройными рядами и параллельными курсами величаво плыли конусовидные баллоны с подвешенными к ним снизу железными гондолами. В атаку направили самые старые и давно устаревшие небесные тихоходы, да в таком деле и не требовалось задействовать новейшие разработки.

Тень от дирижаблей накрыла нас полностью, а они, на ходу перестраиваясь для атаки, начали, зависая над крепостью, сбрасывать на неё потоки огня и небольшие бомбы, в большинстве своём начиненные не динамитом, а неизвестными мне смесями, вызывающими дикий дым и жидкий огонь.

Вскоре вся крыша крепости пылала адским огнём, который раздувал порывистый, налетавший со стороны моря ветер. Чёрный, клубящийся кверху дым начал застилать всё вокруг и частично скрывать крепость, давая шанс преступникам скрыться под его защитой. Это, видимо, поняли на дирижаблях, и имели на этот случай готовое решение.

К крепости подлетел один из них, что-то сбросил вниз, оно вспыхнуло и взорвалось фейерверком серебристых брызг, чёрный дым резко побелел и стал быстро угасать, через несколько минут практически исчезнув, остался только обычный огонь, что продолжал гореть, постепенно утихая.

Дирижабли некоторое время висели над крепостью, ожидая ответных действий, но анархисты если и смогли что-то им противопоставить, то издалека мы этого не заметили. Повисев в воздухе, дирижабли один за другим заработали двигателями и устремились вперёд, пройдя над крепостью и улетев куда-то в сторону открытого моря. Прошло ещё несколько минут, и небо над нами окончательно очистилось.

Как только это произошло, правительственные войска, сосредоточенные в зданиях вокруг крепости, ринулись в атаку. В этом бою мы действительно не участвовали и, как сказал Первых, готовились пойти следом, вторым эшелоном.

Усилив огонь со всех сторон, гвардейцы с ходу преодолели площадь перед крепостью, взяли ворота и проникли внутрь практически без потерь. Солдаты заскочили в осажденное сооружение, откуда послышались звуки ожесточённой перестрелки. Мы стояли на первом этаже и смотрели в окна, внимательно наблюдая за тем, как захватывают крепость. Барон Первых внимательно прислушивался к звукам боя и ждал какую-то команду.

Доктор вновь занялся лечением раненых, которые стали поступать через пару минут, ему оказалось не до нас, и защищать его мне не требовалось. Из всей нашей команды оставались мы вдвоём, другие штурмовые группы оказались больше нашей, кто-то из них сейчас вёл бой в крепости.

— Мне, пожалуй, карабин стоит взять, винтовка бесполезна, — сказал я Первых.

— Не стоит, только мешаться станет. Лучше возьми трофейный маузер, вон захваченного оружия целая куча в ящике в соседней комнате лежит.

Пожав плечами, я направился к ящику и с разрешения охраняющего её унтер-офицера выбрал себе подходящий маузер, вернее, я взял люгер, он покороче оказался, хоть и такой же тяжёлый, как маузер. Теперь я вновь вооружён до зубов.

— Я ещё гранаты взял, — сказал я Первых.

— Гранаты? Это лишнее.

— Пригодятся, — не согласился я, ощущая себя ходячим арсеналом.

— Как хочешь.

Первых и сам имел пару револьверов: один он сжимал в руке, а другой лежал в кобуре на поясе. Этим он и ограничился, а у меня теперь тоже оказалось два пистолета: обычный револьвер и люгер. Я напряжённо вглядывался в крепость, ожидая команды, а Первых спокойно сидел, погруженный в свои мысли. Прошло минут двадцать, звуки боя окончательно поглотила в себе крепость, над которой стелился едва видимый дым, команда по-прежнему не поступала.

Внезапно к Первых подошёл присланный за нами унтер-офицер и сказал.

— Пожалуйте к полковнику, сударь.

— Идём! — бросил мне барон, и мы двинулись следом за унтером.

Руководитель штурма оказался не робкого десятка и уже находился внутри крепости, правда, в самых первых комнатах, устроив в одной из них что-то вроде временного штаба. Раньше здесь располагалась какая-то канцелярия, судя по обилию разбросанных везде и всюду бумаг и простреленных насквозь деревянных шкафов.

— Пришли⁈ — констатировал полковник, как только мы вошли в комнату.

— Так точно, ваше превосходительство, — отозвался Первых.

— Это хорошо. Вижу, вас двое всего осталось?

— Да, ещё доктор с нами, но он нужнее раненым, чем нам, а химика с даром электричества я отправил в Павлоград. Его дар иссяк, да и сам он слишком много переживал, такого оставить дальше в бою, значит обречь на гибель, как его самого, так и окружающих, из-за него же самого.

— Вы командир, это ваше решение, но я с ним согласен, тем более, сейчас идёт зачистка и поиск укрывшихся в цитадели бандитов, часть из которых закрылась на верхних этажах, и их выкурят оттуда и без вашей помощи, а вот наиболее опасные скрылись в подземельях. Они здесь хоть и не такие обширные, и все входы-выходы мы знаем, но всё равно неизвестно, что там ожидает. Могли и новый отнорок сделать, чтобы спастись. Надо найти их, среди них есть и главари, они-то нам и нужны, справитесь?

Первых посмотрел на меня, я на него. Я уже устал от крови и грязи, весь пыл из меня вышел, и хотелось только одного, чтобы всё это поскорее закончилось.

— Вдвоём по подвалам? Я не профессиональный солдат и не пластун из казаков, какой от меня толк в перестрелке по подвалам? — спросил я.

— Толк будет, господин барон. Я видел, как вы прикрыли щитом своего малохольного, но ужасно боевого товарища. С таким боевым даром и так вяло себя вести… но природе не прикажешь. Так вот, я видел, как вы держали щит под градом пуль и выдержали удар носителя дара, схожего с вашим товарищем. Меня впечатлило, защитный дар ещё большая редкость, чем настоящий боевой дар. Ваша помощь необходима, юноша. Барон Первых — тёртый калач и сможет найти и достать хоть кого и хоть откуда. Сеть подвалов цитадели всё же весьма обширна и весьма запутана. Если туда зайдут неподготовленные люди, то многие погибнут, так и не достигнув поставленной цели. Поэтому я прошу вас, барон Дегтярёв, помочь нам.

— Я понял, ваше превосходительство, я готов.

— Спасибо. Вы пойдёте не одни, с вами займутся поиском ещё десять отборных солдат. Их тоже нужно прикрывать, по мере возможности, конечно, и они смогут сделать то, что не можете вы. Лучшие специалисты по стрельбе и рукопашному бою. Ваша задача — найти главарей, господин барон Первых. Барону Дегтярёву — прикрыть щитом от пуль из-за угла, а задача солдат — схватить и доставить в тюрьму тех, кого вы найдёте. Прапорщик Евстигнеев, прошу вас привести командира отряда.

Прапорщик, молодой симпатичный юноша лет двадцати трёх, тут же сорвался с места и отправился искать командира отряда. Отсутствовал он от силы минуты три, и явился в сопровождении поручика небольшого роста, коренастого, со слегка раскосыми глазами, больше похожего на сына степей, чем на горожанина.

— Поручик Улагай прибыл по вашему приказу, Ваше высокопревосходительство.

— Отлично. Господин поручик, вы входите в непосредственное подчинение капитану Первых, он на данный момент ваш начальник и командир. Барон Дегтярёв осуществляет прикрытие первых идущих на поиск своим щитом, более трёх человек зараз он защитить не сможет, и то, если они станут идти все вместе. Дар у него редкий, но ограниченный, поэтому имейте это в виду, дабы напрасно не надеяться на него.

— Слушаюсь, Ваше высокопревосходительство! Когда выступаем?

— Да вот сейчас и можете идти, чего тянуть. Люди ждут, а враги стараются сбежать. Вы главное, поручик, силы не распыляйте и осторожнее будьте, люди у вас подобраны самые лучшие, потеря каждого бойца больно отзовётся у меня в сердце, и скажется на вашей карьере.

— Слушаюсь! Приложу все силы к сбережению!

— Выполняйте, и с Богом!

Улагай размашисто перекрестился и повернулся к Первых за указаниями.

— Ведите, поручик, я крепость не знаю, да и стреляю не то, чтобы хорошо. За вами право первого прохода, а затем пойдёт Дегтярёв. А я после путь буду указывать, когда искать уже станем.

— Есть! — и поручик, козырнув, отправился на выход, а мы вслед за ним.

Выйдя, мы прошли коридор, попали в другую комнату, где и узрели всю команду подготовленных к особой миссии гвардейцев. На нас внимательно смотрели девять человек, особенно рассматривали меня. Оно и понятно, слишком молод я, да ещё и шрам этот навязчивый на пол лица.

— Приказывайте, господин капитан, — сказал поручик и перевёл взгляд на меня, — видел вас в окно. Ещё чуть-чуть, и вас бы снесло ответным ударом, а вы успели увидеть и понять, и дружка своего спасти.

— Он мне не дружок, а товарищ по группе. Меня назначили его прикрывать, что я и выполнял.

— Мы видели тебя в деле — обузой не будешь, — резюмировал поручик, глядя на мои погоны старшего унтер-офицера.

— Не буду, — подтвердил я, и не стал дальше развивать эту тему, как и переход на ты, не время сейчас. Наш большой отряд разбился на тройки, и мы стали спускаться на нижние этажи, оканчивающиеся подвалами.

Глава 6 Катакомбы

Густав Седерблом и Казимир Блазовский, сами того не желая, оказались в числе защитников крепости, таков оказался приказ, полученный ими из студенческой ложи. Правда, теперь о самой учёбе в академии можно забыть, если они туда явятся, то их сразу же арестуют, но ничего, главное — это продержаться в крепости до вечера и уйти вместе со всеми через подземелья.

У них есть дар, поэтому их не бросят на растерзание правительственным войскам, такие люди всегда нужны. Крещение огнём они прошли и могут рассчитывать на что-то большее в той судьбе, которую выбрали сами. Сначала ими владела эйфория вседозволенности, но после неудачи в академии они были вынуждены бежать в крепость, где и собирали все отряды, участвующие в мятеже.

Блазовский хотел вообще уехать из столицы, но Густав, который являлся их старшим, приказал идти в крепость. Не убедил, а приказал, время уговоров и убеждений прошло, что неприятно поразило Блазовского. И вот теперь они сидели в крепости, наблюдая в бойницы за тем, что происходило в округе, изредка постреливая в солдат правительственных войск.

Внезапно на площадь перед крепостью вышли двое, одного из которых они хоть и с трудом, и не сразу, но узнали. Эти двое остановились, и по ним сразу стали стрелять, а потом последовал мощный удар в ответ по воротам крепости. Плазменный шар, точнее, шаровая молния величаво приплыла к ним и, коснувшись ворот, разнесла их в щепы. Дальше началась вакханалия стрельбы, стороны стреляли друг в друга из всех стволов, а из крепости целились в основном в этих двоих.

— Дегтярёв, сука, пся крев! — выдохнул Блазовский, когда очнулся от шока увиденного.

— Он самый, — отреагировал Густав, — сейчас я его уничтожу, где-то тут Витас бродил, попросим его поджарить этих двоих вместе.

Витасом они звали руководителя своей команды, который обладал боевым даром стихии огня. Обычно он держался в тени, вот и сейчас находился на одном из верхних этажей цитадели, но такой случай отомстить они упустить, конечно же, не могли. Густав, не тратя времени на слова, что всегда являлось его отличительной чертой, бросился наверх.

Не прошло и двух десятков секунд, как по убегавшему Дегтярёву и его соратнику нанесли потрясающей силы удар огненной стихии, усиленный даром воздуха Густава. Он снес щит Дегтярёва, бросив обоих на мостовую, но больше ничего сделать не смог.

Блазовский с нетерпением ожидал, что огненный удар буквально испепелит дароносцев, но этого не случилось, к его большому сожалению. Он жутко ненавидел Дегтярёва, причем за всё: что тот не дал над ним безнаказанно поглумиться, смог нанести ответный удар, лишил возможности убить его; за то, что этот безвестный юнец уже барон, да и что он просто Дегтярёв, а не Блазовский, и всегда может выбраться из, казалось бы, безвыходных ситуаций.

Схватив винтовку, Казимир быстро прицелился и выстрелил, пуля ударила в щит, который таскал с собой этот безумец, и отскочила в сторону. Это не остановило Блазовского, вновь и вновь он дёргал затвор, вкладывая очередной патрон в патронник и стреляя из винтовки. Так поступал не только он один, так поступали, казалось, все, кто находился по эту сторону крепости, стреляя из всего, чем оказались вооружены, по одной единственной цели, но не преуспели.

Блазовский даже бросил с досады винтовку на пол, появившейся Густав с пониманием посмотрел на него и скривился.

— Сучий сын этот Дегтярёв, опять выжил и сбежал.

— Теперь он пойдёт за нами.

— Нет, хватит ему и того, что он получил, он же не совсем дурак, чтобы лезть в пасть зверю. Странно вообще, что он здесь появился, — разразился длинной тирадой Густав.

Блазовский удивился, выслушав столь длинное предложение, но ситуация и впрямь оказалась нестандартной, а сейчас им надо думать о собственном спасении, прикинувшись студентами, что попались на анархическую пропаганду.

— Да, странно, видно совсем дела плохи у императора, что он начал студентов привлекать на подавление восстания, а может, этот Дегтярёв сам напросился, чтобы отомстить.

— Гм, тогда я понимаю его. Штурм сейчас начнётся, пошли, мы входим в охрану наших лидеров, пора уходить.

Через несколько минут они уже спускались в подвалы цитадели. Впереди шёл Густав, за ним Блазовский, дальше Витас и ещё трое человек, закрывавших свои лица шейными платками, последними шли люди, которых Блазовский боялся. Он не знал ни их имён, ни кто они вообще, но догадывался по их повадкам, что это профессиональные убийцы. Зачем они позади всех, тоже понятно.

Самые первые подвалы они прошли довольно быстро, сразу свернув в один из небольших боковых проходов, минуя огромный пороховой погреб и склад со снарядами. Там возилось несколько человек, явно подготавливая погреба к взрыву. Коридор оказался коротким, и впереди быстро показалась низкая массивная дверь, они прошли её, а дальше Блазовский перестал запоминать. Ни к чему это, всё равно назад дороги уже не будет.

* * *

Спустившись в подвалы цитадели, мы оказались в царстве складов и пороховых погребов. Особенно страшило последнее, и не только мы опасались, что цитадель взлетит на воздух после её оставления главарями или гарнизоном. Над этим вопросом уже работали люди, правда, из других штурмовых команд, плотно и, думаю, что хорошо.

— За мной, — скомандовал наш командир барон Первых.

В подземелья наша команда спустилась не первой, их уже начали зачищать. Пройдя пороховые склады, мы поняли, что дальше проходы сужались и разветвлялись, становилось опаснее, кроме того, неизвестны ожидаемые в дальнейшем сюрпризы. Гвардейцы старались туда не лезть, а тут и мы подоспели.

Барон Первых (дурацкая фамилия, которая мне не нравилась) сейчас разительно изменился, его ноздри раздувались, как у породистой охотничьей собаки, и сам он весь собрался и стал похож на полицейскую ищейку. Револьвер в его руке ощутимо дрожал, в любой момент готовый выстрелить во врага. Я поневоле держался возле него, только не нервничал, как он, мой люгер давно стоял на боевом взводе, и я, не задумываясь, пущу его в ход, как только в этом возникнет необходимость, а она обязательно случится, это уж, как пить дать.

Звуки перестрелки иногда слышались откуда-то издалека, но совсем глухо, а вокруг нас пока таилась тишина. Мы дошли до неприметной двери, в продвижении нам никто не препятствовал. Первых застыл напротив входа, потом мотнул головой в его сторону.

— Нам сюда.

Дверь оказалась закрыта, и хоть она открывалась на себя, но распахнуть её, потянув за обычную ручку, почему-то не удавалось.

— Здесь есть подвох, — выразил общее мнение поручик Улагай.

— Есть, просто дверь изнутри закрыта на засов, вот и весь подвох. Они ушли этим путём, причём только одна группа.

— А другие?

— Ушли другим путём, что логично.

— Но нам нужно поймать их всех! — вызверился Улагай.

— Да, но они всё равно все выйдут в одно место сбора.

— Откуда знаешь?

— Знаю, — не стал вдаваться в подробности Первых, — дверь надо выносить, я засов не умею открывать снаружи, а взрывать дверь себе дороже.

— У меня есть умелец один. Петруха!

Вперёд тут же вышел коренастый молодец и, получив приказ, осмотрел дверь, хмыкнул и приступил к работе, пока все остальные взяли на мушку саму дверь и все прилегающие коридоры.

Возился умелец довольно долго, я уже успел заскучать, но вот он закрепил какое-то приспособление, отошёл назад и дёрнул за веревочку, дверь скрипнула и открылась, вернее, покосившись, грохнулась наземь, буквально вывороченная из косяка. Думается, этот Петруха явно обладал каким-то слабо выраженным даром, который и помогал ему в таком специфическом занятии, как открытие закрытых изнутри дверей.

В открывшемся проёме царила тишина и мрак, вместе с неизвестностью. Идти в темноту никому не хотелось, а фонари, имеющиеся у нас с собой — это обычные чадящие чёрным дымом керосиновые лампы, но и здесь Первых оказался впереди всех и достал из кармана какую-то трубку. Разломив её, он вызвал к жизни синеватое пламя химической природы, весьма необычное. Оказалось, что его можно направить в нужную сторону и осветить всё, что угодно, но на небольшое расстояние.

У поручика оказалась в запасе лампа, но не химического состава, а почти обычная, работающая не на керосине, а на какой-то неизвестной мне смеси. Она, скорее всего, содержала огненный эфир, хоть и в минимальных дозах. Наверное, такие лампы очень дорогие, вернее, топливо для них намного дороже самого чистого керосина, но и случай совсем не тривиальный, так что, не до экономии.

Свет разогнал на какое-то время тьму, и мы двинулись в дверной проем, только впереди уже шёл я, выставив перед собой щит, за мной следовал Первых, а дальше кто-то из солдат. Фонарь светил, мы шли, я трясся от напряжения, в любую минуту ожидая выстрела из-за угла. Да, именно, что трясся, обстановка к тому очень располагала, даже слишком. Однако продвигались мы довольно спокойно: в нас никто не стрелял, и даже на засаду мы не наткнулись.

Коридор, который тянулся за открывшимся проёмом, довольно быстро вывел нас к обширному помещению, где находилось несколько дверей, очевидно, ведущих в небольшие склады или кладовки, или что-то подобное. Здесь мы никого не обнаружили, что показалось мне странным.

И вот первый сюрприз нас ждал возле одной из дверей, она оказалась заминирована, и обнаружил это опять барон Первых. Теперь я понимал, почему командиром в нашу команду назначили именно его: его дар, знания и опыт в подобной ситуации оказывались крайне необходимыми. Пока двое солдат занимались разминированием, барон Первых внимательно осмотрел оставшиеся двери и уверенно ткнул в одну из них.

— Они прошли через эту. Оставьте мину в покое, только обозначьте её, придётся подрывать, она оставлена для привлечения внимание к двери и для того, чтобы проредить наши ряды. Нам нужна вот эта дверь и никакая другая.

— Почему вы так уверены в этом? — спросил его поручик Улагай.

— Потому что это свойство моего дара — искать и находить, вот я и нашёл, но боюсь, что за этой дверью нас ждут различные сюрпризы, хотя мне не привыкать, да и вам, я думаю, тоже. Поэтому вскрываем её и идём дальше, они оторвались от нас не намного, при должной сноровке мы успеем их поймать.

— Как скажете, — не стал спорить Улагай и дал знак вскрыть дверь одному из своих солдат. Это не удалось, и за дело вновь взялся барон Первых, выудив из своего кармана связку самых разных отмычек.

Я впервые видел их прямо перед собой, до этого только слышал, что они есть, а вот теперь смог лицезреть их лично. Повозившись возле двери, наш командир открыл замок, но дверь распахивать не спешил, что-то насторожило его, он отошел к другой, вскрыл уже её и, рывком раскрыв, убедился, что за ней никого нет.

— Господа, я рекомендую всем зайти сюда и переждать открытие нужной. И да, часть может выйти вообще из помещения, боюсь, что вторая мина, так и не обезвреженная нами, может сдетонировать и похоронить многих на этом довольно скромном складе.

— Там мина? — спросил Улагай.

— Возможно, я не могу утверждать, но лучше перестраховаться, для здоровья полезно.

— Хорошо, — кивнул поручик и отдал распоряжения своим людям.

К ручке опасной двери привязали верёвку, за которую разрешили дёрнуть мне. Я с удивлением посмотрел на капитана.

— Да, мой друг, ты можешь закрыться своим щитом, а все мы, увы, только руками.

— Как скажете, — съехидничал я и, встав как можно дальше от опасной находки, насколько позволяла верёвка, поднял оба щита (и ментальный, и железный) и дёрнул за веревку. Дверь с лёгким скрипом раскрылась, явив мне тёмное нутро очередной складской комнаты. Прошла томительно долгая секунда, и неожиданно всё помещение осветила яркая вспышка, а через долю секунды прогремел оглушительный взрыв, вызвав небольшой камнепад из кирпичных осколков.

Вслед за первым сразу же прогремел и второй, засыпав меня градом камней и металлических осколков. С потолка посыпалась древняя пыль, запорошив всё вокруг красным кирпичным цветом, а уши надолго заложило от грохота взрыва. Щит на какое-то мгновение смяло и сплющило, но расстояние от обоих мин всё же не позволило энергии взрыва ударить прицельно, а осколки прошли вскользь, благо я стоял так, что мой щит исключил прямое поражение ими.

Я потряс головой, снял и отряхнул фуражку и оглянулся вокруг. М-да, если бы мы все здесь стояли, то два разнонаправленных взрыва выкосили всю нашу команду, и мало кто из нас остался бы в живых. Раненых, может, и получилось больше, но сама наша миссия оказалась проваленной. Я невольно зауважал предусмотрительного капитана: если не его предупреждение, то всё для нас могло кончиться очень плохо.

— Фух, сволочи! — выразил общее мнение поручик Улагай, — и снова повторил, — сволочи!

— Сволочи? Я бы их назвал подлецами, если это имело хоть какое-то значение для них самих, да и для нас тоже. Обычная хитрость боевиков, не более того, привыкайте, господин поручик, то ли ещё может произойти, но я думаю, что на этом подобные сюрпризы пока себя исчерпали, а теперь давайте взглянем, куда они ушли и как далеко.

Уже ничего не опасаясь, капитан Первых зашёл в разрушенную складскую комнату и начал копаться в разбитых бочках и ящиках, пока не нашёл тщательно замаскированный люк в полу.

— А вот и он, — с удовлетворением сказал он, показав мне на еле заметный по срезу люк. — Ушли через канализацию, как водится у крыс, ещё и закрыли люк изнутри, или попытались. Впрочем, наверное, я ошибаюсь, изнутри этот люк закрыть невозможно, не для того он предназначен, да и времени на то, чтобы придать ему несвойственную до этого функцию, у них уже не оставалось. Вскрываем, господа, и идём. Дальше нам придётся столкнуться с открытым противостоянием, но это уже случится на выходе из крепости.

Открыв люк, мы стали спускаться вниз. Лезть первым приказали одному из пластунов Улагая, которого я прикрыл, как мог. Спрыгнув вниз, он не успел толком сориентироваться, как в него, практически в упор, выстрелили.

Щит, что я успел выставить перед ним, отбил пулю в сторону. Противно взвизгнув, она ударила в противоположную стену и увязла в старом кирпиче. Казак не растерялся, а выстрелил почти сразу же, ориентируясь на «хруст», так у них называлась стрельба на звук. Следующим спрыгнул Улагай, потом ещё один пластун. В моей помощи они пока не нуждались.

Внизу ещё некоторое время слышалась перестрелка, затем она резко стихла и мы спустились вниз. Здесь оказался проем с совсем низким коридором, и царила сырость, пока ещё неявная, но чем дальше мы шли вперед, тем ощутимее она казалась.

Я прошёл мимо лежащего убитого анархиста, даже не пытаясь разглядеть его, а капитан мне шепнул.

— Одного казака ты уже спас, у тебя сил надолго хватит?

— Нет, уже заканчиваются, — и, резко вспомнив о флакончике с эфиром, я достал его из кармана и сразу весь выпил.

Полегчало, но идти всё равно было тяжело, мешала винтовка, железный щит, низкий потолок словно давил сверху, благо здесь царила прохлада, а то дышать при духоте ещё то удовольствие.

Меня никто не просил больше прикрыть, все двигались в полной темноте, ориентируясь на звук и запах свежести, не пытаясь зажечь фонари. Шли мы так минут двадцать, беспрестанно сворачивая то в одно, то в другое ответвление, иногда возвращаясь обратно. Но всё же вышли к небольшому расширению, в конце которого находилась дверь, через которую ушли повстанцы.

— Фёдор, тебе нужно идти вперёд, тут уже места больше, как и опасности, готов? — спросил меня капитан.

— Готов! — вздохнул я и, перекинув на грудь уже изрядно потасканный железный щит, шагнул вперёд, чтобы более детально разглядеть обнаруженный нами выход из подземелья.

Хоть выход и оказался замаскирован, нашёл его, как водится, капитан, и как сумел обнаружить? Впрочем, я шёл в конце колонны и не стремился вперед, в отличие от капитана. Я уже порядком устал и вымотался не только физически, а скорее морально. Я ведь оставался внутри обыкновенным юношей, а не машиной смерти или защитником всех вокруг. Однако, эта минута слабости и переживаний ушла, оставив после себя только ожесточённость и стремление выжить, несмотря ни на что.

Выход, найденный капитаном, представлял собой очередную дверь, сейчас закрытую. Что нас ждало за ней, мы, естественно, не знали, вряд ли что-то безопасное, доброе, вечное. На дверь нацепили верёвку, привязав её второй конец к железному кольцу, что торчала из досок, кажется, лиственницы. И всё вновь повторилось, я встал впереди всех, поднял щит, взял конец верёвки и дёрнул её изо всех сил.

Дверь не шелохнулась, к ней на какой-то миг подскочил давешний Петруха, что-то сделал, как будто поколдовал, и вновь отскочил.

— Готово! Дёргай!

Сказал бы я, куда ему дёргать отсюда, но не время и не место, и я натянул конец веревки. На этот раз дверь легко открылась, а вслед за ней взорвалась бомба, заложенная прямо возле выхода. Очередная взрывная волна ворвалась внутрь, внося с собой, кроме своей волны, ещё и кучу осколков и земли. Часть принял на себя железный щит, а часть мой собственный, созданный даром.

Меня откинуло назад, щит железный смялся, а сам я приложился со всего маху о ближайшую стену. Дар стремительно таял, а вслед за первым взрывом к нам прилетела другая граната, видимо тот, кто дежурил у выхода, предусмотрел и такой вариант, и швырнул вторую, а за ней и третью. Два подряд взрыва оглушили всех вокруг, я напряг последние силы и резко поднял защиту на максимальную ступень, чтобы она буквально через пару мгновений также резко рухнула.

Железный щит, изрядно помятый, выпал из моих рук, а сам я сполз по стене, последним усилием воли пытаясь сохранить сознание. Это почти удалось, и я успел усесться на пол прежде, чем меня накрыла кромешная тьма. Очнулся я от того, что кто-то немилосердно хлестал меня по щекам и совал под нос флакон с едким противным запахом.

— А! — открыл я глаза, не понимая, что творится вокруг меня.

— Ешь! — мне сунули в руки знакомый на ощупь батончик, — съешь, полегчает.

Я уже достаточно пришёл в себя, чтобы не спорить и, взяв в руки знакомый батончик, принялся вяло его живать. Не успел я его съесть, как мне под нос быстро сунули открытую флягу с водой.

— Пей!

— Ты кто?

— Петруха. Оставили за тобой присмотреть, всё равно от тебя уже пользы не будет. Три взрыва подряд выдержал! Первый раз о таком слышу, а уж я много повидал всего. Если бы не ты, то всем нам каюк здесь пришёл. Вот же, сволочи, хитрые, подстраховались, целых три гранаты не пожалели.

— А чего их жалеть? Анархистам для государевых солдат ничего не жалко. Я ранен?

— Нет, вернее, да, но не сильно, немного осколками тебя посекло и ещё двоих наших, но ничего серьёзного, я тебя уже перевязал, как только тебе лучше станет, скажи, пойдём наших догонять.

— Сейчас, подожди ещё немного.

Я с трудом приходил в себя, сил даже встать практически не осталось, на лице чувствовались две новые царапины. Этак, побывав в нескольких переделках, я совсем потеряю своё лицо и стану если не уродом, то весьма жёсткого вида человеком, чего не хотелось совсем. А ещё онемела правая рука, взглянув на неё, я увидел перевязанную кисть, да, теперь и воевать будет сложно.

— Всё, я готов! — наконец решился я и встал.

Казак по имени Пётр кивнул и повёл меня за собой. Выйдя из прохода, мы сразу окунулись в прохладу стремительно спускающихся на землю сумерек. Совсем недалеко от нас плескалась вода, а в самом подземелье мы ощущали это по большой влажности при приближении к выходу.

Выход вывел нас в заросший непролазными кустами взгорок, тщательно укрытый между полуразрушенными старыми стенами древнего форта, ныне заброшенного.

Все кусты, ранее непролазные, сейчас представляли собой изломанные колючие заросли, развороченные взрывами, выстрелами и ногами людей. Возле входа ничьих трупов не оказалось, как не оказалось их и дальше, зато ясно виднелась наскоро протоптанная тропа, по которой мы и двинулись вперёд, ориентируясь на шум плещущейся о берег воды Петровского залива.

Минут через пять, пройдя по тропе между редкими деревьями и кучами старого битого кирпича, мы внезапно попали на ровную площадку, что вела к пологому берегу. Здесь и застали последний акт разыгравшейся драмы государственного масштаба.

Глава 7 К Женевьеве в гости

От берега медленно отплывал небольшой, но быстроходный катер, без всяких знаков принадлежности к какому-либо флоту, хоть торговому, хоть военному. По нему вели огонь с берега казаки Улагая, с катера вяло отстреливались. Так продолжалось ещё с минуту, а затем на его корму вынесли крупнокалиберный пулемёт и, установив на носу, начали поливать берег огнём.

Сейчас я остро пожалел, что к снайперской винтовке закончились патроны, так не вовремя! И зачем я их все отстреливал? Надо бы пяток оставить на всякий случай, вот сейчас пригодились! Ладно, учту на будущее. На песке, в том месте, от которого отчалил катер, виднелось несколько черневших на его фоне тел, и, судя по одежде, это не казаки Улагая, а те, кто пытался уплыть.

Как назло, рядом не оказалось ни одного корабля правительственных войск, все они гонялись за другими вражескими яхтами и катерами. Исход из крепости оказался массовым и одномоментным, отсюда и возникли трудности с поимкой. Анархисты стремились быстро сбежать из Кроншлота, воспользовавшись любыми крысиными норами, которые оказались подготовлены заранее.

— Ложись! — крикнул мне Петруха, — сейчас наши с ними разберутся, недолго им припеваючи стрелять в ответ, жаль живьём не удастся взять.

— Почему? — опешил я, тем временем осторожно опускаясь на песок и прячась за большим камнем.

— Потому что приказ дали: никого не отпускать, либо в плен брать, либо в расход пускать любым доступным способом, а здесь они успели отплыть, только охрану вон растеряли, значит, не даст им Улагай уплыть. Вона кораблей наших нигде не видно. Уйдут они легко, не догнать опосля, даже с дирижабля не догнать. Катерок совсем махонький, да зато быстроходный. По такому трудно с дирижабля попасть, да ещё и лавировать он станет, а дирижабль что? Он ведь огромный, пусть даже самый новый, всё равно слишком неповоротлив, так что, только мы и никто кроме нас!

— А как его Угалай остановит, у нас ведь нет никого с боевым даром, и из оружия только обычные винтовки да револьверы с гранатами?

— А сейчас увидишь!

Я хмыкнул, выставив вперёд левую руку с зажатым в ней револьвером, и стал ждать, а события внезапно понеслись вскачь. Сначала сухо треснула выстрелом винтовка откуда-то слева, и пулемёт почти сразу захлебнулся. Затем в воздух взвились сразу несколько гранат, не долетев до катера, они плюхнулись в воду и почти сразу взорвались, подняв ввысь столбы воды с белой пеной.

Катер постепенно набирал ход, торопясь скорее уйти прочь от берега и гранат. Поднятые гранатами столбы воды не позволили увидеть команде катера, как на берегу вдруг поднялся коренастый крепыш и, умостив на плечо какую-то трубу, нажал на спуск. Труба вздрогнула от выстрела и выпустила из себя сгусток огня, похожий на давешний плазменный шар Вемина.

Шар, выйдя из трубы, устремился в сторону катера и через пару секунд врезался в него, разорвавшись с оглушительным грохотом и выплеснув изнутри жгучее пламя. Освобождённый от инфернальной оболочки огонь охватил все надстройки корабля, и тот запылал, разгораясь с каждой секундой. С громким треском огонь подбирался к двигателю катера, пока не проник в него, и торжествующе зарычал, пожирая дизельное топливо.

Прошло несколько мгновений, и к небу поднялся чёрный жирный дым, сквозь который ярко взвилось пламя. Тут же произошла вспышка, а чуть позже до нас донёсся хлопок взрыва, разорвавшего пополам хлипкий катер. Все, кто находились на его борту, сгорели заживо, лишь некоторые успели броситься в воду, пытаясь спастись от смерти на берегу. Добравшихся до суши осталось всего трое, и все они оказались с ожогами, несовместимыми с жизнью.

Как бы там ни было, их успели допросить, я же не вмешивался больше ни во что, а просто ждал, когда всё это окончится. Болела голова от перенапряжения, болела щека и рука, получившие по осколку. Однако ждать пришлось долго, день клонился к закату, постепенно начало темнеть. Катер давно потонул, забрав с собой кучу тел, которые ещё предстояло поднять вместе с судном и опознать, но это уже не моё дело.

Когда совсем стемнело, мы вернулись в крепость, где я заночевал в одной из предоставленных для этого комнат, вместе с частью команды. А с утра за нами пришёл пароход и забрал в Павлоград, чтобы доставить в место расположения полка.

Прибыв на склад, я сдал винтовку, выдержав при этом долгое и весьма нужное ворчание начальника артвооружения полка, который придирчиво осмотрел оружие. От дальнейших расспросов и привлечения к материальной ответственности за порчу военного имущества меня спасло только то, что я вернул винтовку целой. Да, она оказалась грязной и потёртой, в нескольких местах сильно поцарапанной, но в целом оставалась боеспособной.

К тому же, опытный образец требовал скорее о себе отзывов, а не прямой целостности. Писать я не мог из-за раненой руки, пришлось диктовать текст писарю, что даже лучше для отчётности оказалось. Я описал, как работала винтовка при стрельбе, указав все выявленные недостатки и обратив внимание на положительные моменты. Да, она оказалась неплохой, хотя конструктивно я бы её улучшил, что и надиктовал писарю, а тот скрупулёзно всё записал.

Закончив с винтовкой, я сдал обмундирование на склад, переодевшись в свою одежду, сохранённую в каптёрке, и отправился в Павлоград. И вновь меня ждал госпиталь, в который уже раз. В целом же, я полностью выполнил свою задачу: никто из моей команды не погиб, а казаки Улагая, выбравшись из подвалов, уже фактически не требовали моейзащиты, в дальнейшем никто из них серьезно не пострадал, отделались только тремя ранеными. Наверное, мне всё же повезло.

В госпиталь я отправился на военном грузовике. Восстание окончательно подавили, да оно оставалось уже только в Кроншлоте, и город встретил нас кардинальной уборкой: дворники и специально нанятые строительные рабочие расчищали завалы, разбирали баррикады и приводили в божеский вид захламленные в ходе восстания улицы.

Правда, не всё оставалось хорошо, ведь хоть Кроншлот вчера пал, а империя выстояла, но война с манчжурами ещё продолжалась. Впереди у империи намечались новые испытания, а мне бы хотелось просто спокойно доучиться. Тем временем мы доехали до города, я слез с грузовика, вместе с доктором и капитаном Первых.

— Тебе куда? — спросил меня капитан.

— В общежитие поеду.

— Какое общежитие, сначала в госпиталь, раны хоть и несерьёзные, но необходима качественная перевязка, да и потом приходить нужно.

— Я отвезу его в госпиталь сам, — вмешался в наш разговор доктор Преображенский.

— Как скажете, а я на доклад поеду, расскажу и опишу в подробностях, как всё произошло. Вы, доктор, молодец и здорово нам помогли, а что касается вас, Фёдор, то я даже не знаю, что и сказать, поэтому просто опишу, как есть, в своём докладе. А наверху решат.

— Спасибо! — сказал я и крепко пожал руку барону, только пожал не правой, а левой, правая ещё болела, да и неудобно пожимать руку перебинтованной ладонью.

— Всё, езжайте в госпиталь, лечитесь, да и доктору пора отдохнуть и помогать новым пациентам, их, к сожалению, будет ещё очень много.

— Да, командир, но нам пора, вон, я вижу, и извозчики появились, идёмте, юноша, — сказал доктор Преображенский и потянул меня за собой.

Поймав извозчика, мы уселись в коляску и отправились в ближайший госпиталь, адрес которого знал доктор Преображенский. Там я долго не пробыл, и когда меня заново перевязали и назначили лекарства, я сердечно распрощался с доктором и отправился в аптеку, купить всё необходимое, растратив на это большую часть из тех ста злотых, что нам выдали в качестве суточных перед штурмом.

Общежитие академии встретило меня пустотой, Пётр ещё не вернулся, занятия тоже ещё не начались, и поэтому я оказался предоставлен самому себе. Сходил пообедать в столовую, почитал книжку, поспал и стал думать, что делать дальше.

В канцелярии факультета мне сообщили, что занятия начнутся со следующей недели, а пока я совершенно свободен, а с учётом моих ранений, о чём мне в госпитале выдали справку, я и вовсе могу их посещать только через ещё одну неделю.

Обдумывая эту информацию, я вдруг вспомнил, что графиня напрямую мне сказала, что приглашает к себе в дом погостить и пообщаться со своей дочерью в любое удобное для меня время. А было ли мне сейчас удобно? Несомненно, осталось придумать, как оповестить их и напроситься в гости.

С одной стороны, мне очень неудобно так поступать, с другой же, а чего уже стесняться? Я даже с Женевьевой целовался, и подозреваю, что её мать, как минимум, об этом догадывалась и, как максимум, не мешала. Решено, надо ехать! А для того, чтобы оповестить графиню, нужно ей позвонить.

«Хотя, нет, — размышлял я вслух, — позвонить сложнее, ведь номер я не знаю, а скажут его на телефонной станции или не скажут — неизвестно. Придётся отбить телеграмму, так надёжнее». Не теряя времени и боясь передумать, я тут же направился на телеграф, где и отбил короткую, как выстрел, телеграмму в адрес графини Васильевой, не Женевьевы, а её матери, Натальи Васильевой.

«Прошу соизволения посетить вашу семью по ранее полученному вашему приглашению. С уважением, барон Фёдор Дегтярёв». — гласил текст моей телеграммы.

Выйдя из здания почтового телеграфа, я нечаянно вспомнил о Лизе, но образ бедной и, наверное, доброй девушки, к сожалению, никак не тронул моё сердце. Душу, быть может, а вот сердце уже навсегда оказалось занято другой. Увы, Елизавета и не пыталась особо заинтересовать меня в свиданиях с ней, а уж её родители и подавно делали всё возможное для того, чтобы этого не случилось. Ну, что же, значит, это судьба! И, выкинув все мысли об этой девице из головы, я, не торопясь, пошёл в общежитие отдыхать.

На следующий день прямо с утра ко мне явился почтальон и вручил ответную телеграмму, она оказалась ещё короче моей.

«Будем рады вас принять у себя дома. Графиня Н. Васильева».

Прочитав телеграмму, я улыбнулся и, не откладывая дело в долгий ящик, принялся собираться, чтобы после обеда отправиться на железнодорожный вокзал и уехать в Великий Новгород.

Расписание поездов постепенно начинало восстанавливаться, но ходили пока только те, что не являлись скоростными, да мне и не к спеху, у меня есть в запасе четыре дня, а долго гостить и неудобно, и некрасиво, я ведь не родственник для них. Ближайший поезд отправлялся только вечером, на него я и купил билет.

К назначенному времени мощный паровоз, громыхая колёсами и пыхтя через трубу густым чёрным дымом, подогнал к платформе многочисленные вагоны, в один из которых я и погрузился. Согласно расписанию на нужную мне станцию поезд приходил рано утром, как раз успею выспаться. О своём прибытии я отбил телеграмму с вокзала и в полной уверенности, что всё сделал правильно, заснул под мирный перестук колёс.

Проснувшись ни свет ни заря, весь в напряжённом ожидании неизвестности, я быстро собрался и стал смотреть в окно, рассматривая пробегающие пейзажи. И ведь я реально не знал, как меня встретят, и встретят ли вообще. Я, собственно, не знал даже адреса имения генерал-губернатора, надеясь узнать его на месте, у того же извозчика.

Поезд прибыл на станцию вовремя, и весь в раздумьях, я вышел из вагона. С поезда сошло не так много людей, и перрон лишь на короткое время оказался заполнен ими. Несколько дам, выискивающих взглядом своих кавалеров, почтенная мадам с целым выводком детей и почему-то без мужа. Пара тощих девиц, что чинно стояли, переговариваясь друг с другом и выискивая взглядом тех, кто, по всей видимости, должен был их встретить.

Обычная атмосфера, не самого лучшего и оживлённого губернского города. Я оглянулся ещё раз вокруг и, поправив повязку на правой руке, подхватил свой небольшой чемоданчик левой и заторопился на выход. Несколько человек заинтересовано посмотрели мне в след, а тощие девицы стали активно обсуждать мой старый шрам и свежую царапину, заклеенную пластырем.

Полученные мелкие ранения не мешали мне идти быстро, и через минуту я выкинул из головы всех встреченных мною на перроне, думая только об одном, однако далеко уйти мне не дали.

— Барон Дегтярёв? — обратился ко мне высокий худощавый мужчина со строгим лицом и спокойными серыми глазами.

— Да⁈ — приостановился я, с удивлением и в тоже время настороженно посмотрев на него.

Правая рука сама собой потянулась к спрятанному во внутреннем кармане револьверу, хоть наложенная на ладонь повязка и изрядно мешала. Это движение не укрылось от взгляда мужчины.

— Я по поручению графини Васильевой прибыл специально для того, чтобы встретить вас. Однако я представлял вас несколько по-другому, не могли бы вы подтвердить свою личность?

— Да, конечно, но сначала представьтесь вы.

Моя рука, не останавливаясь, всё же проникла во внутренний карман, но не в тот, где покоился небольшой револьвер, а в другой, где хранились документы, и выудила наружу паспорт.

— Охотно! — сказал мужчина и показал мне удостоверение сотрудника генерал-губернатора, а точнее, его помощника, числившегося в одном из отделов, название которого я даже не стал запоминать. Звали его Эдгар Поляков.

В ответ я протянул ему свой паспорт, он сверил на нём фото и вернул обратно.

— А вас, я вижу, сильно жизнь потрепала всего лишь за год, где это вас?

— Нападение на академию в Павлограде, пришлось защищать свою жизнь с оружием в руках.

— Ясно. Охотно вам верю! Прошу вас! Я приехал на машине и готов привезти сразу в имение, так распорядился граф.

— Благодарю Вас!

— Идёмте! — и мой провожатый заторопился в сторону здания вокзала.

Мы вошли в здание, прошли насквозь и, оказавшись наружи, отправились к припаркованному недалеко от его входа небольшому служебному автомобилю.

— Прошу! — кивнул мне на пассажирскую дверь Поляков, а сам сел на водительское место.

Глухо взревел заведённый мотор, автомобиль тронулся, оставив позади себя здание вокзала, и помчал меня в имение графов Васильевых. Пока мы ехали, я с любопытством обозревал окрестности через окно автомобиля. Город мне понравился, чем-то он напоминал Крестополь. Нет, не размерами, скорее патриархальным укладом жизни, хотя здесь улицы блистали гораздо большей чистотой, чем у нас, да и внушительных и красивых каменных зданий имелось значительное количество, и именно поэтому этот город мне нравился всё сильнее.

Ехали мы относительно недолго и где-то минут через двадцать уже стояли перед ажурными высокими воротами с гербом графов Васильевых.

— Ну, вот и прибыли, — прокомментировал наш приезд мой провожатый, на что я просто кивнул, с жадностью рассматривая родовое гнездо Женевьевы.

Посигналив, Поляков добился того, что к воротам подошёл дворецкий и, узнав кто приехал, тотчас принялся их открывать, позвав к себе на помощь кого-то из охраны имения. Машина заехала на территорию особняка и остановилась на специальной стоянке, от которой шла узкая гаревая дорожка прямо к главному входу особняка.

Я вышел из автомобиля, излишне громко хлопнув дверкой, и посмотрел в сторону главного входа, но он оказался пуст, никто меня не встречал на его крыльце лично.

Это меня не расстроило, наоборот, кто я на самом деле для графини? Всего лишь безродный барон, тем не менее, специально за мной прислали машину, чтобы забрать с железнодорожного вокзала и доставить прямиком в графское имение, такой чести могли удостоиться на самом деле совсем немногие, согласно этикету.

Не успел я отойти от автомобиля, как меня перехватил дворецкий и вежливо попросил идти за ним.

— Здравствуйте, прошу вас сюда, барон, вас уже ждут. К сожалению, граф очень занят и практически не приезжает домой, всё время находясь на службе, а вот графиня вас ждёт.

— Благодарю вас! — сказал я в ответ и последовал к главному входу, дверь в который распахнул передо мной дворецкий, и зашёл в прекрасный большой холл.

Здесь везде чувствовалась рука графини: и в присутствующих больших пальмах, что росли в кадках, и в многочисленных цветных панно, размещённых на стенах, и в мебели, по большей части, сделанной из дерева. Покрутив головой, я улыбнулся: мне все здесь нравилось.

— Графиня вас ждёт в гостиной, — осведомил меня дворецкий и вновь повёл за собой.

Пройдя ряд красивых комнат по коридору, устланному красивой дорожкой, мы вошли в гостиную, где я с радостью увидел не только графиню, но и Женевьеву.

* * *

За пару дней до приезда гостя в имение Женевьева вошла в гостиную, где мать тихонько музицировала на пианино, наигрывая какую-то малоизвестную музыкальную композицию.

— Маман, ты меня звала?

— Да, дочь, хочу тебе сообщить приятную для тебя новость, — не отрываясь от клавиш пианино, ответила графиня.

— Да⁈ Интересно, какую же? Я больше не буду учиться в академии? Я поступаю в женский институт или выхожу замуж за ммм…

— Не ёрничай, дочь, к нам едет барон Дегтярёв.

— А… что значит едет? Что-то случилось?

— Нет, я думаю, что нет, просто он хочет увидеть тебя. На столе лежит телеграмма, можешь прочитать.

Женевьева обратила свой взгляд на большой стол и увидела на его краю стандартный телеграфный бланк, и тотчас же неведомая сила увлекла её, и буквально через мгновение заветный листок уже находился в её руках. Она буквально впилась взглядом на отпечатанные телеграфным аппаратом неровные строчки текста на узкой жёлтой ленте, что сильно отличалась от белоснежного бланка, на который и была наклеена.

«Прошу соизволения посетить вашу семью по ранее полученному вашему приглашению. С уважением, барон Фёдор Дегтярёв».

Она не заметили, как её губы сами собою расплылись в блаженной улыбке. Она несколько раз перечитала короткую, как выстрел стрелы Купидона, телеграмму, и не видела, как за ней внимательно наблюдает мать. Наконец, она очнулась и, держа телеграмму в руках, повернулась к матери, сразу наткнувшись на её насмешливый взгляд.

— Ты рада?

— Да! — не стала колебаться она.

— Разрешить ему приехать к нам или запретить?

— Ты же сама ему обещала⁈

— Да, я своё слово держу, но может, пока повременить?

— Зачем? — чуть ли не с гневом ответила Женевьева.

Мать секунду полюбовалась раскрасневшимся лицом дочери, потом скупо обронила, в душе ужасаясь такому сильному чувству.

— Может, ты пока не готова принять его в гости или твои чувства к нему охладели?

Это была неприкрытая провокация, что Женевьева умом понимала, но сердце, заходящееся в любовной истоме, не давало соображать голове, таиться перед матерью ей не хотелось, да и поздно уже, что она прекрасно сознавала.

— Ты плохо владеешь собою, дочь, тебя можно легко обмануть или втянуть в глупую интригу, научись владеть своими чувствами, а то это может плохо для тебя кончиться.

— Да, согласна, маман, но ты ведь мне не хочешь сделать ничего плохого?

— Я? Нет! А вот другие обязательно воспользуются такой прекрасной возможностью для реализации своих амбициозных планов. Поэтому ещё раз повторяю тебе, дочь, научись владеть собою и не показывать никому своих чувств!

— И Дегтярёву тоже?

— Ему в особенности.

— А как тогда он поймёт, что я его люблю, он ведь отчается?

— Ммм, — графиня на минуту вспомнила открытое лицо юноши и со вздохом была вынуждена согласиться с Женевьевой. — Да, перед бароном лучше вести себя естественно, его ещё учить и учить, и если судьба даст тебе возможность выйти за него замуж, то…

— Если вы разрешите выйти мне за него замуж!

— Да, но…

— Он выполнил все указанные тобою условия, маман, даже не подозревая об этом, и я хочу его обязательно увидеть.

— Хорошо, я напишу ему ответную телеграмму, её отправят сегодня же.

— Спасибо!

— Не за что, дорогая.

На следующий день мать показала новую телеграмму.

— Едет твой неназванный жених, готовься, завтра с утра прибудет. Машину я за ним отправлю, отца оповестила, он не против, только просил предупредить тебя, чтобы ты не наделала глупостей.

— Маман, о чём вы⁈

— Обо всём, но я согласна с тобой, что это уже лишнее. Завтра он приедет, я думаю, погостит дня три, на большее не хватит смелости ни у него, ни нашей милости, согласно этикету. В то же время, ты сможешь все эти три дня находиться рядом с ним, гуляя по нашему саду и посещая разные достопримечательности города или окрестностей, это не возбраняется. Целоваться я запретить тебе не могу, а вот всего остального…

— Маман!

— Жить он станет во флигеле, я распоряжусь, там очень мило, если хочешь, то можешь дать свои указания горничной по антуражу и прочему убранству его комнаты, если, конечно, хочешь?

Женевьева кивнула, оставляя мать гадать, хочет она или нет.

— Ну, и в остальном, я думаю, что мы совместно расспросим его, что сейчас происходит в Павлограде, где он находился и чем занимался. Барон хороший рассказчик, а тут такой повод распушить хвост перед благородной девицей, выложит всё, как на духу, а я послушаю.

— Мама, не надо так говорить о нём.

— А в чём я не права? Он всего лишь неискушённый ни в чём юноша, я даже по-хорошему завидую тебе, дочь, и поэтому обязательно воспользуюсь возможностью узнать всё в подробностях. Да и отцу твоему будет полезно знать, что на самом деле происходит в Павлограде, а то официальные доклады — это одно, а личное свидетельство — совсем другое. Так что, всегда необходимо сочетать приятное с полезным.

— Я знаю, маман, но всё же.

— Дочь, я сказала, о чём тебе думать, а всё остальное предоставь мне, это и в твоих интересах.

— Я поняла, маман, хорошо.

— Вот и отлично!

Графиня сдержала своё слово, и вот теперь в сильном волнении Женевьева стояла у окна и через кисейную занавеску смотрела на приближающегося к главному входу юношу. Её сердце ёкнуло, когда она увидела перевязанную бинтом правую руку.

— Опять он в приключения попал! — в сердцах сказала она вслух, что не укрылось от её матери, она как раз сидела недалеко, но графиня ничего не сказала, решив, что увидит и поймёт высказывание дочери буквально через пару минут, и не ошиблась.

Глава 8 В гостях у сказки

Женевьева оделась в прекрасное светло-бежевое платье, подчёркивающее её тонкую талию и высокую, затянутую плотной тканью лифа грудь. Её волосы, сейчас очень красивое уложенные в затейливую причёску, кудрявыми локонами спускались на виски. В ушах поблёскивали чистым бриллиантовым блеском маленькие серёжки, а с шеи спускалась тонкая серебряная цепочка с небольшим медальоном.

Графиня оделась гораздо строже, она не стремилась подчеркнуть свою зрелую красоту, ей не требовалось производить на меня впечатление. Я это понимал и, поклонившись, произнёс.

— Ваше сиятельство, я набрался смелости и вспомнил ваши слова о приглашении в имение. Спасибо, что вы обо мне ещё помните.

— Вы два раза оказали нам услуги, которые мы не вправе забыть. Жаль, что мой муж сейчас постоянно занят, но он обязательно найдёт возможность, чтобы лично поблагодарить вас.

— Да, я очень буду рад, если смогу заявить своё личное почтение.

— Не сомневаюсь в вас, однако, вы решили воспользоваться нашим гостеприимством в надежде отдохнуть от столицы или с какой-то другой целью?

Я не ожидал такого прямого вопроса и стушевался. Обе графини: и старшая, и младшая с любопытством смотрели на меня, ожидая, что я скажу в ответ. А у меня слова словно бы застряли в горле. Графиня смотрела на меня требовательно, а Женевьева словно что-то хотела сказать взглядом, я смотрел на неё, пытаясь понять, что она мне посоветует, и никак не мог сообразить.

Видимо и Женевьева отчаялась услышать от меня желаемый ответ, и посмотрела на меня с какой-то злостью. Испугавшись, что меня сейчас развернут (хотя этого в любом случае не могло случиться), я брякнул первое, что пришло мне на ум.

— Я хотел увидеть вашу дочь, раз мне получилось спасти её и… — не решился я продолжить.

— И? — продолжила графиня.

— И я желал бы позволения просить Вашего с графом Васильевым разрешения встречаться с вашей дочерью, если это только возможно.

Графиня вежливо улыбнулась, но её лицо осталось холодно. Женевьева, заслышав мои слова, зарделась и глянула с опаской на мать, предполагая самое худшее.

— Вы сирота?

— Да.

— У вас есть личное дворянство?

— Да, но я получил уже и наследуемое дворянство.

— Я слышала об этом. Вы очень прямой человек, барон, я бы даже сказала, слишком прямой, что я списываю на вашу молодость и нежданно-негаданно свалившееся на вас дворянство и наследуемый титул. Поэтому я считаю, это простительно, но именно для вас. Давайте отвлечёмся на время от личных вопросов, касающихся вашего положения в обществе. Я заметила, что вы опять ранены, где это случилось?

— Я входил в состав штурмовой группы по освобождению Кроншлота от анархистов, по приказу императора, и воевал там, ранения получены в результате трёх подряд разрывов гранат.

— Вот как? Простите меня, барон, за нетактичность, вы можете присаживаться и рассказать нам всё в подробностях. Сколько у вас есть времени, чтобы провести у нас в гостях?

— Ммм, я…

— Сколько максимально дней вы можете у нас гостить? — поправилась графиня, — не поймите меня превратно, вы можете жить у нас сколько угодно, и это не только моё решение, но и решение моего мужа.

— Спасибо! До конца недели я совершенно свободен, мне просто некуда ехать, а занятия начнутся только со следующей недели.

— Я так и поняла, получается, пять дней.

— Да.

— Хорошо. Значит, вы участвовали в штурме?

— Да.

— Очень интересно узнать все подробности, надеюсь, вы их расскажите нам за обедом и ужином.

— Безусловно.

— Вас наградили?

— Нет, я выполнял свой долг, ничего героического не совершил, и не знаю, как оценит мои действия мой командир.

— Но у вас есть награды за прошлые ваши заслуги?

— Да, орден Анны четвёртой степени «За храбрость» и орден «Белого орла».

— Прекрасные награды, особенно вторая. Вы знаете, что она сразу даёт наследуемое дворянство и титул?

— Нет, не слышал, я же и так его получил, только немного раньше.

— Да, тем не менее, император крайне редко награждает кого-либо данным орденом.

— Не знал.

— Теперь знайте. Это знак особого расположения императора, и я не могу отказать человеку, получившему его расположение и принявшему участие в судьбе моей дочери, во встрече с ней. Вы меня понимаете?

— Да.

— Расскажите мне о своём материальном положении, раз уж разговор неожиданно для всех подошёл к этому вопросу. Счастье моей дочери не должно омрачаться нуждой и нищетой, даже в намерениях.

После этих слов мысли смешались у меня в голове, выдав одно-единственное желание — ковать железо, пока оно горячо.

— Я продал родительскую квартиру за восемь тысяч злотых, десять тысяч я получил от императора, и ещё мне выдали большую премию от компании дирижаблей. У меня повышенная стипендия, и я не помню, сколько точно, но у меня на счету есть около двадцати тысяч злотых.

— Вот как? Не ожидала! Хорошая сумма для барона, особенно если она получена законным путём и своими собственными силами. Кроме того, орден «Белого орла» прибавит вам значительно жалованья после окончания академии, да и пенсия станет больше, дай вам Бог до неё дожить. Да, и я слышала от мужа, что о вас есть самые лучшие рекомендации, так что я могу быть спокойной за свою дочь при общении с вами, не так ли, барон?

— Да, Ваше сиятельство! Я никогда не вращался в высших кругах и не думал, что придётся, поэтому прошу у вас заранее прощения, за то, что плохо знаю этикет.

— Это как раз понятно. А вас не пугает разница в титулах, барон?

— Пугает, но я стану добиваться большего.

— Что ж, весьма самоуверенно, и в то же время похвально. Сейчас я позову дворецкого, и вас отведут в подготовленную комнату, где вы и будете жить всё это время. Надеюсь, она вам понравится. Дальше вам покажут наше имение, после чего мы вас ждём к обеду, где надеемся услышать ваши рассказы, как участника штурма Кроншлота.

— Благодарю Вас! — я встал и слегка поклонился.

— Пока не за что, барон. Ступайте, посмотрите вашу комнату.

Графиня взяла со стола бронзовый колокольчик и сильно потрясла им, вызвав переливчатую трель, через десяток секунд вошла горничная и присела в почтительном жесте.

— Мария, позови Александра Максимовича, пусть он отведёт барона Дегтярёва в назначенную ему комнату.

— Слушаюсь!

Через пару минут явился дворецкий и проводил меня в предназначенную комнату. Небольшая и светлая, с хорошей мебелью и парой картин на стенах, изображающих лесные пейзажи, она мне очень понравилась. Мне показали, где умываться, где находится туалет, где можно принять ванну и как пройти в столовую, остальное всё мне должны показать хозяева лично, по ответам дворецкого. Да мне это только лучше.

Пока я осваивался, подошло время обеда, о чём меня заранее оповестили. Вещей у меня с собой имелось немного, но всё же я смог переодеться в гражданский костюм, который мне любезно погладили, и в назначенное время явился на обед.

За большим столом сидели опять только графиня и Женевьева, и хоть у неё ещё имелся старший брат, но он жил уже не с ними, а где точно, я не знал. На обеде никто не задавал мне никаких вопросов, все только чинно ели и пили. Алкоголя на столе не имелось, лишь прохладительные напитки или чай, но мне и не хотелось ничего крепкого.

Женевьева зыркала на меня иногда глазками, которые почему-то смеялись, хотя мне лично было не до смеха. Лицо графини не выражало никаких эмоций, кроме вежливости и холодности, хотя буквально пару часов назад я наблюдал у неё целый калейдоскоп чувств, сейчас же она была крайне сдержанна. Я же был напряжен до такой степени, что думал, лопну, однако постепенно вкусная пища расслабляла меня, да и графиня не ставила меня в неудобное положение и делала так, чтобы я не напрягался лишний раз.

Прислуга, подававшая обед, старалась казаться ненавязчивой и незаметной, и хоть тёплой и дружеской атмосферы не получилось, но я на это и не рассчитывал, учитывая двусмысленность своего положения. Мне мучительно хотелось постоянно смотреть на Женевьеву, а в голове билась одна единственная мысль: «А не попросить ли её руки напрямую у матери? Хотя у матери спрашивать невместно, просить руку дочери принято только у отца».

Но всё когда-нибудь заканчивается, подошёл к концу и обед. Налив себе в стакан лимонного напитка, я стал запивать им воздушное пирожное, поглядывая при этом на Женевьеву, чем вызвал неудовольствие графини.

— Надеюсь, обед вам понравился, барон? — спросила она меня.

— Обед выше всяких похвал, Ваше сиятельство!

— Хорошо, а теперь мы с дочерью хотели бы услышать в подробностях рассказ о ваших очередных приключениях. Да, простите, вам нужно поменять повязку на руке?

— Нет, эта царапина, она уже заживает, а вечером я сам наложу на неё мазь и заново перевяжу.

— Хорошо, горничная принесёт вам чистые бинты, рассказывайте, мы все во внимании.

Я и принялся рассказывать, опуская многочисленные детали. Закончив свое длинное повествование, я резюмировал.

— А вообще, мне проще всё показать один раз, чем рассказывать несколько часов.

— Да, маман, барон же обладает даром, позволяющим ему показывать всё, как в кино.

— Я знаю, дорогая, но забыла об этой особенности нашего гостя. Я подумаю, как лучше использовать эту вашу способность, барон. Вечером приезжает мой муж и отец Женевьевы граф Васильев, вот ему такое проявление вашего дара окажется кстати.

— Как скажете, Ваше сиятельство.

— Ну вот, а сейчас Женевьева покажет вам наше имение, оно большое, так что показ займёт у вас почти всё время до ужина.

Женевьева тут же вспорхнула со своего места и выжидательно посмотрела на меня. А я что? Я готов гулять с ней хоть весь оставшейся день и всю ночь, особенно ночь, но всему своё время.

— Пойдёмте, барон, я покажу вам имение.

Я учтиво поклонился и пошёл вслед за ней, полный самого благостного настроения, но не тут-то было!

— Я смотрю, Фёдор, — сразу перешла на менее чопорный тон Женевьева, как только мы вышли из поля зрения матери, — вы совсем себя не бережёте! А я ведь вас просила поберечь себя!

Я с недоумением повернулся к девушке, наткнувшись на её действительно возмущённый взгляд, и попытался оправдаться.

— Я не помню этих ваших слов, может, вы говорили не так об этом прямо? — сказал я, действительно не припоминая подобного.

Взгляд девушки с гневного тут же сменился на удивлённый и вновь вернулся к первоначальному.

— Я помню, о чём я говорю всегда и везде, сударь, или вы сомневаетесь в этом? — и Женевьева грозно сдвинула брови.

У меня всё внутри похолодело, вот сейчас она скажет, что ей со мной не интересно и вообще она не обязана со мной ходить, и я останусь один, поброжу немного по имению в гордом одиночестве, переночую и буду вынужден уехать не солоно хлебавши, что для меня равно катастрофе. Видимо по моим глазам и выражению лица Женевьева это легко прочитала и, резко сменив тон, сказала.

— Не пугайтесь, барон, я не хотела вас ни в чём упрекнуть, просто я переживала за вас, ведь, как я поняла, вы опять оказались на острие атаки, и ваша жизнь висела буквально на волоске?

— Да, это действительно так, — выдохнул я с облегчением, — самым серьёзным оказалось последнее испытание. Анархисты устроили засаду на выходе, а мои силы уже находились на исходе, я еле удержал энергию взрыва, иначе бы не отделался только этими царапинами.

— Вы покажете это сегодня после ужина папеньке?

— Да, конечно!

— Тогда и я буду присутствовать.

— Как вам угодно.

— Хорошо, идёмте я начну показ нашего имения с сада.

— С превеликим удовольствием! — слегка покривил я душой, так как хотел посмотреть сначала внутренние комнаты особняка, но как есть.

Женевьева церемонно кивнула и, задрав кверху подбородок, царственно двинулась вперёд, начиная рассказывать об имении. Я пропустил её вперёд и пошёл вслед, в глубокой задумчивости изучая её тонкую талию и широкие, красиво округлённые бёдра, думая при этом о своём.

— А вот здесь у нас зимняя оранжерея.

— Да, очень интересно.

— Давайте зайдём внутрь?

— Да, я буду этому очень рад.

Оранжерея оказалась очень красивой и насыщенной всяческими растениями, но более всего мне, конечно же, нравился тот «цветок», что рассказывал сейчас с жаром о произрастающих здесь видах.

— А вот тут у нас лимоны, а здесь банановая трава, но она не плодоносит, к сожалению, а вот растёт инжир, но он у нас не вызревает и даже не цветёт. Папа хочет пригласить одного из ведущих ботаников императорской оранжереи, но всё никак не получается. А вам нравятся растения?

— Да, особенно те, что красивы и съедобны.

— Фёдор, у вас избирательные пристрастия, так нельзя! Вы должны любить бескорыстно и всеобъемлюще природу!

— Да, я так и делаю, — преданно глядя на Женевьеву отвечал ей я.

Я вообще не собирался с ней спорить ни по какому поводу, а аромат иноземных цветов дурманил и кружил голову, отчего хотелось приобнять Женевьеву за тонкую талию и прижать к себе, но это было невозможно, поэтому я просто соглашался со всеми её словами, млея от присутствия предмета своей любви.

— А что вы думаете об этом инжире?

— Хорош! — брякнул я первое, что пришло мне на ум.

— Да, он красив, но, увы, не цветёт. А вот лаванда и розмарин, чувствуете, как они пахнут?

— Да, прекрасный аромат, — ответствовал я, абсолютно не чувствуя никакого запаха, кроме лёгкого растительного флёра, который в другом случае не рискнул бы назвать приятным.

— Да, жаль, наш зимний сад очень мал, а я бы хотела в своём собственном доме иметь более обширную оранжерею с гораздо большим количеством разнообразных растений.

— У вас будет.

— Вы уверены, Фёдор?

— Да, абсолютно уверен. Я приложу к тому все свои силы.

— Ха, а при чём тут вы?

— Ну, — стушевался я, — ну, надеюсь, что у нас с вами ещё случится продолжение этого разговора, и я вам всё объясню.

— Может, будет, а может, и нет, всё зависит от вас, сударь.

— Я прилагаю все свои усилия для этого, Женевьева, если вы позволите перейти с вами на ты.

— Я позволяю, — благосклонно кивнула девушка, — но только не в присутствии моих родных и посторонних. Это важно.

— Я понимаю, — склонил я голову в ответ.

— Это прекрасно, что вы понимаете, я часто сталкиваюсь с тем, что меня, наоборот, не понимают и даже не хотят понять, что трагично.

Я промолчал, не комментируя услышанное, а Женевьева продолжала.

— Да, должна признаться вам, Фёдор, что ваше общество мне приятно и пусть я перехожу все рамки установленных приличий, но…

— Нет, что вы, вы, вы, вы… прекрасны! — успел я выпалить слова любви до того, как Женевьева не заткнула мне рот своим фи.

— Перестаньте! Я не люблю лесть!

— Это не лесть, мадемуазель, просто я люблю вас! — бросился я в омут с головой и покраснел, как рак.

В голову ударила лихая кровь, она закружилась от собственной наглости, и я готов был провалиться сквозь землю, но не мог не произнести эти слова, просто не мог, они бы разорвали меня, если я их не сказал, и я не простил себе, если не сделал это сейчас.

— Вот как⁈ Весьма неожиданно! А вы наглец, Фёдор!

То, что Женевьева назвала меня по имени, а не по фамилии или титулу, обнадёжило. Да и её глаза, притворно-гневные, смотрели на меня, тая в себе какую-то смешинку, что пряталась за напускной яростью.

— Прошу Вас простить мою любовь, но я потерял голову с того момента, как увидел вас тогда, в поезде, и вспоминал ту мимолётную встречу каждый день, как дар судьбы и надежду на будущее. А когда узнал, что вы тоже поступили в академию, и увидел вас на торжественной линейке, то окончательно потерял голову от любви.

— Это потому, что я графиня?

— Нет, это потому, что вы Женевьева. Я люблю вас и надеюсь, что вы это уже давно поняли. Я приехал сюда с одной целью — просить вашей руки у вашего отца. Всё остальное для меня неважно. Я не знатен, но готов идти вперёд, я не богат, но готов добиться большего, я не имею высокого статуса, но приложу все силы к его обладанию. Я всё сделаю ради вас, Женевьева!

С минуту девушка буравила меня испытующим взглядом, пытаясь проникнуть в мои мысли. Не знаю, удалось ли ей это или нет, но она кивнула и ответила.

— Давайте оставим эту тему и продолжим знакомство с моим имением.

— Как скажете, Ваше сиятельство, — покорно согласился я, ощутив в себе моральную опустошённость.

Женевьева это сразу почувствовала и сказала.

— Не стоит отчаиваться, барон. Не всё так плохо, как вы думаете, а может даже очень хорошо, но я не обязана вам об этом говорить сама, вы это поймёте позже, а пока делайте, как вам велит ваша совесть и ваше мужество, и получите за это достойную награду. Всё зависит от мнения отца, и я надеюсь, что вы приложите достаточно сил для того, чтобы благотворно повлиять на нужное вам решение с его стороны.

— Я буду надеяться и делать всё ради вас, Женевьева.

— Да, это правильные слова, барон. Надеяться и делать, без надежды нет дела, а без дела — нет надежды. А теперь, раз мы осмотрели всю оранжерею, приглашаю вас осмотреть наш прекрасный флигель.

Глава 9 Ужин

С Женевьевой по имению мы ходили ещё примерно два часа, и всё это время меня не покидало ощущение, что за нами внимательно наблюдают, так как вблизи всегда находился кто-то из прислуги. Иногда это могла быть горничная, иногда гувернантка, изредка дворецкий или кто-то из охраны, вынужденно нанятой графом, но мы всегда находились в зоне прямой видимости у незнакомых мне людей.

Не сказать, что меня это очень сильно напрягало, но свои выводы я сделал, да и особо не удивлялся. Возможно, на месте родителей Женевьевы я бы тоже так поступил. К концу нашей прогулки мы почти выяснили все нюансы общения, и я стал вести себя в обществе Женевьевы более расковано, и в то же время понял необходимые правила этикета.

Конечно, я их и до этого знал, но самые простейшие, в основном те, что приняты в среде мещан или обычного дворянства, а не аристократов, и сейчас понял для себя достаточно из того, что знала и выполняла Женевьева, не всё, но очень многое.

Мы расстались с Женевьевой в гостиной, и я отправился к себе в комнату, а она по своей надобности, не знаю, уж, куда. Ужин, судя по часам, состоится поздний, так как хозяин дома приезжал не раньше семи вечера и уже знал, что к ним пожаловал «дорогой» гость. Так оно и случилось, и на ужин меня вызвали ровно без пяти минут восемь вечера.

* * *

Граф Васильев знал, какой гость ждёт его сегодня дома, и по этому поводу испытывал самые противоречивые эмоции. Сам он не желал себе в зятья барона Дегтярёва, но понял желание императора и догадывался, чем оно вызвано, но сам по себе факт, что он окажется первопроходцем среди аристократов в этом вопросе, его совсем не радовал.

Конечно, счастье дочери дорогого стоило, но и место, которое она из-за этого займёт, не могло не заботить его, а в бароне Дегтярёве он совсем не был уверен. Можно сказать, что в некотором смысле он его даже опасался, слишком непонятен и непредсказуем оказался юноша. А для дочери хотелось более высокородного мужа и более перспективного. Дегтярёва он считал форменным выскочкой, если не хуже, возвышение которого произошло только благодаря прихоти императора.

С таким зятем о перспективах влияния на другие аристократические семейства думать глупо, разве что только предъявлять им ультиматум или действовать через третьих лиц, но этого ему не хотелось, слишком мелко. Не встречаясь с Женевьевой, граф решил переговорить сначала с женой, пока прислуга накрывала стол для позднего ужина, и уже после разговора с ней принять окончательное решение.

— Ну, как наш гость, дорогая?

— Как ты и предполагал, робок, но безрассуден, и сразу говорит то, зачем, собственно, и приехал.

— Что, сразу попросил руку нашей дочери или отделался простым намёком?

— Нет, то есть да, и в то же время нет.

— Как это, Наталья, объясни⁈

— Он просил у меня разрешения встречаться с нашей дочерью, только и всего!

— Пока только встречаться?

— Да, а что он ещё мог попросить? Сразу жениться? Это абсурд! Даже самые нетерпеливые юноши из благородных семейств на это не решатся.

— Он не из благородных.

— Он из благородных, только отец его имел не наследуемое дворянство, что уже является показателем статуса его семьи, а вот юноша, сам того не желая и не задумываясь, смог получить себе наследуемое. Так что, в этом плане он очень перспективный юноша, дорогой, и не стоит отметать данный факт.

— Хорошо, а может, он и прилагал все к тому усилия, чтобы жениться на Женевьеве? Я так не думаю, просто предполагаю. Ну и дальше, что ты у него узнала?

— Гм, даже не знаю, что и сказать. Он довольно богат, кстати.

— Тысяч десять злотых?

— Двадцать.

— Неплохо для юноши.

— Бережлив.

— Бережлив⁈ Гм, совсем неплохо.

— Не имеет родственников.

— Гм, это ты на что намекаешь?

— На то, что его легко принять в свою семью, и за ним потом не потянется ворох его дальних и близких родственников, которые станут кричать на каждом углу, что они породнились с графьями Васильевыми и теперь им сам чёрт не брат.

— Гм, об этом я даже не думал. Хотя, вспомнил! Император как раз говорил о том, что барон Дегтярёв сирота и его может усыновить любой из графов, а он это будет только приветствовать и одобрит.

— Вот видишь, и я так подумала, так что, с этой стороны он выгодная партия для Женевьевы — минимум неожиданностей.

— Да, согласен. Что-то ещё?

— Он удачлив и по-настоящему боевой офицер, вернее, теперь уже почти офицер. Он опять получил ранение, причем при весьма печальных для любого другого обстоятельствах. Тем не менее, он выжил и даже спас нескольких человек, которых, внимание, дорогой! Которых ему поручили охранять.

— Вот даже как…

— Да, именно поручили, и он справился с поставленной задачей, правда, не без последствий для себя, но выжил. Император отдал приказ набрать из подобных ему штурмовую команду, и он выполнил распоряжение, ещё и с честью, такое не забудут.

— Да, но и врагов он нажил себе много.

— Врагов? А сколько ты их себе нажил одним лишь нахождением на посту генерал-губернатора? А что ты сделал плохого людям? Да ничего! Ты днями и ночами проводишь время на работе, думаешь, как помочь и защитить, а в результате каждый анархист готов тебя убить, прикрываясь при этом заботой о счастье народа. А разве народ просит их убивать чиновников? Я уверена, что нет. Народу всё равно, кто у власти, лишь бы о нём заботились, а как можно заботиться, ставя во главу угла террор? Это не забота — это передел власти бандитскими методами.

— Это не совсем так, хотя в целом, да, но к чему ты говоришь мне об этом?

— К тому, что он способен защитить не только себя, но и нашу дочь, и всё может случиться, если настанет момент, то и тебя.

— Никак он меня не защитит, никак! Этот сосунок хорошо себя бы защитил.

— Себя он точно сможет защитить, он даже сейчас ходит с револьвером, даже у нас в гостях! Знаешь, я общаюсь со многими жёнами уважаемых семейств, а по долгу благотворительного общества и с женщинами из простых сословий, и много чего наслушалась от них. У подобных людей может войти в привычку быть постоянно настороже, и это не от хорошей жизни, из волка можно вырастить собаку, но из собаки трудно вырастить волка, а вот из человека может вырасти всё, что угодно, как в одну, так и в другую сторону. Барон Дегтярёв уже вырос и сформировался не домашним псом, в этом я убедилась сегодня окончательно.

— Что он натворил?

— Ничего, абсолютно ничего, просто я это почувствовала своим женским сердцем и уверена, когда он покажет картину боя, что провёл, ты в этом убедишься тоже. Не сможешь не убедиться.

— Мне бы твою уверенность, — проворчал граф.

— Я всегда готова поделиться ею со своим мужем, — пожала плечами графиня, на что граф грустно рассмеялся.

— Хорошо, я тебя понял, моя дражайшая супруга. А что Женевьева?

— Женевьева? А она просто влюблена.

— Что значит, просто?

— А то и значит — она влюблена в барона окончательно и бесповоротно. Ты бы видел её глаза и выражение лица, когда она смотрела на перевязанного барона, что вошёл к нам в гостиную! Нет, даже не так, я прямо почувствовала, как она задрожала от нахлынувших эмоций, увидев его, и это несмотря на то, что шрам на лице откровенно его портит, а вторая щека оказалась заклеена пластырем из-за новой полученной раны. Я находилась совсем рядом с дочерью, и я не придумываю ничего!

— Шрамы мужчину не портят, — проворчал граф.

— Для меня портят, для Женевьевы — шрамы Дегтярёва, как награды императора, они для неё прежде всего показатель его уверенности в себе и надёжности, как мужчины. И да, в этом она с тобою полностью согласна.

Граф только вздохнул, не став комментировать слова супруги.

— Скоро ужин?

— Да.

— Кино будет?

— После ужина.

— Если всё вновь окажется красочно, как у императора, то я приглашу его к себе в министерство, чтобы он повторил показ для моих подчинённых.

— А я приглашу в дом наших близких друзей с их жёнами и всем семейством.

— Со всем семейством не надо, пойдут ненужные разговоры, а кроме того, девицы начнут строить ему глазки, что будет дико бесить Женевьеву, отчего она начнет творить глупости.

— Гм, не знала, что ты так хорошо понимаешь нашу дочь.

— Что тут понимать, всё очевидно.

— Хорошо, я приглашу только самых близких к нам.

— На сколько он приехал?

— Мы договорились, что на пять дней.

— Договорились? Почему именно на пять?

— Да он бы и не уезжал, и видимо надеялся приехать на сутки-двое, но признался, что занятия начнутся только через неделю, а ехать ему некуда, поэтому я и определила ему пять дней, на что он сразу же согласился.

— Ещё бы, — хмыкнул граф.

— И я думаю, что можно с ним отпустить Женевьеву на учёбу.

— Ты с ума сошла⁈ Ты представляешь, какие могут случиться неприятности с ней? Павлоград по-прежнему опасен для всех семейств высших чиновников империи.

— Здесь тоже ей тяжело, и никто не может гарантировать, что мы сможем защитить её от невзгод и преступлений, но барон любит её больше,чем себя, и не позволит ни убить её, ни захватить в заложники.

— Одному человеку это невозможно.

— Согласна, но когда любит, то человек способен на невозможное, дорогой, вспомни себя.

— Гм, это нечестно, дорогая.

— Нет в любви честности, поэтому я готова отпустить Женевьеву с ним, но только при одном условии.

— Это при каком же?

— Если мы пообещаем ему её руку, и он будет готов на ней жениться. В этом случае он сделает всё, и даже немножко больше.

— Не слишком ли ты торопишь события?

— Нет, всё вовремя, с этим тянуть больше нельзя, либо мы соглашаемся, либо всё дальнейшее бессмысленно и принесёт только лишь огорчение.

— Понятно, — вздохнул граф, — хорошо, я подумаю, и для начала отблагодарю его гораздо щедрее, чем император. Я дам ему тридцать тысяч злотых и посмотрю на его реакцию. Если он достоин Женевьевы, то не станет их тратить и оставит на будущее с ней, если же нет, то…. Решу за эти пять дней, а может и раньше.

— Не сомневаюсь в твоём решении, хотя я считаю, что это слишком большие деньги, можно ему дать сумму и поменьше.

— Ты сама сказала, что у него есть двадцать тысяч злотых, я дам ему тридцать и округлю до большой суммы, кроме того, он реально спас дочь, а я её жизнь ценю гораздо дороже денег.

— Я понимаю, но всё равно…

Граф поморщился, и в этот момент дворецкий доложил, что ужин подан.

* * *

Меня пригласили на ужин позже хозяев, как это и предполагалось изначально, и я вошёл в столовую, когда всё семейство уже находилось в сборе. Граф Васильев благосклонно кивнул в ответ на моё приветствие и указал мне место за столом.

За ужином я молчал, а сам граф почти ничего не говорил, занятый поглощением пищи, он был голоден, к тому же сильно устал, и это чувствовалось. Когда граф насытился и подали чай, он решил начать непростой для него разговор со мной.

— Как добрались, барон?

— Спокойно. Поезда уже начали ходить по расписанию, кроме скоростных.

— Ясно, супруга рассказала мне в подробностях про вашу помощь в спасении моей дочери, в связи с чем я желаю и могу выразить вам свою благодарность, вы это заслужили.

— Барон помог нам целых два раза, — мягко заметила графиня.

— Да, и поэтому я готов вам помочь материально или любым другим образом, если вас не устроят деньги.

— Благодарю Вас! — отозвался я, — меня устроит любая ваша благодарность, но лучшей наградой для меня послужило приглашение посетить ваше имение.

— Это пустяки, как вам наш особняк?

— Не перестаю восхищаться им.

— Понравилась ли вам ваша комната?

— Да, благодарю вас.

— Что же, я рад, к тому же, с моего согласия графиня Васильева позволила вам встречаться с нашей дочерью, пока вы находитесь у нас в гостях. Вы её спасли, и вы с ней учитесь в одной группе, к тому же. Глупо не видеть вашу эмоциональную связь и запрещать вам прогуливаться вместе, но хотелось бы узнать, насколько серьёзны ваши намерения в отношении моей дочери?

— У меня… — я от волнения забылся и попытался привстать со своего места, но граф одним жестом заставил меня остаться на месте, — у меня самые серьёзные намерения, какие только возможны, я бы хотел встречаться с вашей дочерью и…

— Я понял, пока останемся на первом, прежде чем вы захотите озвучить второе. Пусть ваши намерения пока остаются только намерениями, ещё не время.

— Я готов ко всему, Ваше сиятельство!

— Никогда нельзя оказаться готовым ко всему, барон, ваша горячность мне импонирует, но не является чем-то необычным. За спасение дочери я предлагаю вам, скажем, тридцать тысяч злотых.

— Это слишком большая сумма для меня, Ваше сиятельство!

— Большая для вас, но не для вашей возможной невесты, на которой вы хотели бы жениться, я полагаю⁈

Я не знал, что на это ответить, и поэтому счёл за благо промолчать, что граф воспринял, как моё согласие. Переведя взгляд на Женевьеву, сидящую по левую руку от отца, я увидел её сияющие глаза и понял, что граф просто дал мне дополнительный шанс для женитьбы на его дочери. Ведь пятьдесят тысяч злотых — это гарантированная возможность на первых порах купить большой особняк и содержать его, что не уронит статуса его дочери.

Да и вообще, выйдя замуж, она будет вынуждена потерять титул для собственных детей, если я не смогу получить титул графа. А высокое материальное положение позволит ей сохранить свой статус без особого урона для её чести и достоинства. Здесь граф просто подстраховался, впрочем, я это ясно понял немного позже, а пока просто внимал его словам.

— Супруга мне сказала, что вы хотите показать нам бой за Кроншлот и, если вас не затруднит это сделать, то после чаепития мы сможет пройти в гостиную, где вы и задействуете свой дар в необходимом для показа антураже. Это для меня очень важно, так как вы покажете всё происходившее максимально достоверно.

— Да, я готов показать.

— Хорошо, тогда давайте закончим и перейдём в гостиную, — что мы и сделали чуть позже.

Дальше всё оказалось для меня привычно и обыденно, я мгновенно сосредоточился и быстро вытащил из своих воспоминаний события прошедшего штурма. В гостиной выключили свет, за окном уже стемнело, и я смог продемонстрировать яркую картину. Мой показ произвёл неизгладимое впечатление на всех присутствующих, а кроме графа с семьёй здесь же находилась и допущенная к зрелищу прислуга, из числа особо приближённых.

Показ длился довольно долго, я уже успел приспособиться и использовал дар для демонстрации по самому минимуму расхода энергии. Картина же, наоборот, получалась чёткой и красочной, возможно потому, что я писал её эмоциями и собственными переживаниями.

Когда я выдохся и свернул мерцающий красками экран, то успел увидеть прильнувшие ко всем окнам гостиной любопытные лица прислуги помельче, особенно детей, и на всех мой показ оказал неизгладимое впечатление. Дети, мне кажется, сбежались со всей округи, незаконно проникнув в особняк и также быстро исчезли после окончания показа, как и появились.

— Спасибо! — сказал в полной задумчивости граф, — это очень сильно, завтра я хотел бы попросить вас устроить для моего чиновничьего аппарата закрытый показ. Могу я на это надеяться?

— Так точно, Ваше сиятельство!

— Спасибо! Что же, нам всем пора отдыхать, а вам, барон, в особенности, надеюсь, что супруга уже распорядилась, чтобы вам помогли перевязать раненую руку?

— Да, конечно.

— Хорошо, тогда спасибо вам ещё раз за показ, вас проводят в вашу комнату.

Я молча поклонился, кинул быстрый взгляд на Женевьеву и удалился вслед за назначенным для моего сопровождения человеком. Не успел я зайти в комнату, как явилась горничная с тазом, полным воды, и чистыми бинтами. Поблагодарив, я с её помощью перемотал повязку на руке и отпустил её, принявшись готовиться ко сну. Мысли вихрем мчались в моей голове.

Больше всего меня поразили глаза Женевьевы, залитые слезами, или мне показалось, что она плакала? Времени рассмотреть её лицо в полутьме у меня не оказалось, и теперь, лёжа в постели, я заново прокручивал в голове события прошедшего дня. Очень насыщенного дня, и незаметно для себя уснул.

Глава 10 Разговоры о будущем

Проснулся я рано, быстро встал, умылся, оделся и вышел прогуляться во двор. Мои часы показывали половину восьмого, завтрак намечался в восемь, и время погулять в гордом одиночестве у меня ещё имелось. Граф только что уехал на службу, о чём свидетельствовало отсутствие его бронированной машины, а остальные члены семьи занимались своими делами.

Я прошёлся по дорожкам, затем дошёл до небольшого парка, который мы с Женевьевой вчера осмотрели очень быстро, развернулся к зимнему саду. Он оказался закрыт, и самому проникать в него нет никакого смысла, мне он без Женевьевы не интересен, да и время уже близилось к завтраку.

Не спеша я последовал в особняк, надеясь увидеть там Женевьеву, увы, и на завтраке я страдал от одиночества, так как графиня завтракала вместе с мужем, который уже уехал на службу, а завтракать наедине с младшей графиней мне не позволили, во избежание ненужных разговоров, а возможно и по какой-то другой причине, мне о том никто не собирался рассказывать.

Плотно позавтракав, по приглашению дворецкого я прошёл в графскую библиотеку и остался там, терпеливо дожидаясь среди полок с книгами либо графиню, либо Женевьеву, либо сразу обеих. Ждать пришлось долго, но я не скучал, а с удовольствием просматривал представленные произведения, что мне разрешил делать дворецкий по распоряжению графини. Часа через два в библиотеку пришли и графиня, и Женевьева.

— Я смотрю, вы не скучаете, барон? — сказала после моего приветствия графиня.

— Нет, спасибо за разрешение воспользоваться вашими книгами, я прекрасно провёл время за их чтением.

— Рада, что вы смогли оценить их по достоинству, у вас дома имелась библиотека?

— Да, но небольшая совсем. Отец всё время находился на службе в казачьем полку, ему редко удавалось побыть наедине с книгой, читала в основном матушка, но она любила художественные романы. Так что, преимущественно я обитал в общественных библиотеках.

— Понимаю, однако сейчас у вас в распоряжении множество библиотек академии и всей столицы, и в них находятся подчас редчайшие экземпляры просветительской мысли или машинерии с инженерными решениями.

— Да, Ваша светлость, так и есть.

— Ну, что же, раз вы уже отдохнули среди книг, то можно и совершить прогулку в город. Мой супруг сообщит о времени вашего показа событий в Кроншлоте только после обеда, и до этого момента мы вольны провести полдня по своему усмотрению. Одну Женевьеву в город я отпустить не могу, — тут графиня пристально посмотрела на свою дочь, которая в ответ премило улыбнулась, ничего в ответ не сказав, — поэтому составлю вам компанию, заодно и сама вспомню местные достопримечательности, а их в нашем городе хватает.

— Как вам будет угодно, Ваше сиятельство, я весь в вашем распоряжении, — искренне обрадовался я.

— Тогда пройдёмте за нами, машина уже ждёт.

Машина действительно уже ждала, и ею оказался дорогой эфиромобиль, хоть и не самый новый. На мой взгляд, по нынешним временам ему не помешало бы бронирование, ведь Женевьева обладала довольно редким даром, с его помощью массу автомобиля можно существенно облегчить, но свои мысли я предпочёл оставить при себе и молча уселся на заднее сиденье.

Графиня расположилась рядом с водителем, Женевьева за ней, я слева от Женевьевы на заднем диване, а посередине оказалось пустое пространство, как раз не позволявшее мне почувствовать близость моей любви. К тому же, графиня легко контролировала через салонное зеркало всё, что происходило позади, что по большому счёту было излишне.

Автомобиль мягко заурчал мотором и тронулся с места. Мимо быстро промелькнули выездные ворота, тут же закрывшиеся за нами, и, выехав на дорогу, мы помчались вперёд. Вся поездка мне запомнилась чередой самых разных городских достопримечательностей: от собора, название которого быстро вылетело у меня из головы, до старой-престарой крепостной стены, по которой мы прогулялись все вместе. С Женевьевой толком так и не получилось поговорить, лишь переброситься парой фраз, и всё, что меня очень расстроило.

Не знаю причину такой плотной опеки Женевьевы, но мне оставалось только смириться и получать удовольствие от прекрасных видов достопримечательностей города. Прогулка закончилась обратной поездкой в городской особняк, где обед прошёл в тёплой, но не сказать, что совсем уж дружественной атмосфере.

Графиня молчала, иногда задавая мне ненавязчивые и бесцельные вопросы, Женевьева откровенно злилась, но не пыталась сама чего-то спрашивать, а я просто играл по чужим правилам, точнее, молчал или отвечал на редкие вопросы графини, ну и наслаждался едой. Раз дочерью мне наслаждаться не дали, вернее, разговорами с ней, то пусть еда заменит всё остальное. А вот после обеда события понеслись прямо вскачь.

Сначала позвонил граф и предупредил графиню, что за мной отправлена служебная машина, которая вскоре приехала, я уселся в неё, и меня повезли в резиденцию генерал-губернатора. Встретил меня какой-то чиновник и, уточнив кто я, проверил документы и повёл куда-то внутрь здания. Миновав череду коридоров, мы оказались в небольшом помещении, где меня и оставили. Я уж думал, что и не увижу графа, но он пришёл непосредственно перед моим выступлением.

— Барон Дегтярёв!

— Ваше светлость!

— Рад вас видеть, барон, вы готовы показать произошедшие в Кроншлоте события?

— Готов.

— Ну, что же, я не настаиваю на долгом показе с ненужными подробностями, но уверен, что вы сможете это сделать информативно и максимально эффектно. А после окончания я хотел бы с вами поговорить.

— Слушаюсь, Ваша светлость! Я очень рад, что оказался вам полезен, и вы уделяете мне своё время.

— Хорошо, может всё действительно к лучшему… — непонятно выразился граф и продолжил, — сейчас придёт мой помощник и отведёт вас в конференц-зал, где и следует продемонстрировать картину взятия Кроншлота, хорошо?

— Да, конечно, — кивнул я, и граф ушёл.

Помощник пришёл буквально через минуту и проводил меня в относительно небольшой конференц-зал, сейчас до отказа заполненный чиновниками. Наскоро оглядев его, я увидел устремлённые на меня, полные любопытства взгляды, мысленно пожав плечами и не теряя времени, я задействовал свой дар и начал демонстрировать в очередной раз штурм Кроншлота.

Показ прошел штатно, длился он минут пять, в которые я уложил практически все виденные мною события, скромно упустив свою роль при выносе центральных ворот в крепость. Не знаю, почему я так сделал, просто не захотелось выпячивать себя, ведь такой задачи мне не ставили, а сам я её не преследовал.

После окончания просмотра все зашумели, бурно обсуждая увиденное, а я, не задерживаясь, чтобы не выслушивать прямые вопросы, ответы на которые меня никто не уполномочивал высказывать, тут же покинул конференц-зал и вернулся в ту же комнату, из которой и пришёл.

Здесь меня уже ждал небольшой стол, накрытый синей скатертью, на котором стоял средних размеров самовар, две кружки, маленький фарфоровой чайник со свежезаваренным чаем, а также располагались тарелки с кусками сахара и различными пирожными. Увидев выставленное великолепие, я понял, что всё это поставили специально для меня, искренне обрадовался и приступил к чаепитию, за которым меня и застал граф. Он зашёл минут через двадцать, когда я уже почти закончил наслаждаться сладким крепким чаем.

— Я смотрю, барон, вы даром время не теряете! Это похвально, ваш показ удался на славу, мне пришлось ещё долго отвечать на различные вопросы, в том числе и откровенное дикие, увы, люди склонны не верить собственным глазам. А кроме этого, я вновь убедился, что мне придётся просить вас продемонстрировать эту картину ещё раз, но уже в моём особняке, для высшего дворянства губернии. Увидеть происходившие события, что называется, вживую, приедут многие, ибо есть на что посмотреть.

— Я согласен, пусть это станет моей платой за ваше гостеприимство.

— Ну-ну, барон, моё гостеприимство для вас абсолютно бесплатно, а это просто маленькая просьба, к тому, же вам уже пора заводить полезные знакомства, уж простите за тавтологию, но это действительно так.

— Я понимаю… и спасибо!

— Благодарить должен я вас за спасение дочери, и думаю, сейчас самое время о ней поговорить. Надеюсь, что вы готовы к разговору, у нас есть минут пятнадцать. Машина скоро будет у крыльца, и мы с вами вернёмся в мой дом, и вместе же и поужинаем. Для меня ужин скорее дань традиции, а вот вам он после показа очень необходим.

Я напрягся, даже можно сказать, испугался, мне стало сильно не по себе. Кровь мгновенно прилила к моему лицу, что не укрылось от глаз графа. Ну да, трудно не заметить тот лихорадочный румянец, что заплясал на моих щеках, а более всего меня в этом выдавал старый шрам. Однако тема, которую граф решил затронуть в разговоре, касалась моего будущего напрямую, если не сказать больше, тут поневоле заволнуешься.

— Да, я готов, что вы хотели бы от меня узнать?

— Это очень хорошо, что вы всегда готовы к сложному разговору и не стараетесь увиливать от ответственности. Я хотел бы узнать ваши мотивы в отношении моей дочери, признаюсь, у меня состоялся разговор с ней о вас, и он оставил смешанные чувства. Да, вы, несомненно, благородный юноша и готовы прийти на помощь любой попавшей в беду девушке, об этом я тоже знаю. А вызволить из беды графиню не только важно, но и почётно, я бы даже сказал, престижно, но… — прервал он мой протестующий жест, — но… у вас помимо этих целей есть и личные мотивы, о которых я бы и хотел услышать от вас.

Граф пристально посмотрел на меня, потом совершенно неожиданно улыбнулся и, потянувшись к самовару, налил из него в кружку оставшийся кипяток, взял в руки одно из пирожных, откусил от него и стал пить чай, внимательно глядя на меня.

Думал я совсем недолго, ведь подобный вопрос напрашивался сам собой уже давно, и мысли о том, как ответить лучше, меня часто не отпускали, заставляя раз за разом задумываться о собственном будущем. Однако и торопиться с ответом не стоило, хоть и время ограничено. Но сколько ни тяни, а ответ давать нужно, и как только граф доел пирожное, я ответил.

— Да, Ваше сиятельство, у меня действительно есть личные мотивы, я… — тут я несколько помедлил, пытаясь подобрать нужное слово, но словосочетание — «нравится ваша дочь» совсем не подходило, слово «импонировала» или, пуще того, «интересна», оказалось бы похабным в данном контексте, а слово «нужна» и вовсе означало исключительно меркантильные интересы в отношении неё. Как говорится, куда ни кинь, везде клин, и я ответил то, что реально чувствовал по отношению к ней, и думал.

… — я просто люблю вашу дочь и хочу попросить у вас её руку и сердце!

— Что, вот прямо так и сейчас⁈

— Нет, что вы… — стушевался я, почувствовав себя глупцом, — не так и… — тут я ясно понял, что уже сказал то, что хотел сказать, и фактически попросил у графа то, от чего собирался невольно отречься по собственной глупости. Значит, выход оставался только один.

— Я прошу Вас, Ваше сиятельство, разрешения на помолвку с ней, на большее я рассчитывать не могу по причине своего низкого происхождения и статуса.

— Происхождение у вас благородное, барон, да и титул получен вами лично из уст императора и за особые заслуги перед империей, с такими вещами не шутят и награждают самым щедрым образом. Здесь вы имеете полное право рассчитывать на согласие хотя бы гипотетически. Я вижу, что вы прямой и бесхитростный юноша, и я не хочу вас ни в чём обманывать. Поэтому я уточняю свой вопрос: какие чувства на самом деле вы испытываете к моей дочери?

— Я люблю её, — просто ответил я, — и хочу на ней жениться. Это я понял с самого первого взгляда на неё, я полюбил и ради этого живу и добиваюсь того, чего уже добился, и стану добиваться дальше, только ради Женевьевы и её счастья со мною, если таковое всё же случится.

— А если нет?

— А если нет, то буду желать ей счастья всегда, пока я жив.

— Громкие слова, но вы понимаете, что Женевьева очень заманчивая невеста даже для любого потомственного аристократа, тем более, обычного дворянина, а не только для вас?

— Понимаю, Ваша светлость.

— И всё равно верите, что у вас получится добиться её руки?

— Да, я надеюсь, и буду надеяться всегда, если только сама судьба не укажет мне на невозможность этого.

— А она вас любит?

Я помолчал, признавая, что у меня нет ответа на этот вопрос.

— Я не знаю, я не смел говорить с ней на эту тему и признаться ей в любви, и возможности спросить о том напрямую у меня никогда не имелось, Ваша светлость. Кроме того, правила приличия не позволяют мне задавать подобные вопросы, но я смею надеяться, что она ко мне неравнодушна. Может, я недостоин её любви, но и ненавидеть меня ей не за что.

— Это верно, — вздохнул граф, — вот с этими словами я соглашусь, барон. Значит, вы не уверены в ответных чувствах к себе Женевьевы?

— Я не могу дать вам честный на то ответ, у меня в сердце есть только надежда на это.

— А надежда умирает последней, так?

— Так, Ваша светлость!

— Ну, хорошо, я услышал всё, что хотел, и даже более, чем… осталось выслушать Женевьеву в вашем же присутствии, ведь это её судьба, и хоть я, как отец, буду принимать окончательное решение, но не стану принимать его против воли собственной дочери. В этом я могу вам обещать своё участие.

— Да, я это понимаю, и готов к любому её решению.

— И вы сможете выдержать боль отказа?

— Не знаю, Ваша светлость, — не стал я кривить душой, — но и идти против воли вашей прекрасной дочери я не стану, я просто надеюсь, что мне не показалось то, что у неё есть ответные чувства по отношению ко мне.

— Что же, это честный ответ даже не юноши, а зрелого мужа. Что же касается чувств моей дочери к вам, то могу сказать, что они точно есть, иначе бы я с вами этот разговор не заводил. А Женевьева сама скажет о своём выборе лично при вас, но не сегодня и, думаю, что не завтра. У вас пока есть время присмотреться друг к другу, я хочу счастья своей дочери, но у нашей жизни есть свои правила. Впрочем, некоторые из них уже нарушены и ослаблены, что даёт вам небольшой шанс надеяться на благополучный исход, но не стоит всё же сильно обольщается по этому поводу, барон. Я с вами честен, но и напрасных надежд давать вам не намерен, всё зависит от вас. Хотя, вы уже и так сделали очень многое для нашей семьи.

Граф прервался, достал из внутреннего кармана кителя золотые часы, посмотрел время, защёлкнул крышку и закончил разговор.

— Но нам пора ехать, идёмте, барон.

Через несколько минут мы уселись в служебный эфиромобиль и направились в сторону особняка. Я сидел сзади, рядом с охранником, положенным графу Васильеву как губернатору, и смотрел в окно. Уже стемнело, и мощные фары выхватывали из темноты то лица редких, запоздавших прохожих, то разных размеров и форм окна первых этажей, то старые деревья, давным-давно посаженные на улицах.

Ехать оставалось совсем недолго, когда неожиданно в свете фар мелькнула запряжённая в двухместную коляску лошадь и рванула наперерез нам, отчаянно закусив удила.

— Тормози! — запоздало крикнул граф водителю, который уже и сам резко жал на тормоз, выворачивая руль влево, а я чисто рефлексивно поднял перед машиной щит, мимоходом подумав, что сладкий чай и пирожные оказались весьма кстати, и не ошибся.

Машина дико взвизгнула тормозами, но всё равно не смогла избежать столкновения с лошадью. Животное врезалось в эфиромобиль, который тут же развернуло поперёк дороги, и, замолотив ногами, рухнуло на него, сминая капот, как тонкую фольгу.

Никто не успел ничего понять и решить, как машину сразу с трёх сторон стали расстреливать из револьверов, что не дало ни единого шанса предпринять что-либо в ответ ни охраннику, ни любому из нас, сидевших внутри. Чисто интуитивно я резко уменьшил радиус щита, втянув его внутрь салона, тем самым продлевая его действие и силу противодействия.

Время сжалось, а все звуки мгновенно превратились в непонятный треск, сквозь который прорывались лишь отдельные особо громкие выстрелы. Голова загудела, глаза выхватывали лишь очередное попадание пули в корпус машины да неловкие движения сидящих вокруг меня людей.

— Бац, плюм, хррраар!

Пули застучали по корпусу и стеклу, разбивая всё в клочья и разрывая усиленный бронёй металл, но дальше не проникли, останавливаемые моим щитом. Из-за темноты этот факт остался незаметным стрелявшим, что нас, собственно, и спасло.

Грянул взрыв, машину тряхнуло, засыпав осколками, а мой щит держался уже чисто на честном слове. Машина стала парить двигателем, благо мы ехали в эфиромобиле, и основное топливо просто испарялось, и если бы мы находились в локомобиле или в автомобиле с бензиновым двигателем, то так легко не отделались.

Изрешетив в течение пары минут автомобиль, нападавшие скрылись, оставив на месте издыхавшую лошадь, сломанную коляску извозчика, да дымившейся от многочисленных попаданий эфиромобиль. Чуть раньше исчез и мой щит, оставив меня без крупицы энергии дара, в ответ мы не стреляли, водитель потерял сознание, с графом тоже что-то случилось, только охранник и я имели в себе силы на немного большее, чем просто сидеть без движения.

Я откинулся назад, собрался с силами и стал пытаться открыть дверь со своей стороны, то же самое начал делать и пришедший в себя охранник. Дверь всё никак не поддавалась, пока, собрав последние силы, я не выбил её ногой, ухитрившись извернуться в тесном пространстве.

Глава 11 После покушения

Вне внезапно ставшего тесным салона автомашины царил вечер, что пять минут назад перестал быть томным буквально для всех, кого он застал на этом месте. Парил остатками эфира двигатель, временами вспыхивая слабым синеватым огоньком от пролитого масла, и тут же гас, задавленный испарявшимся эфиром, не имеющим дополнительной подпитки.

Осыпались остатки лобового стекла, разбитого в крошево, трескался и рвался старый материал коляски извозчика под ударами копыт жалобно кричащей умирающей лошади. Гудела голова, контуженная взрывом и грохотом многочисленных попаданий пуль в машину.

Тело болело, меня тошнило от тяжёлого запаха крови и разорванных кишок, хотелось блевать. Со стороны водительского места слышались стоны потерявшего сознание водителя, которому нужно оказать медицинскую помощь, но сил не оставалось даже на это. Сам автомобиль скрипел и словно стонал от полученных ран, рядом с ним билась в агонии умирающая лошадь, распространяя вокруг себя густой и тяжёлый запах конской крови.

Всё это мешало мне собраться с силами и стряхнуть мрак полученной контузии. Неимоверным усилием я заставил себя действовать, тут же застонав от пронзившей голову боли и вывалился в раскрытую дверцу на землю. Поднявшись на ноги, я на минуту остановился, приходя в себя и соображая, что нужно сделать в первую очередь.

Вдохнув пропахший сгоревшим порохом и дымом воздух, я сделал шаг и рванул дверцу со стороны пассажира, буквально поймав в руки тело графа, он оказался без сознания. Вес тела графа Васильева намного превышал мой собственный, с большим трудом я смог вытянуть его из машины. Дальше включился в дело и охранник, что пришёл в себя и самостоятельно выбрался из машины с другой стороны. Оттянув графа к стене здания, мы вернулись за водителем и, взяв его под мышки, потащили к Васильеву, чуть позже пытаясь привести в чувство обоих, правда, безрезультатно.

По лицу что-то потекло и, машинально стерев выступившую влагу, я глянул на ладонь, она оказалась тёмной, я понюхал её и понял, что это кровь. Опять не повезло, хотя, чему удивляться? Вдалеке послышался свисток городового, а вокруг стали появляться люди. Засветились окна в домах, вернулись естественные звуки обычного осеннего вечера, а не бойни.

Граф очнулся первым, минут через пять после того, как мы его вытащили из расстрелянной машины. Сам эфиромобиль уже не подавал никаких признаков жизни, эфир из него испарился, отдав мне толику своих сил, а вместо него под днищем машины расплылось тёмное маслянистое пятно.

— Где мы? — спросил граф, вяло осматриваясь вокруг.

— На нас напали, Ваша светлость! — тут же обратился к нему охранник, стоявший рядом.

— Это я помню, все живы?

— Все, — негромко сказал уже я, выступив из-за спины широкоплечего охранника, — только шофёр пока без сознания.

— Барон? Кто на нас напал?

— Не знаю, нас расстреляли, да ещё и гранату кинули напоследок.

— Вызовите карету скорой помощи и полицию.

— Полиция уже почти на месте, — сказал охранник, — вон городовой бежит, а скорую я сейчас вызову, только добежать нужно до телефона.

— Беги, — приказал граф, — барон меня прикроет.

Охранник кивнул и, сориентировавшись, побежал искать ближайший телефон, а граф опять потерял сознание. Я наскоро осмотрел его, страшась самого худшего, и заметил, что его китель порван в нескольких местах. К счастью, пули не смогли достать до тела, а вот лицо графа пострадало намного сильнее, чем всё остальное. Осколки стекла сильно посекли его, да ещё взрывная волна от взрыва бомбы контузила графа, я вроде бы удержал её, но граф находился впереди, и всё оказалось не так хорошо, как я думал.

Пока я суетился возле раненых, прибежал охранник, и только тут я вспомнил о своём револьвере. Вспомнил и начал тревожно озираться вокруг, поняв, что всё это время мы были фактически беззащитными от повторного нападения. Но уже подбежал городовой, а чуть позже примчалась карета скорой помощи и целое отделение местных жандармов.

Меня осмотрел врач, опросили жандармы, после чего оттёрли в сторону, оставив в гордом одиночестве охранять машину. Через несколько минут я остался вдвоём с городовым, что находился рядом до приезда грузовика-эвакуатора.

Карета скорой помощи увезла и графа, и водителя, и даже охранника вместе с ними. Эфиромобиль потихоньку парил, я с револьвером наголо бродил возле него, время от времени переговариваясь с городовым, и ждал, когда это всё закончится, наконец, для меня.

Закончилось всё поздно ночью, и уже под утро я с помощью полиции вернулся в особняк, сразу попав в руки графини. К этому времени она успела съездить в больницу к графу и получить там от больничных докторов заверения, что его жизни ничего не угрожает, после чего вернулась обратно.

Женевьева тоже ждала отца, но, как я понял, мать уговорила её пойти спать, и она сдалась, так и не дождавшись ни меня, ни отца. Войдя в гостиную, где меня встретила графиня, я устало посмотрел в её покрасневшие от слёз глаза, ожидая вопросов.

— Как вы себя чувствуете, барон?

— Плохо, впрочем, я наговариваю на себя. Можно даже сказать, что хорошо, учитывая, что нас всех чуть не убили. Вы уже в курсе всего произошедшего, Ваша светлость?

— Да, но я ничего не поняла, может, вы мне объясните, что произошло?

— Я и сам мало что понял, а приехавшие жандармы ничего не объяснили, если и разобрались больше меня. Да и не до того им пока, скажут позже, вряд ли это останется тайной. Когда я смог выбраться из автомобиля, то вместе с охранником выволок из него раненого графа и водителя, их сразу увезли на карете скорой помощи. Карету вызвал охранник, пока я оставался возле раненых, ну и… дальше, я думаю, вы всё знаете.

— Вас ранило?

— Нет, так, стеклом посекло.

— Расскажите мне всё в подробностях, я так поняла, что если бы не вы, то графа ничего не спасло?

— Я не знаю, Ваша светлость, скорее всего.

— Называйте меня просто Натальей Максимовной.

— Напали на нас, наверное, опять анархисты, не думаю, что бандиты, больно всё ловко устроили. Бандиты в этом смысле несколько, гм, туповаты, да и зачем им нападать на машину генерал-губернатора? Нет, здесь явно замешены те, с кем я воюю уже в который раз, — устало опёрся я о стол.

— Ой, садитесь же быстрее, я сейчас распоряжусь, чтобы вас напоили чаем.

— Да, было бы совсем неплохо.

— Сейчас, — засуетилась графиня, выскочила из гостиной, сама кого-то нашла и отправила на кухню.

Несколько слуг не спали, переживая о судьбе хозяина усадьбы, так всегда бывает, когда служат целыми поколениями одному семейству. Услышав приказ хозяйки, кто-то из них поставил чайник и собрал еду, оставшуюся с ужина, после чего принёс мне.

— Ну так вот, мы возвращались все вместе на машине, когда неожиданно на нас выскочила коляска извозчика с взбесившейся лошадью и протаранила машину, заставив её затормозить и съехать на тротуар. Водитель успел среагировать, но это оказалось только начало, дальше со всех сторон раздались выстрелы, и нас стали расстреливать, буквально в упор. И я подозреваю, что пули оказались не простые, скорее всего, даже не свинцовые, так как они пробивали толстое железо насквозь и не застревали в нём. А дальше в нас кинули бомбу. Я успел выставить щит, но после показа сила дара ещё не восстановилась полностью, поэтому я и не смог защитить графа и всех остальных от ранений.

— Боже! Боже! — закрыла ладонями лицо графиня, — я так и подумала, боже, за что⁈ Он столько сделал для людей: и помогал, и устраивал, а они хотели его убить! Женевьева, когда узнала, плакала навзрыд. Спасибо Вам, барон!

При упоминании Женевьевы, я вскинул голову, но графиня не заметила этого, да и не до того ей, конечно же, чтобы за мной следить.

— Да, я случайно оказался в машине с графом, он просто решил меня забрать с собою.

— Видит Бог, что ничего не происходит случайно.

— Не знаю, но то, что мы едва не погибли, это правда.

— Меня не пустили к мужу, вы знаете, что с ним, насколько тяжелы его ранения?

— Я серьёзных ранений у него не увидел, возможна сильная контузия от взрыва бомбы, а от пуль и осколков я его успел защитить.

Графиня порывисто встала, комкая в руках мокрый от слёз платочек.

— Сударь, вы уже несколько раз спасаете членов нашей семьи, я было хотела, чтобы Женевьева и не думала о вас и не пыталась общаться ближе, но обстоятельства так складываются, что вы становитесь нашим защитником. Это нелепо и даже смешно, но я чувствую прямо сердцем, что это так. Какой награды вы хотите от нас за это?

Я не думал ни секунды и сразу сказал.

— Мне не нужна никакая награда, кроме руки вашей дочери, только ради неё я живу и совершаю подчас невозможное.

— Вы так любите её?

— Да! — нисколько не сомневаясь в своём ответе, сказал я.

Графиня несколько долгих мгновений внимательно всматривалась в моё лицо, пытаясь увидеть в нём что-то, известное только ей, потом отвела взгляд и стала вытирать остатки слёз с лица. Помедлив ещё мгновение, она сказала.

— Да, я так и думала, и знала, что всё закончится именно этим. У меня есть сын, он намного старше Женевьевы и живёт отдельно от нас со своей семьёй. Они совсем недавно уехали за океан, в САСШ, не знаю, насколько им понравится там, но он уже давно вправе решать за себя сам и за него моё материнское сердце молчит, а вот Женевьева меня откровенно беспокоит своим характером. Да и вы для неё не слишком-то подходящий жених. Простите, я могу говорить с вами честно и откровенно?

Я обречённо вздохнул. В комнате ярко горела электрическая люстра, прекрасно освещая всё вокруг, мы сидели одни за столом, а за окнами ещё царила тьма, терпеливо дожидаясь совсем уже близкого утра. Сама обстановка не сильно располагала к открытости, но и деваться мне некуда. Я уже успел откровенно поговорить с графом, и теперь предстоял аналогичный разговор с его женой. Сговорились они, что ли?

— Да, Наталья Максимовна, как вам будет угодно, — и, потянувшись за кружкой, я налил сам себе чаю из самовара и, взяв с тарелки пирожок с мясом, принялся жевать, так как вспомнил, что ещё не ужинал. Голод, что на время притупился, сейчас взвыл диким хищником в предвкушении добычи и заскрёб внутри меня кривыми когтями, раздирая болью весь желудок. Я торопливо стал жевать пирожок, уже нацеливаясь на другой и запивая всё сладким чаем.

— Я понимаю, что вы устали и едва выжили, но я бы хотела понять для себя нечто, касающееся именно вас.

— Спрашивайте, Наталья Максимовна, я полностью к вашим услугам.

— Вы уверены в том, что сможете защитить мою дочь от всех пакостей этого мира?

Я даже не стал особо задумываться над ответом, потому как я просто ещё глупый юноша, а не сверхчеловек, и не состою ни в какой тайной или явной, но могущественной организации.

— Нет, сударыня, не уверен, но приложу к тому все свои силы, они хоть и не так велики, как мне бы хотелось, но всё же у меня возможностей к защите намного больше, чем у десятка юношей моего возраста и выучки.

— Я поняла, что же, достойный ответ настоящего благородного юноши, я почти готова пойти вам навстречу и согласиться на разрешение сделать помолвку или даже больше с Женевьевой, но уверены ли вы, что она сама этого хочет?

Я не стал кривить душой, хоть сердце и подсказывало мне, что Женевьева любит меня, и ответил максимально честно.

— Я не знаю, у нас не было возможности поговорить на эту тему, да вы и сами это понимаете, мадам, и сами же запрещали ей разговаривать со мною наедине, даже по моему приезду сюда. Поэтому мне нечего вам ответить на этот вопрос. Надежда в том, что я небезразличен вашей дочери, у меня есть, а вот уверенности, что я ей нравлюсь — нет. Прошу вас дать мне возможность поговорить с вашей дочерью хотя бы завтра, чтобы расставить всё по своим местам. Если она ко мне равнодушна, то я исчезну из её и вашей жизни, это будет честно.

— Уже сегодня, — вздохнула графиня, — и я предоставлю вам эту возможность. Никто не станет следить за вами и сопровождать вас специально, но и выходить за пределы особняка я вам запрещаю с ней, и у вас есть пистолет?

— Да, он всегда со мною.

— Это хорошо, завтра я открою сейф мужа с оружием, и вы выберите себе ещё что-нибудь в подарок, и вообще, будете ответственным за жизнь Женевьевы, пока вы здесь с нами. И что бы ни сказала вам моя дочь, знайте, отныне и навсегда вы желанный гость в нашем доме, и любая помощь, которая вам вдруг понадобится, всегда найдёт отклик в моём сердце и будет вам незамедлительно предоставлена.

— Спасибо, Ваша светлость! Я очень благодарен вам, а что касается Женевьевы, то я хотел бы всегда её защищать!

— Будете, если всё сложится благополучно. Впрочем, о чём я говорю, вы уже не раз доказали свои слова. Я целиком уже давно на вашей стороне, особенно после того, что вы сегодня совершили, но всё зависит от воли моего мужа и желания моей дочери выйти за вас замуж. Впрочем… об этом мы узнаем в ближайшие дни, а пока я не смею вас задерживать. Допейте чай и хорошо поешьте, вам нужно восстановить свои силы, и идите отдыхать, к обеду или к вечеру мы будем знать почти всё. Мне тоже нужно отдохнуть, сегодня предстоит тяжёлый день для меня, — графиня поднялась и протянула мне руку для поцелуя.

Я тут же вскочил, бережно принял её маленькую ручку в свою, слегка прикоснулся к ней губами и выпустил. Мать Женевьевы печально мне кивнула и медленно вышла из гостиной, шурша тяжёлым подолом своего длинного платья. Я проводил её глазами, не решаясь опуститься на стул и завершить своё скомкано начавшееся чаепитие, и уселся только тогда, когда за графиней закрылась дверь.

Наскоро допив чай и съев всю принесённую еду, я пошёл в свою комнату, практически засыпая на ходу. После всего пережитого мысли так и кружились в голове, но быстро гасли, одурманенные близкими объятиями Морфея. Едва раздевшись и прикоснувшись головой к подушке, я уже спал.

* * *

— Мама, что с папой? — этот вопрос Женевьева задала первым, едва увидев мать.

— С ним всё хорошо, насколько это может быть возможным, когда покушаются на жизнь. Он в больнице, я звонила туда рано утром, состояние у него стабильное, хоть и тяжёлое из-за контузии.

Слёзы мгновенно вскипели на глазах у Женевьевы, и на минуту она прервалась, убирая их с глаз, а убрав и немного успокоившись, задала второй вопрос.

— А что с бароном Дегтярёвым?

— Спит, — кратко ответила мать с некоторым усталым интересом поглядывая на дочь.

— Почему спит, ведь давно уже утро? Когда он вернулся?

— Устал, вот и спит, повезло нам с ним, вернее, тебе, не иначе, сглазил тебя кто тогда в поезде.

— Что ты, мама, такое говоришь? Ему плохо, он ранен, он же ехал вместе с отцом? Его взяли в больницу, а потом привезли или он сам пришёл?

Мать с уже более живым интересом наблюдала за дочерью, выслушивая вопросы, сыпавшиеся из неё, как из рога изобилия. Графиня ещё немного подождала, когда девичий фонтан полностью иссякнет и чётко и внятно переспросила дочь.

— Женя, ты все вопросы задала или ещё остались?

— Все! — не задумываясь выпалила дочь, терзаемая самыми мрачными предчувствиями.

Графиня только покачала головой, одновременно и удивляясь, и огорчаясь. Огорчение вызвало то, что дочь задала только один вопрос про отца, а все остальные посвятила фактически незнакомому ей парню. А удивление… а удивление пришло с пониманием того, что дочь оказалась действительно влюблена, что видно, наверное, даже постороннему человеку. Графиня вздохнула, не зря она сегодня ночью «пытала» барона, совсем не зря, как чувствовала, и ещё раз усмехнувшись своим мыслям, ответила дочери.

— Тогда отвечаю тебе на заданные тобою вопросы. Ему плохо, он устал, немного ранен, но скорее морально, чем физически, опять досталось лицу, повторю, он устал очень сильно и только потому ещё спит, я посылала дворецкого к нему, он проверял: живой барон или нет, всё хорошо. Через час приедет частный доктор и осмотрит его лично, сообщит мне своё заключение, расскажет, как и чем лечить, все расходы я беру на себя. Он вернулся ночью вместе с городовым, а до этого ехал в одном автомобиле с отцом, это и спасло всех четверых, находящихся в автомобиле. Всё остальное узнаешь от него сама. Я разрешаю тебе с ним встречаться официально, как проснётся, можешь сопровождать его везде, только прошу тебя, без девичьих глупостей, не торопи события, дочь, ты поняла меня⁈

— Мама, мама, я ничего не поняла и не смогла запомнить, кроме первого и последнего твоего слова.

— Хорошо, я повторю, — и графиня повторила то, что сказала раньше почти дословно.

Выслушав, Женевьева робко улыбнулась и залилась слезами то ли от счастья, то ли от облегчения своих тревог. Вчера она еле смогла заснуть и не знала, чего ждать от грядущего дня. А тут сразу столько новостей, хоть и не особо радостных, но зато основополагающих — ведь все живы, и это главное!

Мать встала и, прижав к себе дочь, дала волю эмоциям, так они стояли, обнявшись, тихо всхлипывая и утирая батистовыми платочками льющиеся по щекам слёзы. Однако минута слабости на то и минута, чтобы быстро закончиться, и вот уже они разомкнули объятия и вернулись в реальность.

— Я поняла, маман, ты поедешь к папе?

— Да, мне позвонят, как только настанет возможность его посетить. А сейчас дождёмся доктора, он вот-вот приедет, и уже займёмся твоим женихом.

— Женихом⁈

Если бы графиня могла покраснеть, она это сделала, но она не могла себе это позволить, нет, она не специально подбросила огня надежды в пламя любви своей дочери, просто оговорилась, напуганная слишком многими и частыми событиями. Бывают оговорки и у графинь, но крайне редко, и сейчас так получилось.

— Я сказала — жених?

— Да, мама.

— Ну, после того, что он совершил для нашей семьи, у него есть на это шанс, если он тебе, конечно, интересен…

— Интересен, но не сильно, — схитрила Женевьева.

— Нет уж, дорогая, ты передо мною не юли, либо ты отвечаешь на мои вопросы прямо и честно, либо тогда больше не спрашивай меня о бароне и не пытайся узнать что-нибудь другимиспособами, и знай… — графиня поневоле сделал эффектную паузу.

— … что учиться ты в академию тогда не поедешь, одну я тебя не отпущу больше, и сама туда не поеду.

— Мама, с чего ты вдруг решила меня допрашивать и ставить ультиматум, я ведь ещё совсем молода и сама не знаю, что хочу. Но, маман, я почти не общалась с Фёдором или очень редко и недолго, я его плохо знаю, может, он мне и разонравится.

— Разонравится? Ну, это вряд ли сейчас произойдёт, вероятно, немного позже, но не сейчас. А почему я спрашиваю? Ладно, можно, конечно, тянуть время, проверяя ваши обоюдные чувства и так далее, но последние события, а также отношение императора к этому юноше давно всё поставили на свои места, даже без учёта твоей воли. Я не стану тебе говорить всех подробностей, они весьма неодназначны, но видимо сама судьба благоволит этому юноше и хочет связать его руку с твоей.

Глаза Женевьевы вспыхнули явным любопытством, у неё в голове зароились тысячи вопросов, которые так и просились на острый розовый язычок, но с маман шутки плохи, и она скажет только то, что сама посчитает нужным, и то, невольно проговорившись, что случилось только что.

— Но всё же, мама, что случилось, что ты разоткровенничалась со мною?

— Случилось многое, как ты знаешь, вчера поздно ночью, когда ты уже спала, я сидела одна и думала, что делать дальше и как жить. О бароне я не вспоминала, я даже забыла о нём, поглощённая своими переживаниями, но вот он явился. Как только мне доложили, что он ждёт у ворот вместе с городовым, я сразу приказала привести его сюда и стала расспрашивать. Он вошёл, весь грязный, в испачканном кровью и сажей форменном кителе студента академии, пропахший какой-то вонью и… — графиня невольно замолкла, погрузившись в воспоминания.

— И что, мама, что с ним, что он тебе сказал?

— Когда я его рассмотрела получше, то он мне показался совсем другим человеком. На его лице я увидела кровь, как оказалось, от порезов, а глаза на совсем ещё юном лице смотрели не на меня, а куда-то в себя или в воспоминания. Я не увидела в нём ни какой-то растерянности, ни страха, и я стала задавать ему вопросы, почему он спас тебя, а потом твоего отца. Ты знаешь, что именно его щит защитил всех при нападении? Он рассказал, как на них напали, как их расстреляли из револьверов, и что нападавших оказалось не меньше четырёх человек, а перед этим в автомобиль врезалась повозка извозчика, и… В общем, шансов спастись у них не оставалось.

— Мама! — Женевьева вновь залилась слезами, — мама!

— Да, я опять за старое, так вот, — вытирая слёзы, продолжила графиня, — на мой вопрос барон ответил, что любит тебя и просит у нас твою руку.

— И что ты ему ответила, мама? — очень тихо, практически шёпотом проговорила Женевьева.

— Что ответила? Ответила, чтобы он сначала узнал у тебя, захочешь ли ты за него замуж, а во-вторых, это станет решать отец, когда выздоровеет, но без первого ответа не окажется и второго, дочь. Я рассказала тебе всё, может и зря, может, нет, это уже тебе решать, в эти дни я буду занята отцом, а ты уже займись юношей, если он тебе и правда дорог. Ты меня поняла, дочь?

— Да, мама.

— Хорошо, теперь ответь мне на мой вопрос, раз уж я ответила на твой. Ты его любишь?

— Не знаю, мама, — помедлив и мучительно покраснев до корней волос, ответила Женевьева.

— А замуж за него выйдешь, если отец даст на то согласие, а барон попросит лично твоей руки?

— Да! — на это раз даже не задумываясь, ответила Женевьева.

Несколько секунд графиня удивлённо смотрела на дочь. А потом громко расхохоталась.

— Куда катится этот мир! Значит, ты не знаешь, любишь или нет, но без всяких сомнений согласна выйти за него замуж?

— Ну, нет, не так, просто я не уверена, люблю ли я по-настоящему его, а замуж, почему бы и нет, мне с ним даже спокойнее сейчас будет.

Графиня вздохнула.

— Дочь, я уже тебе сказала, что хотела, дальше всё зависит от тебя и от судьбы, от которой не уйдёшь.

На этом слове в комнату, где происходил разговор графини с дочерью, вошла горничная и произнесла.

— Ваша светлость, прибыл доктор.

— Хорошо, барон Дегтярёв проснулся?

— Да, он умывается.

— Предупредите его, после чего отведите доктора сразу к нему, а затем ко мне.

— Слушаюсь, Ваша светлость, — и горничная быстро вышла.

Глава 12 Разговор с Женевьевой

Проснувшись и едва успев умыться, я почти сразу попал на приём к доктору, вызванному графиней.

— Так, молодой человек, на что жалуемся?

— На нападение, доктор.

— Ага, на нападение кого?

— Террористов. Я случайно оказался в машине губернатора и вот результат.

— Ага, повезло вам, я должен сказать, очень сильно повезло, только несколько царапин и всё. Вижу, вы уже побывали в подобных ситуациях?

— Нет, доктор, это последствия железнодорожной катастрофы, — не задумываясь, стал я врать.

— Ясно, да, следы, что называется, на лице, но зажило хорошо. Что же, тогда мне делать больше нечего. Все рекомендации и лекарства я оставлю графине. Здоровья вам! — и, захлопнув свой саквояж, доктор удалился, на что я лишь пожал плечами. Нужны мне его рекомендации…

Немного подождав, я получил приглашение на завтрак. Взглянув на часы, я понял, что время завтрака уже ушло, причём давно, и меня приглашали скорее к обеду, хотя, какая разница, как называется приём пищи, главное, что он будет. А на обеде меня ждал приятный сюрприз — Женевьева.

— Барон!

— Ваша светлость! — я учтиво поклонился, на что Женевьева протянула мне руку для поцелуя, от удивления я даже замешкался. Но быстро сообразил и, подойдя, взял её руку в свою и поцеловал, после чего немного задержал её нежную ладошку, не желая отпускать.

— Отпустите мою руку, Фёдор, после обеда у вас будет возможность ещё её подержать, ведь мы с вами пойдём гулять по имению до самого вечера. Вам уезжать никуда не надо, мне тоже, маман будет занята отцом, так что, я возьму над вами шефство и смогу уже более подробно показать всё, что вы уже смогли увидеть, и то, что ещё нет.

— С удовольствием составлю вам компанию

— Присаживайтесь, завтрак или, скорее, обед, уже подан, а я ограничусь десертом из яблок.

— Спасибо, тогда я, с вашего разрешения, приступлю?

— Да, я разрешаю, — важно сказала девушка, озорно блеснув при этом глазами и принялась за свой десерт, отщипывая по чуть-чуть маленькой серебряной ложечкой от яблочного суфле.

Я улыбнулся в ответ и занялся предложенными мне блюдами, я был голоден и ел быстро, а Женевьева отчего-то внимательно за мной наблюдала. Совсем некстати напомнили о себе полученные давеча порезы, что начали беспокоить меня во время приёма пищи из-за работы мышц лица. Я невольно поморщился.

— Вам не нравится еда? — по-своему поняла мою гримасу девушка.

— Нет, что вы! Всё просто превосходно по вкусу! Это меня беспокоят вчерашние порезы, ничего страшного, но вот начал есть, и они стали саднить.

Девушка мгновенно посерьёзнела.

— Вы ехали с папой?

— Да, — вздохнул я, поняв, что сейчас начнутся расспросы, от которых не уйти.

— Расскажите, как всё случилось. Ой, сначала доешьте, а после покажите, если вам это окажется нетрудно.

— Да, конечно же, хотя это не самые приятные воспоминания, и вам будет сложно их смотреть из-за участия в этом отца.

— Да, но я должна знать.

— Хорошо, тогда после чая.

Женевьева кивнула и занялась яблочной шарлоткой.

Я довольно скоро закончил обед и произнес.

— Я готов!

— Пойдёмте в другую комнату, там удобнее.

— Как скажете.

Перейдя в другую комнату, я в общих чертах рассказал, как всё происходило, иногда вызывая картину событий перед глазами Женевьевы, но кратко и расплывчато, чтобы не шокировать не привыкшую к крови и грязи девушку. Да мне и самому не хотелось ничего демонстрировать, но иногда показ лучше, чем рассказ. Женевьева только ойкала да закрывала лицо ладошкой от ужаса, переживая всё, что пережил я с её отцом. Она волновалась за него, и я понимал её, как никто.

Показывал я недолго, больше рассказывал, да и само событие произошло так быстро, что и говорить о нём долго не стоило. Закончив показ, я заметил, что Женевьева откровенно расстроилась, на её глазах появились слёзы, которые она принялась утирать неизвестно откуда появившимся платком. Мне хотелось обнять её, но так явно я не смел этого сделать.

— Вы сказали, что можете прогуляться со мною по территории особняка, хоть до самого вечера? — попытался я прервать девичьи слёзы.

— Да, я хотела этого, пойдёмте, у нас будет ещё время предаться печальным воспоминанием, особенно вам, Фёдор, ведь вы в очередной раз спасли кого-то из нашей семьи.

— Я готов спасать любого из вашей семьи, особенно Вас, Женевьева, — не удержался я от небольшого пафоса.

Девушка мгновенно перестала лить слёзы и состряпала непонятную гримаску, не отвечая ничего в ответ, затем взяла себя в руки, встала и сказала.

— Да, вы правы, идёмте.

Мы вышли из дома и стали медленно прогуливаться по особняку, некоторое время девушка молчала, затем вновь начала задавать вопросы.

— А вам было страшно, Фёдор?

— Наверное, я просто не успел испугаться, всё случилось очень быстро и весьма неожиданно для меня. Я, признаться, совсем не ожидал, что на нас нападут, и вот это произошло.

— Папа тоже не думал об этом, но иногда говорил, что нападение на него — это лишь вопрос времени и желания анархистов. Не он первый и не он окажется последний.

— Да, я согласен с ним, в результате подобного покушения погибла моя матушка. Я ненавижу их, всех этих липовых деятелей за свободу! — с внезапной ненавистью воскликнул я. — Они только и умеют, что врать и завлекать надуманными обещаниями. Не дадут они никакой свободы никому. Осуществляя террор, невозможно оставаться хорошими и радеть за правду, а убивая ни в чём не повинных людей, не станешь ангелом, разве что ангелом смерти.

— Ой, не надо так говорить, а то я начну сама вас бояться. Фёдор, не уподобляйтесь им, прошу вас!

— Меня не надо бояться, я добрый с друзьями и злой с врагами, иначе бы не стоял рядом с вами, а лежал закопан под землю.

— Не говорите так, пожалуйста.

— Хорошо, как прикажете, Ваша светлость!

— И не надо называть меня вашей светлостью, для вас я Женя.

— Благодарю вас за доверие, Женя, мне очень приятно находиться рядом и прогуливаться по вашему дому. Здесь очень красиво.

— А вы хотели бы жить в нём?

— Только если недолго, я бы хотел жить в своём доме, пусть не настолько большом и богатом, но своём, и чтобы в нём находился ещё один человек, ради которого я и построил этот дом.

— Вот как? — подняла вверх брови девушка.

— Да.

— Позволено ли мне узнать, кто это?

— Да, я хотел бы разделить жизнь с вами.

Девушка вспыхнула ярким румянцем, что прекрасно стало заметно на её белой коже.

— Что вы хотите этим сказать, барон?

— Простите, Женя, но я уже давно вам хотел признаться и не мог в силу различных обстоятельств. Я понимаю, для вас это может оказаться шоком или даже неприятным известием, но тянуть дальше я больше не могу, я уже имел разговор и с вашей матушкой, и с вашим отцом на эту тему. Не знаю, догадываетесь ли вы об этом, но я вас люблю. Люблю уже давно и сильно. Вы даже не представляете себе, насколько мне дороги, я…

— Довольно! Я не ожидала от вас столь больших откровенностей. Держите себя в рамках приличий! Вы переходите давно очерченные границы самых элементарных правил!

— Позвольте, Женя, но я всего лишь признался в любви к вам⁈

— Да, но… — Женевьева заколебалась, она и вправду не ожидала от Дегтярёва такой откровенности, и в то же время не могла не ослушаться мать, тем более здесь, на виду у всех, в собственном имении.

Любовь кружила голову и ей, и она сама бы хотела признаться в этом Фёдору, но боялась, что это её признание так взволнует его, что он совершит что-то безумное, например, открыто обнимет её или начнёт исступлённо целовать. О, как хотела она, чтобы он обнял её и поцеловал, она так явственно представила себе это, что вся задрожала. Однако Фёдор понял её превратно.

— Простите, если я вас обидел или напугал своим признанием, я тотчас же уйду, а завтра уеду с первым поездом.

— Нет, не надо! — вырвалось у девушки, — нет, вы меня не обидели, я… просто получилось так неожиданно, что… — Женевьева начала подбирать слова, стараясь сгладить возникшую неловкость и вернуть разговор в спокойное русло, однако это оказалось так сложно, что теперь она и не знала, что говорить дальше.

— Женя, дайте мне хотя бы надежду, или вы ко мне действительно равнодушны?

Женевьева вскинула на меня глаза и одним взглядом дала понять о своих чувствах, вслух сказав лишь одно.

— Я к вам неравнодушна, барон, но не требуйте от меня большего в признаниях, я пока не готова к откровенному разговору с вами.

Я промолчал, буквально купаясь в её откровенном взгляде, понимая её без слов и не решаясь спугнуть разговорами её искреннее отношение.

— И я вам запрещаю покидать имение, пока не начнётся учёба в академии, слышите! — вдруг вполне серьёзно приказала Женевьева. — На это время маман отдала мне над вами полное шефство, пока она занимается отцом, так что вы в полной моей власти и должны слушаться меня во всём! — уже более шутливо закончила девушка.

— Есть слушаться вас во всём, моя светлость.

Женевьева было вскинулась, чтобы сделать мне замечание, но потом поняла истинный смысл моей фразы и смущённо отвернулась.

— Идёмте, пройдёмся вдоль забора, когда я была совсем маленькой, то любила бегать возле него, убегая от гувернантки.

— Идёмте, надеюсь, что от меня вы убегать не станете?

— Это почему же? — и не успели мы дойти до высокой железной ограды из высоких пикообразных кольев, как Женевьева бросилась бежать.

Мне не стоило никакого труда её догнать, учитывая, что она бежала в длинном платье, подобрав юбку, но зачем? Дав ей отбежать подальше, я легко догнал её и слегка коснулся рукой плеча. Женевьева остановилась, оглянулась на меня, откинула со лба растрепавшиеся от бега локоны и пошла вдоль забора, уже никуда не спеша.

— Быстро вы меня догнали.

— Я очень старался, — учтиво сказал я, хотя даже не запыхался, — девушкам трудно бегать в платьях, поэтому у меня оказалось перед вами неоспоримое преимущество.

— Да, вы правы, — сказала она, покосившись на мои брюки, — в платье особо не побегаешь, вот в академии мне нравилось ходить в форменной юбке-брюках, очень удобно, но маман грозится меня туда больше не пускать.

— Почему?

— Потому что опасно, вы же понимаете, чья я дочь, тем более, после неудавшегося покушения.

— Понимаю и готов вас защищать.

— Я благодарна вам, но как вы это себе представляете?

— Я даже не знаю, что вам на это сказать, кроме того, что уже сказал, но я готов находиться рядом с вами и днём, и ночью.

— Гм, Фёдор, вы при любом удобном случае намекаете лишь только на одно. Находиться со мною рядом и днём, и ночью можно лишь только в одном случае, если я выйду за вас замуж.

— Я готов на вас жениться хоть завтра!

— Фёдор! Я, кажется, вам уже сказала об этом, и весьма определённо. Вы таким образом просите у меня руку и сердце? — Женевьева откинула опять со лба непослушную каштановую прядь и искоса глянула на меня.

— Я уже просил вашу руку у графини, — неожиданно даже для самого себя сказал я.

— Вы просили у моей матери моей руки? — удивлённо спросила Женевьева очень громко, благо мы стояли довольно далеко от любого здания и от ограды, а рядом никого не было.

— Да, и намерен просить вашей руки у вашего отца, когда он поправит своё здоровье, но мне нужно знать и понимать, не откажете ли вы мне в этом, если согласятся ваши родители?

— Вот как? — медленно протянула Женя и, отвернувшись, медленно пошла по гаревой дорожке, направляясь в дальний угол усадьбы, где росло большое дерево, судя по его виду — вяз.

Я промолчал, идя вслед за девушкой. Некоторое время мы молча шли рядом, направляясь к вязу, я терпеливо ожидал ответа на свой вопрос, понимая, что могу его и не дождаться, и в тоже время не желая, чтобы Женевьева мне сейчас ответила.

— А вы настроены весьма серьёзно, оказывается, Фёдор, — остановившись под деревом, сказала она.

— Да, с того самого момента, как увидел вас и когда поцеловал.

— Поцелуй ничего не значит в отношениях между нами, это всего лишь проявление эмоций благодарности.

— Да, но… а впрочем, мне достаточно сейчас и того, что я нахожусь рядом с вами.

— Фёдор, я дам вам ответ, когда выздоровеет мой отец и когда вы решитесь просить у него моей руки. Это будет честно и по отношению к вам, и по отношению к отцу.

— Я согласен, но могу ли я надеяться?

— Можете, — вдруг коварно улыбнулась Женевьева, — я добрая и не хочу, чтобы вы умерли от неразделённой любви, тем более, что это не так.

— Женевьева! — подался я вперёд и видно у меня что-то такое отразилось в глазах, что Женевьева шагнула мне навстречу, потом опомнилась и словно через силу отстранилась, выставив перед собою правую руку.

Я понял и, бережно взяв нежную кисть, прикоснулся к ней губами, вдыхая манящий запах атласной девичьей кожи, и держал очень долго, наслаждаясь каждым мгновением, так продолжалось с десяток секунд, пока я, практически заставляя себя, не отпустил девичью руку. Мы повернулись и стали медленно идти обратно, ни о чём не разговаривая, а лишь вслушиваясь в нежное щебетание птиц и шум листвы, разгоняемой ветром.

Нам было хорошо вдвоём, пусть мы и не решались взяться за руки, пусть я не добился прямого ответа, но чувствовал всем сердцем, что ответ будет именно таким, какой я и хотел. Да, и у меня есть в запасе ещё целый вечер и два дня. Я буду надеяться на лучшее и желать полного выздоровления отцу Жени.

Остаток дня мы провели в беседах на отвлечённые темы, затем поужинали вместе с графиней, ни о чём особо не разговаривая. Графиня лишь поведала о том, что её пока не пускают к графу, хоть она к нему и ездила, но ему стало лучше. Дальше Женевьева показала свои способности в музицировании, после чего мне намекнули, что общение уже становится лишним, и я отправился к себе в комнату.

Этот день принёс не меньше событий, чем прошлый, правда, скорее моральных переживаний, и устал я не меньше, чем за вчера.

Уже улёгшись в постель, я раз за разом прокручивал в голове все события дня, вспоминал лицо Женевьевы, её взгляд, её реакцию на мои слова и ответы, отыскивая в них скрытый смысл или перепроверяя открыто сказанный. Потом вспомнил, что говорила за ужином её мать, её взгляд и, окончательно запутавшись, решил, что утро вечера мудренее, после чего крепко заснул.

Спал я действительно крепко, а встал рано, готовый к новому дню и к новым вызовам. Меня не покидало ощущение того, что всё только начинается, но моя главная цель никуда от меня не уйдёт, и я добьюсь руки Женевьевы, либо продолжу добиваться её дальше, несмотря ни на что.

На завтраке присутствовали обе графини. Учтиво с ними поздоровавшись, я сел на указанное мне место, с живым любопытством рассматривая стол со всякими яствами и иногда украдкой кидая взгляды на Женевьеву.

— Как спалось, барон? — спросила графиня.

— Спасибо, хорошо.

— Рада за вас, сегодня я поеду к графу, ему значительно лучше и, даст Бог, через день его даже смогут выписать. Жаль, что из-за покушения пришлось отменить ваш показ событий в Кроншлоте, но не станем гневить судьбу, люди и без нас узнают, как проходил штурм, а нам лишние заботы о безопасности ни к чему. Сегодня с утра принесли письмо из полицейского управления, адресованное вам. Взгляните.

Я принял протянутый мне почтовый конверт с проставленным на нём сиреневым штампом местного полицейского управления и, взяв с подноса специальный нож, вскрыл его, из конверта выпал серый, исчёрканный напечатанными буквами пишущей машинки листок.

Раскрыв его, я вчитался в текст, увенчанный сверху штампом жандармерии. Да, конверт из полицейского управления, а листок из главного управления отдельного корпуса жандармов, о чём можно было догадаться, как по названию, так и по городу, указанному на штампе. «Павлоград» значилось на нём, текст же гласил следующее:

«Барону Фёдору Васильевичу Дегтярёву, кавалеру ордена Белого Орла»

Настоящим уведомляю, что вам присвоено внеочередное офицерское звание «подпоручик» за особые заслуги перед империей, а также вклад в дело борьбы с её врагами. В связи с данным фактом, а также из-за вашего непосредственного участия в деле покушения на генерал-губернатора Великого Новгорода и его спасении, просим незамедлительно вернуться в Павлоград для проведения следственных мероприятий и вручения вам офицерских погон. О вашей готовности приехать необходимо уведомить срочной телеграммой через местное жандармское управление. В случае невозможности вашего скорого приезда просим также уведомить об этом и указать причины, мешающие это сделать.

Начальник Первого отдела управления Отдельного жандармского корпуса полковник Живоглотов.'

Прочитав, я уставился прямо перед собой, обдумывая только что полученную информацию.

— У вас неприятности? — спросила графиня, увидев мой взгляд.

— Нет, скорее приятности, мне присвоили офицерское звание «подпоручик», хотя я сам того не ожидал, тем более, сразу офицерское звание, не прапорщика, а подпоручика. Но меня вызывают жандармы в Павлоград, в связи с покушением на вашего мужа и, собственно, на меня самого, требуют приехать, как можно быстрее, о чём уведомить их телеграммой.

На секунду повисла тягостная пауза, которую решила нарушить, неожиданно для всех, Женевьева.

— Но осталось всего два дня, они подождут!

— Дочь! — одёрнула Женевьеву графиня, но не смогла заставить её замолчать.

— Что, мама! Когда папу выпишут, тогда и можно ехать барону, я хочу в академии учиться, и папа должен успеть переговорить с бароном перед его отъездом.

— Перестань! — ледяным тоном прервала графиня дочь, — барон выберет правильное решение, и он, в отличие от тебя, Женевьева, за себя решает сам. Графиню явно разозлила выходка дочери, заодно она показала мне, что не следует пренебрегать её добротой.

— Он у нас в гостях, — парировала Женевьева, — и папа ещё не успел его поблагодарить лично, и я хочу ехать в академию учиться, а без Фёдора это невозможно, я боюсь одна ехать.

— А кто сказал, что ты поедешь?

— Здесь тоже может оказаться опасно, поэтому я хочу ехать учиться.

— Перестань, дорогая, говорить глупости, — ледяным тоном ответила графиня и обратила свой взгляд на меня.

— Извините, барон, за столь безобразную сцену, что устроила перед вами моя дочь, я вас поздравляю с первым офицерским званием, это очень большая честь! А также не меньшая честь — принимать вас у нас дома, но скажите, какое решение вы приняли?

— Спасибо, ваша светлость! Я сегодня отправлюсь к местным жандармам и через них оповещу управление, из которого мне пришло письмо, о том, что прибуду послезавтра.

— Я вас поняла, а что вы ответите на то, что не можете приехать незамедлительно?

— Мне нужно увидеться и с его разрешения переговорить с вашим мужем, его светлостью графом Васильевым, чтобы решить один очень важный для меня вопрос, в котором заключается всё моё будущее и настоящее, а также решить неотложные дела, чтобы вернуться и заняться учёбой. Об этом я и поведаю в телеграмме, разумеется, весьма кратко.

— Понятно, что же, если это вопрос вашего будущего, то, конечно, не стоит им пренебрегать. Однако не сочтите за невежливость, но почему моя дочь хочет ехать непосредственно с вами? Вы вчера весь день с ней гуляли, и вот уже она не хочет ехать одна, зная, что вопрос о её учёбе в академии не стоит, я даже подготовила соответствующее письмо в администрацию академии.

Женевьева протестующе взглянула на мать, тут же отчаянно посмотрев на меня, но возразить не посмела. У меня во рту внезапно пересохло, а рука сама потянулась к чашке, чтобы запить сухость и заодно дать мне время на обдуманный ответ. Я налил в чашку чай и быстро выпил под внимательным взором графини.

— Я пообещал вашей дочери её защищать, на что имею все возможности и желание. Юная графиня умеет и желает учиться, о чём мне рассказывала, когда мы гуляли вместе с ней в вашем парке и вокруг особняка. Я понимаю её и готов приложить все свои силы для её безопасности. Я смог спасти её один раз, спас вашего мужа и отца Женевьевы, и готов это делать, пока жив.

— Барон, ваши заслуги перед нашей семьёй неоспоримы и будут оценены по достоинству. Вы мне достаточно объяснили ваши мотивы, и в свете нашего состоявшегося разговора я понимаю, что вы имеете в виду. Вы вольны поступать, как считаете нужным, но отпускать Женевьеву с вами или нет, решит только граф Васильев, так что, я согласна с вашим решением.

— Благодарю Вас! С вашего разрешения я отправлюсь в управление, где согласую текст телеграммы и сообщу мотивы, надеюсь, что завтра у меня появится возможность переговорить с графом перед моим убытием.

— Как вам угодно! Через час я уеду в больницу и возможно к вечеру смогу забрать графа домой, либо сделаю это утром, и тогда вы сможете успеть с ним поговорить.

— Благодарю Вас ещё раз, ваша светлость! Мне пора отправить телеграмму.

— Да, барон, спасибо за понимание.

Глава 13 Вокруг да около

Ротмистр Радочкин за последний месяц спал практически урывками, как и его коллега с сыскного ведомства Кошко, поэтому, когда на стол легла телеграмма, адресованная ведомству от небезызвестного ему Дегтярёва, он долго вчитывался в текст, пока не осознал весь его смысл.

Вздохнув, он отстранил от себя серый бланк телеграммы и полез в сейф читать распоряжение непосредственного начальника полковника Живоглотова по Дегтярёву. Оно оказалось весьма кратким, однако это слишком небольшое утешение. Ротмистру хватало дел и без Дегтярёва, и вообще, даже выпав из его компетенции, этот неугомонный юноша умудрялся всё равно попасть в его поле зрения.

Однако почему телеграмма легла именно на его стол? Радочкин потёр глаза, ему страшно хотелось спать, недавно он познакомился с одной весьма прекрасной баронессой, которую практически спас от гибели во время недавних событий, и теперь её благодарность не знала границ, отчего он чувствовал постоянный недосып, из-за нескольких бессонных ночей в её объятиях.

Ротмистр подошёл обратно к столу, подхватил лежащий бланк телеграммы, перевернул его и увидел резолюцию Живоглотова, написанную карандашом, чей бледный грифель он не заметил с первого раза. Резолюция гласила: «Проверить и доложить». Он ещё раз перечитал текст телеграммы:

«Выезжаю 20 числа, не могу раньше по причине личных проблем. Барон Дегтярёв»

С чем тут разбираться, ротмистру было решительно непонятно, личные проблемы, ну и что? Зачем ему приезжать так быстро, собственно? Так ничего и не поняв, ротмистр спрятал телеграмму в сейф, решив, что отправит запрос немного позже и позвонит в местное отделение, но тоже не сейчас. Однако судьба распорядилась по-другому.

В его кабинете раздался звонок, чья требовательная трель посредством бронзового колокольчика настойчиво стучалась к нему со стены, где и висел один из самых новейших телефонных аппаратов.

— Аллё?

— Радочкин! — послышался из трубки голос полковника Живоглотова, — срочно ко мне.

— Есть! — откликнулся в ответ ротмистр и повесил трубку обратно.

Телефонную станцию в их здании установили совсем недавно, и он ещё не привык, что начальник мог вызывать его по телефону не через городскую телефонную станцию, а напрямую, набрав двузначный номер у себя на громоздком селекторе. Этот самый селектор — чудо инженерной мысли, занимал у начальника целый стол.

Чертыхнувшись, Радочкин быстро сложил все документы в сейф, повернул замок и ушёл к начальнику, тщательно заперев за собою дверь в кабинет. Начальник действительно его ждал, и не успел он войти, как сразу же попал под «раздачу».

— Почему так долго?

— Прошу прощение, ваше высокоблагородие, но я отсутствовал ровно столько времени, сколько необходимо для закрытия сейфа и двери, и пути к вам в кабинет.

— Ладно, присаживайтесь, ротмистр, телеграмму прочитали?

— Барона Дегтярёва? — сразу уловил суть вопроса Радочкин.

— А то, кого же, его, родимого…

— Так точно.

— Что думаете?

— Ничего, личные проблемы решает.

— Угу, а знаете, где он находится?

— Да, в Великом Новгороде.

— Это понятно, а где живёт?

— Этого не знаю, скорее всего, в гостинице.

— Ошибаешься, живёт он в имении генерал-губернатора, по личному приглашению графини.

— Да, не знал, ваше высокоблагородие, удивлён.

— Не ты один, наш пострел везде поспел, но пригласили его не просто так, и не за красивые глаза, он вроде бы как спас юную графиню, со всеми вытекающими из этого. На месте графа я бы тоже пригласил, но и это ещё не всё, ты же слышал о неудавшемся покушении на генерал-губернатора?

— Да, слышал, но в детали не вникал, своих дел очень много.

— Надо вникать, в ходе разбирательства установлено, что нападающих было, как минимум, четверо, плюс таранный удар повозкой извозчика, а пострадавших всего двое из четверых, и все живы, понимаешь, к чему я?

Радочкин задумался, никак не соображая, что имеет в виду начальник, пока его не осенило.

— В машине находился Дегтярёв?

— Именно, он всех и спас, начиная с себя, а теперь у него, видите ли, проблемы на личном фронте.

— Плане, — машинально поправил начальника ротмистр.

— Что?

— Нет, ничего, простите, оговорился, но зачем его срочно вызывать сюда? Пусть решает свои личные проблемы, он всё равно долго там гостить не станет.

— Потому что его хочет видеть император, но неофициально, поэтому и срочно, а нам нужно успеть его ещё допросить по этому случаю. Общий доклад есть, его краткие показания тоже, но этого недостаточно, нам ещё императору в докладной записке нужно указать все подробности, а сам фигурант в Великом Новгороде.

— Ясно, а когда император хочет его видеть?

— Через три дня.

— Да, мало времени.

— Узнавай всё за сегодня, и переговори с этим Дегтярёвым, хотя бы по телефону, чтобы он приехал уже завтра. Заставить мы его не можем, сказать напрямую тоже не можем — это распоряжение начальника корпуса жандармов, так что, давай, работай.

— Слушаюсь! Но Дегтярёв не приедет, боюсь, что личные проблемы — это юная графиня, которую он возможно любит, а где любовь, там сила бессильна, тем более против такого неординарного субъекта. Я анализировал его потенциал в качестве защиты после штурма Кроншлота, он огромен. В империи нет больше никого с таким даром защиты, и он постоянно растёт.

— Есть отчёт?

— Да, у меня в сейфе по всем группам копия.

— По всем группам говоришь? Так и у меня есть, но более подробная, так, давай, я прямо сейчас найду и посмотрю, присядь пока, отдохни, подумай.

Ротмистр уселся на стул, сложив руки, и с любопытством стал смотреть, как полковник достал папку с бумагами и принялся усиленно её листать, выискивая нужный документ, пока не нашёл его.

— Ага, вот он, ну, смотрим. Так, а вот и Дегтярёв, угу, да, интересно, а если сравнить с другими, м-да, интересная картина получается, выше в два раза самого сильного после него по силе, продолжительности и потенциалу. Очень интересно, такого и в охрану императора не грех рекомендовать.

— Да, ваше высокоблагородие.

— Понятно, ладно, узнавай пока, но я уже предугадываю ответ Авраамова, поэтому пойду сейчас к начальнику нашего корпуса и доложу, заодно и намекну на суть личных обстоятельств барона Дегтярёва, а он уж придумает, что сказать императору.

Радочкин промолчал, потому как так проще, и проблема решилась сама собою, к тому же.

— Но смотри, задание я с тебя не снимаю, звони и всё узнавай, требуй, чтобы приехал быстрее, в силу необходимости работать по материалам покушения на губернатора, ну и так далее. Сам всё понимаешь.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие.

— Иди тогда, занимайся.

Радочкин щёлкнул каблуками и вышел из кабинета полковника, плотно прикрыв за собой дверь, и только в коридоре выдохнул. Да, повезло ему, что всё решилось по простой схеме: и по Дегтярёву информация прошла, и то, что тот неровно дышит к графине, ротмистр тоже знал, хоть и не принимал во внимание раньше. Сейчас же всё сходилось одно к одному, и что там будет дальше, то не его заботы, придумают что-нибудь, как императору сказать, а к тому времени и барон обратно заявится, может и не один, а со своей графинюшкой юной.

«Вот же, Дегтярёв! — хмыкнул про себя ротмистр, — везде ведь успевает: и в любви, и в войне». Да уж…

Однако надо и узнать о нём, так как Живоглотов дело на контроль свой возьмёт.

До барона дозвониться у Радочкина не получилось, а вот до местных жандармов легко. Задав несколько вопросов, ротмистр прояснил для себя общую картину, что подтверждалась его собственными представлениями, и понял, что на этот раз повлиять на барона он не сумеет, так как оказался прав. Осталось дождаться, когда барон вернётся в имение графа и уже тогда переговорить с ним.

Дозвониться удалось лишь только перед самым обедом. Разговор состоялся краткий и однозначный, Дегтярёв, выслушав вопросы, наотрез отказался возвращаться сегодня, пообещав, что приедет не позже, чем послезавтра. Большего добиться от него не удалось, да и то хлеб. Долг свой барон выполнил полностью, на военной службе не состоит, в качестве тайного агента тоже, в жандармы идти не желает, рычагов влияния нет, окромя одного, и тот появился только у графа.

Повесив трубку на стену, ротмистр доложил лично полковнику об итогах своей работы с Дегтярёвым, чему тот тоже не удивился и сразу же отпустил ротмистра обратно, заявив, чтобы занимался текущими делами, раз с Дегтярёвым не сладил, на том, собственно, всё и завершилось на какое-то время.

* * *

— Женевьева! Тебе не стыдно за твоё поведение за столом, обратилась графиня к своей дочери, — ты вообще думала, когда говорила?

— Нет, — нагло ответила дочь, — абсолютно не думала, потому что за меня думаешь всегда ты!

— Это бунт?

— Нет, это крик души!

— Я лишу тебя прогулок с бароном после того, как он приедет, он дурно на тебя влияет и торопит события, хотя я его об этом уже предупреждала.

— Твоё право, маман, и что ты ему скажешь по этому поводу?

— Не волнуйся, дочь, я найду, что ему сказать.

— Ага, а папе?

Графиня по инерции хотела ответить, что и ему найдётся, что ответить, но вовремя осеклась.

— А папе я скажу, что ты несносная девчонка, что строишь глазки бедному дворянину, отчего тот готов на самые безумные поступки.

— Это какие безумные поступки: когда он меня защищал или когда спасал папу?

— Ты не передёргивай, бессовестная, я не это имела в виду.

— Я совестливая, а с бароном я хочу встречаться и люблю его!

— Вот как⁈ А что же ты раньше молчала?

— Я боялась.

— Ничего ты не боялась, ты просто морочила голову и мне, и себе, и Дегтярёву. Мне показывала детскую влюблённость, себе непонятно что, а барону делала намёки о взаимности, не отдавая себе при этом никакого отчёта, чем всё это закончится. Да и ему ты ничего не обещала и даже не говорила о взаимности, а сейчас, раз, и по мановению волшебной палочки призналась в любви к нему, но не ему, а собственной матери. Это вообще как называется?

— Женским непостоянством! — дерзко заявила Женевьева и сразу же испугалась, не перегнула ли она палку в разговоре с матерью, как оказалось, не перегнула.

— Вот оно что… — протянула графиня, искоса смотря на свою внезапно ставшую «взрослой» дочь.

— Так вот ты какое, женское непостоянство⁈ — окинула внимательным взором дочь графиня, — ну, что же, я должна порадоваться за барона, у него отличный вкус, и он выбрал себе совершенное женское непостоянство, к тому же, ещё и с хорошим статусом и деньгами. Однако я ему не завидую, учитывая столь сильное непостоянство.

— Да, маман, у него хороший вкус, да и сам он хорош, поднялся буквально из мещан, стал дворянином, красив, умён, храбрец, каких поискать, и при всём этом честен и скромен. Других подобных ему я не знаю. А непостоянство своё я буду сдерживать при нём.

— М-да… Не хочу спорить с тобой, дочь, как бы я не относилась к барону, но здесь мне возразить нечего, однако ты заигралась в либерализм, пора бы уже перейти к репрессивным методам контроля женского непостоянства, особенно в свете того, что ты не собираешься его обуздывать в моём присутствии. Пожалуй, в случае твоего выхода за него замуж, что возможно пока только теоретически, но не практически, я дам барону пару бесплатных советов, как обуздать твоё непостоянство, а то он не справится с тобой, чего бы мне, как твоей матери, естественно, не хотелось.

— Он не станет тебя слушать.

— Это с чего бы?

— Потому что он любит меня, а раз любит, то станет слушать только меня.

— Смелое заявление, однако ты слишком самоуверенна, дорогая, к тому же делить шкуру неубитого ещё медведя как-то глупо, ты не находишь, дочь?

Женевьева на этот раз промолчала.

— Молчишь⁈ А с чего это ты такая храбрая стала? Барон даже ещё не говорил о возможности на тебе жениться и пока только лишь мечтает об этом.

— Это неправда! Он говорил мне, что уже разговаривал с тобой точно, маман, и просил мою руку и сердце.

— Говорил, но не так, как ты заявляешь о том, дочь, всё с его стороны прошло гораздо скромнее. Да, он выполнил некоторые из условий, что я ему поставила, да, именно ему, а не тебе, о тех условиях я помню, как помню, что ты давно уже неравнодушна к нему, но я списывала всё на возраст и романтику, надеясь, что со временем твоя влюбчивость пройдёт. Теперь же вижу, что зря, и я ошибалась, дело уже зашло сильно далеко, раз ты так агрессивно настроена, и к кому? По отношению к собственной матери, что желает тебе только хорошего и настоящего счастья.

— Не сомневаюсь в этом, маман, как не сомневаюсь в том, что Фёдор скромен.

— Ясненько, так ты мне сейчас хочешь сказать, что если он тебя спросит при нас, готова ли ты за него выйти замуж, то ты ответишь согласием?

— Да! — твёрдо сказала Женевьева, замирая сердцем от собственной решительности.

— Ммм, смотри тогда, дочь, не передумай…

— Я не передумаю.

— Не надо зарекаться, мало ли что опять скажет твоё непостоянство. У барона всего один день остался, может и не успеет он переговорить с отцом, да и с тобой тоже, ведь его срочно вызывают в Павлоград, уедет, так и не спросив, пройдёт время, забудет о тебе или ты забудешь, или передумаешь.

— Я не передумаю уже, маман, и он не передумает, я это чувствую.

— Чувства идут от сердца, дорогая, а жизнь вносит свои коррективы, ведь иногда включается и голова, и как бы потом не пожалеть тебе о своей любви.

— Если я и пожалею, то это мои чувства, я в ответе за них, и не стану тебе или отцу жаловаться. Как будет, это мой выбор, и я так решила сама.

— Ну, смотри, чтобы не получилось всё равно наоборот.

Женевьева поджала губы и не стала ничего отвечать, посчитав разговор законченным. Несколько минут графиня пристально рассматривала свою дочь, ожидая продолжения их разговора, но так и не дождалась. Вздохнув, она сказала.

— Что же, Женя, тогда ждём, когда появится барон и выпишут из больницы твоего отца, а дальше посмотрим, насколько ты сейчас оказалась правдива.

— Да, маман.

* * *

Добравшись до местных жандармов, я практически сразу без всяких проволочек был допущен в кабинет. Это оказался кабинет начальника местного отдела корпуса жандармов. Высокий, но сильно располневший блондин с пшеничными, чуть пожелтевшими от табака усами стал внимательно рассматривать меня, как будто не верил собственным глазам.

— Рад знакомству, барон! — протянул он руку.

— Я тоже, ваше высокоблагородие.

— Я вас пригласил, чтобы ещё раз опросить о происшествии, свидетелем чего вы поневоле оказались. Надеюсь, вы восполните своим рассказом некоторые досадные пробелы в этой истории. Опишите мне ваши впечатления о нападении на генерал-губернатора.

— Всенепременно, раз это необходимо, — не стал я напоминать полковнику, что рассказываю об этом уже не в первый раз.

Полковник внимательно меня слушал, а вошедший по его приказу писарь тщательно и очень быстро записывал мои показания, которые иногда приходилось повторять по два раза. Примерно через полчаса меня прекратили допрашивать, и писарь, собрав письменные принадлежности, ушёл.

Полковник некоторое время читал мои показания, затем отложил их и сказал.

— Очень хорошо, что вы оказались в одной машине с генерал-губернатором, иначе всё закончилось бы для всех весьма плачевно.

— Да, я знаю, это не первый мой опыт спасения людей, да и самого себя.

— Вы же участвовали в штурме Кроншлота?

— Да, я как раз демонстрировал картину штурма с помощью своего дара, для собранных по этому случаю чиновников.

— Да, я в курсе события, но всё равно, губернатор мог вас и не взять с собою, а отправить сразу же на другой служебной машине, а вы поехали вместе. Что это, случай или его осознанное решение?

Я помолчал, глядя в бесцветные глаза полковника, который так мне и не представился. Хотелось спросить: «А вы с какой целью спрашиваете?», но я промолчал, мысленно подбирая наиболее благоприятный для меня ответ.

— Думаю, что скорее осознанное, губернатор хотел со мною поговорить по пути, и я нахожусь в гостях у него по приглашению графини, которой я смог оказать небольшую услугу.

— Понятно, вы, получается, стали ангелом-хранителем для графа?

— Не знаю, я не искал себе этой роли и не хотел бы постоянно находиться под прицелом различного пошиба людей, что нападают на представителей власти и на обычных людей, всех этих бандитов, анархистов, просто отбросов общества. Однако у меня пока не получается.

— Да, приключения вас не оставляют, судя по справке из вашего личного дела.

— А у вас есть на меня личное дело?

— Да, скорее досье, как участника многих событий, оно заводится практически на всех, кто попадает в поле зрения отдельного корпуса жандармов, думаю, что это для вас не новость.

— Да, я догадывался.

— Ну так вот, мы со своей стороны также дополним его сегодня, и оно станет ещё более интересным.

— Куда уж более.

Полковник усмехнулся.

— Барон, я думаю, что ваши приключения только начинаются, с вашей-то способностью их собирать!

— Время покажет, господин полковник, — предельно вежливо ответил я, хотя и сильно разозлился на его слова.

— Вы получили телеграмму с просьбой выехать в Павлоград, как можно скорее?

— Да.

— Когда сможете выехать?

— Послезавтра.

— Вам необходимо выехать завтра.

— Завтра я не смогу, мне в академию необходимоприбыть только через три дня, я выезжаю через два, и не раньше. Я не состою на государственной службе и волен делать то, что считаю нужным. Пока я только студент, и у меня здесь есть личные проблемы, которые я не смогу решить за сегодня-завтра.

— Что же, тогда не смею настаивать, вы свободны, хоть и проходите по льготному статусу студента.

— Да, но я сделал для государства очень много, чтобы не слушать в ответ подобные упрёки.

— Я вас более не задерживаю, барон.

— Всего хорошего и вам, ваше высокоблагородие, — и, приложив руку к козырьку своей форменной студенческой фуражки, я вышел из его кабинета.

Глава 14 Обмен подарками

Выйдя из здания отдельного корпуса жандармов, я задумался, куда мне идти: то ли возвращаться обратно в имение графа, то ли поехать к нему в больницу, чтобы проведать, или помочь графине его забрать, хотя вряд ли она нуждается в подобной помощи. Колебался я недолго и отправился обратно в имение, зайдя по пути в небольшой магазин, чтобы купить подарок Женевьеве.

Мне захотелось ей что-то подарить, сначала я собирался купить ей маленький букет, потом передумал: уж цветов у неё дома целые газоны и оранжерея, здесь её ничем не удивишь, да и размахом поразить очень трудно, так что, неактуален этот подарок.

Нужно купить что-то совсем простое и в то же время очень оригинальное, жаль, что мой дар не подразумевал создание материальных предметов. Картины исчезают, щит — сугубо оборонительное мероприятие, а больше ничего другого мой дар сотворить не может.

Что же купить девушке, чтобы она оценила, причём девушке и знатной, и богатой? Очень сложная задача, однако, если долго думать, то всегда можно придумать что-то интересное.

У меня с собой имелись все мои документы, в том числе и наградные на орден Анны четвёртой степени «За храбрость». По пути мне попался ювелирный магазин, на стекле которого висел рекламный проспект, где говорилось, что для кавалеров имеются в продаже наградные знаки империи, но при покупке необходимо обязательно предъявить удостоверяющие награду документы, туда я и зашёл.

— Что желает молодой человек?

— Здравствуйте. Я желаю ювелирную копию знака ордена Анны четвертой степени.

— А, «клюкву»… В каком исполнении?

— В самом дорогом.

— В самом дорогом нет в наличии, только на заказ, придётся подождать три дня. Если же устроит более недорогой вариант, то мы можем это быстро устроить.

— Да, давайте то, что есть, сколько стоит, и не слишком ли получится дешёвое исполнение?

— Нет-нет, дешёвым уж точно не будет, мы боремся за каждого клиента, поэтому нам невыгодно делать дешёвые вещи. Предлагаемый вам вариант усеян мелкими рубинами с покрытием горячей эмалью на красном и белом золоте, такое исполнение имеется, но по размерам он совсем небольшой.

— Меня устраивает данный вариант и хорошо бы вложить его в медальон.

— Медальон серебряный или золотой?

— Из белого золота.

— Сделаем, а насколько вы платежеспособны, сударь?

— В пределах пятисот злотых я готов заплатить, но мне надобно увидеть орден.

— Сию минуту!

Клерк позвал кого-то, крикнув в дверь, что находилась за его спиной, в ответ высунулась голова неизвестного мне юноши и, выслушав, что нужно сделать, сразу же исчезла, явив через несколько минут мне набольшую коробочку.

— Вот, пожалуйте, сам знак ордена, и мне хотелось бы увидеть документы, удостоверяющее право на получение его.

— Да, вот они, — достал я из внутреннего кармана плотную маленькую книжицу красно-синего цвета с золотым тиснением.

Пока я рассматривал действительно совсем небольшой знак ордена, клерк внимательно изучил удостоверение, сверил с моим же паспортом и, окончательно удостоверившись в подлинности, вернул мне обратно оба документа.

— Ну как, устраивает?

— Да, теперь мне нужен медальон, чтобы вложить знак в него, оставив на память.

— Принято, кому адресован подарок?

— Девушке.

— Ясно, сделаем, нужно подождать час, у вас есть время?

— Да, я подожду.

— Прекрасно, а пока вы можете выпить чашечку чая за счёт нашей лавки. Чай китайский, настоящий.

— Что значит настоящий? — опешил я.

— А вы-таки знаете, что весь чай к нам везут из Одессы, и везут, обманывая, смешивая его с опилками чайных кустов? Но в нашем заведении такой номер с кривлянием не пройдёт! У нас настоящий байховый чай из Закавказья, собранный руками юных девственниц из династии Рахат-Лукумов.

Я пожал плечами, ни разу не слышал о династии Рахат-Лукумов, но мне, собственно, и всё равно на эту династию. «И при чём тут девственницы?» — подумал я и пожал плечами.

— Если чай хороший, то не откажусь.

— Сию минуту.

Примерно через час мне вынесли небольшой знак ордена Анны, называемый в просторечье «клюквой», заключённый в овальный медальон, повешенный на тоненькую цепочку из белого золота.

— Ваш заказ, уважаемый, как чай?

— Как будто увидел тех девственниц, что собирали его, и каждая прожила не меньше сорока лет, бережно срывая нежные листочки на крутых склонах седых гор.

Гм, продавец так и не понял, сказал я правду или это имелся в виду сарказм, но сделал вид, что поверил. На самом деле сам чай оказался так себе, но мне хотелось занять себя и вкус чая я на самом деле практически не чувствовал. Просто терпкий знакомый напиток и всё, да мне по большей части всё равно, я и кипяток могу голый пить, особенно в таком состоянии.

В это время мне вынесли медальон, в центре которого поместили знак ордена, всё оказалось сделано очень аккуратно и красиво, так что я на радостях похвалил сразу всё.

— Заказ хороший, чай неплохой, сколько с меня?

— Благодарю! За сам орден двести злотых, плюс скидка в двадцать злотых, как участнику боевых действий и гражданину, медальон стоит сто пятьдесят плюс работа мастера в сто двадцать злотых, итого с вас четыреста пятьдесят злотых.

— Понял, я забираю.

— Очень рады, спасибо! А вот к нему в подарок от нашей фирмы «Далгоёж и сыновья» — чехол для медальона.

— Благодарю! — я забрал чехол с медальоном и вышел из магазина, крепко сжимая его в руке.

Поймав извозчика, я сообщил ему направление к имению генерал-губернатора, чем вызвал любопытный взгляд.

— К генерал-губернатору изволите ехать?

— Тебе-то что, любезный? — я был не настроен на разговор.

— Да мне всё равно, моё дело маленькое, однако я слышал, что его чуть не убили?

— Я тоже слышал, — насторожился я, по-прежнему держа статус хмурого анонима.

— Да уж, а так он вроде как выжил и в больнице лежит, не слышали?

— Не знаю, меня пригласили к одному из гостей графини, чтобы поговорить об инженерной мысли и перспективах развития фал центрического неорганического себявыдвижения.

— Ага, говорить по-научному это хорошо умеешь, уважаю.

— Да, но не особенно, когда не знаешь о чём говорить.

— Так вы же студент, вас учат всему в академиях ваших?

— Да. Потому и пригласили, поговорю и назад поеду, гостить у родственников.

— А, ну тогда, конечно, тогда можно и поговорить.

Я кивнул, но больше своим мыслям, чем извозчику с его неуёмным и несколько настораживающим любопытством.

— А граф-то в больнице? — всё не отставал он.

— Наверное, — пожал я плечами, — я не вдавался в подробности, главное, что спасся, а дальше, что да как, то не моего ума дело.

— Оно и верно, меньше знаешь — больше живёшь.

— Да, я тоже этого мнения.

Извозчик всё порывался спросить ещё что-то, но я скорчил недовольную гримасу, и он отстал, а я запомнил, как его рожу, так и лошадку с повозкой, и номер её, на всякий случай. Подъехав к имению генерал-губернатора, я расплатился с извозчиком, долго споря о стоимости проезда, буквально торгуясь за каждую копейку. Проезд стоил сорок пять копеек, в другое время я бы сунул ему полтинник и забыл о том, но въедливые вопросы извозчика меня изрядно разозлили.

Я долго отсчитывал копейки, вызывая глухое ворчание мужика, демонстрируя свою скупость и нищету, наконец, последняя копейка отыскалась в другом кармане и перекочевала в руки извозчику. Спрыгнув с коляски, я подошёл к ограде и нажал на входной звонок на воротах, терпеливо ожидая, когда ко мне выйдет кто-то из охраны, хотя мог бы зайти и так, но не захотел этого делать на глазах извозчика.

Ждать мне пришлось недолго, вскоре калитку открыли, я вошёл в имение и не успел поприветствовать графинь, как меня вызвали к телефону. Звонил мне, как оказалось, ротмистр Радочкин. Разговор с ним не занял много времени, оставив после себя двойственное впечатление: с одной стороны — меня не забывали, а с другой — меня теперь, получается, по каждому поводу будут рвать на части, не давая задержаться на пару дней рядом с любимой девушкой?

Да, грехи наши тяжкие, получается, что решить вопрос всей моей дальнейшей судьбы откровенно мешают вовсе не враги, а соратники. Однако всем на то в общем-то глубоко и сильно всё равно, у них дела государственной важности, что там мелкие делишки недоучившегося студента⁈ Повесив трубку обратно на рычаг, я поморщился, как от зубной боли. Не люблю отказывать, а здесь по-другому не получается. Закончив разговор, я отправился обратно к графине.

— Как вы съездили, барон?

— Удовлетворительно, уговаривали уехать, как можно быстрее, в Павлоград.

— Понятно, и что же вы?

— Я уведомил, что раньше, чем послезавтра, не смогу. По этому же поводу и звонили.

— Вот как⁈ — графиня села поудобнее и начала рассматривать меня более внимательно, Женевьевы с ней в комнате не оказалось, что в чём-то даже облегчало разговор.

— Вы, барон, я вижу, очень востребованы в столице, или я ошибаюсь?

— Нет, это всё в связи с нападением на вашего мужа, все жаждут подробностей.

— Да, я так и подумала. Вы намерены дождаться выписки моего мужа, чтобы переговорить с ним?

— Да, я очень этого хочу.

— Его выпишут завтра утром, сегодня, когда я приехала к нему, мне не разрешили его забрать во избежание ухудшения здоровья и для исключения повторного нападения, так как не всё пока ещё хорошо с его охраной.

— Я готов завтра утром съездить в больницу вместе с вами и обеспечить его защиту, в меру своих сил.

— Не волнуйтесь, я справлюсь сама, охрана будет не только надёжной, но и многочисленной.

— Но я бы хотел помочь.

— Нет, вы можете подождать здесь, а не пытать своими вопросами графа.

— Я понял, ваша светлость, но я не мог не предложить свою защиту.

— У вас будет возможность, оставаясь в поместье, защитить, если возникнет в том необходимость, мою дочь, а у графа будет охрана, и сопровождать его станут не на одной машине.

— Я понял, прошу извинить меня за навязчивость.

— Что вы, ваше участие, наоборот, мне импонирует, но ваша помощь окажется всё же излишней.

— Как угодно, ваша светлость.

— Да. Женевьева сейчас музицирует, вы можете пройти в комнату, где стоит рояль, и послушать, как она играет.

— Всенепременно, благодарю вас за разрешение!

— Не стоит, Женевьева ждёт вас.

Не сдержавшись, я улыбнулся.

— А вам очень идёт улыбка, барон, отправляйтесь, ведь вам дорого стоило задержаться здесь, я бы на вашем месте не рискнула отказывать жандармам.

— Спасибо, но я уже привык к рискам.

Графиня тяжело вздохнула, а я, воспользовавшись возникшей паузой, вышел. Уже подходя к нужной комнате, я услышал негромкую приятную музыку, издаваемую роялем. Подойдя к двери, я тихонько постучался, и почти сразу же раздался окрик: «Войдите!»

Потянув на себя резную, белую с золотой отделкой створку двери, я очутился в небольшом и довольно уютном помещении, имеющем высокий потолок и большие окна, задрапированные длинными, бархатными шторами бело-золотого цвета. Сам рояль, а также всё убранство комнаты соответствовало этим цветам, ровно, как и платье юной графини.

— Фёдор, где вы ходите? Я уже заждалась!

— Простите, Женевьева, я только что приехал, не успел с вами поговорить, как меня вызвали к телефону, а когда вернулся, то вы уже ушли, а ваша матушка, переговорив со мной, направила меня сюда.

— Да, я вас уже давно жду, хотите послушать, как я играю?

Я чуть не сказал в ответ, что хотел бы скорее увидеть, чем послушать, но вовремя осёкся.

— Да, конечно! Именно за этим я и пришёл.

— Что для вас сыграть?

— Всё, что угодно! Я готов слушать любое произведение, к тому же, я плохо разбираюсь в музыкальном искусстве.

— Да, это упущение, Фёдор, но ничего, надеюсь, что вы наверстаете, в том числе и с моей помощью. Я вам сыграю один этюд, послушайте.

Женевьева обернулась к роялю и стала что-то наигрывать, а я начал слушать, одновременно любуясь девушкой: её тонким, гибким станом, её нежными кистями рук, что мелькали над чёрно-белыми клавишами рояля, тонкой шеей, на которую опускались упрямые завитки локонов её рыжеватых волос. Мне хотелось тихонько подойти сзади и поцеловать её в шею, нежно-нежно, едва касаясь губами, вдохнуть аромат её волос, её кожи и…

— Вам понравилось? — вырвал меня из грёз голос девушки.

— Да, очень.

— Я хорошо играю, но мама лучше.

— У неё опыта больше, — дипломатично прокомментировал я слова Женевьевы.

— Да, и способностей тоже, а я умею совсем другое, да вы и сами знаете, что. Я ваш подарок уже несколько раз переделывала.

— Это браунинг что ли? — внезапно вспомнил я о былом своём подарке.

— Да, именно его.

— Это было необходимо — вооружить вас, поэтому я и пошёл на этот шаг.

— Да, я знаю, и я бы хотела вам сделать ответный подарок.

— Не стоит, Женевьева, вы лучший подарок, что у меня есть, точнее, то, что я сейчас разговариваю с вами и живу в вашем имении, и есть лучший подарок. Я счастлив и хотел бы вам преподнести свой. Вот, возьмите, пожалуйста, этот знак ордена Анны, я стал храбрым, как только увидел вас и поэтому хотел бы, чтобы вы приняли его и, если есть такая возможность, то хранили у себя.

Говоря, я потихоньку вынул из внутреннего кармана приготовленный медальон со знаком ордена и, раскрыв, протянул его девушке.

— Ох, какая красота!

— Рад, что вам понравилось.

Женевьева взяла в ладошки медальон и стала его рассматривать, перебирая в руках, на её губах засияла мечтательная улыбка, отчего моё сердце радостно запело. Она обратила ко мне лицо и потянулась ко мне, я посмотрел в её глаза и стал медленно тонуть в них, меня тянуло к ней с непреодолимой силой, сердце забилось, как птица в клетке, окончательно потеряв голову, я шагнул вперёд, наши руки соприкоснулись, я сжал в своей её нежную ладонь.

Мы потянулись друг к другу, голова закружилась, как в хмелю, я решился и поцеловал Женевьеву, забыв про всё на свете. Поцелуй длился недолго, еле оторвавшись от сладких девичьих губ, я пошатнулся, опьянённый собственными чувствами. Женевьева видимо чувствовала нечто похожее. Заставить оторваться нас друг от друга помог сначала еле слышный, а потом всё более настойчивый стук в дверь.

— Кто там? — крикнула Женевьева, а я сделал поспешный шаг назад, дабы не дискредитировать девушку своего сердца.

— Женевьева! — дверь небыстро распахнулась, явив нам графиню, — ты слишком долго музицируешь, барон, наверное, уже устал слушать твои этюды, и вы можете прогуляться по парку, чтобы отвлечься на звуки природы.

Говоря, графиня окинула нас внимательным взором, и на её губах заиграла насмешливая улыбка.

— Мама, я хотела бы барону подарить оружие, которое хранится у папы в сейфе, ты знаешь, о чём я.

— Да, прямо сейчас?

— После прогулки.

— Хорошо, прогуляйтесь, потом обед, после которого мы пройдём в оружейную.

— Спасибо, мама.

— Не за что, дорогая.

Графиня вышла, и мы вслед за ней, немного смущённые, но зато очень счастливые.

Выйдя из особняка, мы направились в сторону парка и долго прохаживались по нему, держась рядом, пока нас не позвали на обед. Обед прошёл, как обычно, в негромких переговорах и обсуждении последних новостей о здоровье графа, после чего нам разрешили пройти в оружейную. Здесь и ждал меня обещанный подарок.

Возле стены, в самом углу комнаты стоял огромный сейф, где и хранилось личное оружие графов Васильевых. Напротив стояли ещё несколько сейфов, но гораздо меньших размеров, хоть и таких же высоких. Держа в руках связку ключей от сейфа, Женевьева направилась к нему в присутствии матери, что вошла вместе с нами и сейчас с интересом смотрела на свою дочь.

— Женевьева, ты знаешь, в каком именно сейфе лежит твой подарок?

— Да, маман, папа положил его в этот, а от других он мне ключи не оставлял, и даже не разрешал туда лезть.

— Я поняла, что же, тогда открывай.

Женевьева кивнула и стала возиться с ключами, пытаясь открыть сейф, что имел не только замочные скважины, но и кодовый замок. Правда, на него закрывалась только верхняя дверка и, судя по всему, Женевьева не туда сложила свои подарки или подарок, так оно и оказалось.

Повозившись несколько минут, девушка добилась того, что замок щёлкнул, но открыть дверцу она не смогла, так как штурвал немного заклинило и слабые девичьи руки не смогли его провернуть в нужную сторону.

— Разрешите, ваша светлость!

— Я же говорила тебе, Фёдор, не называй меня по титулу.

— Да, извини, Женевьева, я просто волнуюсь.

— Ты волнуешься? — с улыбкой обернулась ко мне девушка, — не волнуйся, лучше помоги мне открыть сейф.

— Конечно! — я шагнул вперёд и двумя рывками растопорил штурвал механического замка сейфа. Дверь скрипнула и раскрылась, за ней показалось глубокое нутро, в котором в один ряд стояли, поблёскивая в свете электрического света, воронёные стволы охотничьих ружей.

Их стояло не то пять, не то шесть штук, я особо не присматривался, за ними, на специальных полочках располагались коробки с патронами и прочими оружейными принадлежностями вроде шомполов и металлических маслёнок. Внизу находился ещё один непонятный отсек, также закрытый дверцей с обращённой вверх замочной скважиной. Я отступил немного назад, дав возможность Женевьеве отыскать то, что она хочет.

Девушка внимательно рассмотрела ряд ружей и принялась тараторить, рассказывая о каждом стволе, оказывается, она знала всю предысторию каждого ружья: когда куплен, кем и когда подарен, сколько раз его брал на охоту папенька, а сколько старший брат, сколько раз она сама участвовала в охоте, ну и так далее.

Она могла бы долго рассказывать о ружьях, но графиня, что присела в сторонке и не отрывала взгляда от нас, прервала её.

— Женя, ты уже утомила барона, нельзя ли побыстрее рассказать и уже приступить к тому, ради чего ты пришла сюда?

— Да, маман, сейчас, только открою нижний ящичек.

Женевьева выбрала тонкий небольшой ключик на связке и, приложив его к отверстию замочной скважины, несколько раз провернула, отчего замок щёлкнул, и дверца открылась. Я с любопытством уставился на Женевьеву, наверное, первый раз я внимательно рассматривал не её фигуру, а руки, которые вытягивали из ящичка пистолетную кобуру.

Вынув, она положила её на пол, после чего вновь полезла в ящичек и достала небольшие ножны с торчащей из них рукоятью неведомого мне оружия, то ли охотничьего ножа, то ли кинжала. Но и это оказалось ещё не всё, и из недр железного ящичка нежной девичьей рукой оказался извлечён ещё один предмет, который я не узнал, так как он находился в небольшом прямоугольном футляре.

На этом оказалось всё, и Женевьева, закрыв ящичек, прикрыла створку сейфа и, немного заколебавшись, вновь попросила меня о помощи.

— Фёдор, закройте, пожалуйста!

Я с готовностью закрутил штурвал, плотно и надёжно застопорив дверку. После чего Женевьева прокрутила несколько раз ключ в замочной скважине, добившись того, что сейф надёжно закрылся.

— Это опасные подарки, барон, насколько я поняла, и вам стоит их внимательно осмотреть, — сказала мать Женевьевы.

— Безусловно, ваша светлость, я это понимаю.

В этой комнате не имелось окна, зато стоял небольшой, но очень массивный стол, сделанный из морёного дуба, способный выдержать на себе даже станковый пулемёт в самой полной комплектации. На него и перенесла все три вещи Женевьева.

— Эти подарки готовила вам Женевьева, я ей лишь только содействовала, но вы в очередной раз нам помогли, поэтому даже они не способны выразить всю нашу благодарность по отношению к вам.

— Прошу вас, ваша светлость, не смущать меня, я это делал не ради подарков, а по велению долга и сердца!

— Мы знаем о том, тем более окажется наша щедрость по отношению к вам, не считая той суммы, что решил вам выделить граф за спасение нашей дочери, но вы спасли и его, так что, это всё ваше. Женевьева использовала свой дар полностью, дабы помочь вашему вооружению в полной мере, и в то же время сделать этот факт, как можно менее заметным. В наше время не стоит ходить открыто с оружием, как не следует находиться и без него, в чём вы сами уже убедились. Боюсь, что через какое-то время вам самому придётся озаботиться спасением и защитой своей жизни, а это совсем непросто. Наш подарок предвосхитит ваши поиски надёжного оружия, что окажется в ваших руках на горе вашим врагам и на счастье тем, кто думает о вас всегда только в положительном ключе.

— Я благодарю вас, ваша светлость, и вашу дочь за эти весьма нужные и роскошные подарки! — произнося эти слова, мой голос дрогнул от переполнявших меня чувств.

Мне редко дарили подарки, а после гибели матушки и вовсе некому стало это делать, из друзей — один Пётр, родственников не осталось, а подруги, да подруги стали не нужны, лишь бы только Женевьева находилась рядом.

— Полно, барон, давайте же приступим к рассмотрению того, что мы вам решили подарить.

— С удовольствием.

Первым делом Женевьева расстегнула кобуру и вынула из неё пистолет, который я ранее не видел. В принципе, он мало отличался от других пистолетов магазинного типа, разве что самим магазином, который в пристегнутом виде добавлял ему размеров, а в остальном смахивал на обыкновенный браунинг, только изящный и сделанный из более качественной стали и дорогих материалов, произведенный явно на заказ.

— Я заказала его местному оружейнику, барон, — сказала графиня, — после того, как вы подарили моей дочери браунинг, и просила подобрать что-то очень достойное и точное. Оружейник выполнил мою просьбу и создал на основе обычного пистолета, выпущенного в Трансильвании, более совершенную модель, применив свой дар. Пистолет очень точный и имеет магазин не только стандартной, на шесть патронов, но и увеличенной ёмкости, на десять и даже тринадцать, но такой носить под одеждой окажется уже затруднительно, только в специальной кобуре. Посмотрите.

Я взял в руки изящный пистолет и стал рассматривать его. Пистолет оказался необычной конструкции, его ствол находился под возвратно-спусковой пружиной, что являлось нетипичным инженерным решением, но в принципе, пистолет не портило. К пистолету прилагалось три магазина: на шесть, десять и тринадцать патронов.

Сам пистолет имел перламутровые накладки на рукояти, покрытой, кроме этого, серебряной насечкой, что смотрелось особенно красиво, остальные части блестели хромом и чернением, что придавало этому оружию просто непередаваемый колорит и грозную красоту.

Патронов к нему не оказалось, магазины все лежали пустые. Графиня, увидев, что я ищу патроны, сказала.

— Мы не стали покупать стандартные патроны, а заказали для вас пять десятков специальных, самых разных, из тех, что рекомендовал оружейник, они пока будут находиться в сейфе, я не люблю, когда готовое стрелять оружие лежит свободно в комнатах, поэтому они лежат в другом сейфе, и вы сможете их забрать перед отъездом. Обычные патроны вы, если захотите, сможете купить в любом оружейном магазине или заказать согласно каталогу, все необходимые документы нам оставил оружейник, вот они, можете ознакомиться.

Я с интересом взглянул на небольшую, напечатанную типографским способом книжечку и отставил её в сторону. Потом почитаю.

— Да, я обязательно куплю обычных патронов, чтобы пристрелять оружие в тире, и вообще привыкнуть, ведь каждый пистолет индивидуален и неповторим, хоть и создан не для того, чтобы радовать своего владельца, а для того, чтобы защищать от врагов.

— Согласна, но как есть.

Я примерил пистолет в руке, он оказался удивительно удобен и очень лёгок, что, несомненно, являлось заслугой Женевьевы, ведь только она могла изменить любой материал, уменьшив его вес и усилив прочность. Я глянул на неё, и она заулыбалась, поняв, что я догадался, почему пистолет такой лёгкий.

— Да, это заслуга Женевьевы, — подтвердила графиня, — а теперь покажи, Женя, другой свой подарок.

Девушка коснулась лежащих на столе ножен и, отстегнув предохранительный ремешок, одним движением вынула из их недр тонкий плоский стилет, лезвие которого казалось чернее ночи. Выглядел он опасно, не хуже жала змеи, в иносказательном, конечно же, смысле.

— Это не просто стилет, его лезвие режет даже проволоку и легко перерезает всё, что попроще, а ещё его можно метать, и он всегда попадает в цель, с какого неловкого положения не был брошен, — сказала девушка. — Он у нас в семье уже давно, папенька как-то купил по случаю в Европе у одного сицилийца, в него встроен балансир, что всегда разворачивает лезвие в цель, практически из любого положения. Лезвие не ломается, а только гнётся, и то, совсем чуть-чуть, дорогой клинок, но он того стоит.

— Спасибо, это очень значимый подарок для меня, Женевьева.

— Ты этого достоин! — вырвалось у девушки, и она тут же метнула смущённый взгляд на мать, та в это время отвернулась и сделала вид, что не услышала ответа дочери.

Я также смутился и не стал больше благодарить, а лишь держал в руках стилет и внимательно рассматривал его. Действительно, кончик лезвия походил больше на жало, а если его ещё смазать ядом, то его удар практически на сто процентов окажется смертельным, учитывая, что он всегда летит в цель. Страшное в своей убийственности оружие, и мне пригодится по нынешнему времени, но, возможно, это я себе придумываю. Насладившись видом стильного кинжала, я вложил его в ножны и положил обратно на стол, рядом с кобурой уже осмотренного пистолета.

— А теперь, дочь моя, покажи тот подарок, что покупала именно ты.

Женевьева кивнула, коснулась странного продолговатого футляра, сняла какую-то хитрую защёлку и раскрыла его. Я даже задержал дыхание, ожидая увидеть что-то совсем необычное, и не ошибся. Футляр раскрылся, явив нечто похожее на форменный ремень с вытянутой продолговатой пряжкой медного цвета, покрытой замысловатым узором. Видом и общим обликом он таковым и являлся, но, как оказалось, это не было его основной функцией.

— Я хотела подарить тебе что-то совсем необычное и в тоже время очень нужное, это тоже оружие, но последнего удара, когда ничего не остается для своей защиты или нападения, и приходится идти на крайние меры. Он похож на ремень, это почти так, но из него легко сделать пращу, а сама пряжка имеет встроенные в неё капсулы с ядовитой жидкостью или кислотой, при нажатии на которые выплёскивается содержимое прямо в лицо противнику. Им можно также драться, используя пряжку, как кастет или ударную гирьку, ну, это мне продавец так говорил, — пояснила Женевьева. — А ещё он может защитить своего владельца, если нажать на вот эту выемку, но это если без капсул только.

Женевьева нажала на небольшое утолщение снизу пряжки, и она почти мгновенно выстрелила из себя тонкие стальные пластины, закрыв таким образом центр живота.

— К сожалению, только живот и может защитить, или другую часть тела, возле которой будет находиться сама пряжка, на большое она не способна.

— И этого более, чем достаточно, — сказал я, беря в руки ремень.

Пряжка оказалась лёгкой, не иначе, здесь также потрудилась Женевьева, хотя лёгкая пряжка — это скорее минус для оружия, чем плюс, но вряд ли я стану использовать её в драке в качестве ударного оружия, скорее, она окажется нужной для защиты, в том числе и с помощью яда. Удивляться мне не стоит, всё может случиться, а уж последние приключения являлись тому только прямым подтверждением.

— Спасибо за подарок, я теперь вооружён и очень опасен.

— Пользуйтесь для защиты, — кивнула графиня, — Женевьева очень старалась, выбирая подарок и готовя для вас остальные.

— Да, я это очень ценю, возможно, один из них когда-нибудь спасёт мою жизнь.

— Всё возможно, — тяжело вздохнула графиня. — Вы можете забрать подарки и отнести пока в свою комнату, там, в серванте, есть закрывающийся на ключ нижний ящик, в него всё это и положите, пока вы гостите у нас.

— Да, конечно, — я сграбастал все три предмета и пошёл следом за графиней, направляясь в комнату, чтобы сгрузить в ней полученное богатство.

Глава 15 Перед нападением

Два человека шли по неприметной просёлочной дороге, что ветвилась между вековыми деревьями. Один из собеседников, импозантный, пожилой мужчина шёл, тяжело опираясь на массивную трость с серебряным набалдашником в виде головы льва, а второй, подтянутый, спортивного телосложения, средних лет и роста, двигался рядом, подобострастно заглядывая в лицо старшего собеседника.

— Когда выписывают графа?

— Завтра утром.

— Это точно?

— Да, совершенно точно, за ним приедет графиня.

— Охрана?

— Планируется очень большая, целых три машины.

— Ясно, тогда нападение надо организовать на усадьбу, это наш последний шанс выполнить приказ.

— Я понимаю, но там тоже есть охрана.

— Сколько?

— Немного, трое или четверо.

— Ясно, как выжил граф после первого нападения?

— Точно неизвестно, но кажется, его спас счастливый случай.

— Или кто-то другой, что ехал с ним вместе.

— Возможно, но сведений о том у меня нет.

— Зато есть у меня, ходят неясные слухи, что существует некий человек, обладающий сильным защитным даром, вот возможно, что он и находился вместе с графом, или ехал следом, или шёл по улице, по которой ехал граф, много вариантов.

— А известно, кто это?

— Нет, это просто догадки и неясные слухи, что временами просачиваются сквозь сито наших агентов. Император надёжно хранит информацию о своих кадрах, очень надёжно, но когда происходит несколько похожих случаев, то появляются догадки, хотя возможно, что это действительно воля случая.

— Автомобиль расстреливали четверо, из них один — мой человек, профессиональный наёмник, у него осечка невозможна, и патроны он применял разрывные, в отличие от трёх дураков-фанатов, что участвовали с ним в акции.

— Ответный огонь по ним вёлся?

— Нет, и граф, и его охрана не смогли даже вылезти из автомобиля, так и остались внутри, именно поэтому их не стали добивать и ушли.

— Значит, действительно, воля случая, иначе бы они начали отстреливаться.

— Да.

— Готовь операцию.

— Всё уже готово, нападем на следующий день рано утром.

— В четыре или в пять?

— В полпятого утра, уже начнёт светать и лучше видно охрану, а они ещё будут во власти Морфея. Плюс эффект неожиданности.

— Ясно, только смотри, если станете нападать на усадьбу, то в живых не должно остаться никого из семьи графа, иначе и смысла нет.

— Но это окажется показательно жестоко.

— Ну и что? — пожилой мужчина остановился, тяжело опёршись о трость, и в упор посмотрел на своего собеседника.

— К нам примут жёсткие меры, всем агентам придётся лечь на дно или покинуть Склавскую империю.

— Безусловно, но зато мы покажем, что всегда добиваемся цели и, если у нас не получилось в первый раз, значит, получится во второй.

— Как скажете, сэр, но тогда мне придётся использовать всех моих людей, те, что к нам примкнули для совершения акции, боюсь, не смогут убить женщин.

— Графиню и её дочь?

— Да.

— Они обе красивые, так что, дайте им мотив, чтобы они не сразу их убивали, а сначала использовали по прямому назначению, а уж потом покончили с ними. Я приму все меры для того, чтобы помешать вовремя прибыть полиции и жандармерии, а дальше дело окажется сделано и пусть ищут. Будет уже слишком поздно, да и мстить некому.

— Я понял, тогда я задействую всех своих людей и подготовлю хорошее прикрытие на случай экстренного отхода.

— Действуйте, король о вас не забудет.

— Служу королевству!

— Слава королевству! — негромко сказал пожилой джентльмен.

— Королевству слава! — с готовностью, также едва слышно ответил другой.

— Связь только в экстренных случаях, обо всём я узнаю из газет. А сейчас вы свободны, Марк.

— Слушаюсь! — приподнял свой котелок мужчина и, ещё немного пройдя вслед за стариком, свернул на другую дорожку и пошёл по ней неспешно, но целенаправленно, удаляясь от своего собеседника.

* * *

Едва стало светать, как группа из десяти мужчин разного возраста заняла позиции вокруг усадьбы генерал-губернатора. Каждый из них знал свою задачу и понимал, что он должен делать в той или иной ситуации. Командовал всеми мужчина средних лет, одетый в тёмно-серый костюм для верховой езды, который сейчас скрывался в подворотне дома, находившегося прямо напротив усадьбы.

На улице царила глубокая тишина, дом генерал-губернатора спал, все окна были темны, в них не горел свет, только лишь в дворницкой теплился еле заметный огонь одинокой свечи, там дежурил ночной охранник, двое других спали. А по территории усадьбы гуляли два пса породы доберман, выпущенные на всякий случай, но их устранить несложно, ведь это всего лишь собаки, а что они против человека с его изощрённым разумом и огнестрельным оружием?

Быстро распределив все силы, нападающие, вдохновляясь своей силой и внезапностью, начали проникать через ограду на территорию усадьбы. Собаки быстро почуяли врагов и молча бросились в атаку, вот только их никто не собирался бояться. Щёлкнула два раза тетива одноразовых арбалетов, и тяжёлые стальные болты навсегда утихомирил и одну, и вторую псину, они даже зарычать толком не успели, однако ночной охранник всё же что-то смог услышать, или имел другую систему оповещения о проникновении в особняк, и поспешил к выходу.

Свет моргнул, отражая шагнувшего к двери охранника. Крепко сжав в руке револьвер, он открыл дверь и шагнул на порог, но успел только осмотреться и двинуться в сторону лежащих у ворот собак, как в него полетел нож. Охранник почти успел среагировать, вскинув в сторону нападавшего револьвер, но кидавший нож недаром получал деньги за диверсии, и клинок вошёл прямо в горло охраннику.

Захрипев и схватившись руками за шею, охранник медленно встал на колени, потом склонился к земле, пытаясь вырвать нож из горла, но это уже не имело никакого смысла, жизнь его истекала по каплям льющейся из горла крови.

На этом вся защита фактически рухнула, и двое охранников, что сейчас отдыхали, и немногочисленная прислуга, спящая по своим служебным комнатам, и раненый граф с уставшей графиней, что ухаживала за ним целый день, и юная девица, грезившая о любви, и юноша, которому не спалось после произошедшего накануне разговора с графом, остались абсолютно беззащитны перед лицом надвигающейся опасности.

* * *

Графа привезли в этот день из больницы в сопровождении большого охранного кортежа, всё прошло благополучно, видимо из-за принятых мер предосторожности. По прибытии в особняк граф сразу отправился в свою спальню, где пробыл до обеда с графиней, ухаживающей за ним.

Я с нетерпением ожидал беседы с графом, ведь поговорить с ним по естественным причинам мне так и не удалось, и я лишь поприветствовал его при встрече в доме. Ожидая выхода графа к обеду, я перебирал в голове кучу разных вариантов своей беседы с ним: и просительный, и убеждающий, и независимый, пока не понял, что это всё бесполезно, и наш разговор с отцом семейства произойдёт по замыслу графа, а не по моей прихоти, и, осознав сей факт, смирился.

Однако обед хоть и прошёл в тёплой и дружественной атмосфере, граф не соизволил сам начать разговор, а у меня не получилось перевести его на нужную тему. Всё случилось сразу после ужина, когда Васильев уже достаточно оправился и начал говорить на интересующие меня темы.

— Спасибо за ужин, дорогая, твоё общество для меня, как бальзам на душу, — сказал он сначала своей жене, потом обратил взор на дочь. — Женевьева, а ты за эти дни побледнела, и в то же время расцвела, как роза, и, кажется, я догадываюсь, почему. Барон, я вам премного обязан, — обратил он свой взгляд уже на меня, — и хоть я уже наградил вас, да и не только я, но и моя жена, и дочь, но чувствую, что вы хотите со мной поговорить совсем о иной для себя награде?

— Нет, что вы, я всецело поддерживаю вашу семью в заботе о Вас и вполне удовлетворён полученной наградой.

— Я понимаю, но вы тоже пострадали в покушении?

— Совсем немного.

— Понятно. Вы уже завтра собираетесь уехать?

— Да, мне пора, к тому же, жандармы вызывают меня на беседу.

— Я понимаю, это обоснованно, поэтому я согласен с вами переговорить наедине, вы готовы?

— Спасибо! Конечно!

— Тогда идёмте.

Граф встал и неспешно двинулся в другую комнату, а я вслед за ним.

— Дорогая, пришли, пожалуйста, Женевьеву, и сама зайди, когда я вас позову.

— Да, дорогой.

Граф кивнул и пошёл дальше, погружённый в собственные мысли. Войдя вслед за ним в рабочий кабинет, я остановился у порога, плотно прикрыв за собой дверь и не зная, что делать дальше.

— Проходите, барон, присаживайтесь, где вам удобнее, в ногах правды нет, она есть лишь в силе.

— Слушаюсь, Ваша светлость, — я оглядел кабинет в поисках стула, попутно рассматривая его. Кабинет полностью соответствовал характеру хозяина и был выдержан в строгих тонах. Мебель в нём стояла дорогая, сделанная на заказ.

Граф уселся за стол, в большое кожаное кресло, кроме которого в кабинете находились ещё два кресла, поменьше и попроще, но тоже очень удобные, сделанные из кожи. На стене за столом висела картина, изображающая в полный рост императора Павла V, облаченного в парадный мундир. Выбрав себе кресло, я расположился в нём, но чувствовал себя, как уж на раскалённой сковородке, да и немудрено, почему.

— Ну-с, господин барон, приступим к самому важному для вас вопросу. Вчера вечером супруга рассказала о разговоре с вами, а также о вашем нетерпении увидеть меня и переговорить о женитьбе на моей дочери.

— Да, ваша светлость! — подскочил я с кресла, не в силах удержаться в порыве волнения.

— Не волнуйтесь, барон, присаживайтесь, мы с вами сейчас разговариваем не как граф и барон, а как два человека, разделившие одну судьбу на двоих.

Я в удивлении разинул рот и шагнул назад, чуть не упав в кресло, и только в последний момент смог удержаться на ногах, после чего осторожно присел в него. Граф подождал ещё несколько минут, пока я окончательно успокоюсь, и продолжил.

— Барон, мы с вами ехали в одном автомобиле, где, кроме нас, находились ещё два человека, и вчетвером мы должны были погибнуть в тот неприятный вечер. Я разговаривал со следователем сыскного отдела, который занимался разбирательством нападения на нас, а также с жандармами, и мне в деталях и досконально объяснили, что ни у кого из нас шансов в тот вечер выжить не имелось. Да, возможно кому-то из нас могло повезти, и он оказался бы тяжело ранен, и даже смог выжить, но это всё умозрительно, и можно упоминать только в сослагательном склонении… — граф сделал паузу, во время которой я ответил ему.

— Ваша светлость, я выполнял свой долг и защищал не только вас, но и себя.

— Я понимаю, вы защищали всех, и в тоже время могли защищать только себя, и некому было бы упрекнуть вас в этом.

— Тогда я бы не смог жениться на Женевьеве, — невольно вырвалось у меня шёпотом, но граф услышал.

— Вот как? Да, это весомый аргумент, но почему же вы решили, что в случае моей гибели у вас отпала всякая возможность решить вопрос с женитьбой на моей дочери?

— Ваша светлость, я бы не смог ей смотреть в глаза и считал себя предателем, и она это тоже, я думаю, прекрасно бы понимала.

Граф помолчал пару минут, внимательно смотря на меня, потом сказал.

— Вы умный юноша и очень честный, это меня откровенно радует, я смотрю на вас, слушаю и понимаю, что вы надёжный человек, на которого может положиться и опереться моя дочь в любом деле.

— Благодарю Вас, Ваше сиятельство, значит ли это то, что вы можете разрешить мне жениться на вашей дочери?

— Вы просите у меня её руки?

— Да! — вновь вскочил я со своего места.

— А что скажет она? Любит ли она вас и готова ли выйти замуж за дворянина более низкого титула и достатка, ведь она привыкла ни в чём себе не отказывать, а у вас нет ни имения, ни богатства.

— У меня уже есть довольно приличная сумма, в том числе и подаренные вами деньги, и я готов зарабатывать больше, и стану прикладывать к тому все свои силы. Что же касается Женевьевы, то она не сказала мне «нет», правда, и не сказала твёрдого «да», что, учитывая то положение, которое она занимает в обществе, является основополагающим. И я не вправе спрашивать у неё прямого ответа на этот вопрос, пока не получу от вас принципиального согласия.

— Ответ хорош, что же, немного позже я позову свою супругу и свою дочь, которую спрошу напрямую, готова ли она выйти за вас замуж в случае моего согласия на её женитьбу. А сейчас я хотел бы вам объяснить, почему не отметаю все ваши притязания на руку моей дочери, хотя любому другому я давно указал на дверь. И это не только потому, что вы спасли мне жизнь, и немногим раньше — моей дочери, после чего помогли супруге выехать с Павлограда. Есть ещё один фактор, о котором вы не слышали, и о котором я хочу вам сейчас поведать. Да, я мог бы и умолчать о том, но привык с честными людьми поступать честно, а кроме того, вы мне нравитесь и возможно станете моим зятем, но обо всём по порядку.

Я невольно затаил дыхание, а потом едва успел перевести его, когда граф взял небольшую паузу и, встав из-за стола, подошёл к красивому, до потолка шкафу и, открыв небольшую дверку, достал оттуда пузатую бутылку и два высоких, на тонких ножках бокала.

На пол литровой, украшенной выдавленной стеклодувом гербом бутылке значилась надпись: «Напиток, тонизирующий, безалкогольный, настоянный на альпийском разнотравье» и ниже гораздо меньшим шрифтом: «Только по рецепту врача».

— Предлагаю, барон, выпить за наше спасение, не скажу, что этот тост я планировал и хотел пить эту дрянь, но после ранения доктора требуют полнейшего контроля над здоровьем, чего и вам желаю. Впрочем, — тут граф кинул на меня взгляд, — на вас всё и так заживает, как на… быстро, в общем, хоть и оставляет следы на лице, однако они вас только красят.

Я кивнул, ожидая продолжения разговора. Граф же откупорил бутылку и плеснул в оба бокала светло-коричневой жидкости, что зашипела углекислотой, покрыв поверхностьмножеством мелких пузырьков.

— Берите бокал, Фёдор, вам не помешает подкрепиться. Этот напиток очень насыщен энергией и тонизирует лучше всяких волшебных и полу волшебных снадобий, которыми так любят хвастаться разные целители, знахари и прочие любители обмануть людей с помощью своего дара. Да и без дара тоже. Хватает шарлатанов, что дурят людям головы, но мы отвлеклись. Этот напиток даёт ясность мысли и помогает затягиваться ранам. То маленькое производство, где его выпускают, держит человек с даром заживления ран, так что, пейте, барон, вам от него станет только лучше. Правда, предупрежу вас, что он действует на каждого человека сугубо индивидуально.

— Это пугает, Ваша светлость, — улыбнулся я.

— Ну, не настолько, когда в тебя стреляют, — и граф, сев обратно в кресло, отпил больше половины напитка из бокала.

Я тоже взял в руки бокал с напитком и попробовал его, сделав сначала маленький глоток, а потом и большой. Прохладная, терпкая жидкость обожгла мятным холодом, от него защипало кончик языка, затем, провалившись в пищевод, она прошла прохладной волной до самого желудка, где и затихла, потерявшись в его недрах.

На вкус жидкость оказалась сладковатой и прохладной, при этом на удивление очень приятной, возможно, из-за пузырьков углекислого газа либо по совокупности различных качеств, которыми обладала. Я допил жидкость из бокала, как и граф, и он жестом показал, что можно их наполнить ещё.

— Ну, так вот, вы, кстати, чувствуете что-то от напитка, барон?

— Нет пока, ваша светлость.

— Понятно, а мне уже стало намного легче, возможно, что для вас эффект от этой жидкости наступит чуть позже и не так очевидно, как для меня, но оставим эту тему. Так вот, вам в помощь оказался ещё один аргумент, появившийся оттуда, откуда вы его и не ждали. За вас замолвил слово сам император и открыто предложил мне выдать за вас замуж дочь. Да-да, именно это и предложил, правда, в ненавязчивой форме, но всё равно. Император редко когда приказывает, он скорее намекает своим подданным, а дальше… дальше дело каждого. Вот только поэтому я дал возможность Женевьеве с вами общаться, иначе вы не смогли бы добиться даже части того, чего добились. Сейчас я думаю, что император оказался провидцем и спас мою семью. Я своё решение уже принял и только поэтому рассказываю вам всё в подробностях.

Граф вновь отпил со своего бокала, словно черпая из тонизирующего напитка храбрость, чтобы сказать мне правду и принять верное решение. От его слов у меня тоже пересохло во рту, и я практически залпом выпил всё содержимое бокала.

— Вижу, что вам понравился напиток, как и мне. Вы готовы, барон, жениться на моей дочери, если она даст на то своё согласие?

— Да! Я люблю её и готов на всё ради неё!

— В этом я уже имел возможность убедиться. Что же, тогда послушаем, что скажет моя дочь, — граф поднял со стола бронзовый колокольчик и сильно потряс им. Колокольчик издал мелодичный звон, дверь в кабинет открылась, вошёл слуга, выслушал приказ графа и, слегка поклонившись, ушёл за супругой и дочерью графа. Они пришли почти сразу же, очевидно, ожидая, когда их позовут.

Первой вошла графиня, тихо шурша по полу длинной юбкой красивого платья, затем в комнату буквально впорхнула Женевьева, бледная, с горящими от любопытства и возбуждения глазами, нервно сжимающая в руках батистовый, белый с синим платочек.

Графиня подняла глаза на мужа, обменялась с ним одним им понятным взглядом и видимо догадалась, какое он принял решение, после чего как-то облегчённо вздохнула и присела на свободное кресло, я тут же отступил от своего и предложил его Женевьеве. Девушка благодарно кивнула и уселась на самый краешек.

Граф подлил в бокалы напитка, сделав паузу, за время которой все уселись и приготовились к разговору. В том, что Женевьева, как и графиня, знали, какие вопросы начнет задавать им граф, я не сомневался, легко поняв это, как по поведению девушки, так и по выражению лица её матери, ведь всё давно для всех стало очевидным. Однако интрига ещё сохранялась, особенно для меня, мало ли, о чём разговаривала Женя с графиней, которая могла попытаться отговорить дочь или возникли дополнительные препятствия.

Я очень боялся услышать роковой для себя ответ, моё сердце трепетало и рвалось из груди, словно запутавшийся в сетях дикий гусь, что мощными крыльями пытается разорвать прочные тенета, но никак не может этого сделать вовремя.

— Дочь, я думаю, что ты знаешь, зачем я тебя сюда позвал, или это не так?

— Я догадываюсь, папа.

— Хорошо, — кивнул граф и взглянул на меня.

— Перед тобой стоит барон Дегтярёв. Ты его знаешь, как своего сокурсника и юношу, что совершил немало подвигов во славу Склавской империи, он награждён высшим орденом Белого орла, которым похвастаться может далеко не каждый дворянин, состоящий на военной или государственной службе, а этот юноша уже его заслужил своей кровью. Да и орден Анны «За храбрость» дают не за красивые глаза, как ты знаешь.

— Да, папа.

— Так вот, этот достойный юноша признался нам, что любит тебя, желает просить у нас твоей руки и надеется на ответные чувства, которые ты можешь к нему иметь. Это так?

Женевьева вспыхнула ярким румянцем, который явно стал заметен на фоне её очень бледной кожи.

— Папа, я не совсем поняла вопрос, который ты мне задал, что ты хочешь услышать от меня в ответ?

— Дочь моя, ты любишь этого юношу?

— Да, папа, — быстро сказала девушка и тут же отвела глаза, устыдившись такого откровенного признания.

Графиня громко вздохнула, не скрыв своего удивления от открытого, хоть и давно ожидаемого признания.

— Прекрасно, значит, у барона действительно есть шанс на тебе жениться, но остался второй вопрос, главнее первого, ведь чувства — это одно, а ответственность за судьбоносное решение, влияющее на всю последующую жизнь, это совсем другое. Поэтому, после того, как мой вопрос прозвучит, я не буду торопить тебя, ты можешь подумать и дать ответ не сразу. У тебя есть время всё хорошо взвесить до завтра, но желательно озвучить решение до отъезда барона, ведь он должен знать твой ответ и ехать со спокойным сердцем, каким бы ни оказался результат: хоть горьким, хоть радостным.

— Я понимаю, папа.

— Хорошо, тогда скажи мне, дочь, готова ли ты выйти замуж за барона и отдать ему свою руку и сердце для любви и совместной жизни?

Выслушав отца, Женевьева, гордо вскинула голову, посмотрела на меня, трепетавшего в ожидании её решения, наши глаза встретились и на тот самый краткий и решающий миг словно проникли друг в друга. Её глаза говорили: «Ага, боишься, что я тебе откажу⁈»

Мои же в ответ молили не терзать моё сердце, ведь оно уже давно с нею. В ответ Женевьева слегка улыбнулась, выдерживая томительную для меня паузу и, не торопясь говорить ответ, и в то же время давая мне понять взглядом и улыбкой, что она согласна.

— Я согласна выйти замуж за барона Дегтярёва и жить с ним вместе, раз и навсегда!

Я не смог сдержать счастливую и в то же время глупую улыбку, графиня облегчённо вздохнула, граф вскинул голову, пожал плечами, допил тоник из своего бокала и подвел итог всей нашей беседы.

— Что ж, так тому и быть. Я согласен, барон, отдать за вас свою дочь, раз на то есть и взаимная любовь, и долг перед императором, да и мой собственный отцовский долг.

— Спасибо! — выдохнул я и шагнул к Женевьеве.

— После, барон, после, — предупредила меня графиня, — вы получили для себя ясный ответ, не стоит так уж явно выражать свои эмоции, вы ещё успеете их показать в более удобное для вас время. Завтра утром перед вашим отъездом мы официально объявим помолвку, после чего вы сможете более свободно объявить о своих чувствах друг к другу и поехать вместе в академию. Вечером вас доставит дирижабль в Павлоград, граф уже обо всём договорился, так что, вы не опоздаете.

— Спасибо!

— Дорогой, мы уходим? — тут же повернулась графиня к мужу.

— Да, дорогая, у меня есть ещё пара вопросов к барону, после этого я пойду отдыхать.

— Женевьева! — приказным тоном обратилась к дочери графиня, и та, бросив на меня прощальный взгляд и блеснув радостными глазами, упорхнула вслед за матерью.

— Давайте допьём эту бутылку, барон.

Я кивнул и разлил остатки жидкости по бокалам.

Мы выпили, смакуя необычный напиток, после чего граф сказал.

— У меня плохое предчувствие, Фёдор, вы забрали подаренный вам пистолет?

— Да.

— Он без патронов?

— Да.

— У вас есть ещё оружие?

— Да, револьвер.

— С патронами?

— Да.

— Хорошо, тогда идёмте в оружейную, я вам доверяю и там отдам специально купленные к подаренному пистолету патроны. После того, что вы сделали для всех нас, у меня нет оснований вам не доверять, особенно в вопросах защиты моего дома и моей семьи. Поэтому заберите эти патроны и храните у себя в комнате до отъезда, тем более, у вас есть и своё оружие.

— Да, я всегда его ношу с собою, — показал я скрытую под кителем кобуру с торчащей рукоятью револьвера.

— Что же, вы весьма предусмотрительны, как и опасны, так что, да, раз уж всё так происходит, то пусть всё получится.

Граф встал, и мы пошли в оружейную комнату, где он открыл сейф и выдал мне большую жестяную коробку с патронами. Забрав её, я отправился к себе, стараясь пока не думать о Женевьеве. Помня слова предостережения графа, я тут же снарядил все три имеющиеся магазина: на шесть, десять и тринадцать патронов.

Патроны в коробке оказались разными, каждый из них имел на кончике пули цветную маркировку, которую мне ещё предстояло изучить на досуге, а пока они радовали глаз синим, красным, зелёным и жёлтым цветом. Изучение значения этих цветов я отложил на завтра, решив, что сегодня я буду мечтать о завтрашнем дне, уверенный в том, что он принесёт мне только хорошее.

Глава 16 Битва в особняке

Полностью погруженный в свои счастливые чувства, я улёгся спать, но мне решительно не спалось, то ли таким образом действовал на меня тонизирующий напиток, то ли взбудоражило согласие родителей на свадьбу, но мне грезилось всё, как будто наяву. Лёг я около двенадцати ночи, но так и не заснул толком, провалявшись в каком-то полусне, пока меня окончательно не разбудил непонятный звук. Этот звук слышался со стороны окна.

Окно на ночь я оставил открытым, так как вечер выдался очень тёплым, а я от природы не мерзляк и редко сплю под шерстяным одеялом, к тому же, от собственных переживаний и переполняющих эмоций мне оказалось жарко. Поэтому окно сегодня и осталось слегка приоткрытым, что позволило мне услышать неясный звук, который меня насторожил.

Вроде бы ночь дышала тишиной и спокойствием, и совершенно не предвещала беды, однако что-то меня забеспокоило. Возможно, неясный звук или вчерашнее предупреждение графа, не знаю, но я решил встать и прогуляться во двор.

Оделся я легко, натянув на себя только брюки и рубашку, немного помедлил и взял с собой на всякий случай подаренный Женевьевой кинжал, покрутил его, раздумывая, как быть. Не ходить же ночью с кинжалом наголо, надо бы повесить его на что-то, например, на подаренный пояс. Да и вообще, пока никто не видит, можно и надеть его на себя, почувствовать, подходит ли мне, и понять, что собой представляет.

Ремень вполне мне подошёл, одевался я недолго, только немного повозился с кинжалом, подвешивая его. Хотел взять и револьвер, но решил, что это перебор, и, толкнув дверь, вышел в коридор. Здесь горел приглушённый электрический свет, струящийся от одной лампочки, что висела посередине.

Тусклое освещение не позволяло хорошо рассмотреть внутреннее убранство, и в то же время его оказалось достаточно для того, чтобы спокойно идти по коридору, не утыкаясь лбом в разные препятствия.

Тихо прикрыв за собой дверь, я остановился, не зная, куда повернуть: влево или вправо. За время, пока гостил, я немного изучил огромный особняк и теперь думал, куда лучше пойти: в сторону главного входа или к запасной лестнице. Решил, что лучше направиться в сторону запасного, потому повернул направо и, пройдя несколько десятков шагов, оказался вовлечён в эпицентр событий.

Проходя по коридору, я бросил взгляд в окно и заметил, как по парку перемещаются какие-то тени. Мне бы, конечно, стоило броситься назад, за револьвером, но я сдуру пошёл вперёд, стремясь, как можно быстрее, добраться до комнаты охранника, и, естественно, опоздал.

«Тени», оказавшиеся, как выяснилось позже, бандитами, уже проникли внутрь особняка, но не успели далеко разбежаться. Двое из них и направились в коридор, из которого я вышел в небольшой проходной зал, ведший к одной из запасных лестниц, где днём дежурил охранник. Это потом я уже понял, что совершал ошибку за ошибкой, но тогда я совершенно не ожидал, что кто-то рискнёт в центре города напасть на особняк генерал-губернатора с единственной целью — всех убить! Такое просто невозможно оказалось представить! Поэтому я не взял сразу с собой револьвер, за что и поплатился.

Мы заметили друг друга практически одновременно, моя рука метнулась к кинжалу, а один из двух бандитов вскинул заряженный арбалет и нажал на спуск. На раздумья или окрик совершенно не оставалось времени, да и думать тут нечего, незваный гость в особняк проникнуть мог только с одной целью. Арбалет щёлкнул, болт сорвался с тетивы и устремился прямо мне в лицо. Одновременно с щелчком арбалета я уже практически рефлекторно выставил щит и, освободив клинок от ножен, швырнул его в ответ.

Болт ударился в щит и застрял в нём, а стилет, совершив два полноценных оборота, впился в правый глаз стрелявшему. Да, старого графа итальянский оружейник не обманул. Я совершенно не умел кидать ножи, а получилось с первого раза, да я и чувствовал, что стилет обязательно попадёт, куда надо, только взявшись за его рукоять. Арбалетчик не успел ни отклониться, ни спастись, стилет попал точно в цель, острый и тонкий, как шило, клинок проник напавшему глубоко в мозг, и он тут же умер.

У второго не имелось арбалета, в руках он держал револьвер, но применить его не рискнул, чтобы не поднимать шум, видя, что у меня из оружия имеется только лишь один кинжал. На некоторое время повисла пауза, за время которой мы оба думали, что предпринять. У меня, кроме пряжки ремня, больше оружия не было, а враг не имел право стрелять в самом начале нападения, чтобы не переполошить весь дом. Присутствовал ли у него кинжал или нож, я не знал.

Конечно, я мог закричать, но этим я точно спровоцировал бы его выстрел. В итоге мы без слов пришли к обоюдному решению отступить, первым стал отступать я, начав пятиться спиной назад, а выйдя из помещения, бросился бежать со всех ног. Но не успел я повернуться, как в меня полетел метательный нож, а так как я предполагал любую каверзу, то не снимал щит и именно через него и почувствовал, как мне в спину что-то прилетело.

Правда, как прилетело, так и обратно отлетело, вернее, утратив ударную силу, упало на пол, зазвенев. Я остановился, обернулся, смотря очень внимательно на ствол револьвера, еле видимого в полумраке, и опустился на корточки, чтобы подхватить нож.

— Стреляй! Давай, стреляй! — крикнул я во всё горло, и анархист или бандит, или диверсант не выдержал и начал палить в меня из револьвера, поняв, что по-другому убить меня никак не получится. Наверное, он рассчитывал на то, что пули мой щит не сможет остановить, и, конечно же, ошибался. Щит поглотил все пули, а я кинул во врага его же метательный нож, но увы, я хоть и швырнул его довольно сильно, но неловко, и тот, пролетев над плечом бандита, воткнулся в какую-то мебель.

Не став испытывать судьбу, я развернулся и побежал. Я летел, не чуя под собой ног, благо бежать оказалось совсем недалеко, но я боялся, что могу встретить ещё кого-то из бандитов, а сражаться нечем.

На этот раз мне повезло, и я никого не успел встретить, что вполне объяснимо, ведь я жил во флигеле, расположенном в глубине дома, и нарвался на бандитов совершенно случайно. Куда именно они направлялись, я не знаю, но если повернуть налево, то можно попасть туда, где находилась спальня Женевьевы. Одна мысль о том, что девушка может пострадать, обожгла, и меня захлестнула паника.

Я заскочил в свою комнату и принялся лихорадочно искать оружие. Время отсчитывало секунды, мой слух обострился, и я буквально чувствовал сердцем, как они неумолимо утекают. Я быстро нашёл оружие и стал навешивать на себя кобуру для револьвера, с минуты на минуту ожидая, что меня найдёт бандит, но он почему-то так и не появился.

Подаренный мне Женевьевой пистолет лежал на своём месте, взяв его в руки, я ощутил прохладную оружейную сталь и стал понемногу приходить в себя, понимая, что паника — плохое дело и мне нужно успокоиться. Я накинул на себя китель и, найдя все три магазина, вставил самый небольшой из них в пистолет. Резким движением дослал патрон в патронник, после чего начал рассовывать по карманам остальные патроны.

Больше ничего не стал брать, ведь много с собой не возьмёшь, на всякий случай есть ещё револьвер в кобуре, патроны к нему я оставил, перезаряжать долго, а в бою всё решается очень быстро.

На все сборы у меня ушло едва ли пару минут, но время в таких делах бежит очень быстро, я переживал, как бы не опоздать. Схватив в одну руку пистолет, в другую револьвер, я было ринулся в дверь, но понял, что это очередная глупость. Остановившись, я спрятал револьвер в кобуру и уже с одним крафтовым пистолетом выскочил за дверь.

* * *

Человек по имени Иероним Фацкий в быту… по легенде Михей Галлай, добропорядочный торговец ситцем и кельтеберийской пряжей в Склавской империи, а в определённых кругах агент Сикс, сейчас внимательно смотрел на особняк. По приказу резидента он собрал всех своих людей, подключив ещё и «мясо», собранное из пары тайных притонов. Немного, всего пятеро головорезов, но и их достаточно, чтобы натворить дел, хладнокровно и без всякого пиетета зарезать всю семью графов Васильевых.

Да, это могли сделать и его люди, и даже местные анархисты, но зачем, когда есть обыкновенные грабители и убийцы? Их и в расход после окончания акции пустить не жалко, а на штурм пойдут сначала наиболее подготовленные, то бишь, его люди, а эти выполнят всю грязную работу.

Трое его людей сейчас готовили пути отхода, пятеро прикрывали весь периметр особняка, чтобы никто не смог сбежать и заодно была возможность отбиться от случайной помощи извне. А остальные пойдут вперёд, сначала его люди, а после и взятые с собой бандиты.

План особняка давно изучен, обыскать дом необходимо максимально быстро, а для этого потребуется много людей, ну и при отходе можно подставить весь сброд, свалив вину на них. Их тела найдут за пределами особняка, якобы передравшиеся за взятую добычу и попутно перестрелявшие друг друга.

Обычная практика, только на этот раз на дело взяли всего пятерых, больше на нашли. После случаев нападений на военно-полевые лагеря полиция стала подчищать убийц, отправляя их на пожизненную каторгу, особенно если они совершили преступление с отягчающими обстоятельствами. Остальные в его команде являлись идейными анархистами, двое из которых могли дать фору этим пятерым бандитам, да ещё какую!

Вся команда готовилась к штурму два дня, и пока граф валялся в больнице, изучали окрестности и план здания, особенно расположения спален семейства, места отдыха и дежурства охраны особняка, узнали и о том, кто и когда остаётся на ночь из прислуги, что оказалось несложно. Единственным неучтённым фактором оказался какой-то странный юноша-студент, что как раз приехал погостить из Павлограда.

Но студент ничем особо не выделялся, и прислуга о нём мало знала, разве что графиня обмолвилась о некоем дальнем родственнике, безнадёжно влюблённым в её дочь. По быстро наведённым справкам получалось всё именно так: юноша действительно оказался влюблён и являлся студентом инженерной академии, где училась и дочь графа, более ничего узнать не получилось из-за недостатка времени.

Поэтому на него Сикс решил не отвлекаться, если студент вовремя не уедет, то разделит судьбу семьи графа, и так как тот всё-таки не уехал, остался на последнюю ночь, значит, она окажется для него роковой, но это детали.

На операцию все его специально обученные люди взяли с собой пару лёгких арбалетов и, помимо огнестрельного оружия, ещё и метательные ножи, а анархисты — револьверы и бомбы, так, на всякий случай. Собранных бандитов же вооружили только револьверами, их цель — крушить и искать, да внимание отвлекать на себя, но ножи имелись, конечно же, и у них.

Вокруг особняка царила глубокая ночь, когда он подал сигнал к атаке. Первыми выдвинулись его диверсанты, за ними анархисты, а дальше уже бандиты. Легко сняв охранника, диверсанты проникли в здание, дав знак идти и остальным.

— Вперёд, — негромко скомандовал Сикс, — ищите, в первую очередь, графа с графиней, остальных после найдём. Всех, кто окажет сопротивление, кончать на месте, прислугу связать, дальше действуем строго по плану. Без моего приказа графа не трогать, кто ослушается, тому наградой станет смерть, мучительная…

Сикс знал, о чём говорил, это также знали его люди, и не питали никаких иллюзий по поводу смысла услышанного, если так он сказал, значит, расплата окажется быстрой и очень жестокой, ведь Сикс говорил не за себя, а за всю организацию, что стояла за его спиной, а там никогда и ничего не прощали, и не забывали.

Нападающие, попав за забор, рассыпались по территории особняка, устремившись в здание, а те, что стояли снаружи, перешли на внутреннюю территорию и перекрыли все боковые и тайные выходы. Особняк оказался в кольце, проникшие внутрь начали искать всех, находящихся в особняке, а сам Сикс направился прямиком в спальню графа.

* * *

В коридоре царила тишина, но такой благостной картина казалась только на первый взгляд. Я быстро пошёл в ту же сторону, что и в первый раз, машинально прислушиваясь ко всему, что творилось вокруг, ожидая в любой момент нападения, буквально из-за каждого угла и ниши.

С ужасом я слышал звуки, говорящие о том, что особняк захватывается врагами. Добежав до зала, где недавно вступил в схватку с двумя бандитами, я увидел, что мертвеца на полу нет, от него осталась только лужа крови, даже кинжал забрали, сволочи! Ну ничего, я свой подарок верну.

Отсутствовал я совсем недолго, возможно, за это время оставшийся в живых бандит только успел добежать до своих. Я проследил, куда дели тело убитого по кровавой полосе, тянущейся по полу. Однако, далеко его не уволокли, а, дотащив до ближайшего окна, зачем-то перекинули наружу. Своего кинжала я возле подоконника не нашёл, выглянув наружу, я увидел лежащее внизу тело, которое пока никто не забрал, а немного дальше я заметил, как в предрассветном сумраке затаилась чья-то тень, отчего я отпрянул назад.

Выставив перед собой пистолет, я развернулся и уже более медленно двинулся в сторону комнат, где спали граф с графиней и находилась комната Женевьевы. Очевидно, что цель нападающих — именно они, а не я, надо спешить.

Я плохо знал расположение спален, к сожалению, но всё же немного ориентировался. А счёт шёл на минуты, одна комната, следующая, и я опять нос к носу сталкиваюсь с противником. Мне, наверное, повезло, и я столкнулся с обычными анархистами, тогда я это не понял.

На этот раз меня заметили раньше, ведь я спешил и шумел, как стадо кабанов в затихшем на ночь доме. Вот очередной коридор, в который выходило несколько дверей, одна из них резко распахнулась, оттуда вышел незваный гость и, вскинув арбалет, спустил с него болт, который оказался совсем непростым.

Щит немного дрогнул, поймав болт, что имел ещё какие-то возможности, для меня пока непонятные, но он не смог пробить щит и, потеряв инерцию, свалился на пол, издав громкое дребезжание. Не успел я выстрелить в напавшего на меня, как откуда-то прилетел метательный нож, щит исправно подхватил и его, приземлив так же, как и арбалетный болт.

Дальше я не думал, подаренный Женевьевой пистолет давно стоял на боевом взводе, я просто довернул его в сторону очередного арбалетчика и резко нажал на спусковой крючок.

— Бах, бах! — прогремели на весь особняк его выстрелы.

Стрелял я почти в упор, поэтому попал первой же пулей в грудь бандиту, вторая просто его уже добивала. Не знаю, какими именно патронами я стрелял, не запомнил маркировку, но убивали они надёжно. Бандит сложился пополам и осел, застыв на полу, и тут же по мне начал стрелять другой, который прятался в соседней комнате.

— Бах, бах, бах! — гремели по коридору выстрелы его револьвера, отдаваясь эхом по всему крылу здания.

Вся конспирация с первым выстрелом давно рухнула, а теперь и вовсе все в здании поняли, что случилось что-то непредвиденное, а также узнали те, кто напал, что здесь оказался достойный противник, взявшийся буквально из ниоткуда.

Но с какой стороны прилетел ко мне нож и стали стрелять? Где эта сволочь прячется⁈ Я стал стрелять в ответ, пули противника не причинили мне никакого вреда, что ошеломило его, в магазине осталось всего четыре патрона, и всех их пришлось использовать, ловя метателя ножа. Одна из пуль оказалась бронебойной и, насквозь пробив шкаф, за которым он прятался, попала в моего противника, отбросив его на стену.

Перезаряжая пистолет на ходу, я бросился к нему, надеясь, что тот ещё живой и я смогу задать хотя бы один вопрос, но тщетно. Анархист, а это явно был кто-то из них, судя по лицу и одежде, неподвижно лежал на полу у стены, а с его губ капала кровь. Да, он ещё был жив, но что-то спросить не представлялось никакой возможности.

Несколько секунд я рассматривал его, потом сунул руку под его плотную кожаную куртку, явно специально надетую по такому случаю, я надеялся найти свой кинжал, а нащупал бомбу. Вынув её, кратко осмотрел, узнав знакомую конструкцию, и сунул в карман кителя. Пригодится, а эти твари без гранат не ходят, у них они даже меньше и легче, чем в армии штатные, но мощнее, так как делаются по спецзаказу.

Револьвер убитого уже оказался разряжен, поэтому я не стал его брать и побежал дальше. «Некогда подбирать у другого оружие, да и патронов россыпью у меня в карманах пока хватает, главное, чтобы зажигательных не оказалось, — думал я, на ходу пытаясь снарядить первый опустошённый магазин, — а то я весь особняк сожгу таким образом. Только бы они не успели добраться до графа с графиней! Только бы не успели! — меня захлестнули самые чёрные мысли».

«А если граф начнёт отбиваться, а комната Женевьевы хоть и не совсем рядом, но всё же относительно недалеко? Что тогда? Они ведь первым делом побегут к ней, а она спит, хорошо, если дверь закрыта, а если нет, они ворвутся, увидят её в одной ночной сорочке и…», — эти мысли вихрем промелькнули в голове, отчего я сначала похолодел, а потом пришёл в бешенство, готовый разорвать любого.

Ярость вскипела во мне, затем мысли замерли, ко мне внезапно и окончательно вернулось хладнокровие. Я стал думать головой, а не эмоциями. Я понимал, что сейчас меня спасёт только правильная оценка обстановки, чёткие действия и быстрое принятие решения.

На ходу вспоминая наиболее краткий путь к спальне Женевьевы, я ещё ускорил шаг, больше не опасаясь засады, уверенный, что у меня хватит сил сносить их к чёртовой матери, уж простите меня грешного за упоминание нечистого.

Особняк на самом деле оказался не таким и большим, особенно если по нему бежать, а не идти неспешно. Сами спальни располагались на третьем этаже, к ним вели две лестницы: одна парадная, другая запасная. Долго не раздумывая, я побежал к запасной, оказавшейся гораздо ближе, и сразу нарвался на трёх полудурков, грабивших комнаты и искавших в них прислугу.

На первом этаже дома спален не имелось, и его весь уже прочесали и захватили нападающие, а комнаты второго этажа, где располагалась и моя комната, ещё не успели проверить. Я же торопился на третий этаж, времени в обрез, а надо спасать всю семью.

— Э, а ну-ка стой! — крикнул один из бандитов, заметив меня, и тут же выстрелили. Пуля врезалась в щит, который я поднял практически моментально, завязла в нём, а я в ответ открыл огонь из своего пистолета.

Один из бандитов вовремя успел сообразить, что дело плохо, и попытался бежать, но в скоротечной схватке время делится на мгновения, а не на секунды, и он не успел, получив пулю уже в спину. Добивать я никого не стал, короткая перестрелка полностью опустошила очередной магазин. Я вставил последний магазин на тринадцать патронов, сунул оружие за пояс и, забрав один заряженный револьвер у бандитов, побежал дальше.

Сейчас я походил на танк, что штурмовал ничем не защищённые позиции пехотинцев, держащих оборону без артиллерии, гранат и всего прочего. Против лома нет приёма, окромя другого лома, и я надеялся, что нападающим нечего будет мне противопоставить. Я почти вышел из комнаты, где мы схлестнулись с бандитами, когда мне вслед прозвучал выстрел одного из недобитков.

Пуля чиркнула по косяку двери, мимо которой я в тот момент проходил, благо щит, который я ещё держал, отклонил её, и я поставил себе в голове галочку, что надобно не оставлять врагов за спиной. Развернувшись, я выстрелил из револьвера по стрелявшему, понял, что попал, и пошёл прочь.

* * *

Сикс дождался, когда сняли охрану особняка и, перемахнув через забор, скорым шагом направился к парадному входу, он не мог себе отказать в некотором проявлении пафоса. Первого охранника убили сразу, двух других немного позже, о чём дали соответствующий знак, после которого он и пошёл к особняку. Оставшиеся охранники дома несколько пошумели, завязав драку, но это уже больше походило на агонию, они даже оружие не успели применить.

«Охрана устранена, теперь можно приступать к непосредственной цели акции, и как тут себе не отказать в пафосе? Жаль, что об этом никто не узнает, кроме шефа, но и этого будет достаточно», — подумал Сикс. Снаружи один из его людей как раз провернул замок и толкнул ему навстречу парадную дверь. Сикс кивнул, сделал шаг внутрь дома, и в этот момент тишину погрузившегося в предрассветную тьму здания нарушили резкие, хлёсткие револьверные выстрелы.

— Кто это? — невольно спросил он у своего человека.

— Это где Храст с Пицундой, они пошли в сторону, где живёт тот студент.

— Быстро разберитесь с ним. Сколько в той стороне наших людей?

— Семеро. Двое из первой группы, двое из второй и трое из набранных бандитов.

— Ясно. Возьми двух из оцепления и бегом туда, пока он не сообразил и не побежал спасать графа. Его нужно убить, как можно быстрее, — уже в спину добавил Сикс и немного напрягся.

Внезапно вспомнились слова шефа, сказанные о неизвестном человеке, умеющем ставить щит, и нехорошие предчувствия закрались в душу. Впрочем, скорее всего, юноша оказался сам по себе активен и опасен, к тому же, вооружён.

Сикс эти мысли додумывал, уже спеша на «встречу» с графом и графиней. Встреча, по его мнению, должна была оказаться совсем не скоротечной, но в связи с суматохой, поднятой глупым, но храбрым студентом, все планы придётся сворачивать и ограничиваться обычным рядовым убийством. Особо волноваться не стоит, ведь выстрелы в особняке слышны только внутри или если проходить совсем рядом, но для того вокруг и стоят его люди, готовящие пути отступления, чтобы отпугивать разных прохожих.

Ему хватило двух минут, чтобы добраться до спальни графа, попутно контролируя своих людей, что сейчас обшаривали комнаты, выискивая спрятавшуюся прислугу или небольших размеров ценности, ведь графу они больше всё равно не понадобятся, а им нужнее.

Возле входа в спальню стояло трое его лучших людей, но дверь пока оставалась закрытой.

— Почему вы не внутри ещё?

— Не успели, мастер, дверь закрыта оказалась, стали открывать, но тут прозвучали выстрелы.

— И что? Ломайте дверь!

И словно в ответ на эти слова послышался голос графа.

— Попробуйте, судари, любому, кто покусится на меня, я прострелю его глупую башку.

— У него есть оружие?

— Не знаем, только подошли, пока возились, пытаясь вскрыть дверь тихо, но послышались выстрелы, и он проснулся.

— Ясно, — скривился Сикс, — но ничего, его это не спасёт. Ломайте!

— А если он и вправду станет стрелять?

Сикс молча показал пальцами, как надо ломать дверь, чтобы не попасть под выстрелы. Бандит кивнул и, взяв в руки что-то вроде дубинки, выдвинул из неё заострённый крюк из закалённого металла, вставил в дверь и резким движением дёрнул на себя, одновременно прижавшись к стене, справа от двери.

Сухо щёлкнула старая резная древесина ясеня, дверь дрогнула, и тут же её пробила пуля, выпущенная из спальни. Грохот выстрела окончательно развеял все иллюзии относительно угроз графа. Оружие у него действительно имелось и, судя по звуку и выходному отверстию, им оказался небольшой револьвер, возможно, дамский.

Сикс ухмыльнулся: слабое оружие, и патронов не так, чтобы много, десять минут, и с графом будет покончено. Плохо, что шума много, это уже непрофессионализм, но ничего, он сможет объяснить, сославшись на форс-мажор.

— Приведите сюда двоих из притона, и где дочь графа?

— За ней пошёл Витус.

— Дочь сюда бегом, и этих из притона тоже, быстрее. Граф, вы там не скучайте, мы уже идём к вам.

Один из бандитов, кивнув, убежал выполнять приказ, а Сикс достал второй револьвер из кобуры, поднял курки на обоих и открыл из них огонь по двери, целясь в замок, немало не заботясь о том, что попадёт нечаянно в графа или графиню, это пойдёт только в плюс.

Граф выстрелил в ответ один или два раза, но Сикс стоял так, что его пуля задеть никак не могла. Опустошённые барабаны провернулись в очередной раз, но уже вхолостую. Стволы револьверов дымились пороховым дымом, отчётливо пахло гарью, а изрешечённая пулями дверь держалась лишь на честном слове и могла быть снесена одним ударом ноги или плеча.

— Граф, вы готовы умереть?

В ответ послышался слабый стон, но Сикс не спешил, время есть, и дочь графа нужно привести сюда, пусть посмотрит перед смертью граф, как они будут издеваться над ней, ведь нет ничего слаще, чем видеть муки аристократа, который ничего не может поделать…

Сейчас уже должны привести её, ведь спальня дочери графа находилась относительно недалеко, и уже послышались её протестующие крики откуда-то издалека, потом её же пронзительный визг, а дальше, дальше началось что-то невообразимое.

Глава 17 Битва в особняке часть вторая

Не знаю, что мне помогло в этот раз: Божий промысел, Проведение или обыкновенное везение, но я успел появиться буквально в последний момент. Так получилось, что Женевьева, а как потом оказалось, и её родители, закрыли на ночь двери в свои спальни, и если бы не это, то я, наверное, не смог простить собственное промедление и растерянность.

Я забежал в коридор, где находилась спальня Женевьевы. Он заканчивался тупиком, перед которым простиралось круглое помещение, уставленное кадками с большими растениями, названия которых я не знал. В эту часть дома я попал всего лишь один раз, провожая девушку, и не заходил в спальню. Рядом находилась ещё одна комната, где Женевьева либо работала, либо отдыхала, а раньше, в детском возрасте, играла.

Сейчас дверь в эту комнату оказалась настежь распахнута, как и та дверь, что вела в спальню девушки, её грубо взломали, чтобы проникнуть внутрь. Возле входа дежурил один бандит, а двое других уже орудовали внутри.

— Не трогайте меня, не трогайте! Кто вы? Отпустите, отпустите меня! — кричала, надрываясь, из комнаты Женевьева, а в ответ слышны были только глумливые возгласы и сопение готовых на расправу зверей в человеческом обличье.

— Вяжите её, быстрее, и потащили к мастеру! — сказал бандит, что контролировал весь процесс и стоял в дверях, он-то меня первым и увидел. И в этот момент раздался пронзительный визг Женевьевы, отчего у меня просто сорвало крышу.

Мой противник вскинул револьвер, но я успел это сделать раньше и выпустил в него половину барабана. Мой враг оказался на редкость живучим и смог выстрелить, успев поднять и навести на меня револьвер, но безуспешно. Он упал, обливаясь кровью, а я подскочил к двери, уже заранее предполагая, что увижу, и точно. Женевьева стояла посередине комнаты в состоянии полнейшего ужаса, одетая только в ночную сорочку, с голыми ногами, а её держал в руках бандит, лапая мимоходом её грудь.

Он и второй, стоящий немного в стороне, открыли по мне огонь из револьверов, но щит ловко останавливал их пули, сбрасывая на пол. А я сразу же выбрал себе первую цель: ею оказался тот, что не держал в руках Женевьеву, это произошло чисто интуитивно и только потому, что я не хотел причинить ей вреда, да и мне показалось, что этого легче пристрелить.

Стрелять в упор нетрудно, я стрелял наверняка, целясь в голову, и убил с первого или второго выстрела. В барабане остался один патрон, когда я повернул оружие на негодяя, что держал в руках Женевьеву.

— Отпусти её! — сдавленным шёпотом сказал я, не решаясь стрелять, так как бандит спрятался за девушку, поняв, что ему не получится убить меня.

— Отойди, а то я убью её! Тебе не скрыться всё равно! Не знаю, кто ты, что за человек, и каким даром обладаешь, но тебе не спасти ни её, ни себя. Нас много, мы всё равно убьём и тебя, и графа с семьёй, — затараторил террорист, видимо от волнения и страха, начав и угрожать, и выдавать все свои планы.

Я не обращал на его слова внимания, потому как наплевать, что он там себе думает, и нацелил оружие прямо ему в голову. Он закрылся Женевьевой и принялся стрелять в ответ, а я невольно стал считать выстрелы. Барабан его револьвера почти опустел, остался только один патрон, как и у меня, но бандит быстро сообразил, как правильнее поступить, и приставил револьвер к голове Женевьевы. Я не стрелял в него, и он понял, что не сделаю этого, боясь попасть в девушку.

— Пропускай меня, иначе я все мозги ей выбью! Я не шучу! Пусть я сдохну, но она сдохнет первой, а ведь ты её любишь, а я раз… и нет твоей любви, навсегда нет, понимаешь!!! — и бандит, по виду, скорее всего анархист, совсем ещё молодой парень, насквозь пропитанный левым экстремизмом, рассмеялся, по-прежнему твёрдо держа револьвер у виска девушки.

Я глянул на замершую в ужасе Женевьеву. Её светло-каштановые волосы разметались по плечам волнистым водопадом, тонкая белая сорочка почти не скрывала вызывающе торчащую упругую грудь, которую уже посмела коснуться рука насильника. Отметил её округлившиеся от ужаса глаза, крепко сжатые и уже покусанные до крови губы, поцарапанные в борьбе нежные, белые руки. Взгляд мой выхватил весь её образ, для меня оказавшийся дороже самой жизни, и оставил навсегда в памяти.

Женевьева пыталась бороться, но силы оказались слишком неравными, и всё в ней дышало сопротивлением и неприятием той ситуации, в которой она очутилась, и ничего не могла сделать, ничего! Её застали врасплох, беззащитной, и вся надежда оставалась только на меня.

Я застыл, глядя в любимое лицо, наши глаза встретились.

— «Спаси меня!» — говорили её глаза.

— «Спасу!» — отвечали мои.

— «Быстрее, пожалуйста!!!».

— «Нельзя торопиться, всё только начинается и не должно плохо закончиться».

— «Я тебя умоляю, Фёдор!!!» — глаза Женевьевы наполнились слезами в ожидании развязки, её жизнь в этот момент висела буквально в миллиметре от смерти, и мне нужно удержать этот миллиметр любой ценой, но как⁈

Всё, что я мог сейчас, это в бессилии наблюдать за действиями террориста, в руках которого находилась жизнь Женевьевы, понимавшего, что я это тоже осознаю. Мне надо вырвать инициативу из его рук. Да, я расправлюсь с ним, если произойдёт непоправимое, но станет ли мне легче от этого? Думаю, нет, убью ли я его быстро, или долго и мучительно, из чувства мести, всё это на самом деле уже окажется совсем неважно.

Моя задача — не допустить непоправимого, и я её выполню…

— Проходи, — я сделал шаг в сторону.

Террорист заколебался, а я лихорадочно обдумывал варианты и взвешивал шансы на то, смогу ли я закрыть от пули девушку. Скорее нет, слишком малое расстояние, даже если я смогу просунуть кромку щита между срезом ствола револьвера и кожей виска, это не спасёт Женевьеву. Слишком малое расстояние, щит не удержит пулю, ему просто некуда будет перенаправить её кинетическую энергию так быстро и в таком объёме.

Но что же делать? Отпускать террориста нельзя. Иначе всё закончится очень плохо, абсолютно для всех, и я потеряю инициативу в этом бою, если уже не потерял. Время быстро утекает, и скоро сюда сбегутся остальные бандиты, а те два трупа, что лежат возле нас, не испугают ни этого урода, ни тех, кто подоспеет ему на помощь.

Однако выход всё равно должен быть, нужно найти, а что, если… но додумать правильную мысль мне не дали. Анархист шагнул ко мне, продолжая крепко держать девушку, я отступил, выйдя в коридор и дав ему проход. Он вышел и начал пятиться назад, довольно оскалясь, я ему не препятствовал. Я его понимал, он уже слышал топот бегущих со всех ног к нам отовсюду людей, и это явно не полицейские или прислуга графа.

Оставалось всего ничего до ужасной развязки, надо срочно что-то предпринять. Сейчас моё оружие, к сожалению, бесполезно, я взглянул на револьвер с одним патроном и подумал, что стоит достать и пистолет, подаренный Женевьевой. Пусть она видит, что подаренное ею оружие станет убивать наших врагов, а говорливый анархист продолжал тем временем вещать.

— Тебе это не поможет, сопляк, кто бы ты ни был, против пятерых ты не удержишь свою защиту. Ты не Бог, хоть и дароносец, знавали мы таких! Ты сегодня умрёшь, но не сейчас, а чуть позже. Мы отомстим за наших братьев, а с твоей графиней позабавимся. Ты же, дурачок, даже сисек её не лапал, а я, вот, смотри, как могу. Ага, упругие, большие, приятные, ни разу никем не целованные! А теперь их попробует вся наша команда, а ты никто! Ты ничего не можешь, даже имея свой дар! Ты осёл, ты червь, ты смешон! — анархист издевался, буквально выплёвывая из своего поганого рта придуманные на ходу оскорбления, откровенно глумясь надо мной и моей любовью.

Ладно я, но моя любовь — это выше и больше жизни, это всё, из чего я состою, больше, чем я себя осознаю. Это не тело, не вода и соль в крови, не кальций и кремний в моих костях и волосах, не нейроны, жир и углеводы в тканях моего мозга. Это моя душа, моя частичка, мои эмоции — моё всё, и если я не могу защитить это, значит, я готов умереть, но умереть не просто так, а ради жизни, пожертвовав собою, если это потребуется.

Решение пришло ко мне неожиданно и совсем не такое, что, казалось бы, напрашивалось само собой. Меня осенило, что я ведь могу с помощью щита подтолкнуть руку анархиста так, что ствол револьвера отклонится от головы девушки, и выстрел её, скорее всего, не заденет. Могу, но это риск, а попыток переиграть мне никто не даст, этастанет первой и последней, и поэтому я не решился её предпринять.

В это время в коридор, а точнее, большую комнату, где мы все стояли, начали забегать спешащие на помощь своему «коллеге» другие бандиты. Сюда вёл только один коридор, и все террористы появлялись друг за другом из него, хоть и спешили со всех концов особняка. Сзади меня кто-то сразу открыл огонь, но я не израсходовал и половины силы дара, и пули не причинили мне никакого вреда, с ужасом я понимал, что действовать нужно либо сейчас, либо никогда.

Щит практически бесполезен в данной ситуации, оружием воспользоваться я могу, но стрелять нужно в того, кто держит Женевьеву, это опасно для девушки, а с появлением других бандитов и бесполезно. Я взглянул на Женевьеву, наши взгляды опять встретились. Сердце моё дрогнуло, заходясь в муках поиска выхода, и тут я понял, что можно сделать. В голове словно сверкнул отблеск сознания, и я решился.

Резко повернувшись, я вскинул револьвер и одним выстрелом прострелил ближайшему негодяю голову, чтобы он мне не мешал. Потом шагнул в сторону и под пулями других опустил руки, глянул вокруг, фиксируя в голове положение всех находящихся в комнате, и резким всплеском энергии дара разорвал щит на множество мелких, но очень твёрдых и острых осколков, затем резко бросил их вперёд и в сторону, одновременно падая на пол вниз лицом.

Профессор Беллинсгаузен как-то обмолвился, что есть вероятность и возможность того, что щит, повинуясь воле своего хозяина, может стать оружием, но только кратковременным, расходуя на это действие почти всю силу дара.

Это возможно когда я, как его владелец, резким скачком перенаправлю всю энергию по скрытым энергетическим каналам и заставлю их одновременно лопнуть. Образовавшиеся осколки полетят туда, куда их направит воля хозяина, а это уже сделать совсем несложно, так оно и получилось.

Резко хлынувшая в щит энергия разорвала тонкие силовые нити, повинуясь моей воле, и, сотворив десятки острых осколков щита, разной величины и длины, бросила веером по всем забежавшим в комнату врагам. Для усиления эффекта и спасения от пуль я сделал шаг вперёд и упал.

В это время осколки щита разлетелись по своим целям, впившись остриём в глаза или в сердце моим врагам. Я не стал рисковать и целился только в голову и грудь, желая поразить наверняка, и с такой силой, чтобы осколок, даже попав в хрящ или в тонкую кость, смог пробить её, и своего я добился. Тот, что прятался за Женевьевой, получил самый длинный и острый осколок, который ударил его точно в правый глаз и откинул назад. Он уже и не держался за Женевьеву, понимая, что вот-вот окажется под защитой своих подельников, поэтому мои действия застали его врасплох.

Взмахнув обеими руками от силы удара и неожиданности, он шагнул назад и упал, оставшись лежать на полу уже мёртвым, его револьвер так и не выстрелил, зато выстрелили остальные, успев меня задеть. Пока я падал и атаковал, в меня попали три раза, но все три пули прошли по касательной. Одна вырвала клок сукна на правом плече, другая зацепила левый бок, но видимо несерьёзно, а третья практически оглушила меня, пройдя вскользь по лбу, разорвав собою кусок кожи, который сразу же начал обильно сочиться кровью.

Женевьева стояла столбом, не осознавая, что произошло вокруг неё, она пребывала в каком-то шоке и только оглядывалась, а вокруг лежали трупы, шесть или семь человек. Я с трудом поднялся, шатаясь, как пьяный, ощущая, что по левому боку стекает кровь, а нос в результате неудачного падения разбит, и тоже хлюпает кровью.

На ходу стирая кровь с лица, я поднял пистолет, потом вспомнил про Женевьеву и сказал.

— Женя, закрой лицо руками.

— А?

— Руками лицо закрой.

Девушка не поняла, зачем, но послушно закрыла лицо руками, а я стал обходить всех, кто лежал сейчас в комнате, и которых здесь оказалось шесть человек, один бандит ещё был жив. Нисколько не сомневаясь в нужности своих действий, я всадил в него пулю и, обыскав, забрал его оружие, полагая, что мне пригодятся чужие револьверы, к своему патронов уже не осталось, а стрелять ещё придётся вдоволь.

Я обернулся к Женевьеве, которая по-прежнему закрывала руками лицо, только теперь она вся дрожала.

— Женя, успокойся, всё закончилось, только теперь тебя нужно спрятать. Где здесь есть какая-нибудь неприметная комната с крепкой дверью, о которой мало кто знает?

— Я не знаю, не помню, я, я, я, — и тут я понял, что сейчас Женевьева начнет биться в истерике, и мне просто невозможно будет с нею совладать.

Я шагнул вперёд, подхватил девушку на руки и направился в её комнату, не обращая внимания ни на её тело, ни на слёзы, что градом полились из глаз. Добравшись до комнаты и опустив её на пол, я сразу же стал командовать.

— Женя, соберись, где у тебя одежда? Оденься во что-нибудь удобное, чтобы можно бежать, только быстро, мне нужно спасать твоих родителей, и дай мне что-нибудь поесть, а то дар не восстановится.

Надо отдать должное девушке, услышав мой твёрдый и решительный голос, она сумела взять себя в руки и бросилась к шкафу, в котором хранилась её одежда. Раскрыв его створки, она спряталась за одной из них и быстро скинула с себя ночную сорочку, даже не попросив меня отвернуться, хотя в этом особой надобности и не имелось, я и так смотрел в сторону выхода, прислушиваясь ко всему, что происходило вокруг, одновременно думая, как лучше поступить дальше.

Здесь у меня имелось два варианта. Первый — спрятать девушку, второй — идти вместе с ней, прикрывая обоих щитом, но сил у меня оставалось слишком мало, и от второго варианта придётся отказаться. Иначе у меня будут очень сильно связаны руки, хотя, если Женевьеву спрятать, вероятен большой риск, что её начнут искать и найдут, но времени оставалось мало, как у них, так и у нас.

Не успел я додумать эти мысли, как Женевьева тронула меня за плечо.

— Фёдор, ты ранен?

— Пустяки, тебе нужно спрятаться.

— Только не здесь, не среди мертвецов, — оглянулась вокруг Женевьева.

— Хорошо, мне надо бежать на помощь к твоим родителям, тебя с собой взять не могу, ты помешаешь. Тебе нужно спрятаться.

— Ах, я забыла, тебе нужен шоколад и эфир, у меня есть, пойдём, я знаю впереди один альков, где могу укрыться.

— Хорошо, — мне в голову пришла мысль, и я подбежал ещё к одному убитому анархисту, нашёл у него револьвер и патроны, и когда девушка принесла мне эфир и шоколад, я успел полностью зарядить револьвер.

— Вот, возьми себе, стрелять же ты умеешь? — я протянул Женевьеве оружие.

— Да. Возьми шоколад и эфир, он воздушный, как раз то, что тебе подходит лучше всего. Идём.

— Спасибо, Женя! — я отдал револьвер и, на ходу съедая шоколад, пошёл впереди девушки, следуя её советам. Мои шаги гулко отдавались в коридоре, в отличие от шагов девушки, что передвигалась практически неслышно.

— Вот здесь, — шепнула она, показав на какую-то проходную комнату, в конце которой находился неприметный альков.

— Там есть неприметная дверь, за ней небольшой чулан, я там в детстве часто пряталась.

— Давай, — также шёпотом сказал я ей, — я предупрежу тебя, что это я, когда приду за тобой, ты закройся, спрячься там и жди.

— А если ты не вернёшься?

— Вернусь! Но… но если всё же что-то со мною случиться, не обязательно что-то уж совсем плохое, то я всё сделаю для того, чтобы не пришёл сюда никто из бандитов. Рано или поздно в дом явится полиция, и тогда ты сможешь выйти из своего убежища. Скоро светает, помощь придёт!

Я ободряюще кивнул, и уже было повернулся, чтобы уйти, как Женевьева в едином порыве кинулась мне на шею и влепила сочный поцелуй, не обращая внимания на то, что моё лицо оказалось всё залито кровью, и моя кровь осталась на её губах.

Поцеловав меня за какой-то краткий миг, она отступила, сказав.

— Спеши, любимый, спаси моих родителей, и я сделаю всё, чтобы тебя отблагодарить, как ни одна девушка ещё не благодарила своего любимого! — и, развернувшись, Женевьева бросилась в альков.

Время стремительно утекало, и я боялся, что граф и его жена уже могли оказаться убиты, а я опоздал, тогда дела наши станут совсем плохи. Я быстро шёл, не поднимая щит, попутно глотая уже не куски шоколада, а парящий эфир из бутылочки, ежесекундно ожидая нападения, готовый в любой момент защититься.

Пройдя череду комнат, я почти подошёл к спальне графа, когда услышал финальные аккорды почти свершившейся драмы. Кажется, я опоздал, или может, успел, но слишком поздно, или наоборот, как раз к развязке. Ещё несколько секунд, и я обо всём узнаю.

Напоследок я выглянул в окно, мимо которого проходил, и увидел неясную фигуру человека, что прятался под деревом, настороженно оглядываясь вокруг, скорее всего, стоял на охране. Не знаю, зачем мне захотелось швырнуть в него бомбу, видно, накипело, да и отомстить хотелось, а бомба мне только мешала, оттягивая карман, к тому же, я ещё одну взял у одного из убитых анархистов, а две носить — это перебор.

Достав из кармана бомбу, я выдернул предохранительную чеку и швырнул её притаившемуся под ноги. Пускай попрыгает, глядишь, их и оторвёт ему. Я успел отойти от окна шагов на десять, когда рванул взрыв, и здание осветил короткий всполох огня. Эхо гулкого взрыва заметалось в пространстве, отдаваясь во всём здании особняка, оповещая всю округу о том, что случилось что-то непредвиденное.

Вдалеке тут же засвистел полицейский свисток городового, дежурившего на посту, а в окрестных домах, до которых долетел звук разрыва бомбы, стали робко и боязливо зажигаться малые огоньки одиноких свечей, разгоняя предрассветную, уже начинавшую сереть, тьму.

Глава 18 Развязка

Сикс ожидал различных вариантов развития событий, кроме тех, где весь его план грозил рухнуть раз и навсегда, и не просто рухнуть, а и похоронить его под собою. И ведь никто не мог подумать, что какой-то, никому не известный студент сможет вывести из строя своими действиями половину его команды.

А судя по ожесточённой стрельбе, так и оно и происходило. А может, он ошибается, и вмешался ещё кто-то? Некая сила, что следила за ними? Но тогда, кто это? Хотя такое невозможно, и он просто мусолит свои самые невероятные предположения. Скорее, причина банальна, студент оказался не так прост, как о нём подумали, и вероятно обладал каким-то боевым опытом или навыками, а может даже использовался в качестве нештатной охраны дочери графа, и это очень хорошее прикрытие.

Молодой юноша, дворянин, влюблённый в дочь графа, приехал погостить на несколько дней, как раз перед самым покушением. Да, на этот раз их переиграли, но не критично, всё равно один в поле не воин, и русские не зря любят эту пословицу. У них много в ходу самых разных пословиц, но это не важно, сейчас он отправит на помощь ещё пятерых человек, и пусть они принесут голову этого героя.

Его люди, получив приказ, ушли, и теперь со стороны спальни юной графини стала слышна ожесточённая перестрелка, что на время отвлекла его от борьбы с графом. Сикс замер, прислушиваясь к звукам перестрелки. Расстрелянная дверь в спальню графа держалась на честном слове, стыдливо скрывая за собой уже почти поверженную жертву, но граф подождёт, его судьба уже решена, гораздо важнее узнать, что происходит рядом со спальней дочери графа.

Сикс медлил, ожидая развязки, перестрелка длилась недолго, минуту, может, две, и резко стихла. Он ещё немного выждал и, услышав одиночный контрольный выстрел, с удовлетворением кивнул: кем бы ни оказался негаданный защитник дочери графа, и как бы ни был силён и подготовлен, но его постигла та же участь, что ждёт всё семейство графа, анархисты всегда добивались своих целей! А теперь стоит приступить к графу и его дражайшей супруге.

— Граф, сдавайтесь, ваша жизнь всё равно в наших руках. Умрите спокойно и с честью, и тогда я обещаю, что над вашей дочерью станут издеваться не на ваших глазах, а в соседней комнате. Вы, конечно, будете слышать её крики, но зато не увидите перед смертью её мучения. Говорят, что женщины любят ушами, а мужчины глазами, так что, я лишу вас такой возможности, и будьте же джентльменом, не травмируйте графиню, пусть тоже умрёт быстро и легко, а не под телами негаданных любовников! Графиня же с вами, Ваша светлость?

Сикс обдуманно издевался. Ему, потомку несчастных средиземноморских метисов никогда не светило стать ни аристократом, ни дворянином. Да, он мог получить титул барона, и обязательно его получит, но это будет личный титул, а не наследственный, и только по этой причине у него имелась не только ненависть к графу, но и уважение, как у бешеной собаки, которая знала себя другой, но, поражённая вирусом, готова кусать любого, пусть даже и своего хозяина.

Граф ничего не ответил на эти провокационные слова, лишь выстрелил два раза через дверь, давая понять, что он так просто не сдастся, и патроны у него ещё остались. Дверь от удара пуль содрогнулась и стала медленно распахиваться, но, немного приоткрыв обе створки, остановилась. Всё же, пули от малокалиберного револьвера не столь мощные, как от того же «нагана», да и цель распахнуть двери граф себе не ставил.

Сикс издал довольный смешок, обе пули не причинили никакого вреда бандитам, пробив дверь, они застряли в противоположной стене, и в это время с улицы грянул гулкий взрыв. Уж насколько Сикс казался закалённым, а здесь не смог сдержаться и вздрогнул от неожиданного грохота. Один из его людей метнулся к окну и выглянул в него.

— Гранату кинул кто-то, кажется, по Грюду, — проинформировал он Сикса.

— Со стороны улицы никого?

— Нет, пока всё чисто.

— Ясно, пора кончать графа и уходить, и где его дочь?

— Никто не вернулся, мастер.

— Сам вижу, а уже должны бы.

— Может, это они гранату кинули?

— Может, — поморщился Сикс и скомандовал, — на штурм. Прикрывайте.

Сикс обладал даром весьма специфического свойства: он умел забалтывать людей, в основном, женщин, и желательно в постели, выведывая из них разные данные и сведения. Проведение диверсий — не его профиль, хотя и это он умел. Но агентов не хватало, а после того, как погиб Кринж и ещё несколько людей, выявленных в результате его провала, Кельтеберийской разведке приходилось привлекать к силовым акциям уже всех, кто имелся в наличии, идя на обоснованный риск, ведь операция готовилась заранее, разрабатываясь вначале как запасной вариант.

И вот произошел один провал покушения, причём совершенно на ровном месте, и сейчас намечается следующий. Но нет, этого он не допустит, иначе ему не жить, даже под прикрытием, провал ему не простят. Шеф, уж насколько седой старичок, но дело своё знает, а ещё обладает очень редким даром, так что, если решит убрать нерадивого агента, то сделает это так, что небо содрогнётся.

Поддавшись нахлынувшим эмоциям, Сикс скривился, как от зубной боли, и пожалел, что не сможет кинуть бомбу, приказ ему дан ясный — застрелить, поэтому придётся штурмовать.

— Вперёд! — скомандовал он и отступил в сторону.

Двое его людей, один из которых держал в руках железный крюк, подступили к двери и, зацепив её крюком, резко распахнули створки. Ещё двое стояли по обеим сторонам от входа, держа наготове револьверы, да и сам Сикс сжимал в руках оружие, только не револьвер, а маузер. Не смог себе отказать в приятных тактильных ощущениях, что дарил ему мощный пистолет.

Как только двери раскрылись, двое бандитов сразу открыли огонь по спальне, выпустив за несколько секунд по полбарабана из каждого револьвера. В ответ не прозвучало ни единого выстрела, лишь только пороховой дым вползал в комнату, да бились мелкие стёкла, вываливаясь из уже и так растерзанной рамы.

Их глазам открылась следующая картина. Спальня графа по габаритам являлась чуть меньше гостиной, поэтому кровать располагались не на линии дверей, а гораздо правее, и хоть она по размерам и убранству выглядела более, чем внушительно, но всё же легко помещалась в этой большой и светлой комнате.

Напротив двери располагалось высокое окно, обрамлённое тяжёлыми бархатными шторами, вот только сейчас все стекла в нём оказались разбиты, а пол до самой двери усыпан мелкими осколками. Графа в видимом пространстве не оказалось.

— Вперёд! — вновь скомандовал Сикс, и в этот момент перед спальней графа появилось новое действующее лицо, что нарушило все планы Сикса. Им оказался тот самый студент, очень решительно настроенный и, мягко говоря, недобрый.

* * *

Уже глубокой ночью граф Васильев забылся тревожным сном, но перед этим посетил оружейную комнату, где в задумчивости перебрал находящееся в ней оружие. Охотничьи ружья он сразу отложил в сторону, вернее, даже не прикасался к ним. Они ему не помогут и окажутся только помехой, ведь это не он станет охотиться, а другие на него. А значит, возможно применить только короткоствольное оружие, которого у графа имелось совсем немного.

Один пистолет, подготовленный Женевьевой, они уже подарили барону Дегтярёву, оставался только дамский револьвер, который он решил захватить для супруги, и массивный, старый револьвер, которым пользовался он, когда служил в армии. Револьвер производства САСШ фирмы «Смит и сыновья» был большим и надёжным, и имел барабан также на шесть патронов, что и новые модели, только калибр намного более мощный — девять миллиметров. Эх, молодость, молодость…

Забрав оба револьвера и коробки с патронами, граф аккуратно закрыл за собой оружейную комнату и вернулся в спальню.

— Дорогой, зачем нам револьверы в постели?

— Надо готовиться к худшему, Наталья, я что-то стал переживать после этого нападения, лучше уж иметь всегда оружие под рукой, чем его не иметь вообще.

— Но мы дома, в своём особняке, к тому же, под охраной?

— Да, но бережёного Бог бережёт! А на охрану надейся, а про самооборону не забывай, — скаламбурил в ответ граф, — я и тебе взял дамский, пусть лежит на твоей прикроватной тумбочке, а свой я положу возле себя.

— Ты аккуратнее, а то я думала, что буду спать с мужем, а приходится с револьвером.

— Не волнуйся, дорогая, спать ты будешь именно со мною, а не с револьвером, и на ночь я закрою дверь в нашу спальню.

— Но у нас же нет на ней засова?

— Зато есть замок, на него и закрою.

— Ты стал очень нервным, дорогой.

— Приходится, Наталья, и ты знаешь почему.

Супруга вздохнула и не стала продолжать разговор на эту тему, а начала укладываться спать. А ночью их разбудила чья-то попытка по-тихому вскрыть дверь.

— Кто это? — проснулась более чуткая на сон графиня.

— Не знаю, — шёпотом ответил ей граф, но боюсь, это по нашу душу, — и он полез под подушку за револьвером.

— Возьми мой сначала, я не смогу стрелять.

— Давай. Одевайся, только быстро и тихо, и прячься в шкаф.

— Мы как будто играем в любовников.

— Наталья, всё слишком серьёзно. Быстрее! — и словно в подтверждение его слов, в дверь стали откровенно ломиться, поняв, что тихо вскрыть дверь уже не удастся.

— Кто там? — крикнул граф, но ему никто не ответил, только стали грубо вскрывать дверь.

— Попробуйте, судари, любому, кто покусится на меня, я прострелю его глупую башку.

И эти слова проигнорировали, и тогда граф поднял дамский револьвер и, встав немного сбоку от двери, нажал два раза на спусковой крючок. А дальше начался ад ответной стрельбы, стреляло сразу несколько человек, отчего дверь буквально изрешетили, а незнакомый ему человек всё требовал сдаться и готовиться к смерти, упоминая его дочь в столь вульгарно-издевательском стиле, что граф понял: с такими людьми надо сражаться до конца, и поэтому не собирался сдаваться.

Шквальный огонь из револьверов принёс свои кровавые плоды: одна из пуль рикошетом попала графу в бок, ранив его в очередной раз, благо рана оказалась неглубокой из-за того, что пуля попала в него уже на излёте.

Кривясь от боли, граф выковырял из раны пулю, чуть ли не теряя сознание и стараясь не выдать свою боль, но всё же не смог сдержать болезненный стон, который услышала графиня. Она попыталась выбраться из шкафа, но он заставил её спрятаться обратно.

Уже в конце всей этой драмы он передал ей револьвер со словами.

— Наташа, я сделал всё, что мог, а ты, как жена офицера, знаешь, что с ним делать. Убей хотя бы одного, а потом лучше застрелись. А я приму последний бой у тебя под ногами, дорогая, как и положено дворянину и офицеру, с оружием в руках и лицом к врагу.

Сказав эти слова, граф сел в мягкое кожаное кресло, что стояло возле их кровати и напротив шкафа, выставил длинный ствол револьвера в сторону двери и стал терпеливо ждать конца. Графиня лишь успела задать ему последний вопрос.

— А что будет с Женевьевой? Они ведь с ней могут сделать, всё, что захотят⁈

Граф помедлил, прислушиваясь к себе, потом ответил.

— Дорогая, ты же умеешь чувствовать? Мне кажется, с ней будет всё хорошо, ты же слышала выстрелы в том крыле особняка, где находится её спальня?

— Да, это могла быть охрана.

— Не думаю, я верю в этого юношу, у него слишком сильная мотивация, которая не даст погибнуть ни ему, ни его любви.

— А нас, нас он спасёт?

— Нас он может и не успеть спасти, а вот её он спасёт точно. Я правильно сделал, что разрешил ему жениться на Женевьеве, она не пропадёт за ним, даже если наша империя погибнет. Такие люди выживут где угодно и всегда пойдут вперёд, не страшась ничего.

— Жаль, что мы этого никогда не узнаем.

— Светает, дорогая, светает. Прячься! — и граф вновь стал смотреть на дверь, контролируя последующие события, проигнорировав последние слова супруги.

Внезапно где-то далеко послышалась ожесточённая стрельба, которая быстро стихла, затем повисла пауза, взрыв бомбы, вновь пауза и, распахнув двери, в комнату вломились бандиты.

Граф давно уже держал револьвер не на весу, а возле пояса, устав держать такую тяжесть, поэтому выстрелил первый раз от живота. Он успел сделать три подряд выстрела, когда получил ответный, который сбросил его на пол. Он уже не слышал, как гремели другие выстрелы, как бежали выжившие, он просто потерял сознание, быстро и надолго.

* * *

Когда я добрался, наконец, до спальни графа, то мне открылась следующая картина. Перед спальней стояли, заняв разные позиции, пять человек. Двое штурмовали саму спальню, один всеми командовал и стоял поодаль, и двое перекрывали входы. Последние метры я уже бежал, слыша ожесточённую пальбу и особо не опасаясь, что в этом грохоте кто-то услышит мои шаги. За несколько секунд до своего появления я поднял щит, чтобы защититься от пуль, чем не оставил врагам ни одного шанса.

Меня заметили, но слишком поздно, почти не целясь, я нажал на спусковой крючок и всадил две пули в первого, затем переместил пистолет в сторону главаря, но тот успел среагировать и бросился на пол, начав стрелять в меня из маузера.

Пули, влетев в щит, стали вязнуть в нём, ослабляя защиту, тут же к стрельбе подключился анархист, что стоял напротив, охраняя второй выход, я сместился вправо и начал стрелять сначала в него, затратив три патрона, затем сразу же переместил пистолет в сторону главаря, лежащего на полу с маузером.

Он видимо надеялся на то, что у меня закончатся патроны, но напрасно, полный магазин как раз позволял мне настреляться вволю. Выстрел, выстрел, выстрел, наша дуэль длилась мгновения, в ходе которых главарь катался по полу, как балласт на борту корабля во время шторма.

Поймал я его в точный прицел двумя выстрелами, сначала ранив в ногу, а потом, когда он закрутился от боли, в грудь. Не тратя больше на него время, я ринулся в сторону открытой спальни.

Патроны маузера, как и сам пистолет главаря, оказались очень мощные, сил на поддержание защиты я истратил много, и сейчас всё решала быстрота: или я, или они. Заскочив в спальню, я увидел распластанного на полу анархиста в луже крови, и заметил лежавшего в кресле старого графа, за которым стоял другой анархист и целился в меня в упор.

Мы выстрелили одновременно, вернее, у бандита получилось выстрелить немного раньше меня, и на этот раз я чуть не пропустил удар, так как пистолет, из которого стрелял этот анархист, оказался неизвестной мне модификации и явно лучше моего.

Щит выдержал удар двух выстрелов и схлопнулся, благо мои пули тоже попали в цель и, откинув на шкаф уже безвольное человеческое тело, завершили его земной путь таким нетривиальным способом. Однако анархист был ещё жив, а у меня оставались патроны, и я не собирался их жалеть. Два выстрела, одному и второму, и можно перезаряжать пистолет.

Я перезарядил пистолет, сунув его за пояс, и достал из кобуры револьвер. Глянул на графа, но не стал его трогать. Пока я не разберусь с врагами, которые здесь ещё находятся, бессмысленно помогать ему. Щит схлопнулся на время, оставив меня без прикрытия, и пока не восстановится энергия дара, я так же уязвим, как и все остальные смертные. Интересно, где же графиня, не иначе под кроватью или в шкафу, что застопорил своим телом убитый анархист.

Осторожно выглянув за дверь, я убедился, что лежащие там анархисты мертвы, кроме главаря, но тому явно не хотелось ничего, кроме как убрать свою боль. Я подошёл к нему и понял, что допрашивать его бесполезно, и ткнул стволом револьвера ему в рану. Тот вскрикнул и потерял сознание, оно и к лучшему, никого жалеть я не собирался.

Все эти события сильно ожесточили меня, к тому же, ждать в любой момент удара в спину — так себе удовольствие, мне это не нравится. Оглянувшись вокруг, я убрал револьвер и стал наскоро снаряжать пустой магазин к пистолету, роясь в карманах и оглядывая комнату. Больше всего меня заботило то, что я не знал, сколько человек напало на особняк.

Вместе с лежащими здесь, я убил около пятнадцати человек. Думаю, что далеко не всех, а значит, придётся устраивать охоту на волков, но Женевьева и граф с графиней… Их надо защитить в первую очередь, но как мне разорваться⁈ Вспомнив о них и о том, что мне надо срочно чего-нибудь съесть, я вошёл обратно в растерзанную пистолетными выстрелами спальню, прихватив с собой маузер главаря.

Комната сейчас предоставляла страшную картину: вся залитая кровью, как графа, так и двух убитых анархистов, с множественными пулевыми отметинами на стенах и окнах, с разбитой пулями мебелью. Наклонившись над графом, я взял его на руки и, с трудом подняв, уложил на постель, расстегнув на нём одежду, чтобы обозреть раны.

Осмотр показал, что графу достались две пули. Одна рана оказалась лёгкая и уже почти не кровоточила, а вот вторая пробила грудь и, если не оказать экстренную медицинскую помощь, то дела будут плохи, к тому же, граф ещё не успел оправиться от прошлых ранений. Вот же, суки! На всё готовы идти, лишь бы добить человека.

Графа надо срочно перевязать и вообще заняться его ранами, а мне некогда, ведь опасность ещё не до конца миновала, но здесь должна быть графиня? Где она прячется?

— Графиня, это Дегтярёв, где вы?

Услышав и узнав мой голос, в дверь шкафа изнутри стали стучать, но не смогли открыть, мешала голова убитого. Оставив графа, я шагнул к шкафу и, схватив за ногу труп анархиста, оттащил его от дверцы, освободив её. Шкаф дрогнул и распахнулся, явив бледную и испуганную графиню в самом растерзанном виде, но с решительно поджатыми губами и с дамским, короткоствольным револьвером в руке.

— Барон! Слава Богу! Как я рада видеть вас! — и практически тут же она вспомнила о муже. — Что с графом?

— Ранен, я положил его на постель, займитесь им, ваша светлость, я всё равно тут беспомощен, мне ещё нужно очистить весь особняк от других бандитов и привести Женевьеву. Он без сознания, я думаю, что его можно спасти, хоть раны, которые он получил, достаточно тяжелы.

— Сейчас. А что с Женевьевой, она жива?

— Да, я спас её и сейчас она прячется, пока особняк наводняют анархисты. Особняк не очищен от них, и никто не сможет гарантировать, что нас всё же не убьют.

— Но должна же приехать полиция! Я слышала взрыв, его слышали многие, они должны уже приехать.

— Это я кинул бомбу. Должна, но когда это произойдёт — неизвестно, боюсь, что уже слишком поздно.

— Вы нас спасёте?

— Да, но мне нужно восполнить свои силы, мой дар практически на исходе, уже второй раз за сегодня.

— Я поняла, я займусь оказанием помощи графу, а вы делайте то, что должны делать, и подождите, еда есть в комнате, что находится дальше по коридору. Дверь чёрная, с белым узором, она расположена слева, совсем недалеко. Там вы сможете быстро утолить голод перед тем, как добить остатки бандитов.

— Спасибо, я обязательно воспользуюсь вашим советом.

— Действуйте, барон, и знайте, с этого момента наша дочь будет принадлежать вам, чтобы не случилось.

— Благодарю Вас! — кивнул я и вышел из комнаты, непрерывно оглядываясь вокруг. Главарь анархистов по-прежнему лежал без сознания, хотя и мог скоро очнуться. Что с ним делать дальше, я не знал, допрашивать долго и муторно, да и не умею я. Поэтому я просто подошёл к нему, глянул и вновь ткнул стволом револьвера ему в рану, тот вздрогнул и обмяк, значит, пришёл в чувство и притворялся. Обыскав его, я разжился какими-то значками и переложил их себе в карман, потом разберусь, что за знаки. Маузер его я не взял, а оставил на постели рядом с графом. Тяжёлый пистолет, а у меня и своего оружия хватает.

За те несколько минут, что я провёл внутри спальни, ничего существенно не изменилось, и я быстро пошёл в сторону комнаты, где предполагалась еда, надеясь, что никого на своём пути не встречу.

Нужная мне комната оказался метрах в десяти, узнав её по описанию, я толкнул дверь и оказался в небольшом приятном помещении, я бы назвал его буфетной. Здесь стояли бутылки с разными напитками, как алкогольными, так и безалкогольными, и размещалась различная еда, типа сыра и всяких закусок, что могли не портиться целыми сутками, а также различные кексы и сухое печенье.

Здесь же стоял полный кипячёной воды самовар. Схватив, что попалось под руку, я быстро стал жевать и запивать, и почти сразу же выскочил из комнаты, держа в одной руке взведённый пистолет, а в другой раскрытую плитку шоколада.

Пройдя анфиладу нескольких комнат, я вышел в длинный коридор, что вёл к парадной лестнице, и здесь встретил очередного противника. Мой щит ещё не успел восстановиться, поэтому я осторожничал и не лез, что называется, на рожон. Прицелившись навскидку, я выстрелил и промахнулся, пуля улетела в сторону, в ответ в меня тоже стали стрелять.

Перестрелка длилась недолго, и мой противник решил ретироваться, ища помощи. А я настороженно огляделся, высматривая других врагов. В коридоре находились огромные окна, в которые я мог рассмотреть большую часть двора, и я понял, что мне одному весь особняк не обыскать.

Судя по ощущениям, сейчас где-то около пяти утра, скоро начнёт светать, а через полчаса начнёт приезжать прислуга, да и полиция уже должна прибыть. Грохот выстрелов из особняка перебудил уже всю округу, хотя прошло, наверное, минут пятнадцать всего лишь, но всё же.

— Может, они все сбегут? — невольно сказал я вслух и, не торопясь, пошёл дальше, выйдя к парадной лестнице, и тут за меня взялись всерьёз.

Глава 19 С тобой и навсегда!

Организация анархистов не предполагала отступления без команды, даже если эту команду отдать сейчас некому. В группе диверсантов, напавших на дом графа Васильева, имелись целых два нештатных заместителя, один из которых находился снаружи особняка, а другой непосредственно участвовал в штурме.

По развернувшейся в особняке ожесточённой стрельбе контролирующий наружную охрану диверсант по прозвищу Твэлв понял, что дела их плохи, чего случиться просто не могло! А уже после гранаты, брошенной из окна на одного из террористов, стало окончательно ясно, что они не выполнили свою задачу, и чем это грозит всей команде, он понимал и без слов Сикса.

Твэлв, конечно же, не знал, что второй заместитель диверсионной группы в это время уже был мёртв, а сам руководитель лежал возле спальни графа без сознания, но догадывался о подобных вариантах, иначе получил бы соответствующий сигнал, а его никто не отдавал. Сейчас перед ним стоял выбор: убираться отсюда либо попытаться выполнить акцию, чем спасти и себя, и свою группу от огромных неприятностей уже со стороны руководства ложи.

Цель ставилась: выполнить задачу или вообще не возвращаться, поэтому оставался только один выход — собрать всех людей и завершить начатое дело любой ценой. И даже если успеет прибыть полиция, то уйти от неё, пусть и в небольшом составе, но всё равно удастся. По крайней мере, он на это надеялся, что же, настало время пойти на крайние меры…

У него в кармане имелся довольно вычурный свисток, по трели которого каждый из команды, её услышавший, обязан явиться к издавшему сигнал максимально быстро, невзирая на любые обстоятельства. Такой же имелся и у мастера, и у его первого помощника, но они молчали, значит, идти на риск следует ему. Достав свисток, Твэлв выдул из него пронзительную для слуха короткую мелодию, повторив её ещё два раза.

В уже разорванной выстрелами предрассветной тиши особняка раздалась переливчатая трель необычной тональности, что легко разнеслась по всей территории, собирая участвующих в штурме к носителю этого самого свистка. Не прошло и минуты, как возле Твэлва начали появляться тени членов их диверсионной группы, оставшихся в живых. Только набранных бандитов не оказалось, но у них имелась на то уважительная причина — они все были мертвы к этому времени.

Твэлв быстро оглядел всех прибывших, наскоро пересчитав. Всего пришедших оказалось девять человек. Времени искать остальных не оставалось, главное — убить графа и желательно членов его семьи, а для этого нужно понять, кто смог вывести из строя пятнадцать человек их команды.

— Быстро, кратко рассказывайте, кто и что видел по ходу боя? Кто на нас напал, кто оказывал сопротивление, кого из наших видел убитыми. Ты! — ткнул он пальцем в первого попавшегося.

— Двоих я видел наших, оба убиты наповал.

— Кто их убил?

— Студент, наверное.

— Видел его?

— Нет, только слышал выстрелы.

— Ты? — ткнул он пальцем в следующего.

— У комнаты графа была заваруха, там всех побили, кто с Сиксом пошёл.

— Кто побил?

— Не знаю точно, я охранял главный вход, услышав перестрелку, побежал на помощь, как раз нарвался на одиночку. Мы с ним стали перестреливаться, но у него пистолет лучше, и он умеет с ним обращаться, пришлось отступить за помощью, а после я услышал твой сигнал.

— Понятно. Ещё кто что видел или слышал?

Видели и слышали почти все, о чём и сообщили в кратких рассказах. Твэлв быстро понял и оценил общую картину: оказавший сопротивление являлся одиночкой, но опасным, кроме того, не совсем понятно, как он смог уничтожить всех, не получив при этом ранений. Виртуоз защиты или виртуозный стрелок⁈Вряд ли. Скорее всего, он обладал даром, но вот каким? Однако, все видели и слышали перестрелку, тут явно не использовался боевой дар, хотя возможно всё, в том числе и мастерское владение оружием или скрытностью.

Думать и гадать Твэлв не собирался из-за недостатка времени, и сразу понял для себя одно: сейчас они пойдут все вместе в спальню графа и покончат там и с ним, и с его защитником. Десяти человек для этого вполне достаточно, погибли не самые лучшие, и часть профессионалов стояла рядом, так что, шанс довершить начатое у них имелся вполне большой.

— У кого есть бомбы?

Бомбы оказались у пятерых.

— Готовьте их, как только повстречаем этого урода, то сразу начнём закидывать его бомбами, каким бы он там ни оказался стрелком, а против бомбы ничего сделать не сможет, он один, а нас десять. Как только графа и графиню убьём, то сразу сваливаем.

— А как же его дочь-красотка?

— Если с ними застанем, то и её валим, если нет, то уже не хватит времени разобраться с ней, иначе нас поймают и, сами знаете, чем всё закончится.

Все знали, и вопросов больше никто не задал.

— Вперёд! — коротко скомандовал Твэлв и побежал к главному входу, вслед за теперь уже своими подчиненными.

* * *

Я успел спуститься на второй этаж и, повернув сначала налево по коридору, вернулся обратно, осторожно заглядывая по пути во все окна. Всматриваясь в темноту, успел заметить, как на территории особняка стали собираться неизвестные люди, спеша со всех сторон к отдельной небольшой беседке, расположенной недалеко от главных ворот. Со второго этажа вести наблюдение за перемещением бандитов оказалось трудно, поэтому я спустился на первый этаж, понимая, что он уже пуст. Так и случилось.

Пройдясь по коридору, я нашёл удобное для слежки место и, выглянув в очередное окно, увидел, как небольшая кучка собравшихся анархистов решительно двинулась к особняку, рассыпавшись широким фронтом.

Судя по их намерениям и направлению движения, они собирались вновь войти через главный вход, а часть — влезть в окна. Силы распылять они не стали, а собравшись, двинулись все разом, хотя для меня гораздо страшнее бы оказалось, если они разделились и пошли через разные входы, но время поджимало и их, и меня. Мне нужно потянуть время, и чем больше, тем лучше, им же быстрота давала больше шансов выжить.

Ситуация создалась почти патовая, но с их численным преимуществом и борьба сейчас пойдёт не на жизнь, а на смерть, причём в самом, что ни на есть, прямом смысле. Где-то там, на третьем этаже прячется Женевьева, а чуть ближе — беспомощный граф и графиня, вся вина которых только в том, что граф являлся генерал-губернатором.

Между тем анархисты приближались, не давая мне времени тщательно обдумать собственные действия. С того места, где я занял позицию, оказалось довольно удобно стрелять, а ещё можно кинуть бомбу, которую я захватил с собой.

Конечно, я ей воспользуюсь, но сначала стоит пострелять. В пистолете сейчас находился самый небольшой магазин. Я его быстро заменил и, отойдя от окна на пару шагов, приступил к стрельбе. Первая же пуля, разбив вдребезги стекло, отправилась дальше, ни в кого не попав, следующая оказалась зажигательной и, сверкнув огнём, впилась в одного из анархистов, бежавших в мою сторону, свалив его с ног.

Его дикий крик услышала, мне кажется, вся округа, я стал ожесточённо стрелять, расходуя на нападавших весь магазин, пока он не опустел. А дальше я, не задумываясь, швырнул бомбу, мощный взрыв от которой взметнул вверх клочки земли, пучки травы и ногу одного из незадачливых террористов, на этом моё везение закончилось.

Террористы залегли и открыли по мне бешеный огонь, отчего я подался назад, спрятавшись за простенок, а затем стал отступать, забежав в одну из комнат, это меня, собственно, и спасло. Буквально тут же в открытое окно влетели сразу две гранаты, а в соседнее — ещё одна. С диким грохотом они разорвались, одна за другой, засыпав всё окружающее пространство осколками. Троекратная взрывная волна прошлась по коридору, сдирая со стен картины, роняя на пол гипсовые и мраморные бюсты и засыпая осколками оконного стекла весь пол.

В нескольких местах даже загорелись тяжёлые шторы от разрывов, а сам коридор наполнился вонью сгоревшего пироксилина и пороха, в общем, нарисовалась полная картина сражения в отдельно взятом особняке. Чертыхаясь и тряся головой, гудящей, как набат, я выскочил из комнаты, поменял магазин и понёсся в сторону лестницы, надеясь опередить анархистов и не допустить никого из них до второго этажа.

Вновь началась ожесточённая перестрелка, в ходе которой я лишь изредка применял щит. Энергии осталось совсем мало, она едва восстановилась, но деваться мне некуда: либо бой, либо в отбой. В перестрелке меня выручил пистолет, который граф мимоходом назвал «Стоп», чему я не придал значения тогда, а сейчас вот в дыму и крови вдруг вспомнил.

Его боеприпасы оказались особенно хороши, жаль, что я не понял назначение каждого, но пара патронов оказалась с бронебойными пулями, и анархиста, спрятавшегося за стеной, одна из них достала всё равно. Пробив кирпичную кладку, пусть и тонкую, пуля попала прямо ему в живот и отбросила в сторону уже тело, потерявшее сознание от боли. Это поразило оборонявшихся вокруг него подельников, их пыл несколько угас, никому ведь не нравится умирать, а умирать столь тяжко — вдвойне.

За несколько минут нашей ожесточённой перестрелки я с помощью гранаты и пистолета ранил троих и убил двоих боевиков, а сам пока оставался цел и невредим. Время шло, звуки нашего боя отчётливо разносились по округе, перебудив всех, кто ещё спал в это время, а полиция всё не приезжала. Да и не только полиция: ни армейских частей, расквартированных в Великом Новгороде, ни жандармов — никого до сих пор в особняке не наблюдалось, что очень странно.

Все эти мысли мелькали у меня в голове не от того, что я ожидал помощи, а скорее от отчаянья, потому что постепенно кончались патроны, поэтому я решил отступать на второй этаж, где и занял позицию на лестнице, изредка отстреливаясь и не пытаясь атаковать. Мой дар понемногу восстанавливался, и я копил энергию для решительного броска, чтобы выжить и победить. Всё должна решить последняя атака!

Меня попытались выдавить с лестницы, ринувшись в атаку вдвоём, но я быстро остудил пыл нападающих всего лишь с помощью одного магазина. Они торопились, поэтому совершали ошибки, а я никуда не торопился, и ещё один труп анархиста украсил главную лестницу особняка. Остальные остереглись безрассудно лезть, я уже стал думать, что дождусь помощи, либо смогу легко справиться с оставшимися террористами, и ошибся, причём очень горько. Ведь я не знал, что творится позади меня.

* * *

Твэлв не ожидал такой прыткости от своего оппонента, ведь не успели они вновь пойти на штурм, как сразу же оказались атакованы тем самым студентом, что сначала открыл одиночный огонь из пистолета, а затем швырнул в них гранату. Это оказалось неожиданностью для всех, ведь применение бомбы в их сторону никто не предполагал.

Понеся потери, террористы замешкались, но быстро оправились и закидали в ответ бомбами этого героя. Три подряд взрыва ошеломили округу, Твэлв не сомневался, что уж теперь в особняк непременно нагрянут все, кто должен, но всё же, минут десять у них в запасе оставалось, шеф обещал, что обеспечит медлительность всех имперских служб, а он слов на ветер не бросал.

Гранаты разнесли пару комнат на первом этаже, но студента так и не убили, о чём они узнали после череды очередных выстрелов. Завязалась перестрелка, в которой этот странный студент умудрился сдерживать их продвижение наверх и смог одного убить и ещё одного ранить. И тогда Твэлв отчётливо понял, что ему нужно искать обходной путь, зайти со спины и убить сначала графа, а потом уже и этого студента.

Оставив всех боевиков на лестнице, чтобы держать в напряжении студента, и не став брать никого с собой, он отправился по обходной лестнице на третий этаж, к спальне графа,довершать начатое дело. План здания у него плотно сидел в голове и, относительно быстро добравшись до запасной лестницы, Твэлв быстро поднялся по ней на третий этаж и бросился в нужную сторону.

Спальня графа оказалась открыта, перед ней лежали трупы расстрелянных боевиков, здесь же лежал и мастер, кто из них точно ещё мог оказаться жив, Твэлв разбираться не стал, а сразу зашёл в спальню, откуда слышались причитания графини.

Его взгляду открылась следующая картина: на постели лежал тяжелораненый граф, возле которого хлопотала графиня, пытаясь оказать первую медицинскую помощь. Она не успела правильно среагировать на появление неожиданного посетителя и теперь просто застыла, глядя на него.

— Мёртв? — уточнил у неё Твэлв.

Графиня хотела что-то ответить, но не в силах оказалась сказать ни ложь, ни правду. Твэлв и сам всё прекрасно понял.

— Видимо, нет, хотя раны тяжелы, но ничего, избавим же его от мучений, сударыня, — и он наставил револьвер на лежащего графа, целясь тому в голову и наслаждаясь самим моментом своей власти.

— Мама! — внезапно послышался от двери девичий голос, Твэлв резко обернулся и выстрелил, не целясь.

Девушку спасло только то, что она успела увидеть спину чужого человека и отпрянула назад, пуля скользнула по её виску, одновременно оглушив и порвав тонкую кожу.

Женевьева пошатнулась, её левая нога неловко подвернулась, и девушка упала навзничь на толстую и пушистую ковровую дорожку, что устилала пол перед спальней графа. По её виску стала обильно сочиться кровь, и Твэлв понял, что попал точно!

— Женя!!! — вне себя закричала графиня и, схватив лежащий возле неё короткоствольный револьвер, начала стрелять.

Твэлв успел выстрелить в ответ, попал в руку графини, но получил три пули подряд в живот, схватился за него и медленно свалился на пол, зажимая раны ладонью. Графиня охнула, выронила револьвер, попыталась встать, голова её закружилась, и она упала на постель, неловко подвернув под себя раненую руку. Простынь тут же окрасилась красным.

* * *

Я услышал позади себя сначала выстрел, а потом отчаянный женский крик: «Женя!».

— Что? — обернулся я назад и услышал, как часто захлопал выстрелами мелкокалиберный револьвер. В этот момент я всё понял, а поняв, во мне что-то перевернулось, вне себя от ужаса я бросился бежать к спальне графа, надеясь успеть, и уже подбегая, понял, что не успел. Прямо возле входа в спальню лежала Женевьева, вытянувшись во весь свой рост, а по её виску медленно скатывалась тягучими каплями алая кровь.

Во мне что-то подломилось и, бросившись внутрь спальни, я увидел стоящего на коленях боевика, два выстрела в упор разорвали ему голову в клочья, забрызгав мозгами стены и постель, на которой лежал граф, по-прежнему без сознания, и графиня у него в ногах. Под ней уже расплывалось кровавое пятно.

— Нет! Нет!!! — закричал я вне себя от ужаса — Женевьева! Женя, Женечка, любимая, дорогая, единственная, — кричал я вне себя, бросаясь назад к девушке, и упав перед её телом на колени, зарыдал.

— Женя, Женя, Женя! — тормошил я её, заливая слезами бледное лицо, но девушка, пребывая без сознания, не отвечала мне и не реагировала на прикосновения моей руки.

Приложив руку к её лицу, я почувствовал на ладоне её кровь и обезумел. Во мне откуда-то изнутри вдруг поднялась тёмная, чёрная, как смоль, волна гнева, тяжелого, убийственного, яркого, испепеляющего всё на своём пути.

— Ну, сейчас, сволочи, я вам покажу, как умею ненавидеть!

Первым своё получил лежащий без сознания, но ещё живой главарь, ему досталась всего лишь пуля, а вот остальным пришлось гораздо хуже. Я вернулся к лестнице и, преобразовав свой щит, стал бить им, как будто всегда так делал.

Тяжёлые, кроваво-красные болты собирались в его центре и, отрываясь, устремлялись к врагу, а попав, разрывали тело надвое, либо раскрывая его наружу, либо вырывая огромную дыру в том месте, куда попадали. Наверное, в тот момент я выглядел очень страшно, не знаю и очень плохо помню, что делал.

Я уничтожил всех, кто находился на лестнице, спустился во двор и нашёл оставшихся террористов. Уничтожив их, я заканчивал прочёсывание особняка, когда приехали жандармы, затем полиция, после них военные, и я, кажется, не разобравшись, чуть не убил кого-то из них. Но к тому времени мои силы уже находились на исходе и, использовав все резервы организма, я перестал нападать.

Поняв, что помощь всё же пришла, когда всё самое худшее уже случилось, я вернулся к Женевьеве и, упав рядом, крепко обнял её, сказав.

— Женевьева, если ты меня слышишь! Я хочу только одного: быть с тобой и навсегда! Ты слышишь меня, Женя⁈ С ТОБОЙ И НАВСЕГДА! — и потерял сознание.

Секретно. Не подлежит разглашению. Запрещено к копированию. Отпечатано в трёх экземплярах. Экземпляр № 3. Начальнику Отдельного корпуса жандармов.

Выписка из рапорта дежурного офицера отдельного корпуса жандармов капитана Нефёстова С. В.

Я, капитан Нефёстов, дежурный офицер главного управления жандармов по Великому Новгороду, совместно с дежурным врачом кареты скорой помощи городского управления Великого Новгорода гражданином Патрикеевым О. Ф., осмотрел трупы неустановленных лиц, обнаруженных на территории особняка и прибывших в него с целью убийства семьи графа Васильева и всех находившихся там в ночное время домочадцев.

Осмотр показал, что большая часть нападающих погибла в ходе перестрелки, поражённая пулями калибра девяти миллиметров из пистолета, подаренного графом Васильевым барону Дегтярёву накануне, а один из них с помощью кинжала, описание которого прилагается к данному рапорту. Также один из найденных оказался убит из револьвера, принадлежавшего графу Васильеву. Все остальные тела несут на себе признаки поражения неизвестным боевым даром страшной разрушительной силы, природа которого неясна и не определена в виду отсутствия у следственной группы необходимого оборудования и квалификации. Характеристика поражения различается, раны делятся на сквозные или рваные, что аналогично поражению от снарядных осколков. Края раны чистые, как будто плоть вырвали и одномоментно испарили, сами тела вызывают отторжение всем видом страшной смерти, которую приняли боевики-анархисты, при этом сильно влияя на психику человека, обнаружившего подобное.

Как выяснено, носителем данного боевого дара является барон Фёдор Дегтярёв, обнаруженный на месте произошедшего побоища и с трудом приведённый в чувство дежурным доктором гражданином Патрикеевым, благодаря которому мы не понесли потерь от необдуманных действий барона Дегтярева. Придя в себя, барон удалился к телу находившейся без сознания в результате лёгкой контузии дочери графа Женевьеве Васильевой и, обняв её, потерял сознание на глазах у всех прибывших на оказание помощи пострадавшим в результате нападения.

В ходе последующего осмотра особняка были обнаружены тела трёх убитых террористами охранников и двух женщин из числа ночной прислуги, тридцати пяти и сорока лет от роду. А также двадцать пять тел нападавших, двоих из которых опознать не удастся ни при каких обстоятельствах, из-за огромного количества ран, полученных ими в результате боя с бароном Дегтярёвым. Вокруг особняка никого больше не обнаружено, в связи с чем стоит предполагать, что вся группа террористов, состоявшая из двадцати пяти человек, участвующих в нападении на особняк графа Васильева, уничтожена в полном составе. Других данных не имею.

ротмистр Нефёстов А. В. Подпись. Дата.

Глава 20 Любовь, похожая на сон

Нападение на особняк графа Васильева вызывало огромный общественный резонанс, в ходе которого были вручены дипломатические ноты двум европейским государствам, а также уволены должностные представители ведомств, отвечающих за безопасность первых лиц Склавской империи, и проведены кадровые перестановки.

Штатное количество полицейских увеличили в два раза, с изданием отдельного приказа по ведомству и пересмотром финансовых смет, выделенных Министерству внутренних дел из министерства финансов Склавской империей.

Граф Васильев выжил, но вследствие полученных тяжёлых ранений остался инвалидом, из-за чего был отправлен на досрочную почётную пенсию. Графиня Васильева, получив легкое ранение, быстро оправилась, хоть и ходила долгое время с перевязанной рукой. Сложнее всего оказалось с бароном Дегтярёвым, который от горя потерял сознание, обнимая свою невесту, его так и нашли, лежащим возле неё.

Женевьева очнулась после оказания медицинской помощи и в дальнейшем приняла самое деятельное участие в оказании помощи своему жениху — барону Дегтярёву и восстановлении его здоровья, как физического, так и душевного.

Юная графиня, как только пришла в себя, оказалась очень настойчивой, выразив желание взять на себя роль сиделки в закрытом лечебном учреждении, куда поместили барона Дегтярёва, но её пустили туда только через неделю.

Сам Дегтярёв пребывал в бессознательном состоянии на протяжении трёх суток, чем вызывал немалый переполох не только в данном лечебном учреждении, но и в высших аристократических кругах Склавской империи, где знали доподлинно, что и как произошло, и понимали, чем всё могло закончиться, не окажись он в особняке.

Кроме того, сам факт столь необычной битвы заинтересовал всю профессуру, занимавшуюся профильными медицинскими исследованиями и изучениями дара. Каждый из учёных, кто получил о том сведения, догадывался, что стал свидетелем поистине уникального события и спешил принять в изучении данного феномена самое деятельное участие, но вот сам носитель этого уникального дара находился без сознания, и его здоровье могло окончательно не восстановиться.

Женевьеву сначала не пускали к барону, да ей хватало забот и без того. Раненая мать и едва не ушедший к Богу отец тоже требовали внимания, а кроме того, на юную графиню свалилась куча новых забот, но узнав, что Дегтярёв не приходит в сознание третьи сутки, она устроила настоящий скандал в жандармском управлении, буквально подняв на ноги всё начальство Великого Новгорода.

Женевьева нашла, что сказать: как они оказались беззащитны, и что к ним на помощь никто не приехал, а когда приехали, то всё уже полностью закончилось. И что она невеста барона, и он отдал за неё своё здоровье, а если смотреть правде в глаза, то и практически жизнь. И у них нет никакого морального права не пускать её к нему. А кроме того, её присутствие поможет ему прийти в полное сознание (а ещё она является дочерью бывшего генерал-губернатора этой самой губернии).

Неизвестно, какой из её аргументов сыграл весомую роль, но с ней согласились и допустили к барону Дегтярёву. И вот она сейчас сидела у его постели, нежно держа за руку. Рука Фёдора, еле тёплая, покрытая порезами, возбуждала в сердце Женевьеве щемящее чувство. Увидев в первый раз своего жениха, после всех событий, она не сдержалась, став громко рыдать, и Фёдор её услышал, его веки дрогнули, но он не смог очнуться, вновь погрузившись в забытьё.

Доктор, что присутствовал при посещении, тут же попросил её на выход.

— Сударыня, вам больше нельзя. Вас услышали, но состояние больного ещё слишком критическое, не стоит его шокировать слезами. Мы приложим все усилия, чтобы он пришёл в себя, в том числе, и с вашей помощью, но приходите уже завтра, на сегодня ему впечатлений более, чем достаточно.

— Но он меня же не слышит?

— Слышит, мадмуазель, слышит, и это видно по его реакции. Поэтому прошу вас обязательно прийти завтра, где-нибудь после обеда. Готовы?

— Да, я обязательно приду.

— Тогда ждём-с.

Женевьева, утирая слёзы тонким батистовым платочком, поспешно вышла, понимая, что доктор прав. Одетая в чёрное, приталенное платье, доходящее до каблуков её кожаных сапожек, она выглядела бледной и встревоженной, и носила траур по всем произошедшим событиям. Слава Богу, Фёдор совершил невозможное и успел вовремя, однако он подумал, что её убили, поэтому потерял сознание. Погруженная в тягостные мысли и воспоминания, она до сих пор не верила, что всё случившееся — правда.

Всё происходило словно в страшном сне, где калейдоскоп событий сменялся с такой быстротой и сопровождался такими ужасами, что всё казалось просто кошмаром, и, тем не менее, всё происходило наяву.

Один эпизод больше всего занимал мысли девушки, его она не помнила точно, или может ей всё показалось⁈ Когда она лежала без сознания, то почувствовала, как Фёдор что-то сказал, и эти слова отозвались в её сердце такой болью, и в то же время такой радостью, что она как будто услышала эти слова самой душой, но вот вспомнить, что именно ей сказал Фёдор, она не могла. Теперь оставалось надеяться, что Фёдор, когда очнётся, вспомнит их и вновь скажет, теперь уже глядя в её глаза, а не сидя над раненым телом.

Ах, как хотела она сейчас слиться с ним в поцелуе, прижаться к его груди, соединиться с ним в одно целое, как морально, так и физически, но он пока оставался без сознания. Ничего, она сможет ему помочь и станет приходить каждый день, и даже ночевать рядом, если на это потребуется её воля и силы. Она на всё готова ради него, на всё!

Её пропустили в больничную палату на следующей день, в оговорённое время. Увидев по-прежнему лежащего без сознания барона, она начала тихо всхлипывать, но с разрешения врача, взявшись за руку своего любимого, быстро успокоилась. Тепло его руки наполнило её сердце надеждой и любовью, что до этого покрылась пеплом несчастья, а сейчас вновь вспыхнула открытым огнём.

— Фёдор, любимый, очнись, я люблю тебя! — стала она шептать ему слова, что шли из самого её сердца.

Сначала она говорила это шёпотом, а когда врач оставил их наедине, более громко, опустив взгляд, она погладила руку юноши, а когда подняла лицо, то буквально уткнулась в его широко раскрытые глаза.

— Я в раю? — прошептали его губы.

Радость вспыхнула в груди Женевьевы, и это тут же отразилось в её глазах, она торопливо ответила.

— Нет, Федя, ты в больнице лежишь, и находился без сознания уже четвёртые сутки.

— Но тебя же убили бандиты, Женя?

— Нет, ты ошибся, я просто была в беспамятстве, меня пуля контузила и кожу рассекла, я упала и потеряла сознание, видишь, у меня пластырь на виске? — и она повернула к нему раненую голову.

— Вижу, но не верю, я в раю, просто в раю, а ты ангел, что принял обличье моей любви.

Женя смотрела на Фёдора, на его блуждающие глаза, ещё полностью не отошедшие от шока, и понимала, что ей нужно сделать сейчас что-то такое, чтобы он поверил ей, а то он снова впадёт в беспамятство и неизвестно когда очнётся, и очнётся ли вообще. Женевьева испугалась и сделала то, что, по её мнению, должно было обязательно убедить Фёдора, что она жива.

Взяв руку Фёдора, она внезапно приложила её к своей груди и нажала на неё, чтобы он в полной мере ощутил через лиф платья её упругую плоть, которую он наверняка почувствует, и которая не оставит ни одного мужчину равнодушным. Так оно и случилось, Фёдор не сразу осознал, что он держит в руке, а когда осознал и невольно сжал, то вздрогнул, стал краснеть и отпустил руку.

— Чувствуешь, что я живая?

— Да.

— Фёдор! — Женевьева в мгновенном порыве бросилась вперёд и упала на грудь юноши, заливая её слезами.

— Я живая, живая, и ты живой. Очнись, Фёдор, я люблю тебя, слышишь, люблю и хочу за тебя замуж, и детей от тебя хочу, таких же, как ты, сильных, храбрых, честных и самых, самых лучших, — и, прижавшись всем телом к юноше, она принялась плакать навзрыд.

Хлопнула дверь, это явился доктор и вежливо сказал.

— Мадмуазель, прощу вас успокоиться, я вижу, что вы вернули к жизни моего пациента, значит, я могу не волноваться за него, но вы перегружаете его сознание переживаниями, на сегодня ему хватит. Он очнулся, увидел вас живой и здоровой, теперь ему требуется время на осознание этого. Прошу вас, успокойтесь, у вас ещё есть десять минут, после чего прошу вас уйти до завтрашнего дня, дабы дать возможность барону восстановиться.

— Да, да, хорошо, — Женевьева «отлипла» от юноши и, утирая на ходу слёзы платочком, направилась на выход. Уже возле самых дверей она резко обернулась и абсолютно другим голосом, строгим и в то же время очень тёплым, сказала.

— Фёдор, я завтра приду в это же время и хочу, чтобы ты меня ждал, как свою невесту, и ничего плохого не думал ни о себе, ни обо мне. Ты спас всю семью, мы все выжили, правда отец останется инвалидом, но его успели спасти благодаря тебе. Помолвка состоится в течение недели, как тебя выпишут, этот вопрос в отношении нас родителями решён окончательно! — и, не дожидаясь ответа, она развернулась и вышла, в предусмотрительно открытую ею дверь.

* * *

Пребывая в тяжёлом забытье, я словно очутился в совсем другом мире, в мире, где полно и страхов, и горя, и настоящего, а не придуманного сумасшествия. Это оказался мой мир, но изнаночный, мир моих страхов, огорчений и утрат. Мир без сновидений, но имеющий свои кошмары, что рождало моё подсознание. Я ходил по нему, не в силах выбраться из липких объятий, и в то же время смирившийся и уже и не пытающийся из них выбраться.

Может я и смог бы выйти из него самостоятельно, но только с напряжением всех моих душевных сил, что оказались подорваны гибелью Женевьевы, как я тогда думал. Я бы так и ходил по кругу, блуждая по болотам Хмари собственного подсознания, отбиваясь от орд пучеглазых и носатых тварей, если бы в него не постучались слезами.

Сначала на меня словно подул порыв чистого, насыщенного свежестью ветра, затем обдало горячими эмоциями, и я почувствовал, что ко мне обращаются, еле слышно, на грани невозможного, но обращаются всем сердцем, и моё ожесточившееся и отчаявшееся подсознание потянулось навстречу этому голосу.

Я и сам не понимал, что делаю, но меня с силой тянуло туда, вырывая с корнем из Хмари. Тяжело переступая ногами по вязкой, дурно пахнущей жиже, я упорно шёл вперёд, пока не обнаружил сушу с растущей на ней одинокой белой берёзой, что обрадовала меня своей светлой корой, с длинными, извилистыми чёрными дорожками.

Завидев берёзу, я ускорил свои шаги, и вот уже коснулся рукой её шершавой поверхности, но неожиданно для меня шершавая кора вдруг стала тёплой и нежной, а само дерево словно ожило и заговорило со мною.

Сначала я ничего не понимал, слушая шелест листьев, но чем больше вслушивался в нежное перешептывание листвы, тем больше вникал в её речь, пока не стал понимать всё. Береза говорила мне о любви, но и тон, и слова её, и голос исходили словно не от неё, а от Женевьевы, это она говорила со мною посредством берёзы.

Я отшатнулся, с удивлением оглядываясь, моргнул, и передо мной вдруг оказалась сама девушка в образе берёзы. Она звала меня за собой, и впереди стал открываться некий портал в солнечное пространство, но я не хотел туда идти, я не понимал, что это, и кто меня зовёт, но дерево уже окончательно сформировалось в девушку и настойчиво звало меня.

Видя, что я не решаюсь, она вдруг сказала.

— Фёдор, любимый, очнись, я люблю тебя! — от этих слов меня словно ударило электроразрядом, и я решился.

Мир Хмари схлопнулся и пропал, а я вдруг оказался в белой комнате, лежащий на постели, а возле меня, склонившись и держа в своих руках мою ладонь, сидела Женя.

«Да, это была она, я не мог ошибаться, но ведь её больше нет, я потерял её! Не может быть!» — мелькали у меня в голове глупые мысли. Женя вдруг подняла голову, её глаза встретились с моими, я вздрогнул, на меня смотрела красивыми голубыми глазами настоящая Женя.

— Я в раю? — прошептали мои губы.

— Нет, Федя, ты в больнице лежишь, и находился без сознания уже четвёртые сутки.

— Но тебя же убили бандиты, Женя?

— Нет, ты ошибся, я просто была в беспамятстве, меня пуля контузила и кожу рассекла, я упала и потеряла сознание, видишь, у меня пластырь на виске? — и она повернула к нему раненую голову.

— Вижу, но не верю, я в раю, просто в раю, а ты ангел, что принял обличье моей любви.

— Я живая! — и девушка, схватив мою руку, приложила её к своей груди, и я с трепетом и где-то даже с ужасом ощутил, что первый раз касаюсь девичей груди, и не просто посторонней девицы, а предмета своей любви, той, о которой мечтал днями и ночами. Грудь, пышная, упругая даже сквозь лиф, обожгла меня сквозь ткань своей невероятной податливостью и приятностью, и я очнулся, машинально при этом её сжав, и тут же отдёрнул руку.

А дальше на меня упали и стали заливать солёными слезами радости, обнимая за шею и прижимаясь всем телом, и я окончательно понял, что попал в рай, но не в неземной, а в обыкновенный. Туда, куда попадают все влюблённые, когда видят друг друга, ощущают друг друга и становятся одним целым: и днём, и ночью, наяву и во сне.

Я попытался обнять девушку, но силы изменили мне, а тут вошёл доктор и попросил её на выход. Уходя, Женевьева приказала мне держаться, и я согласился с ней одними глазами, после чего тут же провалился вновь в беспамятство. Очнулся я на следующий день, где-то перед самым обедом, и сразу наткнулся на внимательный взгляд дежурной медсестры, что сидела возле моей кровати.

— Барон, как вы себя чувствуете? — сразу отреагировала она, смотря на меня воистину изучающим взглядом холодных зеленоватых глаз.

— Я себя стал чувствовать, спасибо.

— Я, с вашего разрешения, позову доктора?

— Зовите, если это важно.

— Несомненно, это важно. Сию секунду! — медсестра быстро встала и, подойдя к стене, нажала на неизвестную кнопку, хотя я думал, что она просто выйдет из комнаты, но этого не случилось.

В ответ на нажатие не прозвучало ни трели звонка, ни чего-то ещё, поэтому я опять закрыл глаза, терпеливо ожидая, что произойдёт дальше. Доктор явился почти сразу, насколько я понял, ведь часов у меня на руке не было, а по внутренним ощущениям у меня всё плавало, и я не понимал, сколько времени прошло.

Явился не один, что меня удивило, если не сказать больше. Хотя удивление для моего нынешнего состояния это всё же несколько грубая реакция, ведь я хотел только одного, чтобы меня никто не трогал, кроме Женевьевы, и всё же, профессора Беллинсгаузена я узнал сразу и откровенно обрадовался ему, да и как не обрадоваться человеку, который столько для меня сделал?

— Ну-с, молодой человек, а вы определённо делаете успехи в своей жизни. Это же надо так сотворить со своим даром, что вся наука о носителях дара встала на дыбы, и сейчас чуть ли не в прямом смысле стоит на ушах?

— Феоктист Амадестович, вы ли это?

— Я, Фёдор, я, а вот ты сильно изменился. Я бы сказал, что даже очень, возмужал, окреп, гм, ну так не скажешь сейчас, но если вспомнить прошлые времена и сравнить с нынешними, то я бы не поверил. Однако вот так. Как себя чувствуешь, Фёдор?

— Хреново.

— Ясно, так и должно быть, когда выходишь из энергетической комы.

— А у меня что, она?

— Ну, а какая же? Конечно, она, плюс наложилось расстройство от потери близкого человека, Слава Богу, что всё оказалось неправдой, и ты обманулся, но это сильно повлияло на тебя, что мы сейчас и наблюдаем.

— Скажите, профессор, — тихо спросил его я, — а Женевьева действительно жива?

Профессор Беллинсгаузен сначала хотел отшутиться, но глянув в мои серьёзные глаза, резко передумал шутить.

— Да, Фёдор, и чтобы у тебя не возникало никаких мыслей на этот счёт, а то подумаешь, что ты не в себе или что тебе подсунули двойника юной графини, я тебе объясню по порядку то, что с ней случилось. Когда ты бежал на помощь, в неё выстрелил один из боевиков, она успела отшатнуться в самый последний момент, поэтому пуля лишь скользнула по виску. Девушку оглушило, она упала без сознания, а пуля разорвала ей кожу на виске, сдёрнув небольшой кусочек скальпа, что вызвало обильное кровотечение, которое ты и увидел. Ну, а дальше у тебя произошёл шок от осознания потери, замешанный на энергетическом предшоковом состоянии и моральной опустошённости. Ведь ты уже два раза успел истощить свой дар, что не проходит бесследно для организма. Возможно, в другом состоянии ты бы быстро разобрался во всём, но действовать пришлось в режиме цейтнота, потому всё так и случилось.

— Скажите, профессор, я мог не выйти из комы и умереть?

— Да, Фёдор, и ты правильно озвучил два возможных варианта, ты мог не выйти из комы и находиться в таком состоянии очень долгое время, и мог отдать концы в первые три дня, однако твой организм смог пересилить энергетическое истощение и нравственный шок. Не знаю, почему, возможно визит графини благотворно сказался на тебе, наука пока не может ни подтвердить данного факта, ни опровергнуть его.

— Значит, вот оно как всё было, — прошептал я еле слышно, но профессор услышал.

— Да, именно так.

Мой лечащий доктор, стоящий за спиной профессора и нависающий над ним по причине своего более высокого роста, молчал, внимательно изучая моё лицо. А мне сейчас было совсем не до него.

— Однако, мне интересно, как так получилось, что твой дар, Фёдор, вдруг из абсолютно оборонительно превратился в наступательный, да такой, что мы до сих пор изучаем его природу и никак не можем понять, на чём она основана. Да, в конце концов, мы во всём разберёмся и сделаем правильные выводы, но пока сие знания для нас недоступны. Ты можешь нам объяснить его природу?

— Да, вернее, нет, это получилось спонтанно, думаю, что вы мне верите в этом.

— Безусловно, Фёдор, и не только в этом, но и во всем, что ты нам сейчас или позже скажешь.

— Хорошо, я думаю, что это сила отчаянья или ненависти, что поднялась во мне, она и дала мне силы отомстить, больше я ничего не знаю и даже не могу догадаться. Так получилось, я плохо помню тот миг, когда нанёс свой первый удар этим оружием, да и дальше почти ничего не помню, так, кусками и очень смутно.

— Угу, понятно, ладно, не буду тебя больше мучить, Фёдор, тебе нужно отдыхать, да и скоро уже нагрянет к тебе твоя невеста, которую ты спас, и тебе понадобятся все силы, чтобы не оставлять её без внимания.

Я улыбнулся в ответ на слова профессора, ведь всякое упоминание о Женевьеве вызывало во мне радость и самые светлые чувства.

— Ладно, отдыхай, а у нас ещё много работы по изучению тех последствий, что ты натворил, — и профессор, потрепав меня по руке, ушёл, а доктор, оставшись в палате, принялся мерить мне давление, смотреть в зрачок и задавать разные вопросы по моему состоянию.

Минут через десять, закончив все манипуляции, он ушёл, а вместо него пришла медсестра и, поставив мне капельницу, уселась рядом, что-то читая из большой тетрадки. В конце процедуры она покормила меня, а через час ко мне пришла Женевьева.

Тонкая, одетая в строгое и длинное, в серых цветах платье, она выглядела настолько красиво и элегантно, что у меня аж захватило дух, глядя на неё. Однако мой взгляд и состояние она оценила превратно, решив, что я плохо себя чувствую, и тут же уселась рядом со мной, схватила меня за руку и, непрерывно её поглаживая, стала выспрашивать меня. Я млел, отвечая на её вопросы, мне казалось, что я восстанавливался буквально на глазах, ещё неделя подобных посещений, и я смогу уже выписаться отсюда, наверное.

Глава 21 Вместо эпилога

Император Павел V нервничал и непрерывно ходил из угла в угол, слушая последние новости, ожесточённо похлопывая при этом серебряным тонким стеком по левой ладони. Начальник Генерального штаба Склавской империи и начальник отдельного корпуса жандармов по очереди зачитывали ему свои доклады, что император воспринимал на слух.

Судя по докладам, всё шло не совсем так, как он планировал, но в целом, ситуация хоть и сильно варьировалась, но оставалась под его контролем. Меры, принятые с помощью титанических усилий всей империи, начали давать плоды.

Враг вынужденно предпринимал плохо продуманные действия, спешить и подстраиваться под его условия, вследствие чего ошибаться, и чем дальше, тем его ошибки становились виднее и значимее. Это был плюс, минус же в этой ситуации состоял в том, что он терял людей и, как правило, лучших. Худшие тоже пропадали, но таких и не жалко, а вот лучшие…

Последние известия о нападении на генерал-губернатора Новгородской губернии изрядно его озадачили, а в чём-то даже и обрадовали. Ведь он решил там сразу несколько задач, однако генерал-губернатора спасти не смог, а ведь подстраховывал, даже мальчишку в расчёт взял. И если бы не мальчишка-дароносец, всё бы закончилось и вовсе печально. Однако, какой же фрукт, оказывается, этот барон Дегтярёв! И юную графиню в себя влюбил, и жизнь всей семье смог спасти, хотя сам чуть не погиб, и это уже второй раз всего лишь за месяц!

— Я понял, господа, спасибо за доклад, вы свободны, генерал, а вас, Евгений Авксентьевич, я попрошу остаться, — сказал император главному жандарму.

Начальник Генерального штаба щёлкнул каблуками и удалился, а генерал Авраамов остался.

— Так получается, что всю группу уничтожил в одиночку барон?

— Нет, Ваше императорское величество, он уничтожил основную группу, одного убил граф, другого ранила графиня, и ещё несколько — охранники.

— Так-так, а я, судя по персональному докладу, понял, что он в одиночку всех уничтожил?

— Ммм, ну, практически так, если округлять.

— Ясно, — император отвернулся, хмыкнув себе в усы.

Задумчиво уставившись на картину, написанную с его матушки, императрицы Адели Зигфридовны, Павел вдруг вспомнил, что загадал желание, связанное с эти юношей, ещё при штурме Кроншлота. И ведь тот тогда справился и выжил, и он как-то его наградил, но вот как, уже не помнил, но с таким насыщением самыми разными историческими событиями в последние два месяца, немудрено и забыть.

— Как думаете его наградить?

— На ваше усмотрение, Ваше императорское величество.

— Понятно, что на моё усмотрение, но что полагается за подобное, вы же внимательно изучили доклады своих подчинённых.

— Да, я думаю, что орден.

— Ясно, вы свободны, генерал.

— Слушаюсь!

Как только за главным жандармом закрылась дверь, император взял в руки большой серебряный колокольчик и встряхнул его. Колокольчик издал заливистый звон, на который тотчас явился камергер.

— Александр, передайте в мою канцелярию, что я жду от них справку о том, как я наградил барона Дегтярёва за штурм Кроншлота, того юношу, что показывал мне события, произошедшие при теракте по отношению к великому князю. Он должен был участвовать в штурме Кроншлота, так что, сведения должны оказаться самыми свежими.

— Слушаюсь, Ваше императорское высочество!

Примерно через час принесли докладную записку из имперской канцелярии, в которой Павел V нашёл все интересующие его данные. Оказывается, военный министр своим приказом присвоил барону звание подпоручика и выписал единовременное пособие в пятьсот злотых.

Павел усмехнулся. Пятьсот злотых, конечно же, неплохие деньги, но, судя по описанию наградного листа к ним и званию, то заслуги, совершенные этим юношей, гораздо весомее полученных грошей. Однако и подвиг других солдат и офицеров не меньше его, но везде есть нюансы. Вот именно за подобные нюансы этот юноша и достоин получить награду намного больше.

Зная императора, канцелярия не ограничилась предоставлением сухих сведений по одному вопросу, а подготовила весьма обширную выписку по данному человеку, и даже внесла последний отчёт Отдельного корпуса жандармов на его имя, где сделала выписку о действиях барона Дегтярёва. В общих чертах император знал, что произошло в особняке генерал-губернатора Васильева, но вчитавшись в более подробный отчёт, невольно подивился всему, содеянному этим весьма неоднозначным юношей.

— Однако! — удивлённо воскликнул Павел, — а этот юноша делает успехи, правда, попал в больницу, но ничего, юная графиня быстро поднимет его на ноги…

В документах также имелось фото юной графини, специально вложенное в дело, так как барон участвовал в защите всей семьи.

Император внимательно посмотрел на фото юной девицы и выбор юноши одобрил. Графиня показалась ему симпатичной, с хорошей фигурой и вкусом, что выдавало её платье, да и черты лица не казались заносчивыми или вульгарными. Образ девушки соответствовал его представлениям об истинных аристократках, а не выскочках, кичившихся своим древним родом, насчитывающим едва ли сотню лет и имеющим весьма мутное прошлое, а таких в его уделах набиралось, к сожалению, немало.

— Ясно, — вслух сказал император и снова зашагал по комнате, затем вышел и направился в зимний сад, чтобы подышать чистым октябрьским воздухом. Немного прохладным, уже с запахами поздней осени, что манила ароматами прелых листьев и собранного урожая с полей. Он знал этот запах.

Иногда он любил в поездках внезапно останавливаться где-нибудь на дороге, вблизи поля пшеницы, и вдыхать всей грудью её аромат, одновременно любуясь колышущимися под ветром жёлтыми колосьями.

Ему нужно подумать, о многом, и о судьбе этого юноши, что так удачно вписался в его план, а также смог выжить, на радость себе и всем остальным, в том числе и ему. Обязательно подумать, как наградить и использовать в дальнейшем. Ведь нет большей радости для государственного деятеля, чем вырастить достойную смену защитников империи, ведь империя — это он! И чем больше появится людей, стоящих грудью на её защите, тем лучше ему, и никак не наоборот.

Свежий ветерок облегчил его думы, которые направились уже на войну с «Великой» Манчжурией, та всё никак не могла подойти к своему логическому завершению, несмотря на довольно успешные действия его пока обороняющейся армии. И если бы не козни Европы, объединённой под флагом ренегатства в отношении его империи, то всё бы уже давно могло закончиться, но, увы.

В связи с этим мысли императора вновь вернулись к юноше, стремясь понять, каким образом тот смог уничтожить всю диверсионную команду, где работали профессионалы-наёмники. Возможно, там их оказалось немного, тем не менее, всех он уничтожил в одиночку, хотя, кажется, имел лишь оборонительный дар, но что-то случилось, позволив ему совершить невероятное.

Надо дать поручение канцелярии всё выяснить для пользы дела, да и юношу пора женить на графине, а то с такой насыщенной на приключения жизнью он и не успеет насладиться телом юной девицы, да деток нарожать, а дети от такого барона принесут только пользу государству, здесь сомнений нет.

Сделав себе пометку в блокноте, император направился обратно в кабинет, где занялся текущими государственными делами.

* * *

Женевьева приходила ко мне каждый день, и с каждым днём я восстанавливался и чувствовал себя всё лучше и лучше. Пока не начал вставать, а как только стал свободно перемещаться по комнате, то и выписался, так как больничная палата начинала тяготить. С приходом Женевьевы мы только и делали, что держались за руки и украдкой целовались, но подобное учреждение не то место, где это стоит делать постоянно.

Меня выписали, и с Женей мы направились в особняк её родителей. Графа ещё не выписали из больницы, ему предстояло долгое лечение и, наверное, это произойдёт не скоро, а вот графиня уже находилась дома. Раненая рука у неё ещё заживала, но это ей не мешало следить за хозяйством и восстанавливать после боя дом. А делать перевязки к ней прямо в особняк приходили частный доктор и медсестра.

Как только я вошёл в дом в сопровождении Женевьевы, графиня вышла навстречу и, не успел я её поприветствовать, как она вместо того, чтобы протянуть мне руку для поцелуя, вдруг подошла ко мне и, неловко обняв из-за раненой руки, вдруг зарыдала.

Она ничего не говорила, кроме слова «спасибо», и плакала сдержанно, без истерик и всхлипываний, но я чувствовал, как ей тяжело, и как она испугалась тогда, той ночью, и за себя, и за всю семью. На обеде, когда мы сидели втроём, она сказала.

— Барон, я вам благодарна за всё, что вы сделали для меня и всех нас. Скажите, как вы себя чувствуете?

— Прекрасно! — сказал я, украдкой глядя на Женевьеву.

Графиня заметила мой взгляд и улыбнулась.

— Вы по-прежнему желаете руки моей дочери?

— Да, конечно.

— Мы дали вам разрешение на женитьбу до всего случившегося и даём его сейчас. Более того, я специально пригласила сегодня священника, чтобы он совершил обряд помолвки, а ваше венчание состоится уже завтра.

— Но… так быстро, я ведь… да и я не ожидал, так сразу⁈ — немного растерялся я. — А Женевьева знала?

— Да, мы с мамой всё согласовали, — сказала Женя и посмотрела на меня ледяным взглядом, как будто я вдруг решил отказаться.

— Нет, нет, я согласен, просто всё так неожиданно и быстро, что я совсем растерялся от радости.

Женевьева хмыкнула, графиня улыбнулась.

— Муж сказал, чтобы я организовала помолвку, как можно быстрее, а венчание прошло тайно. Да, мы никогда не думали, что придётся обойтись без пышных и торжественных церемоний, но время диктует свои правила, и я не хочу, и не имею больше желания рисковать ни своей жизнью, ни жизнью дочери. Пусть об этом узнают значительно позже, тогда, когда прекратится террор. Надеюсь, вы сможете приложить, в том числе, и свои усилия к тому, чтобы он прекратился.

— Я уже приложил, ваша светлость.

— Да, действительно, но гидра ещё жива.

— Я буду бороться с ней, особенно после всего случившегося.

— Спасибо. После венчания вы можете жить у нас сколько угодно, пока не решите продолжать учёбу, потому как я отпускаю дочь вместе с вами. С вами она окажется в безопасности. Жить станете в её квартире, которую мы дарим вам, ну и дальше, граф походатайствует перед императором о повышении вашего титула, дабы ваши дети могли не потерять его и повысить свой статус.

— Благодарю Вас, Ваша светлость!

— Не стоит благодарности, вы теперь член нашей семьи, и мне спокойнее, если вы будете всё это время находиться где-то рядом, пока не выпишут из больницы моего мужа. Вам всё равно пока нужно поправить здоровье, а учёба подождёт, я уверена, что вы сможете её наверстать легко.

— Да, думаю, что да.

— Вы уже стали легендой академии, правда, большинство о ваших заслугах не знают, но те, кто знают, будут вас помнить всегда. Что же, восстанавливайте силы, барон, и проводите время по своему усмотрению. Женевьева, будь готова, когда придёт священник, научить своего избранника говорить то, что нужно, согласно протоколу. Он, конечно же, всё равно начнет ошибаться, но желательно, чтобы совсем чуть-чуть, мы не должны ронять своё лицо, даже в мелочах и под давлением обстоятельств.

— Я поняла, мама, Федор учится быстро, он запомнит.

— Надеюсь на это, у меня сейчас перевязка, и я вас оставлю, молодые люди, — графиня встала и сразу ушла, оставив нас вдвоём.

Не знаю, кто из нас двоих оказался более ошарашен этим известием, наверное, я, а не Женя, она-то знала о венчании. Как только графиня ушла, Женевьева повела меня в свою комнату и принялась рассказывать, что и в какой последовательности нужно делать на церемонии, и как отвечать. Я ей всё время мешал, закрывая её губы своими губами.

Примерно через час прибыл священник и быстро провёл помолвку, после чего рассказал в подробностях, как проходит венчание и во сколько нам нужно прибыть в церковь. После него явился портной и снял с меня мерки для нового костюма, пообещав сшить его к утру, и я не сомневался, что так оно и произойдёт.

Весь вечер мы гуляли по саду, в каждом закоулке которого я невольно угадывал следы недавней битвы. А на ночь мне предоставили комнату напротив спальни Женевьевы. Графиня заняла дальнюю по коридору комнату, наскоро переоборудованную в её спальню. В общем, нас с Женевьевой отделяла от совместного проживания лишь условность и более ничего.

Понимая это, я целый час обнимался с ней и тискал, да так, что смог оторваться от её распухших от поцелуев губ с великим трудом и то, только благодаря ещё не поправившемуся до конца здоровью, иначе я за себя не отвечаю. И всё же, помолвка — помолвкой, но венчание ещё не произошло, и как бы не кипели наши страсти, нарушить правила — это моветон, даже перед самим собой, и мы с Женевьевой разошлись по разным комнатам. Ночью спал я крепко и проснулся рано.

Ошарашенный от нагрянувшего на меня счастья, я шёл к церкви на деревянных ногах, держа под руку невесту, одетую в белое длинное платье и изящную шляпку с вуалью, закрывающую нежное лицо. Женевьева, строгая и красивая, старательно выхаживала рядом со мной, направляя и иногда подсказывая шёпотом, что нужно делать.

Народу в церкви оказалось совсем немного: графиня, мы, несколько человек из отдельного корпуса жандармов, в качестве охраны, и ещё пара близких к семье Васильевых лиц, и на этом всё. Выйдя из церкви после венчания, мы поехали в небольшой, закрытый от остальных гостей ресторан, где и отметили нашу свадьбу. Присутствовали немногие, едва ли человек двадцать. Праздновали мы недолго и, пробыв на собственной свадьбе часа три, уехали в особняк, на следующий день мы планировали отбыть в Павлоград.

Вернувшись из ресторана уже повенчанными, являясь мужем и женою, мы дали волю страстям. Женя, немного стесняясь, скинула с себя одежду и застыла в нерешительности, а я замер, восхищённо рассматривая стройную девичью фигурку.

Красиво очерченную грудь, тонкую талию, красиво изогнутые полукругом бёдра, длинные, стройные ноги, с тонко вычерченными, словно по лекалу неведомого творца, икрами.

— Как ты хороша, любимая!

— Правда? — спросила девушка, невольно дёрнувшись в попытке прикрыть свою прекрасную наготу и тут же понимая, что она не для того обнажалась, чтобы её прятать.

— Правда! — и, подойдя вплотную к девушке, я положил руки на её груди и принялся целовать её лицо, одновременно лаская тело, а дальше нас обоих обуяло безумие самой старой и самой желанной страсти — любви! Время пролетело незаметно, мы не спасли всю ночь, и даже плотно закрытая дверь не скрывала наших восторженных криков.

Мы страстно любили друг друга, так, как любят обуянные высшими чувствами мужчина и женщина. Мы были вместе, мы спасали друг друга, жертвовали собой ради этого краткого мига, пусть и плотской любви, мы любили и сердцем, и душой, и самой плотью, отдавшись давно сдерживаемым чувствам со всей человеческой страстью, и заснули только тогда, когда сил уже ни на что не осталось. Крепко обнявшись, мы спали на не очень широкой кровати Жени, и места нам хватало с лихвой.

На следующий день мы проснулись почти в обед и стали собирать вещи и готовиться к отъезду. Учёба в академии уже давно началась, и если бы не нападение на особняк, я уже учился, но потеря двух недель занятий сейчас ничего не значила для меня. Я успею всё наверстать, как успеет и Женевьева.

На вокзале нас провожала графиня, поцеловав ей руку на прощание, мы зашли в вагон, услышав от неё напоследок.

— Будьте всегда вместе и всегда счастливы, мои дети!

От этих слов у меня сладко защемилосердце, а на глаза навернулись слёзы, я крепче взял под руку Женю и прошёл в вагон, запомнив эти слова и пообещав себе, что никогда их не забуду!

Глава 22 Святочный рассказ

— Федя, пойдём, погуляем?

— Женя, ну холодно же на улице, а ты в положении, вдруг ты поскользнёшься, не дай Бог упадёшь, что тогда?

— А ты, что, не поймаешь меня? — насупилась Женевьева.

— Конечно, поймаю, упаду перед тобой и приму на руки.

— Точно⁈ — сердито нахмурив тонкие брови, спросила Женя.

— Точно, ты же знаешь мои способности, мне главное увидеть или почувствовать, а дальше всё само собой получается.

— Верю, — улыбнулась Женя, — тебе я верю, любимый, дорогой, единственный. Я так устала сидеть в душной квартире, хочу погулять, потоптать новыми сапожками снежок и малышку выгулять, — погладила свой уже довольно сильно округлившейся животик Женевьева.

Я не сдержался, и шагнув в душевном порыве осторожно обнял супругу, начав исступлённо целовать её в белые, нежные щёчки.

— Фёдор, хватит, хватит, хватит, — стала шутливо брыкаться Женя, чувствуя, что я не в силах оторваться от неё.

— Так ты согласен погулять? На улице хорошо, снежок выпал, и гулянья святочные вовсю на Марсовом поле идут.

— Хорошо, только ты держись за мою руку, крепко-крепко и ни шагу в сторону, поняла? А почему ты думаешь, что у нас будет дочь?

— Потому что я чувствую это сердцем.

— Аааа…

— Ни слова больше, любимый, я побежала одеваться.

Я лишь пожал плечами провожая взглядом жену, что скрылась в гардеробной. Где-то через час мы вышли вместе и усевшись в поданный экипаж помчались на нём в сторону Марсового поля. День был действительно чудесный. Шёл мелкий, крупитчатый снежок, а вечно хмурое небо Павлограда прорезалась озорным солнышком.

Наш экипаж неторопливо ехал по хорошо почищенной дороге, боясь растрясти Женевьеву, и вот мы на месте.

— Ах, как хорошо здесь! — выдохнула Женя, как только сошла из экипажа, опираясь на мою руку.

— И весело! — усмехнулся я в маленькие усы, что стал в последнее время отращивать для солидности.

На Марсовом поле действительно было весело. Огромное пространство оказалось битком набито гуляющими, что путешествовали от одного аттракциона к другому, от одного павильона со сладостями и горячими напитками к противоположному.

Крики, гам, радостные восклицание, смех и игривые слова, всё перемешалось здесь. Гулял и простой народ, и средний класс, и благородные, как-то выделяясь в общей толпе и стремясь при этом не смешиваться. Мы с Женей одетые просто и в то же время со вкусом, почти не выделялись из толпы.

Можно сказать, что принадлежали к среднему классу, если со стороны на нас смотреть, или где-то около того. Я не стремился показать всем, что принадлежу к высшему свету, к тому же, лучше держаться строго инкогнито, чем выделяться в толпе ради непонятно чего. Женевьева оказалась того же мнения, но, если присматриваться к ней, то её происхождение не стало бы загадкой.

— Куда пойдём?

— А пошли на каток?

— Если только посмотреть.

— Нет, я хочу покататься на коньках!

— Женя, а если ты упадёшь? Я ведь плохо катаюсь на коньках, ты же знаешь. В Крестополе снег недолго лежит, потому и не умею, и в этом случае я не смогу подстраховать тебя.

— Ну ладно, тогда давай просто посмотрим.

На катке весело кружилась молодёжь, в основном юная, иногда студенты, взрослых мужей и дам не наблюдалось вовсе, но посмотреть приходили все, и стар, и млад. Простояв минут двадцать возле катка и вдоволь налюбовавшись катающимися фигуристами, мы пошли дальше, по пути зайдя внутрь небольшого уютного кафе, оформленного в русской избе.

Затем посетили ледяной дворец Деда Мороза, полюбовались на Снегурочку и огромную ель привезённую неведомо откуда. Прокатились на небыстрых каруселях, полюбовались на выступления артистов детского театра, и выступления творческих музыкальных коллективов на отдельной площадке. Послушали духовой оркестр, что играл в небольшом отапливаемом павильоне внешне открытом, но закрытым с помощью одного из одарённых, от холодного воздуха.

Нагулявшись вволю и почти устав, я уже собирался завернуть разгулявшуюся не на шутку супругу домой, как неожиданно для себя увидел в толпе гуляющих метающуюся от человека к человеку молодую женщину. По виду простую горожанку из небольшого городка, наверняка приехавшую на Святки в большой город, или крестьянку из ближайшего села или посёлка.

Глаз у меня уже довольно намётан и при одном взгляде на неё у меня тревожно застучало сердце, а рука машинально полезла во внутренний карман за лежащем в нём револьвером. Сам себя поймав на неадекватном поступке, я отдёрнул руку заставив себя успокоиться. Женщина явно кого-то искала и просила о помощи. Поэтому моя рефлексия не имела оснований и всё же надо узнать в чём дела и обязательно помочь.

— Женя, позволь мне спросить вот ту женщину, кажется, у неё что-то случилось? — обратился я к супруге, что с восторгом слушала игру духового оркестра и мало обращала внимания на окружающих нас людей.

— А⁈ Только недолго.

— Хорошо. Я на минутку.

Отойдя от супруги, я быстро подошёл к женщине, что металась от одного человека к другому, к ней же шёл и полицейский, тоже видно почуяв, что-то нехорошее.

— Что случилось у вас, сударыня? — остановил я женщину одним голосом, что собиралась обратиться к какому-то мужчине, что явно не собирался ей помочь.

— А? — повернулась она ко мне заплаканным лицом.

— Что у вас случилось, сударыня? — ещё более мягко сказал я, и приблизился к ней вплотную.

— Дети пропали?

— Какие дети?

— Мои. Маша и Глаша.

— Где пропали?

— Здесь, гуляли мы вместе. Муж мой, Яков, отлучился на распродажу, с ним и тятя мой, а меня оставили с близняшками моими развлекаться. Им по шесть лет всего. Мы смотрели на представление скоморохов, а потом, я оглянулась, а их нет. Начала искать, а нигде нет их и вот… — не сдержав эмоций женщина стала рыдать навзрыд, уже никого не стесняясь. Подошедший полицейский, коренастый дядька, с роскошными рыжими усами, одетый в форменную шинель, тут же вклинился в наш разговор, уловив самую суть.

— Детей потеряла?

— Да, — ответил я ему.

— Где?

— У площадки скоморохов.

— Как зовут? — продолжал задавать мне вопросы полицейский, уловив внутреннем чутьём коллегу и старшего по званию.

— Маша и Глаша говорит.

— Так, будем искать.

— Сообщите ближайший околоток, а то народу много, тяжело будет сразу найти. Дети маленькие, шесть лет всего.

— Сообщим, но тут время дорого, надо искать, а то мало ли, цыгане найдут и утащат в табор, у них с девками напряг. Их все страшные, да браки все близкородственные, вот они и воруют чужих детей, да своими делают.

— Понимаю, — нахмурился я и спросил у рыдающей матери. — Фото их есть?

— Нееет, — громко всхлипывая ответила та.

— Опиши их? — продолжил разговор полицейский и с помощью узконаправленных вопросов быстро дознался во что были одеты обе девочки.

— Что думаете, господин?

— Думаю, что согласен с вами, господин старший унтер-офицер, соблаговолите уведомить других полицейских, а я сейчас создам картины во всему Марсовому полю и направлю их все сюда.

— Вы одарённый?

— Да, имею честь им быть, и имею высшую честь служить Склавской империи!

— Что предполагаете предпринять?

— Покажу всем девочек и покажу, куда их привести. А сейчас прошу вас мне не мешать и заняться мамой девочек.

Пока маман рыдала навзрыд, пользуясь участием и сочувствием я занялся уже привычным для себя делом. Вычленив для себя описательную часть потерянных детей, я примерно понял их образ и сосредоточившись, вызвал в разных углах огромного поля для гуляний экраны, на которых и стал показывать обоих детей, сопровождая их крупной надписью: найди и приведи к матери!

Не сомневаясь в природе человеческой, добавил огнедышащего дракона, что показательно испепелял нашедшего и укравшего детей, превращая его в голый пепел. Красок я не жалел, как и своих духовных сил, добавляя в созданную картину собственной ярости и гнева. Может быть, увидевший этот образ и безграмотен, но мой посыл, я думаю, он поймёт и без слов. К чему слова, когда я могу передавать свои чувства напрямую и никакой пощады к врагам! Никакой!

Через пару мгновений, вызванные к жизни моей духовной силой экраны, стали транслировать созданные мною образы, направляя людей к поиску пропавших детей и их возвращению матери.

— Успокойтесь, сударыня, они найдутся, — стал я успокаивать рыдающую женщину, пока полицейский с удивлением рассматривающий появившиеся во всех концах Марсового поля экраны, поспешно ретировался, чтобы сообщить о пропажи своим коллегам. — Они обязательно найдутся, не сомневайтесь.

Так оно и случилось, правда, не так скоро, как я ожидал. Пришлось ждать не меньше часа, в течении которого меня нашла Женевьева и вопросительно посмотрев на меня, поняла, что я при деле, а не на отдыхе.

— Я буду тебя ждать в экипаже, Федя.

— Я провожу тебя, и вернусь обратно.

— Хорошо.

Сопроводив супругу и усадив её в экипаж, я поспешно вернулся обратно, чтобы увидеть найденных девочек. Их привёл тот самый полицейский, посмеиваясь в усы, и хитро посматривая на меня.

— Мама, мама! — закричали потеряшки, бросившись к матери. — А мы потеялись, нас кто-то нашёл, а потом, вдруг появились живые картинки и нас быстро-быстро повели обратно, там такой страшный дракон пыхал огнём и грозился сжечь всех, кто нас может украсть, и нас вернули.

— Доченьки мои! Глашенька, Машенька! Машенька! Глашенька! — опять зарыдала счастливая мать, только теперь уже слезами радости. Переглянувшись со старшим унтер-офицером, я коснулся рукой своей зимней шапки, улыбнулся и сказал: — благодарю Вас! А мне пора, жена ждёт! — и не оглядываясь ушёл.

Когда мать девочек пришла в себя. Она кинулась к полицейскому.

— Кто их нашёл, кто помог, за кого в церкви свечку за здравие ставить!

— Кто ж их, благородных, знает! — пожал плечами в ответ унтер. — Они живут своей жизнью, большой души человек. Я таких называю — одарённый светом.

— Правда⁈ А кто ж тогда из них, если плохой?

— Одарённый тьмой! — кратко резюмировал унтер, — но одарённых светом больше, а помнят только тех, кто… — он сплюнул. — Спас обоих деток, увели бы их, и пропали, а этот спас, ни слова не сказал, всю силу свою выложил. Видно уж по нему, что выложился весь, а ни слова не сказал. Таких мало, что ради другого жизнь положат, но есть, есть ещё… Будут счастливы твои близняшки, если уж свезло с таким встретится. А ты дура, в другой случай не теряй детей, кобыла крашенная! — вдруг осерчал унтер и развернувшись зашагал докладывать начальству о счастливой находке, оставив мать близняшек недоумённо хлопать глазами.

А на Марсово поле тем временем, медленно падал густой, рассыпчатый снег, заметая следы и хороших, и плохих людей, оставляя только тот след, что остаётся навсегда лишь в сердце.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

Еще у нас есть:

1. Почта b@searchfloor.org — отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Конструктор живых систем: С тобой и навсегда!

Оглавление

Глава 1 Место сбора

Глава 2 Подготовка к штурму

Глава 3 Штурм

Глава 4 Штурм часть вторая

Глава 5 Атака крепости

Глава 6 Катакомбы

Глава 7 К Женевьеве в гости

Глава 8 В гостях у сказки

Глава 9 Ужин

Глава 10 Разговоры о будущем

Глава 11 После покушения

Глава 12 Разговор с Женевьевой

Глава 13 Вокруг да около

Глава 14 Обмен подарками

Глава 15 Перед нападением

Глава 16 Битва в особняке

Глава 17 Битва в особняке часть вторая

Глава 18 Развязка

Глава 19 С тобой и навсегда!

Глава 20 Любовь, похожая на сон

Глава 21 Вместо эпилога

Глава 22 Святочный рассказ

Nota bene