Рассвет [Дэниел Краус] (fb2) читать онлайн

Джордж Э. Ромеро, Дэниел Краус Живые мертвецы. Рассвет

Джорджу, которого я так и не отблагодарил.

ДК

Ах! Ястреб заклевал голубку; волк растерзал барана; лев пожрал остророгого буйвола; человек убил льва стрелою, мечом, порохом; но Орля сделает с человеком то, что мы сделали с лошадью и быком: он превратит его в свою вещь, в своего слугу, в свою пищу – единственно силой своей воли. Горе нам!

Ги де Мопассан, «Орля»

Ночной час – час смерти. Да продлится день как можно дольше!

«Сказки Гофмана»

Это художественное произведение. Все персонажи, организации и события в этом романе являются вымыслом, любые совпадения с действительностью случайны.

The Living Dead

Copyright © 2020 by New Romero Ltd.

Copyright © 2020 by Daniel Kraus.

© Перевод: А. Варакин, 2025

© ООО «Феникс», 2026

© В оформлении книги использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock

AI Generator / Shutterstock / Fotodom.ru

* * *

«”Живые мертвецы” – масштабная, своевременная, страшная эпопея, которая не только сохраняет верность канонам жанра, но и развивается в совершенно новом, непредсказуемом направлении».

Пол Тремблей

«Если “Ночь живых мертвецов” была первым словом в хрониках оживших мертвецов, то “Живые мертвецы” – последнее слово. Грандиозное произведение».

Адам Нэвилл

«Утраченная классика Ромеро, которая еще очень долго не покинет ваши мысли после того, как вы закончите чтение».

Клайв Баркер

«Гениальная, кровожадная работа, отмеченная присущими Ромеро остроумием, человечностью и беспощадными социальными наблюдениями. Как же нам повезло, что у нас есть этот заключительный акт “Гран-Гиньоля” от человека, который когда-то заставил мертвецов ожить».

Джо Хилл

«Любой фильм о зомби существует в тени Джорджа Ромеро, но сам он никогда не получал таких бюджетов, которые позволили бы работать с подобающим ему размахом. К счастью, Дэниел Краус сумел завершить эпический труд, начатый Ромеро. Его тень стала немного больше».

Грейди Хендрикс

Акт первый Рождение смерти Протяженность: две недели

Джон Доу

1. Отпусти мне грхи, еслии сомжешь

В самые первые месяцы XXI века, еще до печально известного 11 сентября, все больницы, дома престарелых и полицейские участки США (кроме провинциальных, не оснащенных нужным компьютерным оборудованием) обязали влиться в общую информационную Сеть по сбору демографической статистики (ССДС), где аккумулировались данные о естественном движении населения. Эта цифровая система мгновенно передавала всю введенную информацию в отдел Бюро переписи населения, известный как Республиканское демографически-депопуляционное управление (РДДУ). Те, кто мог тогда позволить себе злые чернушные шутки, часто называли его «Родился? Дал дуба? Учтем». Каждое рождение и каждая смерть регистрировались кем-то из врачей, медсестер или секретарей, после чего человек нажимал на ссылку и данные выгружались в ССДС.

Запись о смерти Джона Доу под номером 129-46-9875 была дважды зарегистрирована системой в ночь на 23 октября. Первое сообщение из больницы святого Архангела Михаила, что в Сан-Диего, штат Калифорния, было ничем не примечательно. Вторая запись, благодаря которой этот случай вошел в историю, была внесена в систему три с половиной часа спустя из отдела судебно-медицинской экспертизы по округу Сан-Диего. Сообщение поступило на центральные компьютеры ССДС в 22:36 по тихоокеанскому времени, но оставалось незамеченным еще сорок восемь часов, пока тихая, неприметная служащая РДДУ по имени Этта Гофман не обнаружила его при проверке последних файлов на предмет аномалий.

Гофман распечатала эту запись на бумаге. Уже тогда у нее было дурное предчувствие насчет того, что люди зависят от систем.

ССДС не обращала внимания ни на программу, в которой создавался файл, ни на гарнитуру, ни на размер шрифта. В целях стандартизации все записи выводились с настройками по умолчанию. Запись о Джоне Доу была напечатана в РДДУ шрифтом под названием Simplified Arabic. Через многие годы после запуска ССДС в Сенате разгорелся жаркий спор о том, может ли правительство использовать «арабский» шрифт. Обойдя республиканцев, которые голосовали за Franklin Gothic, демократы в тот день принялись со значением подмигивать и хлопать друг друга по спине.

Но те, кто пережил Джона Доу хотя бы на несколько недель, уже не помнили о такой пустячной победе. Это противоречие было мелочью на фоне миллионов таких же, разрывающих страну на части в течение нескольких поколений. Но если бы некоторые бывшие члены Конгресса задумались, если бы прислушались получше, если бы услышали, как трещат суставы и сухожилия Америки, подобно лопающейся струне рояля, то, может, и смогли бы что-то сделать, как-то залечить раны, чтобы не допустить гибели политической системы на фоне грядущих мрачных дней.

В течение трех суток после смерти Джона Доу в систему поступали тысячи файлов, похожих на 129-46-9875. Этта Гофман обнаружила его случай, пытаясь определить, откуда все началось.

Разработчики ССДС не предполагали, что нужна будет сортировка по дате и времени, поэтому такой функции в программе не было. Гофман и ее коллегам пришлось перебирать множество записей вручную, и только потом, поместив найденное в отдельную папку Origin и сравнивая файлы, они увидели, что файл Джона Доу был первым. Стопроцентной уверенности не было, и даже Гофман в какой-то момент опустила руки. Насущных дел и без того хватало.

Вечером третьего дня после смерти Джона Доу в вашингтонском офисе РДДУ остались четверо: двое мужчин и две женщины. Они сдвинули стоящие рядом столы – и щелкали, строчили, подбивали документы, совсем не глядя на время. Но даже в ту ночь не было сотрудника более неутомимого и невозмутимого, чем Этта Гофман. Впрочем, она всегда была в РДДУ белой вороной. Любой, кому доводилось с ней работать, думал, что в личной жизни она такая же – вся напряженная и вечно смотрит куда-то невидящим взглядом.

Трое остальных задержались по вполне понятным причинам. Джон Кэмпбелл за последние годы много чего пережил: смерть ребенка, нежеланный развод… Ему попросту не к кому было возвращаться. Терри Макалистер пришел на госслужбу, окрыленный идеей помочь, спасти положение, разгрузить всех – он задержался намеренно. Элизабет О’Тул боялась мужа, особенно если он психовал, и ночная работа была для нее единственной надеждой на спасение.

К тому же Терри Макалистер и Элизабет О’Тул любили друг друга. Этта Гофман выяснила это незадолго до кризиса, но категорически не могла понять. Они оба состояли в браке, и вот это Гофман понимала очень хорошо. Брак – это документы, соглашения, совместное владение собственностью и совместные налоговые декларации. Но вот любовь и страсть – увольте. Не поймешь, что у этих страдальцев в голове. Гофман немного настороженно относилась к Макалистеру и О’Тул, стараясь держаться от них подальше.

Они могли только догадываться, почему Этта Гофман осталась на ночь. Некоторых в РДДУ бесило, что она не показывает эмоций, и эти люди называли ее придурочной. Те, кто знал, как ударно она трудится, приписывали ей аутизм, а кто-то звал просто сучкой.

Один временный работник, основной специальностью которого были английский язык и литература, однажды назвал бледную и вечно серьезную Этту Гофман «Поэтесса». Увидев, как она сосредоточенно смотрит в экран, он вспомнил затворницу Эмили Дикинсон, взирающую на мир, и подумал, что Гофман, должно быть, такая же загадочная и тоже может найти в повседневной рутине что-то великое, проведя в ней полжизни.

Это прозвище стало для Гофман своего рода щитом – оправданием сдержанности и невозмутимости. Поэтессе дозволено, ведь она себе на уме! Над этим шутило все РДДУ. Так вокруг коллеги в трениках, без тени эмоций вводящей данные в систему, попивающей теплую воду и поедающей самые банальные сэндвичи – наверняка самые безвкусные в округе, – сложился определенный романтический ореол.

В течение трех дней после смерти Джона Доу Поэтесса проявляла себя лучше всех. Там, где другие позволяли себе слабость, она сохраняла каменное лицо. Там, где у других закрывались глаза и дрожали руки, там, где другие были уже не в силах печатать, она сохраняла остроту внимания и ловкость рук. Гофман, неспособная никого вдохновить в принципе, в ту ночь вдохновила трех оставшихся сотрудников. Они вылили себе на головы по стакану холодной воды и отхлестали себя по щекам. Заряженные дешевым кофе и адреналином, они упорно регистрировали все происходящее, чтобы у потомков остались свидетельства существования того грандиозного, сложного, ущербного, но все же порой прекрасного мира, что существовал до падения.

Сорок восемь часов спустя, через пять дней после регистрации смерти Джона Доу под номером 129-46-9875, Джон Кэмпбелл, Терри Макалистер и Элизабет О’Тул сошлись на том, что ничего сделать они уже не могут. Хотя благодаря аварийному электроснабжению их офис работал нормально, крах настал в самой ССДС. Поступающие сообщения были все равно что глас вопиющего в пустыне.

Джон Кэмпбелл выключил компьютер, посмотрел в черный монитор, вспомнив о потерянных жене и ребенке, пошел домой и выстрелил себе в голову. Элизабет О’Тул начала как сумасшедшая отжиматься и приседать, готовясь непонятно к чему. Терри Макалистер, у которого вдруг отключился синдром спасателя, сделал последнюю запись в рабочей документации. Если бы кто-нибудь когда-нибудь ее нашел, то увидел бы вместо обычных фактов и цифр надпись «Счастливого Хеллоуина» – черный юмор, как у приговоренного к смерти.

Это было за три дня до самого жуткого праздника, за три недели до Дня благодарения, за два месяца до Рождества. Миллионы конфет вместо подарков детям ушли в стратегический запас: некоторые слишком боялись покидать дома. Те, кто заранее купил индейку на День благодарения, оставили ее себе, вместо того чтобы пригласить близких и поделиться. Тысячи авиабилетов, купленных к Рождеству, чтобы навестить родных, тлели в почтовых ящиках.

Терри Макалистер и Элизабет О’Тул не выключали свои компьютеры, как это сделал Джон Кэмпбелл; гул греющихся машин напоминал им дыхание – пусть и натужное, как у тяжелобольных в хосписе. Собираясь к Терри в Джорджтаун, Элизабет предложила Этте Гофман поехать с ними. Терри сказал, чтобы она не беспокоилась, но Элизабет не хотела оставлять женщину одну.

Однако Терри был прав: Гофман уставилась на Элизабет О’Тул так, словно та вдруг заговорила по-вьетнамски. Ее слова вызвали у Поэтессы не больше эмоций, чем кусочек торта на корпоративной вечеринке по случаю дня рождения.

Уходя, Терри Макалистер и Элизабет О’Тул слышали глухой, равномерный треск клавиатуры Этты Гофман. Она работала в своей обычной манере: упорно и без тени эмоций. Без тени… жизни. Элизабет вспомнила отчеты о нападениях таких же упертых и неживых и решила, что Гофман, так похожая на Них – уже тогда Их предпочитали называть именно так, – возможно, та самая, кто все поймет, обработает и ответит на Их угрозу.

На седьмой день, находясь в квартире Терри Макалистера, Элизабет О’Тул взяла телефон, который еле ловил сигнал, и стала писать своему кузену, священнику из Индианаполиса, решив исповедаться хотя бы так. Она сказала, что они с любовником (не с мужем) хотят попробовать уехать из Вашингтона. Поскольку и времени, и зарядки было мало, текст изобиловал орфографическими ошибками. Элизабет О’Тул не видела, когда отключился телефон, поэтому никогда не узнает, дошла ли исповедь или стала еще одним гласом вопиющего в пустыне. Когда они с Терри вышли из залитого кровью подъезда на улицу, опаленную выстрелами, не имея никакого плана, кроме как «довериться интуиции и направиться на север», Элизабет О’Тул везде видела свое последнее послание, буквы, похожие на птиц-стервятников, пронзающих ноябрьское небо.

Нравнеое, я болише ни увижу тбя, так что Отпусти мне грхи, еслии сомжешь, где бы ни находился, если можно8, таккак я пыаюсь исповдаться и ппросиль прощеия, но немогу, ен помню слво, оразве не старшно, что яинечего не могу сказать, Гичего не могу вспомнить, как убдоь вся наа жизен бьла сном?

2. Чужая душа – потемки

Луис Акоцелла выискивал в своем супе по-галийски белую фасоль, когда фасадное окно Испанского дворца «Фаби» разлетелось вдребезги. Луис трудился в Сан-Диего помощником судмедэксперта и знал все о ранах и порезах, которые оставляет стекло. О том, как осколки лобового стекла врезаются в щеки и оставляют рваные раны, пропахивая путь сквозь мясо. О лебединой красоте порезов на запястьях, которые самоубийцы наносили себе осколками разбитого зеркала. И наконец, о том, как фасадное окно «Фаби» вот-вот превратится в рой мелких осколков, на миг отразив дешевый хрусталь люстр, и полетит к нему, словно стеклянные шершни.

Принимай Луис пищу в другом месте или закажи другое блюдо – и сейчас он бы был отчасти не в этом мире. Скроллил бы социальные сети. Но в этот раз он убрал телефон: слишком уж легко было испачкаться супом по-галийски.

Поначалу отсутствие телефона вызвало некоторую тревогу – взгляд то и дело дергался туда, где должен был лежать гаджет, а пальцы сгибались в жесте, словно скроллят ленту. Но уже через пять минут Луис успокоился и обнаружил, что в отсутствии гаджета что-то есть. А когда затихла музыка, которую почему-то забыли поставить заново, он услышал звуки жизни вокруг: шарканье ног, вздохи, смех и даже дыхание людей.

Если Луис ел в одиночестве, он садился рядом с кухней, поскольку предпочитал скроллить, лайкать, комментировать и размещать посты под успокаивающие звуки готовки. А уж когда он начинал говорить по-испански, персонал словно подменяли. Официантка расслаблялась, а повара на кухне смотрели так, что Луис думал: «Вот здесь мне точно хорошо приготовят». Это согревало его не меньше, чем миска супа по-галийски. Язык – вот что объединяло людей. В такие моменты Луис задавался вопросом, не вреден ли телефон как таковой.

Так что Луис был достаточно далеко от окна и не мог пострадать от осколков. Но все равно закрыл лицо руками и вскочил со стула. Чутье его не подвело: раздался оглушительный треск, разлетелось вдребезги стекло, и прогремел выстрел.

На календаре был четверг, на часах – 17:54; для постоянных посетителей «Фаби» было еще рано, а немногих присутствующих защитили высокие спинки. Луис со своим опытом работы помощника судмедэксперта сразу это понял – как и то, что за выстрелом почти всегда следует еще несколько.

Он на корточках забрался под стол и обратился в слух. Взгляд его упал на пакетики с сахаром, которые подпирали самую шаткую ножку. Почти сразу действительно раздались выстрелы, а за ними – мужской крик. После небольшой заминки полиция открыла ответный огонь, и их выстрелы, звук которых напоминал щелканье лопающейся пузырчатой пленки, слились – их уже невозможно было сосчитать. Следом раздался смачный металлический хруст, словно одна машина врезалась в другую и протаранила ее. И наступила тишина.

Какое-то время – он точно не знал, сколько прошло – Луис так и сидел под столом. Ощущение опасности меняло восприятие времени: секунды впивались в кожу маленькими ножами, оставляя невидимые порезы.

Наконец он встал и бросился к двери. Стекло хрустело под каблуками. Луис вынырнул в фиолетовое марево прохладных калифорнийских сумерек, где все слышалось уже совсем иначе, отпер машину и достал аптечку. Ведь мужчина, который кричал, мог быть все еще жив. Луис побежал вдоль ряда припаркованных машин, и на Мишн-Бэй-драйв увидел типичную картину после перестрелки: остатки сгоревшей резины на асфальте, выхлопные газы, светящиеся красным и синим, как мигалки полицейских, и внезапный затор перед светофором. Люди в пробке вели себя так, словно ничего не произошло.

Возможно, дело было в том, что Луис отвлекся от телефона, но далее он обратил внимание на кое-что еще. Пешеходам было плевать. Всего несколько минут назад тут стреляли, протаранили минимум одну машину, а люди снова уткнулись в гаджеты и теперь поглощали информацию, которую могли фильтровать с помощью больших пальцев. Кто-то фотографировал скопление полицейских машин, кто-то делал селфи, и все это мгновенно выкладывалось в соцсети. Так совсем недавно делал и сам Луис – хроника его жизни в квадратиках с текстом.

Добежав до места, Луис увидел машину преступника – старый грузовичок с мексиканскими номерами, переднее крыло которого было вжато в борт универсала. Пассажирская дверь грузовика была распахнута, а на краешке сиденья примостился мужчина. Луис узнал мертвеца с первого взгляда. Тот прижимал приклад ржавого «Узи» к груди, запекшаяся кровь отливала черным, но мертвец вцепился в магазин, словно не желая отступить и после смерти.

Пешеходы вцепились в гаджеты, стрелок – в свой «Узи». Луис поразился неожиданному сходству, которое обрели вдруг гаджеты и оружие.

В кабине кто-то шевелился, но грузовик был заблокирован черно-белыми машинами, а стоящие за ними копы держали двери под прицелом. Отбросив мысли о стычке, Луис перевел взгляд на одну, потом на другую сторону улицы. Он искал кого-то, кто не залип в очередной гаджет. Сирены скорой помощи завыли громче, и Луис наконец нашел, что искал. Он забежал в тень эстакады, где среди топкой грязи и кучи пакетов и разбитых бутылок корчился мужчина лет шестидесяти.

Одежда его промокла, от него пахло кислятиной, и Луис подумал, что это бомж. Хотя явно на улице недолго: прямая осанка и широкие плечи нехарактерны для бездомных. Выпавших зубов не было: челюсть была ровной, и губы не норовили пропасть между деснами. Волосы по-прежнему были аккуратно расчесаны. Но больше всего говорила о владельце одежда: потрепанный, но явно сшитый на заказ костюм, кожаные ботинки и парадная рубашка с единственной уцелевшей запонкой. «Когда-то он был богат, – подумал Луис. – Когда-то у него было все, что могла предложить Америка».

Спокойной методичной работой, как в офисе, здесь и не пахло. Луис отложил аптечку, взял мужчину за запястья и стал рассматривать тело. Он заметил четыре пулевых отверстия, все в правой половине: одно на бедре, другое на животе, третье на плече, а четвертое на шее. Отодвинул ворот рубашки и провел пальцами по скользкой от крови коже, чтобы проверить пульс. И по одной только температуре тела понял, что опоздал. Взглянул на часы: 18:07. Судя по температуре тела, смерть, скорее всего, наступила в течение последних двух минут. Заполняй Луис сейчас стандартные документы, он указал бы 18:05 как примерное время смерти.

Черт, он слишком промедлил, скрываясь там, под столом.

Рядом уже стоял детектив. Он бесцеремонным тоном представился как детектив Уокер. У него были прямые светло-русые волосы, как у сказочных принцев, и ему, похоже, так же не терпелось убраться отсюда, как и прочим зевакам. Он рявкнул подчиненному, чтобы тот натянул оградительную ленту, а затем, узнав имя и квалификацию Луиса, вырвал листок из блокнота и попытался всучить ему.

– Констатируйте смерть, – потребовал Уокер. – Он погиб на месте преступления.

Луис уставился на бланк, чувствуя, как внутри закипает гнев. Через несколько часов в новостях объявят о смерти этого человека – всего лишь одной строчкой. И люди прочтут ее без малейших эмоций.

– Я не готов констатировать. – Он показал окровавленные руки.

– Видите тот перекресток? – Детектив Уокер указал пальцем. – Три машины скорой помощи пытаются пробраться через толпу. К тому времени, как они прибудут, этот парень уже окоченеет. Если вы отвезете его в больницу, у меня всю ночь будет болеть голова, амиго. Оставьте его здесь, где он сможет принести хоть какую-то пользу, ладно?

– Не факт, что раны смертельные, – сказал Луис. – Мы доставим этого человека в больницу, и, возможно, его удастся реанимир…

– Вы по-английски понимаете? Я же сказал, мы практически в блокаде. Все эти люди – в каждой машине, насколько хватает глаз – спешат домой, чтобы жить своей жизнью дальше. Помогите мне, будьте человеком. Я надеюсь, вам не все равно. Именно такие, как вы, убили этого парня.

Луис развернулся на месте, и кровь хлюпнула под каблуком.

– Такие, как я?

Детектив Уокер оказался бесцеремонным не только в работе, но и в предрассудках.

– Мать вашу, Хосе, – прорычал он, – этого человека убили мексиканские бандиты. Мы рассчитываем, что вы это подтвердите. Так что ототрите руки от вишневого пирога и заполните эту гребаную форму.

– Рассчитываете на меня? Как это понимать? – Гнев в душе Луиса нарастал.

Детектив навис над ним. Его профиль был очерчен так же четко, как отпечаток большого пальца в тесте. Накрахмаленный воротничок глубоко врезался в дряблую шею, угрожая разрезать ее. По уголкам рта побежала пена.

– Мы предъявим этим сраным преступникам обвинение в убийстве, а это стопроцентное закрытие дела.

– То есть вам нужна смерть этого человека? Потому что это поможет вам?

– Я этого не говорил. – Детектив Уокер пожал плечами. – Я ничего не говорил. Я ничего не говорил о каком-то клятом бомже, о котором никто никогда не вспомнит.

Нехитрые инструменты из аптечки Луиса не могли спасти человека, изрешеченного пулями, но Луис подумал, что покалечить этого дебила они вполне смогут. Жгут из аптечки хорошо смотрелся бы на шее детектива. А ножницы, вонзенные в яремную вену, добавили бы стиля. Луис подавил гнев: за свою долгую карьеру он привык выносить и не такое дерьмо. Он посмотрел налево и увидел огни фар машины скорой помощи.

Начальник Луиса, судмедэксперт по округу Сан-Диего Джефферсон Тэлбот, был на конференции в Лас-Вегасе. Никто, кроме него, не мог принять решение. Луису пришлось взять ответственность на себя, а это означало, что он или сделает все правильно, или огребет от Джея Ти похуже, чем от детектива Уокера. Луис встал и помахал машине скорой помощи, стоявшей в конце квартала, аптечкой, надеясь, что врач увидит и прибежит. Он повернулся к Уокеру, не скрывая ни отвращения, ни надежды.

– Я верю, что этого человека еще можно спасти, если мы поторопимся, – сказал Луис. – Я сделаю это и без вас, но будет легче, если вы поможете. Давайте, хватайте его за ноги и несите в скорую. Вместе со мной. Прямо сейчас. Что скажете?

Чужая душа – потемки. Луис усвоил этот неприятный урок на работе. Гонористые дурачки спасали положение, потому что знали, как делать искусственное дыхание. Отвратительные политики вытаскивали детей из автокатастроф. Бывшие заключенные, севшие за изготовление детского порно, спасали людей из горящих зданий. Детектив Уокер был таким же, как и все они, – и, если разобраться, таким же, как Луис Акоцелла. Он выдал трехэтажную матерную тираду, отбросил в сторону свой блокнот и схватил бомжа за грязные лодыжки. Вместе они понесли не то мертвого, не то умирающего мужчину по тротуару, пока не передали его двум работникам скорой, которые как раз разбирались с носилками.

После этого Луис исчез из квартала. Подъезжала скорая за скорой, а его работа на этом заканчивалась. Но это не значило, что делать больше нечего. Если судмедэксперты в больнице Архангела Михаила установят, что мужчина мертв, а такое вполне может быть, Луис будет обязан провести судебно-медицинскую экспертизу. Но будь он проклят, если из-за этого не сможет поехать на выходные к семье в Ла-Пас. Он проведет вскрытие сегодня вечером и покончит с этим.

Луис достал телефон и написал Розе сообщение, кратко пересказав случившееся. Оставалось лишь вернуться в морг и ждать звонка. Одному или с Шарлин, если она согласится.

Просто очередной труп, которому надо провести вскрытие. Очередной файл данных, который нужно передать в ССДС. Очередной Джон Доу.

3. Это место, где…

Табличка висела в его кабинете так долго, что Луис уже мог бы не обращать на нее внимания. Он потерял счет случаям, когда ее немое присутствие портило безмятежный обеденный перерыв, проводимый за чтением громких политических заявлений. Каждый раз он бесился. Надпись была короче большинства постов, но табличка висела прямо над дверью, и выбросить ее из головы не получалось.

Глаза, привыкшие к ленивому скроллингу ленты, волей-неволей заработали и задвигались.

HIC LOCUS EST UBI MORS GAUDET SUCCURRERE VITAE

Больше всего Луис жалел, что примерно через полгода после поступления на работу загуглил перевод этой фразы. Теперь он, видимо, был обречен думать о ней. Это было своего рода напоминание о том, что все циклично – с открытым концом. Луис еще с медфака ненавидел концепцию Уробороса и считал, что ее придумали специально для того, чтобы сводить читателей с ума.

ЭТО МЕСТО, ГДЕ СМЕРТЬ РАДА ПОМОЧЬ ЖИЗНИ

Он понимал это на самом примитивном уровне. Смерть (мертвые) буквально помогала жизни (медицине), предоставляя тела для вскрытия. Так что, казалось бы, прими это, сорви табличку со стены и выкинь. Но ведь по факту мертвые не предоставляли свои тела живым, так? Их присваивали.

Луис подумал о других американцах, которых тоже присваивали под эгидой помощи. Женщин – как жен и обслугу, африканцев – как рабов, инвалидов и калек – как игрушки для врачей.

Часть про «смерть рада» была похожа на правду. Это вроде как подтверждало одну мысль, которую Луис никому не высказывал вслух. Всякий раз, когда он вскрывал грудную клетку, казалось, что яркие цвета и очертания рады наконец-то проявиться. Разлетающиеся во все стороны из-под костной пилы сухожилия, ослепительно-яркая кровь, влажный серый мозг, распускающиеся хризантемами молочные железы, похожие на воздушные шарики артерии сердца, красивый кожаный мешочек желудка, золото поджелудочной железы. Но умом Луис понимал, что тут нет никакой радости. Это всего лишь первые признаки приближения грибной порчи.

Больше всего Луиса поражало последнее слово на табличке. Необычная формулировка, не так ли? Не «живым» – это низкая планка, которую преодолел даже он, никчемный любитель просмотра фильмов в обеденный перерыв, – а «жизни». Речь шла о тех, кто рад жить на этом свете. Луис задавался вопросом, может ли он, сидя в темном-темном морге внутри яркого-яркого Сан-Диего, считаться частью «жизни». Табличка провозглашала равенство между мертвыми и живыми, отношения, которые при соблюдении всех условий могли бы привести к трансцендентности.

На столе зазвонил телефон, и Луис обрадовался этому. Думать об одном и том же было бессмысленно и вредно. Он закрыл новости (если новостями можно было назвать гифки с животными, пассивно-агрессивные высказывания, изысканные блюда и спонсируемый шопинг), проверил время и поднял трубку в 8:22, если верить часам.

Именно таких новостей он и ждал. Смерть, если к ней привыкнуть, таит в себе мало сюрпризов. Смерть Джона Доу констатировали в больнице святого Архангела Михаила в 19:18 (18:10 по тихоокеанскому).

После пары вопросов Луис узнал, что пациентом занимался интерн. Чертов интерн. Сперва грубый детектив Уокер, будто подталкивающий Джона Доу к краю, а теперь прыщавый идиот из больницы Архангела Михаила, видимо желающий набраться опыта и потому работающий в решающий момент. Не будь Джон Доу бездомным, все было бы по-другому.

Но Луис Акоцелла хотя бы получит второй шанс искупить вину перед Джоном Доу. Тело на пути к их несчастливой встрече. Честно говоря, Луис ее даже отчасти предвкушал. Он содрал бы с Джона Доу кожу, всю с головы до ног, если бы это позволило найти доказательства того, что выстрелы были не смертельны и что смерть Джона Доу наступила хотя бы отчасти по вине детектива Уокера. Если бы он мог утопить Уокера и всех таких же дебилов-копов, вот тогда он бы действительно стал частью жизни.

Луис набрал номер Шарлин Рутковски, своей знакомой. Она не взяла трубку. Логично, она такой же человек, у нее своя жизнь. Луис написал Шарлин сообщение и все рассказал. Нужно было вскрыть труп с огнестрельным ранением. Сегодня вечером.

Она имела полное право проигнорировать это сообщение. Луис заколебался, прежде чем добавить последнюю фразу, потому что знал Шарлин, как никто другой, и, перейди он на личности, она бы все бросила и приехала. Луису не нравилось, что он имеет такое влияние на подчиненных. Но он также не хотел работать с этим парнем в одиночку. День был адский. Господи, его и так чуть не застрелили.

В архангела михаила констатировал смерть интерн. СРАНЫЙ ИНТЕРН.

Ответ последовал незамедлительно:

Сволочи. Буду через полчаса.

Теплая радость сменилась жарким пламенем стыда. Шарлин умела угадывать чувства Луиса лучше, чем его жена, и, хотя ему нравилась эта близость, он чувствовал укол вины каждый раз, когда поощрял ее.

В ту ночь, 23 октября, в ночь убийства Джона Доу, Луису Акоцелле было сорок, и он шестнадцать лет был женат на Розе дель Гадо Акоцелла. Они познакомились, когда ей было шестнадцать, она приехала из Сальвадора без документов. Ему было двадцать шесть, он приехал из Мексики пять лет назад и уже получил гражданство США. Хотя они начали встречаться только через четыре года, разница в возрасте не давала Луису покоя – особенно когда он вспоминал, какое влечение к Розе испытывал, когда она была подростком, незаконное во многих отношениях.

Тогда Розу и ее мать планировали депортировать. Они отдали все имеющиеся деньги, чтобы тайно переправить девочку в Штаты. Луис гордился, что поспешил на помощь, как Джон Уэйн. Стипендии и помощь семьи помогли ему окончить медицинский, но, хотя Луис намеревался получить специализацию, ему надо было выплачивать кредиты. Так что он открыл скромный офис недалеко от Лос-Пенаскитоса, по ночам учился, а днем работал терапевтом (в основном для испаноговорящих) и виделся с Розой при любой возможности.

Роза сказала матери, что Луис muy hombre, порядочный человек, и что он все эти годы изо всех сил помогал людям без документов. Мама дель Гадо ждала, что Луис просто объявит Розу заболевшей, и тогда ее нельзя будет вывезти, пока она не поправится. Луис восхитился мужеством женщины, но план был смехотворный, и Луис использовал все известные ему уловки, чтобы отсрочить решение о депортации. Со временем он постепенно пришел к выводу, что лучший способ спасти Розу – жениться на ней.

Она была красива. По-настоящему. Изящная фигура, медовая кожа, темные глаза. Она говорила, что любит Луиса, и у него не было причин сомневаться в ней – не считая того факта, что он ее защитил. Но эти глаза… ему так и не удалось заглянуть в них, и он, к своему стыду, предпочел этого не делать. Роза вписалась в его жизнь именно как жена: обеспечила ему необходимый социальный капитал и все такое.

Но в работе Роза была не помощник. Ранний опыт Луиса в общей хирургии тоже не принес плодов. С каждой операцией он все меньше понимал, что надеялся получить, помогая людям. Это было одной из причин, по которой Луис с нетерпением ждал поездки в Ла-Пас на этих выходных. Поскольку его брат Маноло, ныне живущий в Бангоре, штат Мэн, работал помощником юриста и был постоянно занят по ночам и выходным, Луис был вынужден обратиться за советом к своему отцу Джеронимо. В пятьдесят пять, когда Луис женился, отец выглядел на семьдесят; шестнадцать лет спустя он также выглядел старше своих лет. Но каким-то образом общее ухудшение здоровья избавило его от предрассудков старого света. Джеронимо превратился в прямолинейного седоусого монаха, предлагающего ответы, словно рюмки текилы. Ему было наплевать, пьете вы их или нет.

– Это самая беспомощная работа в мире, – объяснял Луис несколько лет назад. – Если кто-то падает на тротуар, а ты, папа, не можешь его спасти, это не твоя вина. Но у меня есть все необходимые навыки. Все инструменты. Я могу оказать любую помощь. Я всю жизнь готовился. А они все равно умирают, прямо у меня на руках.

– Они не уходят, – сказал его отец. – Бог забирает этих людей, когда приходит их время.

– Мальчик пяти лет, пап. А в том месяце – трехлетняя девочка. Как могло прийти их время?

– Божий план воплощается в жизнь столетиями.

– Мы – муравьи в траве, знаю, знаю.

– Ты понимаешь, кто ты перед Богом. Пусть это принесет тебе покой.

– Может, и понимаю. Но мне это не нравится. Если это и есть мой Бог, лучше бы я не знал о нем. Я должен уметь даровать жизнь, папа. Делая хорошо свою работу, возвращать людей к жизни.

– Это работа Бога, – спокойно, но твердо сказал Джеронимо Акоцелла.

Подобные беседы помогли Луису определиться со специальностью, и в итоге он днем работал, а вечером учился. Обладая невероятной выносливостью, о которой сам не подозревал, он проучился четыре года, получил диплом патологоанатома и однажды с подачи Розы обнаружил, что его все чаще окружают латиноамериканцы, желающие сделать его первым латиноамериканским судмедэкспертом в Сан-Диего.

Луис воспринимал это как гонку. Дух соперничества, который помог ему преуспеть в учебе на медицинском, заставил его цепляться за работу обеими руками. Когда он проигрывал, ему было больно.

Победителем стал Джефферсон – Джей Ти – Тэлбот, который, как полагал Луис, получил безоговорочную поддержку чернокожих и прочих угнетенных. У Луиса, конечно, были латиноамериканцы, но их было недостаточно. Размышление о сегрегации по расам как о средстве для победы в гонке заставляло Луиса чувствовать себя дерьмово, но он ничего не мог с собой поделать. Америка была полем, на котором было слишком много векторов сил, и этнические группы собирались, сбивались в братства и держались вместе несмотря ни на что.

Джей Ти, однако, оказался великодушен. Луис подавил свою гордость и согласился поработать помощником судмедэксперта. Судмедэксперт – это должность, уважение, авторитет и почет. Помощник судмедэксперта – это работа. Вместо множества красивых костюмов, как у Джея Ти, Луису полагались белые халаты, резиновые перчатки и щитки, берегущие лицо от брызг.

Луис не воспринимал Джея Ти как начальника, просто не мог. Недовольство проникало ему под кожу так глубоко, словно он сам себя вскрыл скальпелем и засунул это чувство глубоко внутрь. Совпадение ли, что его отношения с Розой с годами тоже ухудшились, будто пораженные раком? Она изменилась, и Луис счел это предательством. Ее медовая кожа покрылась пятнами. Она сильно набрала вес. Глубокие темные глаза, когда-то кажущиеся вечной загадкой, теперь не могли скрыть желания комфорта, внимания и заботы.

Это были худшие годы в жизни Луиса. Он правда такой мудак, что ему только внешность подавай? Он диагностировал у себя клиническую депрессию, но, вместо того чтобы обратиться за лечением, начал пить. Тот факт, что Роза молча приняла эту перемену, только усилил его ненависть к себе. Она ждала этого. С самого начала, с того дня, как они обменялись клятвами, она ждала, что Луис отдалится от нее, исчезнет, как и все другие мужчины в ее жизни.

Луису не хотелось признаваться, что брак, возможно, стал еще одной причиной, по которой он с такой готовностью остался на работе. Он убрал ноги со стола, встал и еще раз взглянул на табличку:

ЭТО МЕСТО, ГДЕ СМЕРТЬ РАДА ПОМОЧЬ ЖИЗНИ

Любопытно, что, сколько Луис ни размышлял над латинским выражением, он никогда не обращал внимания на первые слова: «ЭТО МЕСТО, ГДЕ». В этой фразе было что-то зловещее. Как будто этот непримечательный морг в зачуханном районе Сан-Диего был предназначен для чуда. Или для чего-то ужасного.

Снаружи хлопнула дверца машины. Либо Шарлин приехала, либо труп привезли. Живые и мертвые звучали одинаково, если прислушиваться не очень внимательно.

4. Тебя клинит на этом «пока»

Луис вытащил из коробки голубые латексные перчатки и натянул их на руки.

– Сраный интерн, – повторил он.

– Нытик, – бросила Шарлин.

– Я этого не отрицаю.

– Не отрицаешь? Да тебе нравится.

– Точно. – Он показал пальцем. – Динер, скальпели, пожалуйста.

На металлический поднос со звоном упали хирургические инструменты.

– Когда ноешь, повышается кровяное давление, Акоцелла. И возникает бессонница. Как врач говорю, тебе нужно развлекаться иначе.

– Я не согласен. Вот любишь ты, скажем, икру, фуа-гра, Шато Латур… кайфуешь от них от одного до трех раз в год. Идеальный стейк, кубинская ручная роспись на женском бедре, даже секс – все это случается слишком редко. Секрет максимально полноценной жизни заключается в том, чтобы находить удовольствие в чем-то каждый день. Что бы это могло быть, динер?

– Твои увлекательные семинары? – Тон Шарлин был сухим.

– Хороший ответ! Но вот ответ еще лучше. Каждый день происходят сотни вещей, которые портят нам настроение. Таким образом, если хотим получить от жизни все, мы должны научиться использовать эти моменты в своих интересах. Получать удовольствие от того, что тебе не нравится!

– А что тебе сейчас не нравится?

– Интерн, сраный интерн!

Луис и Шарлин готовили прозекторскую № 1 для вскрытия Джона Доу. Это была квадратная комната, в которой стояли шесть столов для вскрытия, а по краям – рабочие места. Все из нержавеющей стали, тускло освещенные фиолетовыми флуоресцентными лампами. Шарлин взяла распылитель и полила первый стол – осторожно, чтобы не разбрызгать. Жидкость слили в специальный резервуар, который подсоединили по трубке к раковине для биологических отходов. Луис закончил калибровку весов для органов и начал освобождать место в сушильном шкафу, где сушились кусочки одежды, найденные в ходе расследования убийств, для последующей экспертизы.

Превращая гнев в шутливые выпады в адрес детектива Уокера и прочих расистских свиней, он немного расслабился. Шарлин способствовала катарсису, перехватывая дротики гнева и бросая их обратно. Они оба играли заранее известные роли, но Луис ни за что на свете не отказался бы от этого. Как гласила вывеска над дверью его кабинета, это была жизнь, и она кипела там, где ей быть не полагалось.

Луис с нежностью взглянул на Шарлин. Два года назад, когда она только поступила на работу, он сразу понял, что она не такая, как все. Подумал, что она немного похожа на шлюху. Шарлин Рутковски, чуть развязная уроженка Бронкса, с пышными светлыми волосами в стиле кантри-вестерн, была так же неуместна в морге, как труп в Grand Ole Opry^[1], – и, похоже, тащилась от этого несоответствия. Вне комнат для вскрытия она носила платья с игривыми вырезами, которые открывали ложбинку между грудей и бедра. В лабораториях требовалась униформа, но на волшебнице Шарлин бесформенные зеленые костюмы не казались бесформенными.

Частью их рутины были задорные перепалки с непристойностями (запрещенные на большинстве рабочих мест, но довольно распространенные на работах, связанных с мертвецами). Луис притворно-серьезно называл Шарлин динером – работником морга, ответственным за уборку и подготовку трупов, работу с инструментами и оказание помощи с ведением учета. Шарлин с удовольствием повторяла это слово на французский манер: ди-нэ́-х. Несмотря на все их подколки, Луис не выходил за грань; у него не хватило духу сказать, что это слово на самом деле немецкое и означает «служанка».

– Не будь так строг к интернам. Мы когда-то были на их месте, – сказала Шарлин.

– У нас интернатура включала обучение контролю юношеского энтузиазма. И с тех пор мы оба прошли долгий путь.

– Правда? Давай посмотрим какой. – Шарлин постучала по подбородку пальцем в латексной перчатке. – Я стала менее счастливой, меня меньше уважают, и мне платят меньше денег. Я стала чаще обслуживать столики. Мама часто говорила, что если я буду трахаться с парнями в правильных позах, то и сама окажусь в хорошем положении. Слова моей мамы, госпожи Мэй Рутковски!

– Не сработало, да?

– Ну, оглянись вокруг. Я просрала свой путь до самого дна.

– Оскорбление для моей лаборатории.

– Ах да, твоя лаборатория. В пятницу вечером. Чувствую себя принцессой.

– Налейте мне формалина, пожалуйста, ваше высочество. И, пожалуй, приготовьте ножницы. Нам нужно найти четыре пули.

– Вот о чем я говорю. Дай мне это, достань то. Мужчины всегда хотят быть сверху.

Даже для морга это было слишком, и Луис ограничился уклончивым мычанием. Ему нравилось, как Шарлин дуется. Как-то она заявила, что всякий раз, когда она побеждает в пикировке, Луис переходит на мычание. Теперь он издавал этот звук как можно чаще. Он усмехнулся, достал из кармана телефон, чтобы проверить время и уведомления. Попытался разблокировать его с помощью отпечатка пальца. Выругался. Клятый латекс.

– Акоцелла, хватит уже. Обратись к врачу, ты же зависимый.

Еще и аккумулятор сел. Луис подошел к столику, где хранилась запасная зарядка, подключил телефон и отключил звук.

– Зависимый, – повторил он. – Ты мне напомнила кое о чем.

Он опустился на колени, выдвинул ящик со всяким хламом и порылся в нем.

– Я хочу сказать, что у нас с тобой, когда мы были интернами, не хватило бы духу. Речь идет о жизни человека. – Он еще энергичнее стал рыться в ящике. – Эти уколы… сама увидишь. Это же почти смертельный риск. В яремную вену, подмышечную, бедренную, может быть, в почку. Но – как там говорится? Не говори «гоп»…

– …пока не перепрыгнешь, – закончила Шарлин. – Тебя прямо клинит на этом пока.

Луис нашел мятую пачку Marlboro, которую искал, и представил себе кровь и дыры в костюме Джона Доу. Много крови, но не очень. По крайней мере, для четырех пуль.

Пачка сигарет ощущалась тяжелее наковальни. Неужели все это зря, эта вечная борьба врачей со смертью? А бессмысленнее всего – эта мысленная дихотомия между «много крови» и «очень много крови».

– Меня бесит твой телефон, но лучше он, чем сигареты, – сказала Шарлин. – Знай Джей Ти, что ты тут куришь, он уволил бы тебя моментально.

– Просто… Ты бы видела костюм этого человека, Шарлин. Как что-то из гардероба Джея Ти. И волосы. Приличная стрижка и прическа. И запонки! Он не простой человек. Был кем-то важным не так давно.

– И заслуживает лучшего отношения, чем прочие, да? А оплакивал бы ты его, как Дева Мария, будь это какой-нибудь нищий в поношенных трениках?

– Не оскорбляй меня.

– Знаешь, как я, скромный работник, воспринимаю дорогой костюм, сшитый на заказ? Как напоминание о преступлениях среди белых воротничков. Вот, мол, богатый человек, вероятно, член какого-нибудь совета директоров, обманул работягу, и его поймали. Хватит, Луис. Ты рассказывал, как ползал по грязи в Мексике, не имея за душой ни цента. Мы с сестрами вообще собирали в парке использованные иголки, чтобы утыкать наших кукол. Вот что такое несправедливость. Ты жалеешь не тех.

– Если мы правы иэтот парень был какой-то шишкой, почему никто не знает его имени?

Шарлин перестала рыться в бланках свидетельств о смерти:

– В Архангела Михаила не разобрались?

– Имя Джон, – подтвердил Луис, – фамилия Доу.

Шарлин скрестила руки на груди.

– А знаешь, кто еще носит модные костюмы?

– Кто?

– Мертвец, любой мертвец. В гробу.

Луис вытащил сигарету, зажал ее в губах – пока только зажал – и стал искать, чем зажечь. Достал пыльный коробок спичек. Попытался чиркнуть одной. Она разломилась надвое. Попытался чиркнуть другой. Отломилась головка. От третьей остался след на поверхности коробка, но спичка так и не загорелась.

– Черт, – пробормотал он.

Какая-то тень заслонила свет лампы над головой. Шарлин придвинулась к нему. Она уже сняла перчатки и протянула руки, сложенные чашечкой. Это была другая Шарлин Рутковски: лишенная самолюбия и готовая извиниться, если почувствовала, что ляпнула лишнего. Луис отложил спичечный коробок. Шарлин взяла спичку и с большой осторожностью прижала головку к коробку. Она зажглась. Шарлин прикрыла пламя и поднесла его к сигарете.

Луис сделал отчаянную затяжку. От никотина у него закружилась голова, и на мгновение Шарлин разделилась на два-три силуэта. Ему это не понравилось: Шарлин – и только Шарлин – заслуживала того, чтобы сосредоточить на ней взгляд. Он кряхтя встал и с чувством вины окунул сигарету во вчерашний кофе.

– Будь моя аптечка не таким дерьмом… – тихо сказал он.

– Акоцелла, – перебила его Шарлин. Луис вздохнул.

– Или оставайся я врачом. Настоящим врачом.

– Луис.

Голос был нежным, словно прикосновение к щеке. Луис смотрел на нее сквозь дым, который, казалось, повторял очертания грудной клетки, что вот-вот будет вскрыта. Изменился не только тон Шарлин. Изменилась поза, страстная и решительная, все углы были сглажены. Из-за пыхтения воздуховодов и жужжания холодильных камер в морге никогда не было тихо. Но сейчас воцарилась почти полная тишина.

Оба нарушили магию момента, переключив глаза и руки на другие дела.

– Так что? Когда прибудет коп? – быстро спросила Шарлин.

Луис посмотрел на несуществующие часы: теперь эту функцию выполнял его телефон.

– С минуты на минуту, – сказал он.

Шарлин бесцеремонно провела тыльной стороной ладони под носом, нарочито пытаясь вызвать у него отторжение. Ее глаза покраснели, придавая обычной густой туши адский блеск.

– Мне нужно в туалет, – пробормотала она.

Луис кивнул и с подростковой неловкостью наблюдал, как его подруга выходит из лаборатории. Она стала только симпатичнее в его глазах. И понятия не имела, что только что сделала ему подарок. Поняв, что вызывает у Шарлин влечение, он стал полон энергии. Почувствовал себя достойным слова «ЖИЗНЬ» с таблички. И в то же время Луис испытал прилив нежности к Розе. Ему не терпелось забраться к ней в постель и рассказать обо всех подробностях этого долгого дня.

Он подивился, что даже хитросплетения внутренних систем организма не могут сравниться с тонкой настройкой эмоций, с теми мелочами, что делают жизнь такой непредсказуемой. Луис уставился на сигарету в кофе, которая разваливалась на части. Так случится и с его жизнью, если он свернет не туда. Если примет неверное решение здесь, в этой лаборатории. Лучше, наверное, начать с Джона Доу: мертвецы проблем не доставляют. Они ничего не хотят, не испытывают ни вожделения, ни голода, и, честно говоря, Луису не терпелось познакомиться с ними поближе.

5. Кто будет смеяться последним?

Звонок от курьера раздался в 9:42 – типичное «дин-дон», как в парикмахерской в которую ходила Шарлин. Она инстинктивно сделала то же, что и всегда: посмотрела на себя в зеркало. Стерла потекшую тушь туалетной бумагой как могла, но часть, видимо, впиталась в кожу. Кожа была серой, под глазами темнели круги. Такие лица Шарлин видела пять дней в неделю – в холодильниках и в мешках.

Из-за двери туалета донесся голос Луиса:

– Шарлин? Они здесь.

Ладно, бывало и хуже. Она ущипнула себя за щеки: один из приемов матери. Заплаканные глаза казались менее красными на фоне покрасневших щек. К тому же боль взбодрила Шарлин, как глоток виски. Она проглотила оставшиеся горячие слезы жалости, нацепила решительную улыбку и выскочила за дверь.

– Я тоже здесь, – объявила она.

Луис перестал расхаживать между третьим и четвертым столами. У него было серьезное, робкое выражение лица, он явно не был готов к скандалу в ночную смену. Шарлин возненавидела себя за провокацию.

– И снова привет, – сказал он. – Я сам справлюсь. Иди домой. С моей стороны было эгоистично дергать тебя так поздно.

– Нет. Я в деле.

– Мы вроде не в мелодраме. Тут все просто. Ты мне не нужна.

– Нужна, Акоцелла. – Она взяла щипцы и щелкнула, направив их на него. – Ты просто еще этого не знаешь.

Луис с сомнением посмотрел на нее, возможно гадая, что она зажмет ему щипцами, прежде чем направиться дальше. Шарлин открыла шкаф и достала бланки свидетельства о смерти и отчета о вскрытии. На бланках был напечатан контур человеческой фигуры, на котором рисовались надрезы, родинки, татуировки, шрамы, ссадины и раны. Отразить это было так же важно, как и вскрыть пациента. Однажды она не обратила внимания на отсутствие кончиков пальцев у умершего. Он обморозил их, когда спасал друга из ледяного озера. Но семья пациента потом долго отказывалась верить, что Луис и Шарлин вскрыли их родного человека, жалобы дошли до Джея Ти, и все кончилось не очень хорошо.

Шарлин уверенно бросала на поднос ножи, стамеску, молоток, пилу для костей и ножницы для кишечника, заглушая отдаленный разговор парамедиков из больницы Архангела Михаила и собственные эмоции. Достала свой PM40 с наклейками, лучший в мире скальпель, и положила рядом со скальпелем Луиса. Разложила оставшиеся средства индивидуальной защиты: нейлоновые фартуки, пластиковые нарукавники, закрывающие руки от запястий до бицепсов, и пластиковые щитки, которые нужны, если что-то пойдет не так. Судя по всему, так и будет.

Она убрала свои густые светлые волосы под сеточку, и тут Луис вкатил их счастливую каталку в прозекторскую № 1. По характерному скрипу переднего левого колеса Шарлин смогла определить вес покойного – семьдесят пять, максимум восемьдесят килограммов. Она схватила сеточку Луиса и кинула ему. Он поймал ее.

– Никаких бахил, – сказал он.

– Ай-ай-ай. Устав.

– Если я поскользнусь и упаду в бахилах, буду плакать.

– Ничего себе, вот это да, – без эмоций произнесла Шарлин. – Если бы я знала, надела бы каблуки по такому случаю.

Она все равно натянула бахилы. Было приятно погрузиться в работу. В этот час здесь не было ни молодых врачей, проходящих ординатуру, ни студентов-медиков, перед которыми Луису и Шарлин пришлось бы вести себя профессионально. Простое и четкое выполнение обязанностей подействовало на Шарлин успокаивающе. Они откинули стопоры на колесиках каталки, четыре привычных металлических щелчка. Раз, два, три, подняли, переложили тело на стол для вскрытия. Зашуршал разворачиваемый рулон сверхпрочных голубых бумажных полотенец. Луис суетливо поправлял то одну, то другую эластичную лямку своего фартука, как бейсболист на поле. Ну и конечно же, белый пластиковый мешок с телом расстегивался долго и монотонно.

Джон Доу был голый. Его костюм, снятый с помощью ножниц в больнице Архангела Михаила, был упакован отдельно. Луис и Шарлин извлекли Джона Доу из сумки и переложили на стальной стол. Смерть наступила слишком недавно, чтобы от тела исходил запах. И хорошо. Плохо было то, что Шарлин чувствовала тепло тела через перчатки, она ненавидела вскрывать еще теплые трупы. И думала, что все ненавидят. Мертвая плоть должна быть холодной и похожей на глину, в отличие от живой.

Шарлин подняла руку над головой, и Pentax начал снимать под разными углами: спереди, справа, слева. Луис стоял рядом с ней, проверяя больничные браслеты Джона Доу. Теперь, когда началась серьезная работа, Шарлин могла думать о Луисе более отстраненно. Она никогда не встречала никого, похожего на него, это правда. Но разве это не ее вина? Не связано ли это с местами, в которые она попадала, и людьми, которые там обитали?

Шарлин не могла припомнить ни одного мужчину, кроме Луиса Акоцеллы, который не вгонял ее в краску хотя бы раз. Это началось еще в детском саду и последний раз случилось совсем недавно, во время утреннего похода за кофе. Шарлин была из тех подростков, которых считали «сложными». Она отшивала поклонников и орала отцам подруг, чтобы те не пялились на ее сиськи. Это были захватывающие времена. Они с подругами кричали в машинах с опущенными стеклами, возбужденные и напуганные одновременно. Их будоражила собственная уязвимость. Каждое мгновение – словно вниз с крутого холма рванули. Это была игра на опережение с наглыми самцами.

А вот влюбленность в начальника заставляла Шарлин чувствовать себя глупым ребенком. В то же время пренебрежение общественными устоями вернуло ей ощущение бурной молодости, когда каждый неправильный поступок давал понять: жизнь бьет ключом. Мало кто отвергал ее ухаживания тогда, мало кто отвергал их и сейчас, даже будучи женатым. С Луисом было иначе. Даже мысль о том, что ее могут отвергнуть, причиняла боль. И тело на столе отлично от этой мысли отвлекало.

Джона Доу пришлось перевернуть на живот, чтобы сфотографировать его спину. Луис помогал, и Шарлин видела, как бережно и аккуратно он держит мужчину за плечо и бедро. Шарлин углядела в этом нечто отеческое, хоть и знала, что снова поддается эмоциям. Нежность – это просто врачебная осторожность: никогда не знаешь, чего ожидать от спины покойника. Зияющие колотые раны, гноящиеся пролежни – она все это видела. Но спина Джона Доу была по-детски безупречна.

Стол для вскрытия также служил весами. Как она и предполагала, неизвестный весил семьдесят девять килограммов. Шарлин перешла на автопилот. Произвела измерения. Сделала рентгеновские снимки. Нарисовала дефекты на бланке отчета о вскрытии. Это было похоже на привычные работы ее юности. Барменша, уборщица загородного клуба, оператор выдувной машины на заводе. На этих работах она чувствовала себя мертвой, как этот Джон Доу. Она вспомнила, как однажды особо муторной ночью – Шарлин могла бы поклясться – все на заводе словно превратились в трупы, лежащие рядом с жужжащими машинами. Гротескная живая картина.

В морге у нее никогда не возникало такого ощущения. Процедуры были рутинными, но жизненно важными; Луис осознавал, как серьезна его работа. Именно этого хотела Шарлин, объявив шокированной матери, что она, девушка, которую мама называла «бомба из Бронкса», возвращается в медицинский колледж. Мэй Рутковски одарила ее жалостливым взглядом: она не верила, что у Шарлин хватит мозгов и целеустремленности. И Шарлин только тогда поняла, насколько уверена в своем решении. Должно быть, ее чувства к Луису возникли оттого, что ей важна эта работа. Это казалось вполне логичным, и она предпочитала так и думать.

Только одна часть работы беспокоила Шарлин. Она не говорила об этом, потому что сказать означало риск полномасштабного невроза. Шарлин знала, что отчасти именно поэтому зависит от присутствия Луиса.

Шарлин Рутковски, профессиональный динер с губной помадой и татуировками, хозяйка своей судьбы, все еще боялась оставаться наедине с мертвым телом.

Она делала все, что могла, чтобы избежать этого. Мелочи, которые другие люди никогда бы не заметили. Строго соблюдала рабочие часы, чтобы в морге всегда было многолюдно. Выбирала время для походов к холодильным камерам так, чтобы там был кто-то еще. Если это было невозможно, Шарлин распахивала дверь как можно шире, чтобы сделать все за пару секунд, в течение которых она, как сумасшедшая, болтала сама с собой о всякой ерунде – телешоу или домашних любимцах, – пока снимала труп с полки и быстро-быстро катила его к двери. Страх, что дверь не откроется, перерастал в холодную уверенность.

Причиной страха был повторяющийся кошмар. О чем сон, не имело значения. Это мог быть сон о полете куда-то, о школьных треволнениях, о сексе. Это могло происходить где угодно. Офисное здание, супермаркет, общественный бассейн. Все это – лишь декорации. Кошмар таился глубже. В какой-то момент Шарлин, войдя в дверь, осознавала правду: кошмар с самого начала скрывался там.

Страшный сон всегда был один и тот же, за исключением двух деталей.

Шарлин заходит в комнату для вскрытия. Там очень темно, лишь мощная хирургическая лампа освещает мертвеца на столе. Шарлин подходит ближе. Каждый раз это один и тот же мертвец, одетый в модный смокинг. Его лицо кажется смутно знакомым, но она не может его опознать.

Ей требуется некоторое время, чтобы осознать, что комната запечатана. Дверь, в которую она вошла, исчезла. Других дверей нет, нет окон, нет выхода. А труп начинает говорить, таким музыкальным голосом:

– Привет, Шарлин, – и садится.

Спящая Шарлин мечется по комнате, бьется о стены в поисках скрытого выхода. Оглядывается через плечо и видит, как труп опускает ноги, обутые в блестящие туфли, на пол. Видит, как он встает. Видит, как он направляется к ней с неожиданной проворностью. Шарлин отступает в угол, и в ту секунду, когда ее спина упирается в стену, думает: какая же глупость. Если бы она могла контролировать свой страх и оставаться в центре комнаты, то, возможно, смогла бы ускользнуть от мертвеца. Конечно, он каждый раз загоняет ее в угол.

В сантиметрах десяти от нее труп поднимает свою тонкую руку, локоть расслаблен, ладонь поднята.

– Потанцуем? – спрашивает он с улыбкой.

Улыбка превращается в оскал. Затем снова в улыбку. Как колышущаяся вода.

Самым пугающим было то, что Шарлин не знала, опасен ли покойник. Но ведь так было со всеми мужчинами. Кроме Луиса Акоцеллы. После целого года мучений Шарлин навестила свою мать в Паркчестере, недалеко от Уайтстоун-Бридж, и вот она уже сидит одна в столовой, уставившись на пластиковое трехмерное изображение Иисуса на кресте, которое в дни ее юности украшало семейные трапезы. Шарлин слегка повернула голову влево, затем вправо. Изображение вроде бы изменилось. С одного ракурса был виден улыбающийся, всепрощающий Иисус, а с другого – его лицо было искажено агонией.

Иллюзия света и перспективы? Шарлин не знала, но решила, что постоянно меняющееся лицо мертвеца в кошмаре напрямую связано с образом другого ожившего трупа. После двух лет работы динером, разве могла она представить воскресшего Христа как-то иначе? В библейских кружках (Шарлин они запомнились лишь тем, что распространяли книги Вирджинии Эндрюс) она узнала, что Иисус воскрес на третий день. Шарлин рассуждала как медик. Трое суток – семьдесят два часа. У Иисуса разорвались бы мембраны. Руки, с помощью которых он творил чудеса, должны были окоченеть. Когда Иисус явился Марии Магдалине у своей могилы, как говорится в Евангелиях, она его не узнала. «Конечно не узнала, – подумала Шарлин. – Спаситель был бы багровый, раздутый от трупных газов, с кровавой пеной из носа и рта».

Разумеется, Иисус не был единственным знакомым лицом в этой комнате. Мэй Рутковски, женщина пятидесяти четырех лет, устроилась на диване со стаканом зеленого мятного ликера – единственной выпивки, которая была у нее в доме. Вены на ее худых запястьях проступали сквозь тонкую, как бумага, кожу, когда она нажимала кнопки на пульте телевизора. Каналы мельтешили, отвлекая внимание. Шарлин потерла виски, которые ныли при каждом визите, и от усталости ляпнула о кошмаре, который мешал ей спать.

– И зачем ты держишься? – спросила Мэй. – В смысле, за эту работу. Всю жизнь, если мне не нравилась моя работа, я увольнялась!

– Деньги хорошие, – машинально ответила Шарлин. Деньги, конечно, были не ахти какие, их и близко не хватало, чтобы оплачивать учебу в медицинском колледже. Шарлин знала настоящую причину, по которой она не меняла работу, но ни за что не рассказала бы Мэй Рутковски о Луисе Акоцелле и его трех «красных флагах». Начальник, женат, мексиканец.

– Помнишь Кэрол Спрингер? – Мать повысила голос, пытаясь перекричать телевизор. – Ну, из Гранд-Конкорса? Она стала стюардессой. Ее мать рассказала, что Кэрол постоянно снятся кошмары. Ее самолет каждую ночь сгорает в огне!

Шарлин слишком хорошо знала, что будет дальше. Ей было тридцать пять. По мнению Мэй, годы, потраченные на работу динером, лучше было бы потратить на мужа и детей. Но интерес Шарлин к детям начал угасать в тот день, когда она помогала Луису при вскрытии беременной жертвы автокатастрофы. В матке женщины был обнаружен плод, который, в отличие от растерзанного тела матери, имел безупречную форму, а черты лица были изящны, как у фарфоровой куклы. Держа крошечного человечка на ладони, Шарлин застыла, пораженная. Луису пришлось дважды сказать ей, чтобы она поместила плод обратно в матку. Он будет похоронен там, внутри своей матери. На протяжении того дня мысли Шарлин шли по спирали. Зародыш, живущий некоторое время внутри мертвой матери; мертвая мать, посаженная в живую землю; земля, существующая внутри мертвого пространства; пространство, существующее в предполагаемых животворящих объятиях Бога.

Луис заметил, что ей нехорошо, и мягко объяснил, что для некоторых плодов матка может стать могилой.

Шарлин никогда не забудет это сравнение. Матка и могила.

Было ли место погребения Иисуса таким же?

– Иди сюда! – воскликнула Мэй Рутковски.

Шарлин увидела черно-белый клип, в котором худощавый мужчина в черном костюме с фалдами, белом галстуке-бабочке и белой бутоньерке отбивал чечетку на глянцевой сцене. Он корчил из себя марионетку перед женщинами в черных одеждах и одинаковых масках. Шарлин не понравилось – должно быть, это фильм ужасов, – но мать от волнения расплескала свой мятный ликер.

– Хорошая песня, – сказала Мэй. – «Потанцуем».

Шарлин узнала мужчину из ночного кошмара, труп, который встал, подошел к ней и протянул ей руку.

Это был Фред Астер.

Мэй наклонила голову, следя за тем, как он танцует с Джинджер Роджерс. Шарлин почувствовала себя Джинджер, попавшей в костлявую хватку Фреда и кружившейся до колик в животе. Парочка повернулась к камере, взявшись за руки, и Джинджер превратилась в такое же бездушно ухмыляющееся существо, как и Фред. Они протянули зрителям свободные руки, приглашая их присоединиться к танцу в сером мире, который не истлел за десятилетия и, возможно, выдержит любую старость. Они одновременно открыли рты и произнесли последнюю, самую неприятную фразу.

Ну, хо-хо, и кто теперь будет смеяться последним?

– Я всегда любила Фреда Астера, – вздохнула Мэй.

– А я нет, – сказал Шарлин, отводя взгляд. – Он всегда казался мне похожим на…

– На что? – Мэй не отрывала глаз от надписи на экране: «КОНЕЦ».

Шарлин отметила, что зеленый ликер, который пила ее мать, напоминает то, что могло бы вытекать из разлагающегося трупа. И все же пожалела, что не согласилась выпить, когда ей предложили.

– Не знаю, – сказала она. – На давнего-давнего мертвеца.

6. Невидимые руки

Шарлин сделала первый надрез в 22:17. Не обращая пока внимания на пулевые ранения, она начала с надреза за левым ухом, а затем провела своим скальпелем PM40 дальше к грудине, сделав разрез в форме буквы Y. Плоть Джона Доу разошлась, как тесто. Шарлин сделала повторный надрез за правым ухом, прошла вниз по животу, обойдя пупок, провела вправо и остановилась на лобке. Кровь была, но совсем немного. Мертвые сердца не работают.

Она распахнула кожу и ткани грудной клетки, как двери салуна. Обнаружился набор ребер, не особо отличающихся от тех, что Шарлин и Луис часто ели с соусом в Damon’s #1 Ribs.

Джон Доу был уже достаточно взрослым, чтобы его реберный хрящ начал превращаться в кость. Шарлин с помощью зазубренного ножа перепилила сросшийся хрящ, затем взяла ножницы из нержавеющей стали, чтобы разрезать ребра. Ей нравилось орудовать двуручными хромированными ножницами; это казалось Шарлин вызывающим и дерзким, как ездить на мотоцикле и менять масло. Она делала надрезы на отдельных ребрах и разрезала их. Это была самая громкая часть любого вскрытия. По комнате разнесся сочный треск.

– Может, нам всем стоит ходить топлес? – предложила она.

Луис улыбнулся и указал подбородком.

– Занимайся мистером Доу, – сказал он. – И смотри в оба.

Шарлин отсепарировала грудной кожно-мышечный лоскут и отложила на стальной лоток на секционном столике. Когда она вернулась, Луис склонился над распростертым телом, вдыхая. Он всегда говорил, что если ты хорош – то есть хорош как он, – то можешь почувствовать сладковатый запах диабета или вонь алкоголизма и сейчас он испытующе принюхивался.

– Что ты видишь? – спросил он, и его тон обрадовал Шарлин. Луис не проверял ее, задавая вопросы, как в викторине, а хотел получить компетентное второе мнение.

– Немного зеленой жидкости. – Вспомнился мамин мятный ликер. – Наверное пневмония. – Она укоризненно подняла бровь, глядя на Луиса. – И он, очевидно, был курильщиком.

– Да, да. Взгляни на входное отверстие. Вердикт?

– Правое легкое.

– Докажи это, дорогая.

С твердостью, которой Шарлин позже гордилась, она рассекла плевральные спайки, соединяющие легкие с грудной клеткой (типично для пожилого человека в тяжелом состоянии). Разрезала трахею и пищевод. Наконец, провела рукой по теплому сердцу и сделала два длинных разреза по обе стороны от позвоночника, чтобы освободить легкие.

Сначала она извлекла правое легкое. С внутренними органами нужно быть осторожным. Маленькие засранцы любят ускользать. Особенно печень, особенно у алкоголиков. Жировые наросты делают ее скользкой, как шарики с водой.

Шарлин положила правое легкое на поднос у ног Джона Доу, затем проделала то же самое с левым, однако не смогла, как просил Луис, что-либо доказать. Правое легкое почернело от никотина и имело признаки плеврита, но на нем не было следов от пули. Она взглянула на Луиса, и тот подмигнул. Он знал, что дело не в легких. Шарлин не смирилась с поражением, она вернулась к внутренностям, ей вдруг овладела жадность. Шарлин развела края нижней части Y-образного разреза, отделила прямую кишку и рассекла жировую ткань, которая удерживала кишки на месте. Переложила длинный, вязкий орган в стальную миску.

Кишечник был ей не нужен, она выбрала печень: именно там, как она считала, прячется пуля. А когда кишечника нет, извлекать печень проще, чем любой другой орган. Через три сосуда и несколько связок большой сочный орган был у нее в руках. Шарлин положила печень на поднос рядом с легкими и помассировала ее.

– Есть, – сказала она и, взяв щипцы, начала извлекать пулю.

– Фатально? – настаивал Луис.

– Нет. Я бы сказала, что ребро стало заслоном.

– Ага. – Луис ударил кулаком по другой ладони. Его влажные перчатки хлюпнули. – И это был наиболее вероятный смертельный выстрел.

Шарлин все стало ясно. Луис хотел доказать, что четыре огнестрельных ранения были не смертельны. Шарлин не проявляла никакого интереса к межведомственному гражданскому праву Сан-Диего, но не могла отрицать, что пуля с вмятиной – интересная находка.

– Начинаю понимать твою паранойю, Акоцелла. Постельный режим, немного больничной еды и анальгетиков, и этот чувак отправился бы домой.

– Охренеть. Этому сраному Уокеру конец.

Шарлин смущенно улыбнулась. Ругательства в адрес копа, произнесенные в государственном учреждении, заставили ее задуматься, не спрятан ли среди этого высокотехнологичного оборудования потайной микрофон. Впрочем, их слова скорее уловит микрофон на Луисе. Одним нажатием кнопки программа запишет его комментарии и преобразует в текст. Заполненный отчет загрузят в установленный список городских и окружных агентств; отдельная команда отправит тот же текст по электронной почте в систему ССДС в Вашингтоне. Последнее, что было нужно Шарлин, – чтобы какой-то выскочка из Бюро переписи населения заподозрил ее морг в бунте.

– Жизнь в городе – вот что погубило этого парня, – сказала она. – Не то место, не то время.

– М-м-м-м, – ответил Луис, прикоснувшись к кнопке записи.

Процессор распознавания голоса был разработан для того, чтобы облегчить работу патологоанатома, но технология была, мягко говоря, несовершенной. После того как грязная работа была закончена и трупы убраны обратно в холодильник, Луиса можно было найти в его кабинете, где он долго исправлял стенограммы, в которых, как он утверждал, было двадцать процентов ошибок. Луис был скрупулезен в составлении отчетов о вскрытии и потому позволял Шарлин выполнять всю черновую работу, а сам делал заметки – голосовые и письменные.

– Белый мужчина, – сказал он. Убрал палец с кнопки и ухмыльнулся. – Посмотрим, что будет на выходе. Мелом и шины? Бел и машина?

– У тебя акцент, Акоцелла. С этим можно и смириться.

– Упаси боже иметь акцент в этой стране.

– Эй, у меня тоже есть, как мне сказали.

– Хотел бы я посмотреть, как эта хрень распознает твое прекрасное произношение.

– Техника, блин. – Шарлин потянулась к шее Джона Доу, где засела вторая пуля. – Микрофон. Телефон у тебя в руках. Ты ведь осознаешь, что в конце концов все это нас поимеет, да? Ты хоть когда-нибудь понимал меня неправильно?

Она оторвала взгляд от тела и увидела, как палец Луиса замер на кнопке записи. Она и сама застыла; не сразу поняла, что сказала. Конечно, уже поздно, и это все же морг, и запахов они тут нанюхались – мама не горюй. Но эта пауза, казалось, была полна мягкости песка и аромата цветов. Даже приятнее, чем интрига с прикуриванием сигареты накануне.

– Никогда, – ответил Луис.

Шарлин опустила пластиковый щиток, чтобы скрыть лицо.

– М-м-м-м-м, – сказала она.

Он рассмеялся, и Шарлин почувствовала облегчение, хотя ее сердце бешено колотилось.

В течение сорока минут после прибытия Джона Доу в прозекторскую, пока Луис Акоцелла делал тщательные пометки и говорил в микрофон, Шарлин Рутковски грубыми движениями, начиная с головы, извлекла из трупа три пули и еще несколько жизненно важных органов. Иногда прерывалась, отрезала образец и опускала в формалин для будущей экспертизы. Навязчивая идея Луиса, что Джон Доу был «кем-то важным», ее раздражала, но Шарлин пришлось признать, что он в чем-то прав. Зубы – часть истории болезни, и коренные зубы Джона Доу свидетельствовали о хорошем стоматологе. Шарлин закончила тем, что поковырялась в правом бедре трупа, далеко от бедренной кости, и вытащила окровавленный кусок свинца.

– Вот оно, – торжествующе сказал Луис.

– Что скажешь? – спросила Шарлин. – Сердечный приступ?

– Извлеки его. Давай посмотрим.

Шарлин подняла щиток и промокнула выступивший пот салфеткой.

– Вряд ли в этом есть необходимость, – сказала она. – Жизненно важные органы не задеты. Он старый, не в форме. Легкие курильщика. Печень алкоголика. Мальчишка в хеллоуинском костюме смог бы напугать его до смерти. Четыре пули из «Узи»? Тут и думать нечего. Сердечный приступ. Сто процентов.

Луис просмотрел свои стенограммы и с явным удовольствием нажал кнопку записи на микрофоне.

– Он умер не от, повторяю, не от огнестрельных ранений. Осмотрим сердце. Проверим, нет ли закупорки. Кардиомиопатия. И не только слева. Это может быть аритмогенное поражение правого желудочка. Или чисто электрическое. Наследственное заболевание. Возможно, синдром Бругада.

В его голосе звучала неподдельная радость. Шарлин знала, что это никак не связано с ее блестящей работой, а лишь с мелочной, по ее мнению, обидой. С неохотой она подняла свой PM40, почерневший от крови. Она не хотела, чтобы вскрытие заканчивалось, не хотела хвататься за дренажные трубки и начинать уборку. Что может быть глупее? Шарлин хотела быть счастливой рядом с Луисом, желала отпраздновать с ним успешную работу выпивкой, может, даже второй сигаретой.

Она разрезала перикардиальную сумку Джона Доу, затем провела ребром ладони под сердцем и обхватила его пальцами. Оно было теплым, как камень в пустыне. Шарлин скальпелем отсекла сосуды, отложила его и извлекла орган. Обхватила дряблую коричнево-красную мышцу ладонями и отнесла ее к смотровому столику, но поняла, что не готова с ней расстаться.

Сколько раз она держала в руках сердца? Таким банальным сантиментам не было места в голове циничной Шарлин Рутковски. Пока Луис бубнил в микрофон, не обращая внимания на ее приступ меланхолии, она позволила теплу сердца затуманить ее чувства. Теперь она видела не только сердце Джона Доу, но и свое собственное. Пульс в груди замедлялся, удар за ударом, пока сердце не замерло – в точности как то, которое она держала. У Шарлин возникло странное ощущение, что невидимая рука проникла внутрь нее. Миллиарды невидимых рук, возможно, проникли в каждого человека на планете, руки, принадлежащие специалистам, непостижимым мастерам, которые просеивают, ощупывают, нарезают и определяют, действительно ли люди живы, или вся цивилизация давно мертва и просто движется по инерции.

Несколько дней спустя, когда Шарлин смогла задуматься о чем-то кроме выживания, она говорила себе, что, продолжи она держать это сердце, все могло бы обернуться по-другому. Невидимые руки поддержали бы ее, всех остальных, дали бы человечеству шанс скорректировать курс. Но она не смогла удержать его: выпотрошенный труп рядом с ней шевельнулся, совершенно самостоятельно, и Шарлин выронила сердце. Оно упало на пол с легким стуком. В тот же миг невидимая рука стала видимой. Это была тонкая белая рука Фреда Астера, и Шарлин с нарастающим ужасом увидела, что взяла эту руку и не может освободиться из ее хватки.

Фред улыбнулся. У него не было ни зубов, ни языка, ничего, кроме черной дыры.

– Потанцуем? – спросил он.

7. Выкидыш

Шея напряглась. Палец Луиса, мгновенно вспотевший, соскользнул с кнопки записи и упал на папку со стенограммами, которые, похоже, утратили всякий смысл.

Шея трупа была залита запекшейся кровью из-за разрезов, сделанных Шарлин. Большая мышца в передней части шеи, известная в медицинских учебниках как грудино-ключично-сосцевидная, была натянута, как трос моста. Три отдельные капли крови стекали по нему к перекрытию. Весь остальной мир, словно в предвкушении грядущего, замер – тишина стала абсолютной. Луис и Шарлин затаили дыхание. Казалось, что судьба всего мира зависит от одного этого напрягшегося шейного мускула. Затем раздался глухой удар: череп Джона Доу ударился о стол.

– Господи Иисусе, – прошептал Луис. Перекрестился, чего не делал уже десятилетиями. – Мадре де Диос^[2].

Он услышал тихий стук об пол и боковым зрением заметил, как сердце выпало из рук Шарлин и заскользило по полу, задетое ее туфлей. Он оторвал взгляд от Джона Доу – почудилось, что у него нет глазных яблок, что ему провели энуклеацию, – и обнаружил, что руки Шарлин в скользких от крови перчатках пусты.

Ничто так не расстраивало Луиса, как испуг его верной помощницы.

– Как долго, – выдохнула она, – после… после…

– Мышечные сокращения. Мышцы…

– После смерти…

– Бывают случаи. Ну, я читал…

Труп открыл глаза со звуком, похожим на цоканье языка. Последние слова Луиса, уже бессмысленные, ударились о стены морга. Мертвец снова согнул шею, на этот раз сильнее, и повернул голову, очевидно привлеченный его голосом. И вот он, Джон Доу, смотрит на Луиса Акоцеллу. Под веками глаза трупа были все в гное и слизи. Радужки, которые когда-то были цвета черного кофе, превратились в мокко, словно туда налили молока. Луис качнулся всем телом влево, как будто проверял намерения бродячей собаки, и глаза последовали за ним. Движение было неровным, само собой. Стекловидное тело запрыгало по сухим глазницам.

– Это?.. – Шарлин посмотрела на Луиса. – Акоцелла. Луис. Это?..

Он не ответил, потому что, каким бы ни был вопрос Шарлин, ответа было два: «да» и «ни в коем случае». Зато ответил Джон Доу. Труп повернул голову к Шарлин. Еще больше крови, холодной и густой, потекло из раны на его шее. Его белые глаза встретились с ее, в них было что-то мягкое, как в катарактах старой собаки. А разума там было как у камня.

Рука Луиса снова инстинктивно дернулась, но не для того, чтобы перекреститься, а чтобы коснуться наушника. Что бы это ни было, это надо зафиксировать. Джефферсон Тэлбот, возможно, и победил его, но именно Луис Акоцелла сделает все правильно. К тому же это поможет сохранить рассудок. Он нажал на кнопку.

– Джон Доу шевелится. – Голос был слабым и далеким. – Речь о Джоне Доу, которого из Архангела Михаила двадцать третьего октября отправили на судмедэкспертизу в Сан-Диего. Прошло четыре… – Он сверился со своей папкой: удобные флажки и поля, которые можно заполнить. – Почти четыре с половиной часа с момента вскрытия и, – он посмотрел на часы, – три с половиной с момента вынесения вердикта. Жизненно важные органы были извлечены. Но он двигается. Повторяю: Джон Доу движется, и делает он это весьма обдуманно…

Труп поднял правую руку в сторону Шарлин.

Сперва Луис думал, что это не жест насилия. Неизвестный проснулся, и его первым побуждением было найти руку помощи. Кто знает почему. В поисках контакта, поддержки, безопасности. Но его правая дельтовидная мышца, пострадавшая сначала от пули, а затем от скальпеля Шарлин, не смогла завершить движение. Рука повисла.

Но с гибкостью рук у трупа все было в порядке. Его пальцы напряглись, расслабились, снова напряглись. Это движение было совершенно другим. Не стремлением протянуть руку. Это были когти, готовые вцепиться, а расщепленные желтые ногти все только усугубляли. Несмотря на то что в первые секунды он, казалось, очень хотел к Шарлин, желания он теперь выражал другие. Его полуприкрытые глаза выпучились на нее, и она отступила на шаг, задев поднос с хирургическими инструментами.

Луис услышал, как Шарлин схватила с тележки свой PM40. Хотя лицо ее побелело, а руки тряслись, она, похоже, не поддалась панике. Уверенно держала скальпель наготове. Это было хорошо, хотя Луису не понравилось, как она уставилась на сжатые пальцы Джона Доу. Это было лицо женщины, стоящей в углу танцпола и получающей предложение потанцевать от ядовитого гада.

«Продолжай говорить», – сказал он себе и нажал кнопку на наушнике.

– Я читал о случаях, – продолжил он, – схваток. Судорог. Но мы здесь уже четыре с половиной часа. Рука и голова двигаются согласованно. Это…

– Я знаю, что это, – огрызнулась Шарлин. – На меня смотрит мужчина.

– Это… нелепо.

– Включи это в свой отчет, – сказала Шарлин.

Труп попытался сесть. Конечно, у него ничего не получилось: Y-образный разрез ослабил его брюшной пресс. Но усилие было очевидным. Дряблые мышцы живота подрагивали под коркой засыхающей крови. Большая ягодичная мышца, прижатая к столу, напряглась. Джон Доу слегка покачался из стороны в сторону, проверяя равновесие. Он был похож на младенца, который впервые пытается перевернуться, – невинного, но целеустремленного.

Осознание этого поразило Луиса, как PM40. Он подумал о Розе, которая сейчас лежала в постели, об ангельской улыбке на ее спящем личике. Однажды она была беременна, и это событие они праздновали со всем энтузиазмом… но у нее случился выкидыш. Роза позвонила ему на работу и сказала, что плохо себя чувствует. Вместо того чтобы идти домой, Луис предложил позвонить их акушеру-гинекологу. Роза повесила трубку, и сразу после этого в ванной наверху у нее случился выкидыш. Потом она отмыла все, чтобы Луис не увидел ни пятнышка крови. Последующие обследования выявили у Розы аномалии матки, из-за которых вынашивание ребенка в положенный срок было рискованным, а шансы малы. Луис заверил Розу, что все хорошо, но иногда, когда ему приходилось ориентироваться в ванной по ночам, его затуманенное со сна боковое зрение улавливало, как выкидыш робко прячется в ванне, за унитазом, в шкафу для полотенец, каким-то образом питаясь остатками мусора, ожидая, когда же он вернется в семью.

На мгновение Джон Доу стал тем ребенком, который родился заново, на этот раз – прямо на глазах у Луиса, где тот мог что-то с этим сделать. Если бы помощница отошла в сторону, он мог бы подойти к трупу, мягко положить руку на напряженное тело, прошептать что-то успокаивающее, слова сожаления или что-то в этом роде.

– Шарлин, отойди, – сказал Луис.

Ее взгляд был прикован к трупу, рука сжимала скальпель.

– Рутковски, – прошипел он. – Отойди.

Это снова был выкидыш, и он слишком долго ждал помощи. Раскачиваясь, Джон Доу набрал достаточный импульс, чтобы туловище соскользнуло по собственным жидкостям и опрокинулось через край стола. Это было отвратительное, кощунственное падение: затекшие конечности и гениталии болтались, занавес из разорванной плоти на груди колыхался. Джон Доу с громким шлепком приземлился на спину, забрызгав ноги Шарлин ошметками. Она отпрянула, свободной рукой толкая за собой тележку с инструментами. Руки и ноги Джона Доу продолжали дергаться, как у перевернутого жука.

– Не умер, – сказала Шарлин. – Что я наделала?

– Он умер, – сказал Луис.

– Я вырезала его внутренности! – закричала она. – Что я наделала?

– Ты бросила его сердце на сраный пол! – закричал Луис. – Он мертв! Он мертв!

Он пытался убедить себя? Или людей, которые могут услышать эту запись? Луис посмотрел вниз. Сердце, плоское, как кошелек, было в полуметре от него. Луисом овладело непонятное желание, и он пнул сердце, чтобы доказать Шарлин, что она не права. Сердце при ударе брызнуло красным и отскочило от бока Джона Доу, как мяч от бильярдного стола. Это привлекло внимание трупа. Мертвец нашел взглядом Шарлин, которая была теперь, к сожалению, далеко. Прижатый к ножкам стола, труп смог перевернуться. Он начал подтягиваться на распоротом животе.

«Мой малыш, – в отчаянии подумал Луис, – уже ползает».

Джон Доу подался вперед сначала одним локтем, потом другим, действуя несмотря на рассеченное плечо.

– Чего он хочет? – умоляюще спросила Шарлин.

Луис счел это пророческим вопросом. Потому что труп действительно хотел – и хотел ощутимо, мучился. Луис представил себе прохожих рядом с умирающим Джоном Доу: как мало их волновали взаимоотношения жизни и смерти, как быстро они вернулись к наркотическому сиянию экранов таких же гаджетов, как у него. Как мало им, да и ему, вообще хотелось чего-то реального. Труп вернул в этот мир стремление к жизни: им руководило желание выжить.

Конечности Джона Доу, измазанные после вскрытия, пытались найти опору. Он придвинулся ближе к Шарлин, которая, казалось, не могла шевельнуться.

– Стой, – приказала она.

Труп не остановился, зато открыл рот. По подбородку потекла кровавая слюна. Он подался вперед. Его позвоночник согнулся, и Луис подумал, что опустошенное туловище и удаленные ребра могут привести к полному разрушению скелета. Но пока нет – левой рукой Джон Доу зацепился за теннисную туфлю Шарлин.

Шарлин отшвырнула тележку с инструментами. Скальпели, зонды, щипцы, ножи и ножницы посыпались на пол с громким звоном, который, как подумал Луис, он запомнит навечно. Он увидел, как правая рука Джона Доу легла на один из скальпелей. Снова как ребенок: вложи что-нибудь в руку младенца, и он схватит это. Пальцы трупа сомкнулись на скальпеле PM40. Лезвие, которое Шарлин натачивала до бритвенной остроты, прорезало все четыре пальца так глубоко, что они повисли на тыльной стороне ладони.

Луис поморщился: он хотел утешить дитя, но на лице мертвеца не отразилось боли. Казалось, он не возражал против потери половины пальцев. Он продолжал медленно приближаться к Шарлин. Луис тем временем просто стоял, спокойно излагая очевидные факты:

– Он ползет. Я вижу через отверстие в бедре, как мышцы подколенного сухожилия напрягаются.

Но он ничего не делал, вообще ничего.

Зато Шарлин делала, как и всегда. Луис всегда чувствовал, что она в реальном мире, а он витает в облаках. У Шарлин было бесконечное множество историй о вечеринках, алкоголе и кайфе; она повидала за жизнь подонков, от начальников на дерьмовой работе до профессоров медколледжа; на нее трижды нападали в Бронксе. Она дважды защищала своего пьяного старика Мори Рутковски, впрягаясь за него в барных драках, а однажды остановила мужика, грабившего винный магазин.

Теперь Шарлин Рутковски отступила назад и нанесла сокрушительный удар ногой. Ее туфля попала трупу прямо в подбородок. Голова Джона Доу запрокинулась. Под тяжестью черепа он резко повернулся вправо. Его тазовая кость вращалась в собственной смазке, пока он не оказался лицом к лицу с Луисом. Два зуба выпали изо рта Джона Доу вместе с ручьем розовой слизи. Как ни в чем не бывало, он снова пополз, теперь уже к Луису.

Это вывело Акоцеллу из оцепенения. В отличие от Шарлин, в нем не было героизма, но, собравшись с силами, он все еще мог быть полезен – надо только опубликовать свидетельство этого события, прежде чем случится еще что-то из ряда вон выходящее. Луис сорвал с уха наушник и бросился к компьютеру. Вскочил на табурет так быстро, что чуть не свалился с него. Его рука в перчатке размазала красную кровь по белому пластику мышки. Он навел курсор на приложение ССДС, промахнулся, попробовал еще раз и снова промахнулся.

– Сукцинилхолин! – закричала Шарлин. – Прикончим его сукцинилхолином!

– Понял, – сказал он.

Луис услышал, как шлепают по полу бахилы, а затем послышался скрип открываемого автоклава. Негромкий звон означал, что оттуда извлекли шприц. Хлюпающий звук привлек внимание Луиса, и он, посмотрев налево, увидел, что Джон Доу следует за ним. За трупом тянулось пятно крови и других жидкостей. Луис выругался, затем щелкнул по приложению ССДС один раз, два раза, три – не сработало.

– Черт! – закричал он.

Как в тумане, Шарлин пронеслась мимо Луиса. Он услышал, как звякнули ее ключи, когда она отпирала стеклянную дверь. С трясущимися руками ему потребовалось бы на это десять попыток. Он оглянулся на Джона Доу. Тот сократил расстояние вдвое и теперь был в трех метрах. Спина мертвеца начала опускаться в пустую полость тела, позвоночник стал как гребень у рептилии. Молочно-белые глаза трупа засветились, когда на мониторе появилось приложение ССДС.

Луис победно зашипел и воткнул в свой наушник кабель, подключенный к рабочему столу. Он пробежался по интерфейсу, щелкнул по меню, по выпадающему списку. Слишком далеко крутанул, не то.

– Черт, черт, черт, черт!

Он нажал на кнопку «Назад», и… пульсирующий курсор ожидания, вечный круг ада. Луис обернулся. Джон Доу был в двух метрах от него, но ему в бок врезался угол шкафа. Левая часть грудной клетки прилипла к сухому участку пола. Плоть растягивалась, и Джон Доу пытался это преодолеть. Луис наблюдал, как лопается волосатый эпидермис, обнажая бежевый жир под ним.

На экране тем временем все еще вращался круг ада.

Раздался звук падения, а потом крик. Луис поднял глаза и увидел Шарлин в позе гротескного испуга: она хваталась заголову обеими руками. Шприц лежал у ног, разлетевшийся вдребезги.

– Твою мать! – взвыла она.

– Пластик! – крикнул он. – Используй пластиковый шприц!

– Не кричи на меня!

– Ты уронила сердце! Уронила шприц! Перестань все ронять!

Шарлин побежала за другим шприцом. На мониторе снова возник главный экран. Луис с величайшей осторожностью развернул меню и щелкнул, чтобы попасть на страницу входа в ССДС.

Мясистая полоска плоти лежала в углу шкафа как мертвая змея. Джон Доу проткнул себя в этом месте насквозь. Труп был уже в полутора метрах от Луиса. Джон Доу неповрежденной рукой подтянулся на десять сантиметров ближе и устремился к Луису, преодолевая расстояние. Поняв, что пальцы не дотянулись, он пополз дальше. Луис понял: эта штука не блещет умом. По какой-то причине эта мысль задела его за живое, как будто он только что обвинил себя и всех вокруг.

Уже стоя рядом с Луисом, Шарлин вставила новую иглу во флакон с лекарством и подняла поршень, наполняя прозрачный шприц жидкостью. Анестезиологи использовали сукцинилхолин, нервно-мышечный паралитик, после которого мышцы расслаблялись за несколько секунд, что позволяло ввести эндотрахеальную трубку. Слишком большая доза могла привести к летальному исходу.

Но сегодня ночью Луис потерял всякое представление о летальном исходе. Он наблюдал, как Шарлин наполнила шприц. Затем вернулся к компьютеру.

На экране высветился значок расшифрованного голосового файла, такой же безобидный на вид, как и сотни других, которые он отправил за время работы. Он щелкнул по нему и нажал «Отправить». Он ждал подтверждения, молился, но так и не дождался.

Холодная плоть обхватила его лодыжку.

Джон Доу схватил Луиса правой рукой, той, что была порезана скальпелем. Луис ударил ногой; передние половинки пальцев трупа, скрепленные кусками плоти, повисли, как развязанные шнурки.

«Этот труп не причинит вреда», – подумал Луис, чувствуя, как сквозь панику пробивается тонкий луч научного любопытства. Может, он слишком рано отправил файл в ССДС. Может, получится выяснить что-то еще. Что-то историческое. Разве не об этом говорилось на табличке в его кабинете? Буквально «ЭТО МЕСТО».

Голова Джона Доу дернулась вперед. Зубы клацнули, звякнув, как фарфор, о штанину Луиса.

Луис отступил на пару метров от стула.

– Что это, черт возьми, было?! – заорал он.

– Он пытался укусить тебя, – изумленно сказала Шарлин.

– Какого хрена!

– Отойди. – Ее голос стал жестким. – У меня все готово.

Она подняла шприц, положила большой палец на поршень и начала приседать. Луис обхватил ее правой рукой за талию, чтобы удержать сзади.

– Шарлин, – сказал он, – подожди.

Джон Доу все приближался. Его левая рука случайно наткнулась на ножку табурета. Он потянул за нее, табурет встал на одну ножку и снова опустился на место. Белые глаза трупа излучали любопытство. Снова детские штучки, игра с предметами, наблюдение за результатами. Нет, Луис не мог так думать, если они собирались убить его.

– Не подходи близко, – сказал Луис. – Ты можешь заразиться.

– Думаешь, это какая-то болезнь?

Табурет упал, и это был самый громкий звук за ночь. Джон Доу даже не вздрогнул, хотя табурет ударился о плитку в двух сантиметрах от его лица. Несколько секунд он смотрел на табурет, словно оценивая добычу. Его шея снова изогнулась, и он посмотрел на Луиса и Шарлин. Его рот открывался и закрывался, открывался и закрывался, струйки слизи тянулись от верхней челюсти к нижней. Труп уперся руками в пол и двинулся к ним.

– Уколю его в задницу, – сказала Шарлин. – Внутримышечно.

– Не делай этого!

– Почему нет, мать твою?

Луис отступил на пару метров, подальше от Джона Доу, и потянул Шарлин за собой.

– А если это не сработает?

– Акоцелла! Здесь столько яда, что можно свалить тираннозавра!

– Подумай! Он не дышит. У него нет легких. У него даже сердца нет! Что сделает миорелаксант?

– А на чем он тогда работает? На батарейках?

Луис выругал себя за резкий тон.

Ответы есть. Сохраняй спокойствие и профессионализм.

Он внимательно осмотрел эту штуку – нет, труп. Джон Доу переводил глаза с него на Шарлин. Его губы скривились, обнажив зубы. Мышца на боку непроизвольно дернулась – Шарлин была права. Какой-то источник питал мозжечок этого существа. Проследив за гротескным передвижением трупа, Луис заметил, что его смартфон лежит на столике и светится от уведомлений.

– Как насчет беспроводной связи? – прошептал он. – У нас всех в руках маленькие компьютеры, которые излучают неизвестно что. Может, какой-то левый сигнал кривым камертоном воздействовал на Джона Доу.

– Это и так безумие, – сказала Шарлин, – не сходи с ума еще и ты.

«Она права, – сказал себе Луис. – Его нельзя привязать ремнями к столу или поставить на полку для изучения». Это был выкидыш, если вовсе не неудачное перерождение на волне гнилых околоплодных вод. Как и у Розы в ванной, возможно, задача Луиса состояла в том, чтобы позаботиться об этом выкидыше. Чтобы никто другой этого не увидел.

– Ты не станешь думать обо мне хуже, – тихо спросил он, – если я убью его?

Шарлин повернулась к нему. Ее халат прижался к его.

– Как ты и сказал, – ответила она. – Он уже мертв.

Луис посмотрел в северо-восточный угол комнаты и почувствовал, что Шарлин проследила за его взглядом. Хотя она никогда не спрашивала об этом, она должна была знать о стоящем там шкафчике в черно-желтую полоску с надписью «ПОЛИЦИЯ». На некоторые вопросы есть очевидные ответы, особенно в стране, где массовые расстрелы едва ли не на первой полосе в новостях. Луис вспомнил, как голосовал против необходимости самообороны, заявив, что предпочел бы потратить бюджет на латексные перчатки. Теперь ему нужно было то, что находилось в этом шкафчике. Это было похоже на поражение, на капитуляцию разума перед хаосом, бороться с которым всегда было его работой как врача.

Он нежно взялся за связку ключей в руке Шарлин. Потянул, но она отстранилась. Это произвело такой же эффект, как в некоторых сценах из романтических фильмов, которые он иногда смотрел с Розой, когда женщина дергала мужчину за галстук, чтобы притянуть его ближе.

– Позволь мне. – Она улыбнулась как могла и пожала плечами. – Я твой динер.

Она произнесла это как надо, и Луис понял: Шарлин всегда знала, как это сказать, и говорила неправильно для комического эффекта – ну или чтобы потешить его самолюбие. Он ненавидел себя за то, что думал о Шарлин хоть на йоту хуже, чем она того заслуживала.

Он хотел улыбнуться в ответ, но застыл: Джон Доу влажной рукой звучно шлепнул по кафелю.

Луис бросился в угол. Как и ожидалось, руки тряслись сильнее, чем у Шарлин, но с третьей попытки он вставил ключ в замочную скважину шкафа. Отодвинув засов, проржавевший от долгого неиспользования, он открыл дверцу. Он знал, что внутри, и ожидал увидеть то, что увидел, но все же помедлил, прежде чем снять перчатки. Латекс мог соскользнуть, а Луис очень уж нуждался в надежной хватке.

Он взял с полки предварительно заряженный револьвер тридцать восьмого калибра.

Шарлин споткнулась, и по комнате разнеслись эхом беспорядочные удары. Луис заторопился. Пистолет был таким тяжелым, что ему показалось, будто пол трескается под его весом, бетонный фундамент здания осыпается, земля рушится и гибнет человечество. Он сморгнул это видение и, обливаясь потом, повернулся. Шарлин, не отрывая взгляда от пола, отступила от трупа. Тот, преследуя ее, запутался в компьютерных проводах. Джон Доу перекусил проводку, вжимая резцы в кабель принтера с такой силой, что содрал изоляцию.

Стоявший рядом с Шарлин Луис снял револьвер с предохранителя и приставил его к голове Джона Доу. Это было правильно, но он ждал, что Шарлин остановит его.

Она этого не сделала. Луис сосредоточился на спусковом крючке, а не на голосе из глубины сознания, который шептал, что на выкидыш надо реагировать иначе. Он понимал, что пути назад не будет.

Луис выстрелил, и во второй раз за этот день Джон Доу скончался.

8. Шестьдесят четвертый этаж

Череп трупа разлетелся на мелкие кусочки, заляпав спину и ноги мертвеца. Розовато-серое вещество, бывшее когда-то мозгом «важного человека», разлетелось по кафелю. Свет, оживлявший белые глаза, потускнел. Тело осело на пол, обмякшее, как отбивная, за исключением головы, которая все еще была опутана компьютерными кабелями. Кровавые слюни – последнее, что дал миру Джон Доу, – потекли по шнуру питания.

Луис привалился к стойке. Шарлин прижалась к нему.

Они тяжело дышали, пока сердца не вошли в ритм.

– Вот кошмар-то, а? – прохрипела Шарлин.

– Точно, – сказал Луис. – Кошмар.

Он обвел взглядом лабораторию. Кровь и слизь, красное и желтое, были размазаны повсюду. Инструменты для вскрытия разметало, как будто от взрыва. Перевернутый стул. Распростертое тело, погибшее от пули, выпущенной им самим. Он, Луис Акоцелла, помощник судмедэксперта из Сан-Диего, застрелил кого-то. Что бы сказали об этом местные СМИ? Он ощутил револьвер в своей руке и зашипел, как будто тот был горячим. Огляделся по сторонам, желая, чтобы его унес прочь вихрь. Снова поставил револьвер на предохранитель и осторожно положил в карман униформы.

Шарлин громко сглотнула.

– Беспроводные сигналы, батарейки. Что угодно. Что-то заставило его мозг посылать сигналы конечностям. В… рот.

– У него началось трупное окоченение. Он был весь изрезан к чертовой матери!

Шарлин задрожала, прижимаясь к нему. Луис ощутил, как она вся напряглась, прежде чем подойти к столику, где лежал телефон. Рассмеялась:

– Кому бы позвонить?

– Отец говорил, что Бог забирает людей, когда приходит их время.

– Не начинай об этом клятом Боге.

– Он сказал, что Божий промысел может занимать столетия.

– Акоцелла, посмотри на меня. Никакого кризиса веры в моем присутствии. Не сейчас.

Луис чувствовал, что любое движение вызовет у него рвоту, но все же повернул голову. Шарлин стояла у телефона. Ее знакомое решительное выражение лица вернуло Луису равновесие, и он был благодарен Шарлин за это.

– Что ты мне всегда говорил? – спросила она.

Луис в изнеможении пожал плечами.

– Курить. Бросай курить.

– Ты сказал, что эта работа делается не ради мертвых, а ради живых. То, что только что произошло, – знаю, об этом трудно думать. Я согласна. Но мы должны рассказать людям. Должны рассказать прямо сейчас. Знаю, Акоцелла, ты был алтарником, но это наука, а не опиум для народа.

Он уставился на полированную сталь стола. На него уставилось отражение. Луис кивнул, соглашаясь. Жест его двойника был менее убедительным.

– Вот и славно, – сказала Шарлин, успокаивая его. – Теперь скажи, кому позвонить.

На этот счет протокола не было, список экстренных вызовов состоял из одного имени. Луис резко вдохнул. Он должен был принять это решение, поэтому лучше сделать так, как сказала Шарлин. Взять себя в руки и собраться с мыслями. Этот процесс был похож на укладку извлеченных органов обратно в тело.

Борясь с головокружением, Луис обошел труп, миновал липкое кольцо слизи, где Джон Доу впервые упал на пол, опрокинутый поднос с инструментами, тянущийся след. Обошел осколки черепной коробки и снял телефон с зарядки.

Его ждали сообщения. Их было много. Луис щелкнул большим пальцем, и перед ним пронеслась череда уведомлений: голосовые от Розы и единственное сообщение. «ПОЗВОНИ МНЕ».

Мелькнуло раздражение. Роза и раньше разрывала его телефон подобным образом – когда прорвало трубу на кухне и когда в дом забралась белка. Какой бы ни была ее нынешняя чрезвычайная ситуация, с этим придется подождать.

Луис зашел в «Избранное», хотя общение с Джей Ти точно не было его любимым занятием. Когда пошли гудки, Луис уставился на ступни Джона Доу. Кем бы вы ни были, промышленным магнатом или бездомным попрошайкой, подошвы ног все равно будут напоминать о младенце, которым вы когда-то были, с морщинками и складочками.

Ты убил не что-то беззащитное. Это не был выкидыш.

Джей Ти снял трубку после четвертого гудка.

– Акоцелла, – сказал он.

Джей Ти отличался завидной для Луиса живостью, а также умением приспосабливаться к окружению. При необходимости он мог сыграть на темной коже, другом признаке угнетенного или профессионализме, но сегодня ночью Луис столкнулся с Джея Ти, которого никогда прежде не встречал: опустошенным и немногословным. Луис заколебался, гадая, не ошибся ли номером и не разбудил ли Джея Ти. Нет, невозможно, он же полуночник.

– Я знаю, что уже поздно, – сказал Луис. – Включаю громкую связь.

Он положил телефон рядом с тарой для органов.

– Зачем? – Джея Ти проявил признаки жизни – настороженность. – Кто там?

– Шарлин Рутковски. Мой динер.

– Нет, Акоцелла, не могу. Никакой болтовни.

Луис и Шарлин уставились друг на друга. Оба знали, что Джефферсон Тэлбот редко отказывал в разговоре, а когда все же отказывал, то чертовски хорошо давал понять почему. Нынешнее поведение было, опять же, не в характере их босса.

– Хорошо, – солгал Луис, – отключил громкую связь. Что не так?

Джей Ти загоготал, как гоблин.

– Ты мне скажи, Акоцелла. Это ты мне позвонил.

– Что-то у тебя с голосом, Джей Ти. Есть что-то, о чем нам нужно знать?

Джей Ти молчал. Луис услышал голоса на заднем плане, и это были не звуки казино или вечеринки в частном номере, которые Джей Ти обожал. Это был неприятный гул разговора официальных лиц в закрытой обстановке.

– У вас ожил труп, – сказал Джей Ти почти печально. – Я угадал?

Если бы в лаборатории могло стать еще холоднее, стало бы. Луис ощутил, будто на его груди расстегивается молния; все внутри вывалилось наружу, и он стал невесомым, как пустой мешок для трупов. Луис оплакивал надежду, что была всего несколько минут назад. Надежду на то, что ужас, которому они стали свидетелями, можно сдержать, продезинфицировать, сжечь, чего бы это ни стоило. Но Джей Ти уже все знал. А значит, все было гораздо серьезнее. Луис почувствовал, как его бедренные и берцовые кости выскальзывают из разлагающихся ног. Все выпадало. И он падал.

– Джей Ти?.. – Это прозвучало как мольба раба перед хозяином.

– Сколько прошло с начала вскрытия? – Вопрос звучал как по скрипту.

– Четыре с половиной часа? Пять? Джей Ти, он встал. Он преследовал нас.

– Апре́ ля морт^[3] – мрачно усмехнулся Джей Ти, – я прав?

– Ты должен рассказать нам все что знаешь, – сказал Луис.

Разговоры на заднем плане стали громче. Послышались резкие удары, звук перемещаемого телефона: возможно, его прятали. Голос Джея Ти стал громче, более сипловатым, вероятно усиленный сложенной чашечкой ладонью.

– Я кое-что слышал, – прошипел он. – Здесь пара парней из… Не могу об этом говорить.

– Кто? – требовательно спросил Луис. – Где ты?

– На вечеринке! – Джей Ти снова рассмеялся, словно безумец. – Говори со мной, Акоцелла, потому что эти люди смотрят на меня. Я не могу произнести то, что хочу.

Мечта Луиса о Джей Ти, загнанном в угол, сбылась, но он не мог насладиться ею. Он чувствовал, что готов на все, лишь бы воскресить надменного, эгоцентричного Джефферсона Тэлбота. Он посмотрел на Шарлин, ища помощи, но она покачала головой. Она сняла сеточку для волос, и ее кудри упали на вздымающуюся грудь. Луис прочистил горло.

– У нас был… Джон Доу.

– Копы?

– Да.

– Я знал, что вы поэтому задержались. Вы его вскрыли?

– Ага.

– Травма головы? – спросил Джея Ти. – Расскажи про мозг.

Луис вспомнил, как из револьвера тридцать восьмого калибра повалил дым. Он не хотел признаваться, что стрелял в Джона Доу. Ни Джея Ти, ни самому себе.

– Не было причин исследовать мозг, – осторожно сказал он.

В динамике телефона послышался шум: Джей Ти вздохнул.

– То же. Мать вашу. Самое. – Его голос стал тверже. – Вы уже отчитались?

Луис посмотрел на Шарлин. Ее поднятый вверх большой палец придал ему уверенности.

– Да, сэр, – ответил он. – Сами и в ССДС.

– Черт, мужик! – Жизнерадостный голос, который так обожали чиновники, стал писклявым. – Все записи ССДС просмотрят. Позвони им. Сейчас же. Отзови отчет. Попомни мои слова, Акоцелла. Вот-вот хлынет ливень из дерьма, и гроза направляется прямо в нашу сторону.

Замешательство было густым, как внутренности; Луис попытался стряхнуть его.

– Что я должен был сделать? Джей Ти, что я должен сделать?

Из телефона раздались звуки: кто бы ни находился в комнате с Джеем Ти, он подошел ближе. Луис услышал, как его босс разговаривает с другим человеком, и повернул голову, чтобы лучше слышать. Шарлин подошла ближе, обойдя голову Джона Доу, опутанную проводами. Низкий голос превратился в едва слышный рокот. Джей Ти вернулся, и в трубке послышался кашель: босс прочищал горло.

– Акоцелла. Ты все еще в прозекторской?

– Да. Но…

– Мне нужно, чтобы ты оставался на месте. Оставайтесь с телом, мы… пришлем помощь.

Шарлин жестом велела Луису закончить разговор. Он чувствовал себя в ловушке, у него кружилась голова.

– Кто это мы? – выдавил Луис.

– Просто сделай это, Луис, – жалобно сказал Джей Ти. – Скоро все… Ни ты, ни я ничего не можем…

– Не называй меня Луисом. Ты никогда в жизни не называл меня Луисом. Я поражен, что ты вообще знаешь мое имя.

– Бросай трубку, – прошипела Шарлин.

– Пожалуйста, – взмолился Джей Ти. – Как давно мы дружим?

– Мы никогда не были друзьями!

Голос Джея Ти сорвался.

– Послушай меня, ты, сраный мексикашка! Оставайся, мать твою, там, где я сказал! Не шевели ни единым гребаным мускулом!

– Да пошел ты, мудак! – заорал Луис.

– Непослушный ублюдок! – выстрелил Джей Ти в ответ.

– Шлюха-педик для негров!

– Бросай трубку! – крикнула Шарлин.

Из трубки донеслось странное бульканье, похожее на кровь, хлещущую из крупной артерии. Луис почти ожидал, что кровь хлынет из динамика телефона. Спустя мгновение он опознал в этом ужасном звуке тихий, плачущий смех.

– Да, Луис, я знаю твое имя. Всегда знал. Даже когда мы боролись за должность. Ты мне всегда нравился. Я не жду, что ты в это поверишь. Ты хорош в своем деле. А все, что есть у меня, это… приятная улыбка? Мне жаль, Луис. Я не контролирую ситуацию, понимаешь? Я никоим образом не контролирую ситуацию. И мне очень жаль. Жаль всех нас, чувак. Всех нас.

Сомнений быть не могло: Джей Ти прощался. Шарлин замахала руками, словно подавая сигнал, провела пальцем по горлу – что угодно, лишь бы Луис повесил трубку. Ее пантомима была бесполезной. Хороший врач не бросит трубку, когда человек в таком подавленном состоянии, даже если это Джефферсон Тэлбот.

– Джей Ти. Я здесь.

Послышались сильные удары – звук падающего телефона. В большинстве случаев телефоны поднимают. Кто добровольно откажется от устройства, связывающего с внешним миром? Но сейчас Луис услышал удаляющиеся шаги. Он и представить себе не мог, что почувствует такое внезапное, острое беспокойство за своего босса.

– Джей Ти! – От его крика завибрировали весы. – Убирайся оттуда! Убирайся!

Луис захлопнул рот; в его голосе звучала истерика. Они с Шарлин смотрели друг на друга минуту, может быть, две. Он ожидал, что Шарлин закричит, что им, как и Джею Ти, нужно бежать. Он предвидел свой ответ: что существуют протоколы, всегда существуют протоколы.

В динамике зашуршало, когда кто-то поднял телефон Джея Ти. Голос был глубоким, почти бездонным.

– Кто там? Кажется, он сказал «Акоцелла»?

У Луиса голова шла кругом от догадок, кто это. Лас-Вегас часто посещали самые разные влиятельные люди: нет лучшего места для хранения секретов. Там мог находиться кто угодно, с любого правительственного уровня. По их приказу агенты ФБР могли бы прямо сейчас мчаться к моргу с сиренами. Или в полной тишине, если бы требовалось.

– Кто это? – спросил Луис в ответ.

– Линдоф. – Мужчина произнес это с легким удивлением, как будто Луис должен был узнать его голос. Луис попытался вспомнить. Был ли Линдоф в администрации губернатора Калифорнии? Был ли Линдоф в службе национальной безопасности? Вроде нет, но у него в голове все перемешалось.

– Рад за вас, – сказал Луис. – Дайте Джея Ти.

– Простите. Кажется, это невозможно.

– Послушайте, мистер Линдоф, позовите Джефферсона Тэлбота – это его телефон, – или мой следующий звонок будет в «Нью-Йорк таймс».

– Да-а? Что вы собираетесь им сказать? Как бы вы это преподнесли?

Манера этого человека говорить сводила с ума. Но он был прав. Луис не мог сказать репортеру ничего такого, что не заставило бы его переключиться на автоответчик для идиотов.

– Это ваша вина? – спросил Луис. – Правительственный заговор?

Линдоф усмехнулся:

– С чего вы взяли, что я работаю на правительство?

– Может, и нет. Но вы ведь знаете, кто за это ответственен, да?

– Не то чтобы. – Зашуршала дорогая ткань: собеседник пожал плечами.

– Тогда какого хрена вы тратите время на болтовню со мной? Начинайте расследовать это дерьмо!

– Вы, кажется, паникуете.

– Черт возьми, я правда в панике! А что вы думали? Мы же не будем сидеть сложа руки и играть в UNO!

– Мы? – Линдоф сделал паузу. – С вами там кто-то есть, Акоцелла?

Луис взглянул на Шарлин, готовый солгать, но она кивнула.

– Да, – сказал он, – мы. – Шарлин просияла. – И через тридцать секунд нас здесь не будет. Хотите поговорить о панике? Мы можем рассказать, что здесь произошло, первому встречному на улице. Знаете, как быстро распространяются фото? Знаете, сколько мы можем сделать снимков, прежде чем уйдем? Мы сваливаем, гринго, если только Джей Ти не скажет мне, почему нам нельзя этого делать.

– Интересно, – сказал Линдоф. – Но, боюсь, мистер Тэлбот покинул нас.

– Позовите его.

– Не могу. Мы на верхнем этаже отеля «Трамп Интернэшнл» в Вегасе. И похоже, ваш приятель мистер Тэлбот только что сиганул с балкона как лебедь. Господи Иисусе, это же шестьдесят четвертый этаж.

Тишина, воцарившаяся в прозекторской № 1, напомнила Луису, как они с Розой отдыхали в Колорадо и однажды утром, выйдя на улицу, обнаружили, что мир безмолвно лежит под полутораметровым слоем свежевыпавшего снега.

Судмедэксперт Джефферсон Тэлбот мертв? Этот мужик, исполненный силы и щегольства – возможно, двуличный и неразборчивый в связях, но излучающий жизнь, – шмякнулся на какую-нибудь позолоченную веранду? Если его начальник умер, значит Луис теперь главный? Разве не этого он всегда хотел? В удушающей тишине он послал к черту не только повышение, но и всю карьеру.

Но тишина не была безмолвной. Металлическое позвякивание, которое Луис приписал вентиляционным отверстиям, стало усиливаться. Звуки повторялись, но не равномерно, как дождь по оконным стеклам, а беспорядочно, как ладони, шлепающие по запертой двери.

Шарлин узнала звук секундой позже. Оба в волнении уставились на Джона Доу, ожидая какого-нибудь нового ужасного развития событий, но звуки доносились откуда-то издалека, и Луис и Шарлин вместе – как будто совместное движение убивало страх – посмотрели на источник.

Его часто называют морозильной камерой или холодильником, но персонал предпочитал использовать тюремное словечко «карцер». Автоматические двери, как в супермаркетах, обеспечивали легкий проход для работников, толкающих каталки туда, где на металлических стеллажах хранились тела, ожидая первичного осмотра, опознания членами семьи, вскрытия или судебных разбирательств. Два гидравлических подъемника с подзарядкой от аккумуляторов позволяли помещать трупы в мешках на верхние полки или снимать с них. В данный момент в карцере лежало более сотни трупов в разной степени разложения.

Судя по звукам, они начали просыпаться.

Звяканье перешло в глухие удары. Металлические заглушки не давали подносам сдвинуться с места. Но ничто не привязывало тела к подносам. Не было необходимости удерживать труп. Прозвучал гулкий стук, как в гонг; Луис и Шарлин вздрогнули, безошибочно угадав, что чья-то голова ударилась о полку над ними. Еще один удар, затем еще: все мертвецы подхватили сигнал. Наконец раздался еще более глухой и ужасный звук: серия тяжелых, громких шлепков, сопровождавшихся резким треском мешков для трупов.

Трупы скатывались с полок на пол.

Луис хотел снова выстрелить из револьвера тридцать восьмого калибра, на этот раз в себя, чтобы остановить эту фантасмагорию. Он представил себе десятки мешков с трупами, ползающих по холодному полу, как безглазые тритоны, и подумал, что, если бы они с Шарлин вели себя тихо, эти дохляки могли бы еще долго блуждать вслепую.

– Алло? Акоцелла? Вы еще здесь?

Голос Линдофа ошеломил. Луис уронил телефон, как и Джей Ти. Но, в отличие от Джея Ти, Луис поймал гаджет.

– Мои соболезнования по поводу мистера Тэлбота, – сказал Линдоф. – Он показался мне веселым малым.

У Луиса потемнело в глазах, но он должен был держать себя в руках. Луис вспомнил, как властный штатный врач отверг его, потому что ему не хватало необходимых навыков. Луис в то время был ординатором-идеалистом. Это было оскорбительно, но врач тем не менее преподал Луису хороший урок.

Он объяснил, что даже самый одинокий покойник, не имеющий ни одного близкого человека, который мог бы его опознать, оказывает воздействие на живых. Пример: одиночку застрелили при ограблении его дома. Подумайте о тех, кто оказывал первую помощь и кому пришлось жить с воспоминаниями об этом месиве; о хирургах, медсестрах, санитарах и интернах, чей спокойный вечер был нарушен; о детективах, которые потратили недели в поисках истины; о сотрудниках окружной прокуратуры, на которых давили, чтобы они закрыли дела, которыми прониклись; о страховых агентах, которые трудились, очищая репутацию; о домовладельце, который неожиданно стал обладателем кучи мусора. Все эти люди стали второй семьей погибшего и, как семья, должны были сплотиться, если хотели выжить. Луис, Шарлин, Линдоф, кто бы он ни был, – они должны были ладить.

Шарлин, однако, решила поорать.

– Джей Ти прыгнул, мистер Линдоф? Или ему кто-то помог?

– Шарлин! – прошипел Луис.

Из карцера снова раздался треск.

– О, леди, – сказал Линдоф. – Кому я обязан таким удовольствием, детка?

Шарлин приоткрыла рот, сверкнув зубами.

– Нет! – закричал Луис. – Не называй ему своего имени!

Свист автоматических дверей холодильной камеры Луис замечал редко. Теперь он смотрел на открытые двери так, как в детстве смотрел на свой шкаф, когда лежал в постели, а Маноло спал рядом, и никто не мог помочь. Луис знал, что внутри таится нечто невыразимое.

В поле зрения появился белый мешок для трупов, раздутый из-за тела, заключенного в нем.

– Сейчас, – прохрипел Луис. – Шарлин, уходим сейчас же!

Он схватил со столика ключи и, подумав, зарядку для телефона. Шарлин не раздумывая побежала за своей сумочкой, лежащей на другом столе, огибая окровавленное тело Джона Доу. По пути она приблизилась к карцеру, и Луис подумал, что услышит крик страха. За первым мешком появились еще два, головы внутри прижимались к пластиковой оболочке на молнии, как нерожденные младенцы к околоплодным пузырям. Они могли выйти в любую секунду, желеобразная слизь вытекала из мешков, когда они ползли вперед, протягивая руки.

Луис подбежал, сам протягивая Шарлин руку. Они никогда раньше не держались за руки, но ладонь Шарлин, потная и сильная, крепко прижалась к его ладони, и казалось, что Луис, как Джон Доу, наполнился новой жизнью. Он стал тверже, решительнее. Они спасутся от этих ползучих тварей. И людей, которых кого вегасские послали, чтобы остановить его и Шарлин.

Луис сунул телефон в карман униформы, прямо к револьверу тридцать восьмого калибра, и сорвал с себя сетку для волос, фартук и нарукавники. Шарлин сделала то же самое. Раздеваться, держась за руки, было нелегко, но друг друга они отпускать и не думали.

– Куда? – спросила Шарлин.

– Роза. Я должен узнать, все ли в порядке с Розой. Ладно?

– Я с тобой, хорошо? Уходим, черт возьми!

Когда они добрались до парковки, ночная калифорнийская жара, как обычно, стала неожиданностью после холодного морга. Пот Луиса шипел, как беконий жир на сковородке. Воздух был густым и пах сажей. Отдаленный вой сирен копов и скорой помощи был привычным для этого времени суток, но сейчас внушал опасения.

На стоянке было всего две машины. Серебристый «Приус» Луиса был более надежным, и Шарлин не возражала. Когда они расцепили руки, чтобы сесть, Шарлин вытащила ключи. Он тоже был не против. Сейчас им нужен был агрессивный водитель.

В тишине «Приуса» Луис понял, что все еще слышит голос Линдофа; ни один из собеседников не закончил разговор. Линдоф весьма увлеченно болтал, явно не заботясь о том, что его кто-то слушает. Луису с каждым словом все больше хотелось заткнуть Линдофа, но его внимание привлекли нетипичные для ночи пробки, дым от аварии и огромное количество пешеходов, перебегающих шоссе. Помогая Шарлин ориентироваться, он бормотал себе под нос: «Боже, нет. Боже, нет. Боже, нет».

Но он все еще слышал Линдофа:

– Даже если ты знаешь, кто я, ты ошибаешься. Я уже не тот, кем был час назад, это точно. Мне лучше, малыш. Мне лучше, но вот что я знаю наверняка: тебе хуже. Стоит ли тебе паниковать? Ответ – да. Да, тебе стоит паниковать. И помочиться в свои сраные подгузники. Ведь знаешь что? Я думаю, твой мир вот-вот рухнет в океан, Акоцелла, а мой мир вот-вот поднимется, как гребаная гора. Бог мой, это будет великолепно.

9. Вперед, краснокожие

Когда 25 октября Этта Гофман обнаружила дело ССДС под номером 129-46-9875, она – как всегда, без эмоций – обратила на него внимание коллег-статистиков Джона Кэмпбелла, Терри Макалистера и Элизабет О’Тул. Они ютились вместе с Гофман – теснее, чем ей хотелось бы, хотя она умела скрывать подобный дискомфорт. Еще не будучи уверенной в том, что РДДУ будет работать в экстренных случаях, она распечатала отчет и передала его Элизабет О’Тул. Элизабет О’Тул прочитала вслух вторую половину – текстовую расшифровку, присланную доктором Луисом Акоцеллой из Сан-Диего. Терри Макалистер, который раскрыл наконец свои чувства и обнимал Элизабет О’Тул за талию, знал наизусть все глюки программы и переводил:

– Бел и машина…

– Белый мужчина.

– Ануми…

– Он умер.

– Не от… повторяю, не от карусельных…

– Огнестрельных.

– …ранений. Обветрим…

– Осмотрим.

– …перцем…

– Боже, это мое любимое. Сердце.

– Проверим, нет ли затупа.

– Слишком поздно. Закупорки.

– …Кар-р, идиократия…

– Это просто песня. Кто-нибудь, дайте премию по стихосложению этому парню Акоцелле, срочно.

Гофман знала, что в РДДУ ее называли «Поэтесса». Она не была глухой. Однако эта шутка была не в ее адрес. Элизабет О’Тул тихо рассмеялась, и в уголках ее глаз появились морщинки. Гофман была рада видеть такую реакцию. Она понимала, что смех – необходимое средство для расслабления большинства людей. Прошло сорок восемь часов с тех пор, как улыбнулся хоть кто-то, и это начало беспокоить даже Гофман.

В деле 129-46-9875 на тот момент не было ничего нового. Те же новости о Них, как и везде, уже 300 642 раза за последние два дня. Единственной примечательной деталью отчета (помимо его дурацкого распознавания) был таймкод. Гофман положила отчет в папку с данными и прикрепила наклейку с аккуратной пометкой красными чернилами: «00:00». Следующее сообщение, которое ССДС зарегистрирует четыре с половиной часа спустя, будет помечено как «04:21». И так далее, новая организация для новой эпохи. Это принесло Гофман такое же облегчение, как Элизабет О’Тул – смех.

Ярлык «00:00» произвел на коллег совершенно иной эффект. Вместо того чтобы увидеть отправную точку, они увидели начало конца.

– Раньше я каждый год, когда начинались праздники – примерно в это время, – отмечал, что пережил еще один год, понимаешь? – сказал Джон Кэмпбелл с задумчивой гримасой. – Тогда я все говорил себе: «Что ж, это хорошо, но буду ли я здесь в следующем году?» В этом и был смысл. Беспокойство о завтрашнем дне поддерживало.

Гофман знала, что у Джона Кэмпбелла не все в порядке со здоровьем, за последние два года он потерял ребенка из-за лейкемии и развелся с женой. Это подорвало его. Он почти ничего не ел, перебиваясь кофе. Хотя Кэмпбелл остался, один из четырех, что произвело впечатление на Гофман, она знала, что он будет следующим, кто уйдет. Ее это устраивало. Она с нетерпением ждала этого. Джон Кэмпбелл всегда вставал слишком близко к ней.

– Будет ли кто-то из нас здесь завтра? – Элизабет О’Тул вытерла слезы. Гофман поймала себя на том, что ей жаль, что она не увидела, как они льются.

– Именно это я и хочу сказать, – настаивал Джон Кэмпбелл. – Если завтра не наступит, мы останемся наедине со своими ошибками. Со всем, что сделали до того, как Поэтесса перевела часы на 00:00:00. Мы будем смотреть на эти ошибки. Без надежды на наступление нового дня. Понимаете, о чем я говорю? Это огромная расплата за все, что мы когда-либо делали неправильно.

– Похоже на церковь, – пробормотал Терри Макалистер.

– Что ты имеешь в виду? – уточнил Джон Кэмпбелл.

– Разве не об этом говорят в церкви? Ты грешишь, попадаешь в ад, и Сатана выставляет твои грехи напоказ, как в том старом телешоу.

«Сериал “Это ваша жизнь”», – подумала Гофман. Ей нравились старые телешоу. Она смотрела их, серию за серией, в перерывах на еду и туалет, пока либо не наступала полночь – пора было ложиться спать, – либо в сериале не заканчивались эпизоды, и тогда Гофман переключалась на другую программу.

– За исключением того, что мы не попали в ад, – сказал Джон Кэмпбелл. – Мы все еще здесь.

– Но и они тоже, – ответил Терри Макалистер.

– Значит, они забрали его у нас! Обещание, что после смерти мы сможем попасть в лучшее место. Они… они… они говорят нам «нет». Это конец. Конец.

– Прекрати, – сказала Элизабет О’Тул. – В твоих словах нет смысла.

– Жизнь была подарком судьбы. – Джон Кэмпбелл вцепился в спинку стула Гофман. Она чувствовала его горячее дыхание и желала, чтобы он поскорее ушел. – И этот подарок принадлежал нам. Только мы можем забрать его. Это наш выбор. Не Их.

Джон Кэмпбелл ушел двумя днями позже. Гофман считала, что он покончил с собой. Она не испытывала сожаления. Он все равно не выжил бы. Вскоре после этого Элизабет О’Тул заявила, что наступил конец света, а Терри Макалистер ответил, что если это правда, то какого черта они здесь околачиваются, когда у него дома есть хорошая текила? Несмотря ни на что, Элизабет О’Тул улыбнулась. Они могли пожить вместе, хотя бы недолго.

Спросив Гофман, не хочет ли она поехать с ними, Элизабет О’Тул добавила:

– Единственное, что у нас осталось, – это обязательства перед самими собой.

Гофман оценила это. Она посмотрела на покрасневшие глаза Элизабет О’Тул, ввалившиеся глазницы и спутанные волосы. Она не будет скучать по этой женщине, но пожелает ей всего наилучшего. Элизабет О’Тул всегда защищала Гофман, когда другие насмехались над ней. Гофман знала это. Она не была глухой.

Когда Терри Макалистер и Элизабет О’Тул выходили, Гофман мельком увидела улицу. Опавшие листья летели, добавляясь к кучам мусора, скопившимся за пять дней без уборки улиц. Движение на улицах было явно затруднено. Самым тревожным зрелищем была мертвая лошадь, свернувшаяся вокруг пожарного гидранта. Гофман захотелось пойти посмотреть на это. Она никогда не видела лошадей вблизи. Но у лошади не было туловища. У нее были только ноги, голова и позвоночник.

У Бюро переписи населения, частью которого являлось РДДУ, с 2006 года имелись офисы в Сьютленде, штат Мэриленд, и, хотя другие филиалы переехали в эти штаб-квартиры, РДДУ оставалось в Вашингтоне. Это стало большим облегчением для Гофман. Изменение распорядка дня расстраивало ее, даже мысль о двух автобусах, на которых придется добираться до Сьютленда, вызывала у нее дурноту. Другие надеялись на переезд, жалуясь на офисное здание – небольшую двухэтажную бетонную коробку в стиле функционализма без окон, украшенную абстрактными конструкциями из кирпича и железа. Гофман никогда не задумывалась об архитектурных достоинствах здания, пока не заперла дверь за Терри Макалистером и Элизабет О’Тул и не загородила ее мебелью.

Офис РДДУ представлял собой неприступный бункер.

Гофман побродила по зданию. Она никогда не делала этого раньше, никогда не была любопытной, но в подвале, внутри кладовых и холодильников, она обнаружила огромные залежи скоропортящихся продуктов и ошеломляющие запасы воды в бутылках. Несмотря на то что Гофман было неудобно покидать рабочее место, она посвятила целый день составлению каталога продуктов. По ее оценкам, на эти запасы она могла бы прожить двадцать два года.

Только через несколько часов, вернувшись на свое обычное место, Гофман смогла определить, что чувствует: безмятежность абсолютного уединения. Возможно, она больше никогда не встретится лицом к лицу с другими людьми. Это наполнило Гофман такой легкостью, какой она никогда не испытывала. Избавленная от неприятной жары, телесных запахов, резких голосов, режущих глаз нарядов, непредсказуемых поз и непонятного сексуального напряжения среди людей, Этта Гофман впервые ощутила истинное счастье.

Проходили дни. Она выполняла свою работу. Готовила себе еду трижды в день. Консервированный суп. Замороженная пицца. Намазывала арахисовое масло на хлеб, пока хлеб не испортился. Каждую полночь ложилась спать на диване. Шли недели.

Через месяц после загрузки дела 129-46-9875 примерно 90 % сети ССДС вышло из строя. По подсчетам Гофман, это было 92 % больниц, 95 % домов престарелых и 74 % полицейских участков. У нее было меньше данных для загрузки, печати, регистрации, архивирования. Гофман прежде не сталкивалась с подобной информационной тишиной, но теперь, хотя она была единственным оставшимся статистиком, полдня могло пройти без каких-либо новостей из внешнего мира. Гофман нажимала на значок обновления до боли в пальцах. Впервые за много лет она почувствовала себя потерянной.

Идея пришла к Этте Гофман постепенно, как это всегда бывало. РДДУ было уникальной структурой, объединявшей внутренние системы данных Бюро переписи населения, медицинских учреждений и правоохранительных органов. Сотрудники РДДУ, возможно, и не занимали высокого положения, но у них был практически уникальный доступ к вспомогательным правительственным интерфейсам, беспрецедентный за пределами разведывательных служб. Эти «проходы» в другие базы были неглубокими, но многочисленными. На протяжении многих лет Гофман замечала их мельком, как коридоры, исследовать которые ей было неинтересно.

Она вспомнила статистика, которого уволили восемь лет назад за то, что он тайно разместил фразу «Вперед, краснокожие!» на главных страницах NASA, Лесной службы, Патентного бюро, Потребнадзора, СЭС и, что самое печальное, Управления по делам коренных американцев. Гофман не сплетничала вместе со всеми, но она не была глухой. Не была.

Изменять другие правительственные сайты было запрещено. Но наказать ее было некому. Доступ к панелям управления других ведомств должен был быть невозможен, но большинство сотрудников РДДУ покинули офис, не выключив компьютеры. Как и во многих других правительственных учреждениях, техника была устаревшая, поэтому бездействующие компьютеры автоматически не выключались, так что Гофман неделями прочесывала на незащищенные жесткие диски.

Она подозревала, что золотая жила находится в системе управления паролями старшего статистика по имени Энни Теллер. Гофман вспомнила Энни Теллер. Она была чернокожей, высокой и спортивной, говорила с английским акцентом, носила яркую одежду и прихрамывала, а ее темные глаза были устремлены вдаль. Казалось, она не замечала никого. Обычно даже не здоровалась. Гофман терпеть не могла, когда люди здоровались с ней, так что Энни Теллер любила больше всех прочих встречных.

Гофман начала просматривать личную электронную почту Энни Теллер, открыв в отдельном окне браузера. Энни Теллер ничего не помечала, а поиск по слову «пароль» не помог, поэтому у Гофман не было выбора, кроме как читать каждое письмо. У нее не было никаких сомнений по этому поводу. Однажды женщина оставила свою сумочку в туалетной кабинке РДДУ, и Гофман, сидя на унитазе, просмотрела все содержимое. Она знала, что такое поведение считается преступным, но никогда не чувствовала себя бандиткой. Она чувствовала себя профессионалом, статистиком, собирающим информацию, систематизирующим данные и делающим объективные выводы.

Энни Теллер отправила и получила множество писем. Интересно, у всех так много? В постоянной переписке Энни Теллер с двумя друзьями, где они рекомендовали друг другу музыку, было более трехсот сообщений. Гофман в поисках подсказок к паролям обратила внимание на художников, которых Энни Теллер упоминала чаще всего, а также на любимые блюда и фильмы. У Энни Теллер было невероятно много племянниц и племянников как в Великобритании, так и в США; Гофман отметила всех. Несколько лет назад Энни Теллер получила травму позвоночника. Гофман записала имя мануального терапевта, с которой Энни Теллер подружилась.

Чеки: их были тысячи. Цифровая музыка, одежда, обувь, средства личной гигиены и удивительное количество рамок для фотографий – Гофман представила себе дом Энни Теллер, полный фотографий в рамках: друзей, братьев, бабушек и дедушек из двух стран, а также всех племянниц и племянников. К сожалению, у Энни Теллер, похоже, не было домашних животных. Даже Гофман знала, что клички домашних животных – это почти всегда пароль.

Энни Теллер была одинока. Имелись сообщения с сайтов онлайн-знакомств, а также письма от людей, с которыми она позже стала общаться в реале. Некоторые были откровенными, некоторые игривыми, совсем не в манере Энни Теллер, некоторые сердитыми с капслоком, некоторые о разбитом сердце, с кучей орфографических ошибок. Ни один из мужчин не был похож на близкого человека, имя которого можно использовать в качестве пароля.

Одни люди были важнее других. Женщину звали Тауна Мэйдью. Энни Теллер познакомилась с Тауной Мэйдью в Диснейленде во Флориде. Даже упоминание о тематическом парке вызвало у Гофман тошноту. Все эти странные люди, зажатые со всех сторон, образующие длинную змею очереди – она не могла представить ничего хуже. Но Энни Теллер, похоже, прекрасно провела там время с одной из своих племянниц, особенно им понравился аттракцион под названием «Башня ужаса», который, как Гофман поняла из контекста, имитировал стремительно падающий лифт. Звучало ужасно, но, по-видимому, укрепляло дух товарищества у побывавших.

Первые письма Энни Теллер и Тауны Мэйдью были краткими и неуверенными.

Энни Теллер: Надеюсь, ты благополучно добралась до Лос-Анджелеса, просто хотела поблагодарить за время, проведенное в Диснейленде!

Тауна Мэйдью: Без проблем, подруга! Твоя племяшка-очаровашка вывела то пятно?

Энни Теллер: Ха-ха-ха! Думаю, рубашку придется сжечь. Кстати, я сделала, как ты советовала, и записалась. Меня тактрудно одеть. Слишком высокая! Дам тебе знать, как все пройдет!

Тауна Мэйдью: Не слишком высокая – все идеально. И плечи у тебя как у модели с подиума. (И акцент тоже.) Признай это.

Меньше всего Гофман любила мыльные оперы. Она не только не испытывала никакой страсти, но и ощущала смутную угрозу от физической близости крупных мужчин, набрасывающихся на миниатюрных женщин. Гофман задавалась вопросом: не поэтому ли она почувствовала необычную вовлеченность в общение Энни Теллер и Тауны Мэйдью?

Энни Теллер была выше, хотя Тауна Мэйдью, судя по множеству селфи, тоже была довольно высокой, светлокожей, светловолосой, нордического типа, с мощными бедрами и бицепсами. Даже когда Энни Теллер ругалась, удрученная карьерой или жизнью в целом, было заметно, что она честна с подругой. Подобной честности в переписке с мужчинами у нее не наблюдалось.

Тауна Мэйдью присылала фотографии из Лос-Анджелеса, как бы говоря: «Мы могли бы погулять по зеленым холмам, сходить в роскошный кинотеатр или просто отдохнуть вместе». Спустя полтора года после начала их переписки она прислала множество фотографий смоляных ям Ла-Бреа. Сделанные ночью, при свете уличных фонарей Лос-Анджелеса, светящих на гудроне всеми цветами радуги, снимки были не похожи ни на что, виденное Гофман, – фантасмагорические и иллюзорные, но такие же реальные, как стол, за которым она сидела.

Тауна Мэйдью: Всего в одном квартале от моего дома. Мы можем встретиться у липких руин доисторической Земли!

Энни Теллер: Может, это будет наш план на случай непредвиденных обстоятельств? Если мир пойдет под откос, мы встретимся на берегах прекрасного Ла-Бреа!

Вскоре это стало обычной шуткой, к которой они прибегали каждый раз, когда их планы встретиться рушились. «Ну что ж, – писал кто-то из них, – у нас все еще впереди Ла-Бреа».

Гофман считала, что это единственная шутка, которую она поняла по-настоящему. Внезапно Гофман захотелось, чтобы подруги встретились, как и планировалось, в Ла-Бреа, теперь, когда мир действительно вляпался. Если бы их история была старым телешоу, Гофман посмотрела бы столько сезонов, сколько смогла.

Шансы на успех были ничтожно малы. Гофман знала и смирилась с этим. От Вашингтона, округ Колумбия, до Лос-Анджелеса, штат Калифорния, больше четырех тысяч километров. Энни Теллер, заметно прихрамывавшая, покинула здание РДДУ ближе к вечеру 24 октября, как и большинство, и к этому времени были отменены сотни рейсов. Ситуация с междугородними поездками стала еще хуже: машины ржавели раньше, чем дороги расчищались. Гофман подозревала, что Энни Теллер умерла в своем доме – вероятно, насильственной смертью, возможно, с криками, – в то время как ее близкие в рамках продолжали улыбаться.

Этта Гофман никогда не испытывала грусти, но это ее задело. Изучая повседневные мелочи жизни Энни Теллер, она ближе всего подошла к пониманию человеческих чувств, неприкрытой неуверенности, искренних стремлений и запутанных противоречий. Напоминало сериал «Это ваша жизнь», разве что ставки были повыше. Честно говоря, Энни Теллер затронула в Гофман нечто такое, до чего ни ее родители, ни детские психиатры не дотянулись и не дали дотянуться самой Гофман.

Она почувствовала себя идиоткой, когда узнала пароль Энни Теллер. LaBr3aTarP1t$. Энни Теллер использовала этот пароль много лет назад, чтобы открыть несколько одноразовых счетов. Она перестала им пользоваться – возможно, потому, что эмоции помешали. Смоляные ямы Ла-Бреа были для Энни Теллер недостигнутой целью, но для Гофман пароль LaBr3aTarP1t$ решил все. Он разблокировал менеджер паролей Энни Теллер, ключ ко всем остальным доступам.

Большинство веб-сайтов федеральных агентств оставались активными, хотя и не обновлялись неделями. С помощью кэша паролей Энни Теллер Гофман могла получить доступ к главным страницам десятков агентств. Она целыми днями размышляла, что опубликовать. Не «Вперед, краснокожие!» же. Первой мыслью было подробно рассказать о том, как найти порталы ССДС и снова подключить их к Сети, чтобы люди могли возобновить отправку данных. Она считала, что важно поддерживать этот реестр нового мирового порядка от полуночи до полуночи.

Энни Теллер и Тауна Мэйдью убедили Гофман в обратном. Те, кто имел доступ к интернету, не стали бы тратить драгоценное время на помощь Бюро переписи населения. Они бы искали новости, пытаясь найти пропавших близких. Но эти люди по-прежнему могли предоставлять данные. Или, как называли это другие люди, не Этта Гофман, – истории. Как Энни Теллер и Тауна Мэйдью, они, возможно, по-прежнему испытывали желание рассказать о себе.

Гофман думала об этом днем и ночью. В полночь, ложась спать, она обнаружила, что не может уснуть, что было необычно. Она встала, чувствуя, что в здании темно и холодно, и бродила по нему, пока не оказалась у стойки администратора. Она нечасто посещала это место, так как оно находилось недалеко от забаррикадированного главного входа. По ночам Гофман могла что-то слышать даже сквозь бетон и сталь. Шаркающие звуки. Низкие, булькающие стоны. Случайный стук в парадную дверь, как будто существа снаружи, Они, подозревали, что она там.

Не так давно звонки поступали в вестибюль на стойке регистрации. Гофман подняла трубку. Гудок шел как всегда. Стационарные телефоны, созданные в эпоху аналоговых технологий, казалось, были готовы работать еще долго, а вот беспроводные услуги развеялись как пыль.

В то утро Этта Гофман села на свое рабочее место и подняла трубку стационарного телефона. Она не помнила, чтобы по нему когда-либо звонили. Ей пришлось смахнуть пыль, чтобы прочитать свой внутренний номер. Следующие часы Гофман провела, заходя на все сайты правительственных учреждений, какие только могла найти, и вставляя на их главную страницу одно и то же сообщение, которое всю ночь мысленно сокращала до минимума:

У ВАС ВСЕ ХОРОШО? ПОЗВОНИТЕ.

И номер ее рабочего телефона.

Гофман провела курсором по кнопке «Отправить» на сайте, открытом в первой вкладке браузера. Палец лег на кнопку мыши. Один щелчок – и все, что было на главной странице, исчезло, сменившись этими пятью словами и одиннадцатизначным международным номером. Гофман заколебалась. Впервые в жизни у нее не было возможности определить, правильно ли она поступила.

«Это ваша жизнь», – подумала Гофман.

Она нажала на кнопку. Открылась страница Счетной палаты правительства. Гофман перешла на следующий сайт, Совета по качеству окружающей среды, и сделала то же самое. Госдепартамент, Иностранная сельскохозяйственная служба, Национальный совет по развитию сельских районов, Управление Генерального инспектора, Национальная лаборатория энергетических технологий, Администрация по вопросам старения, Национальный институт рака. Далее, далее, далее. За считаные минуты десятилетняя практика правительства США – рассылать информацию по всему миру – была отменена в пользу необходимости получить сообщения извне. Голоса и мысли выживших – вот что сейчас имело значение.

Еще до того, как Гофман закончила обновлять все сайты, зазвонил ее телефон.

Она уставилась на него. Завязанный узлом шнур. Треснувшее пластиковое основание. Грязные кнопки. Это было что-то мертвое – и воскресшее, кричащее. Воскрешение, похоже, в ходу. Это была шутка – она только что пошутила, пусть даже только про себя, – и Гофман изобразила на лице улыбку, гадая, не является ли трепет в груди смехом.

На телефоне мигнул красный огонек. Второй звонок. Гофман гадала, как долго будут звонить. Положила руку на трубку. По руке пробежала дрожь от вибрации. Сердце бешено колотилось.

Что скажет человек на другом конце провода?

Могла бы Этта Гофман, Поэтесса, ответить поэтично?

Она напомнила себе, что в этом нет необходимости. Говорить – удел всего остального мира. Джона Кэмпбелла, Терри Макалистера и Элизабет О’Тул, но больше всего – Энни Теллер и Тауны Мэйдью, которые, как она надеялась, еще увидят Ла-Бреа. Этта Гофман не была глухой, всегда предпочитала слушать, и ее лучшие дни, возможно, только начинались. Она подняла трубку и услышала, как на другом конце провода прерывисто задышали, как будто звонивший не ожидал ответа. Гофман разлепила пересохшие губы и произнесла голосом, которым не пользовалась уже несколько месяцев, голосом, который сорвался, как у погребенной женщины, только что увидевшей луч света:

– Алло?

Mi corazón

10. Благородных кровей

«Я до сих пор сплю», – подумала Грир Морган.

Лучше всего в трейлерном парке «Саннибрук: прибежище как дома» получались шоу на рассвете. Иначе почему местные называли его «Последним прибежищем»? Грир зарычала, огорченная прерванным сном, и похлопала себя по ушам. Обе затычки выпали, а это значило, что сон был неспокойным. Грир слышала легкий дождь, хотя день казался ярким, как огонь. Вчера поздно вечером, возвращаясь домой, она забыла повесить старый коврик на окно спальни, чтобы не пропускать свет. Она снова натянула маску для сна на глаза. Ремешок разболтался, и свет лился прямо под маску. Грир знала, что у нее чертова уйма проблем: плохие оценки, беда с мотивацией, отсутствие машины, – но она готова была забыть обо всем навсегда ради того, чтобы хоть раз хорошенько выспаться.

В голове у нее гудело от звуков доносящейся снаружи перебранки. Женщина орала на мужчину, а он все больше уходил в отказ и злобу. «Мисс Джемиша, – подумала Грир, – мисс Джемиша». А может, сеньорита Магдалена. И та и другая орали одинаково. У обеих были мужчины-бездельники, которые просиживали задницы на ступеньках, либо пьяные и счастливые, либо трезвые и угрюмые.

Однажды, когда Грир возвращалась домой из школы, мужчина мисс Джемиши, которого Грир за его берет «Кангол» про себя прозвала Сэмюэлем Хеллом Джексоном (сокращенно Сэмом Хеллом), прокричал ей:

– А ты подросла, Грир, детка!

У сеньориты Магдалены же был низкий гондурасец в ковбойской одежде, которого Грир прозвала Хосе Фрито (хотя она знала, что предубеждение – это плохо). Хосе Фрито, похоже, знал только два английских слова: «Иди сюда». Эти слова приводили ее в ужас. «Иди сюда».

Грир вспотевшим локтем прикрыла глаза от яркого солнца. Ее сон был хорошим. Она зацепилась за мелькнувший образ. О да. Не столько сон, сколько воспоминание. Прошлая ночь. Вечеринка у Реми на Хеллоуин. Подвал. Касим. Грир позволила себе погрузиться в теплую нугу воспоминаний. Падает лифчик, с губ рвется давно сдерживаемый стон, Касим разгорячен, от пупка вниз – дорожка волос. Слюна – как горячая смазка. Потребность прижаться друг к другу бедрами и почувствовать пульсацию вен.

Как далеко они зашли? Грир ощупала себя: засосы, боль в груди, какой-нибудь дискомфорт внизу? Но нет – они не продвинулись дальше того, чтобы засунуть руки друг другу в штаны. Их удерживала не застенчивость, а атмосфера вечеринки: девушки бегали взад-вперед по ступенькам подвала, люди проходили каждые пять секунд, везде камеры наблюдения.

Они с Касимом обязательно все сделают. И если Касим однажды станет таким же апатичным и злобным, как Сэм Хелл или Хосе Фрито, это не будет иметь значения. Грир уже давно не будет в живых. А пока она будет потакать своим желаниям так часто и усердно, как только сможет.

Желание – вот что толкало ее вперед. В школе Грир было нечего желать. Будучи прилежной ученицей в средней школе, она наконец-то приняла роль, которую учителя предписали чернокожей девочке из «Последнего прибежища»: непокорной, любящей поспорить, ленивой, распутной. Они сами выбрали эти характеристики, и Грир изо всех сил старалась воплотить их, напуская на себя презрительный вид: «Ну, что еще?» Восторженные возгласы и «дай пять» друзей были временным стимулом, и в конце концов она осталась одна, глядя на неприступные стены ямы с провальными оценками.

Грир бы так и осталась на дне, если бы не ее папа. Фредди Морган невероятно часто отпрашивался у шефа, чтобы вместо работы посетить кабинет завуча. Маленькое кресло придавало его крупному телу кроткий вид, что идеально подходило для жалких просьб. Видите ли, потеря матери и дома травмировала бедняжку Грир. Фредди Морган унижался, потому что у него было свое желание. Лучшая работа, а значит, лучший дом, а значит, лучшая жизнь. Он напрягался, как вол в ярме, чтобы добиться своего, независимо от того, дергали ли его за уздцы руководители или завучи.

Грир хотела бы презирать отца, но не могла не уважать его: он делал то, что должен был делать. Кого еще уважать? Мать? У Вены Морган было желание, ну да – потребность в материальных благах. Работая горничной, она столько всего украла из домов, в которых убиралась, что за год ее трижды сажали в тюрьму. Теперь она сидела в тюрьме «Зимородок» в Айове, и Грир уже почти забила на это.

Мать на примере научила, что потакание желаниям может быть губительно, и Грир смогла найти обратный пример в своем младшем брате Конане, который подвергался моральному и физическому насилию. Ни в школе, ни дома он не проявлял признаков эмоций и почти ни с кем не общался. Всю ночь Грир слышала, как он играет в видеоигры на своей старой консоли. Чтобы избежать стычек, Конан приходил в школу на два часа раньше и выглядел таким же убитым, как коллеги Фредди Моргана, идущие, ссутулившись, к заводу HortiPlastics, на котором работало полгорода. Конан, вероятно, представлял, как в конце концов окажется там же и сборочный конвейер унесет то, что осталось от его мечты.

Грир было больно видеть, как брат лишается того огня, который питал ее. Мальчишки-забияки сталкивали Конана с лестницы, плевали ему в волосы и, если верить слухам, поступали гораздо хуже. Она понятия не имела, как Конан стал школьным изгоем. Должно быть, все дело в его бесхитростном круглощеком лице. В их школе, расположенной в ста пятидесяти километрах к северу от Канзас-Сити, учились самые разные ученики, но вирус расовой вражды нужно было куда-то девать – так почему бы не в воронку, удобно расположенную в горле Конана Моргана?

Лучшее, на что могла надеяться Грир, – что псевдоопустошенность Конана компенсировали грезы наяву, такие же приятные, как у нее. Выпирающие ребра Касима были последним воспоминанием, которое унесло ветром, как простыню с бельевой веревки.

Снаружи раздались по меньшей мере четыре голоса. Может, мисс Джемиша и сеньорита Магдалена обменялись упреками в адрес Сэма Хелла и Хосе Фрито? Грир так не думала. Один из голосов, высокий и настойчивый, точно принадлежал мистеру Вилларду, руководителю клуба «Саннибрук», куда мог вступить каждый житель «Последнего прибежища». Клуб заседал ежемесячно, чтобы, как писали в рекламе, «обсудить проблемы и поделиться идеями».

С точки зрения Грир, обсуждать означало ругаться, а делиться – обвинять. Даже когда членам клуба «Саннибрук» удавалось о чем-то договориться, у них не было абсолютно никаких полномочий, чтобы подать петицию владельцам парка. На асфальте были такие глубокие выбоины, что в них играли дети. Дворы затапливало при малейшем дожде, и тогда всплывали не только нечистоты, но и использованные иглы и пакетики из-под наркотиков. По словам Фредди Моргана, за три года арендная плата подскочила на 30 %. Грир было пофиг. Восемнадцать лет жизни показали ей, что богатые богатеют, бедные беднеют, а порядки никогда не меняются.

Основная группа из шести воспитателей тем не менее продолжала проводить ежемесячные собрания среди обломков детской площадки. Теперь, когда Грир полностью проснулась, она могла узнать каждый недовольный голос. Она относилась к каждому его обладателю с предубеждением, и прямо сейчас, когда Грир была чертовски уставшей, ей было все равно.

Мисс Джемиша: Грир поклялась, что никогда не станет таким быдлом. Мисс Джемиша качала головой, как кобра, постоянно использовала жест «поговори с рукой», спорила неумело, но громко, тело колыхалось под слишком тесными серо-розовыми свитерами.

Сеньорита Магдалена: бесяче порядочная, с харизмой картона, окруженная множеством совершенно одинаковых детей. Ее улыбка Моны Лизы означала: она довольна тем, что проведет остаток жизни в этой адской дыре бок о бок с Хосе Фрито.

Мама Шоу: ископаемое с Ямайки. Ее лицо было покрыто такими глубокими морщинами, что напоминало сдувшийся футбольный мяч. Она постоянно болела, ее влажный, оглушительный кашель не давал Грир спать полночи. Весь трейлер мамы Шоу провонял мочой. Зачем она вообще коптила небо?

Драско Зорич: серб с отсутствующим взглядом и поджатыми губами, невыносимо самодовольный. Его неприязнь к коллегам по клубу была очевидна. Мускулы отнюдь не впечатляли: он был бездельником, которому нечем было заняться, кроме как качаться у себя во дворе.

Мистер Виллард: бывший преподаватель местного колледжа, крупного телосложения, в парике, похожем на берет. Белый и, естественно, главный. Повестка дня, о которой он постоянно вещал, сжав кулак, сводила Грир с ума. Он излагал максимум два пункта, а потом начинались ссоры.

И конечно, Фредди Морган, ее папочка, чья невыполнимая, как понимала Грир, задача заключалась в том, чтобы успокоить эту толпу недоумков.

Во время собраний клуба «Саннибрук» никто не мог спать спокойно, даже в маске для сна и берушах. Только поэтому Грир хотела бы, чтобы в клуб пригласили самого тихого жителя, сирийца с забавным именем Фади Лоло. Он был одним из пятидесяти с лишним сирийских беженцев, которых город приютил за последние два года. Это был негласный рекорд штата Миссури. При переселении приоритет отдавался сирийцам, имеющим семьи, инвалидность или проблемы со здоровьем. Социальные пиявки, как их называли местные работяги с HortiPlastics.

Большинство сирийцев разместились в жилом комплексе на городской площади: их селили вместе, чтобы после переезда им было проще. Фади Лоло – неизвестно, сам постарался, или просто не повезло – оказался в «Последнем прибежище». Если кто и достоин был клуба мистера Вилларда, так это он. Каждый день Грир видела, как Фади Лоло разъезжает на дрянном велосипеде, останавливаясь, чтобы собрать мусор с газонов соседей, и каждый день ей хотелось что-то сказать – слова благодарности, наверное. Очевидно, что Фади Лоло хотел принести максимум пользы этой дыре. Он и так делал в десять раз больше, чем клуб «Саннибрук».

Лучше всего то, что Фади Лоло, несмотря на флегматичность, был даже тише, чем Драско Зорич. Фади тихо говорил, тихо ходил, тихо ездил на велосипеде, тихо жил. Сегодня клуб «Саннибрук» работал на полную катушку в неприлично ранний час. Вчера вечером папа именно поэтому предупредил, чтобы Грир была дома к десяти: утреннее собрание обещало быть шумным.

Темой были кражи со взломом. Никто не мог бы назвать кражи со взломом в «Саннибруке» внезапными: они были хроническими. Последняя волна затронула всех жителей северо-восточной части. Некоторые указывали на Фади Лоло, новоприбывшего, у которого, вообще-то, было самое быстрое средство передвижения – велосипед, хоть и расшатанный. Папа умолял Грир прийти на это собрание – только на это. Все в «Последнем прибежище» знали, что Вена Морган воровка, и, по их мнению, это означало, что у ее дочери тоже может быть рыльце в пушку.

– Когда люди пытаются выставить тебя хуже, чем ты есть, смотри им прямо в глаза, – советовал Фредди Морган. – Смотри на них искренне, и тогда они поймут, что к чему – и кто ты такая. Поверь мне на слово.

Прости, папочка, но к черту. Похмелье навалилось на Грир, как беременность. И все же ей придется вытащить задницу из постели. Это будет ее девятый прогул, еще два – и Грир останется на второй год. В выпускном-то классе! Это разрушит весь план Фредди по возвращению их жизни в нормальное русло.

Крики снаружи усилились втрое, и Грир уткнулась лицом в подушку. Задыхаясь, она видела, как перед глазами проносится вся жизнь: десятилетняя Грир Морган вскакивает с кровати в темноте раннего утра и примеряет перед зеркалом камуфляжный пуловер, который одолжил ей папа. У Конана, который тогда жил с ней в одной комнате, тоже был пуловер, и они хихикали и шикали друг на друга – мама спала, – прежде чем на цыпочках выйти на улицу, где папа загружал вещи в машину. Они ехали втроем по пустынным дорогам, похожим на серые молнии в черной бархатной тьме, пока не доезжали до какого-нибудь случайного поворота – папа всегда знал, куда свернуть.

Если была осень, то добычей были гуси, индейки или олени. Если зима, то перепела, фазаны или утки. Как только папа здоровался с другими мужчинами – все они были белыми – и отправлял их на охоту, он замолкал. Восхитительная тишина окутывала Грир, как теплое одеяло. Девочка впадала в экстаз от хруста веток, мягких шагов отважных животных, невесомых прыжков птиц и бабочек. Точно так же, как годы спустя Фади Лоло, похоже, нашел покой в тихих велопрогулках по «Последнему прибежищу».

У Фредди Моргана было полное охотничье снаряжение, и обоим детям разрешалось стрелять из оружия один раз за охоту. Конан плакал, глядя на убитых на дороге животных, но ему нравилось оружие; отдача била ему в плечо, как мальчишки в школе, только в хорошем смысле. Грир предпочитала лук. Она никогда ни во что не попадала, но пускать стрелы было настоящим гимнастическим искусством. Упругость тетивы. Скрипучее сопротивление дерева. Резкий удар тетивы о нарукавник. У папы тоже перехватывало дыхание, когда он видел, как дрожат сухие листья при полете стрелы.

Ни одно удовольствие в жизни Грир не было таким чистым. Было 24 октября, самый разгар охотничьего сезона, и Фредди Морган каждые выходные уезжал куда-нибудь.

Когда она перестала ездить с ним? Грир не обращала внимания на шум на улице и напряженно размышляла. В тринадцать лет. Тогда у нее начались первые месячные. Возможно, они ассоциировались у нее с мифами о том, что кровь привлекает хищников. Или дело было в том, что мама вручила ей пакет с тампонами? Грир знала, что тампоны краденые, но все-таки воспользовалась ими. И ей было тошно представлять, что какая-нибудь особа благородных кровей уже брала эти же тампоны.

Снаружи раздался крик. Грир вскочила, срывая с себя маску. Крики были частью фона «Последнего прибежища», но этот был пронзительно-грубым. Грир выдернула телефон с зарядки, включила и набрала девять-один-один, готовясь нажать кнопку вызова.

Сделала паузу и прислушалась. Спорят. Ладно. Страшнее, когда они перестают это делать.

Грир спустила голые ноги с кровати. Подняла с пола спортивные штаны, натянула их и просунула голову и руки в толстовку с капюшоном. Палить прогул перед папой не входило в ее планы, но планы трещали по швам. Она могла бы запить аспирин отцовским холодным кофе и все равно успеть в школу ко второму уроку. А если приструнить как следует спорщиков из клуба «Саннибрук», их возмущенные лица скрасят ей целый день.

Грир сунула ноги в шлепанцы, зацепив ремешки пальцами ног. Шаги были такими громкими, что в висках стучало, когда она проходила мимо открытой ванной, а по коже бежали мурашки от морозного воздуха, проникавшего сквозь фанерную перегородку. Грир прошла мимо пыхтящего холодильника, обугленной плиты и ржавой раковины и выглянула в окошко на входной двери.

Сквозь туман она могла разглядеть половину игровой площадки. В траве валялись скрепленные листы бумаги – наверняка повестка дня от мистера Вилларда. Грир прижала нос к стеклу, чтобы рассмотреть получше. В траве возле замерших качелей кто-то лежит? Она извернулась, пытаясь разглядеть.

Какая-то фигура метнулась слева направо, напугав Грир. Она моргнула, и фигура исчезла. Где-то хлопнула дверь, а затем послышались приглушенные крики. Позже Грир вспоминала, как ее охватил леденящий душу страх: она напряглась так же, как тогда на улице, когда ее преследовал какой-то мужчина. Она подождала, пока адреналин уймет головную боль, и хотела снова прильнуть к окну.

Но ее лоб так и не коснулся стекла.

Шлеп! Что-то большое, похожее на летучую мышь, ударило в окошко. Грир отскочила, запутавшись в шлепанцах. По другую сторону окна виднелась ладонь с растопыренными пальцами. Ногти царапали стекло, издавая пронзительный скрежет.

Рука соскользнула с влажным чмоканьем, оставив после себя кровавый отпечаток, настолько пугающий, что Грир могла только смотреть, как человек сползает по стене трейлера. Когда звук прекратился, Грир даже не знала, что происходит.

«Он все еще там? Ушел? Он был ранен? И где папа? Надо было пойти в школу», – думала она, берясь за дверную ручку.

Они переехали сюда четыре года назад. С тех пор в «Последнем прибежище» регулярно возникали сомнительные, даже опасные ситуации, и эта была лишь очередной.

Солнечные блики красиво переливались на хрустальной черепице и металлических ограждениях. В мире царила особая тишина, как в лесу, когда Фредди Морган ходил на охоту: симфония птиц и насекомых. И только спустившись по ступенькам и погрузив босые ноги в мокрую траву, Грир поняла, что даже такие тихие виды и звуки могут скрывать непостижимое.

11. Нет зубов

Детская площадка казалась заброшенной, туман поредел, вытоптанной травы стало больше. Грязные отпечатки ботинок виднелись на тротуарах и терялись со временем на асфальте. Грир проследила за цепочкой следов на ступеньках дома сеньориты Магдалены, из которого доносился клекот на испанском – настойчивый у Магдалены, гортанный у Хосе Фрито, а в качестве бесплатного дополнения – крики детей. Грир обернулась, игнорируя их.

К кровавому отпечатку ладони на стекле примыкал второй, размером с мужскую ладонь, возле вентиляционного отверстия сушилки. Может, Драско Зорич? Поранился? Ярко-красная полоса была размазана по виниловой обшивке до самого конца трейлера. Из-за тумана кровь приобрела розовый оттенок. Грир выдохнула и взяла телефон. Звонить копам из «Саннибрука», не будучи хотя бы минимально раненым, означало попасть под подозрение по поводу наркоты. Драско Зорича – или другого пострадавшего – поблизости не было. Грир не могла действовать.

Сквозь пелену дождя она разглядывала игровую площадку, чувствуя, как фантомное счастье от воспоминаний уходит в прошлое. Качели превратились в виселицу на болтающихся цепях. Уцелело только основание карусели – острый стальной диск, украшенный фигурками разных животных. Две птицы, пеликан и какаду, вяло покачивались, их алюминиевые тела были помяты разъяренными от скуки детьми. Нетронутым остался только ржавый купол для лазания. Он был похож на скелет кита, с которого сняли шкуру и жир.

Под ним на листьях лежала женщина.

Грир машинально позвала:

– Папа?

Ответил, однако, не Фредди Морган:

– Девочка! Девочка!

Крики так напоминали выстрелы, что Грир даже пригнулась. Кричали из старого, натертого воском седана, который несся по дороге со скоростью явно больше разрешенных десяти километров в час. Мокрый асфальт шипел под его шинами, решетка радиатора задела пластиковый мусорный бак. Разбросав мусор по всей дороге и обдав Грир грязью, машина резко затормозила.

Мистер Виллард склонился над пассажирским сиденьем, чтобы приоткрыть окно. Он был щепетилен во всех отношениях, но сегодня его парик свисал, как повязка на глазу. Правая рука размазала грязь по пассажирскому сиденью.

– Убирайся, – сказал он, – все сошли с ума.

– Вы не видели моего папу?

– Убирайся из парка. Если не можешь, зайди в трейлер и запри дверь.

– Что… – попыталась понять Грир. – Бандиты?

– Нет времени! Делай, что я говорю!

– Фредди Морган, – настаивала она. – Он член вашего клуба…

– Никакого гребаного клуба больше нет! Не приставай ко мне с этим дерьмом! Мне пора!

Слюна на подбородке мистера Вилларда испугала ее больше всего. Грир чувствовала себя беззащитной, как будто у серого дождя пальцы были длиннее, чем у мистера Виллара. Ни одна умная девушка не сядет в машину с малознакомым мужчиной, но Грир начала осознавать, что обычные правила больше не действуют. Она потянула за ручку двери. Ручка с лязгом вернулась на место: заперто. Грир недоверчиво посмотрела на мистера Вилларда.

– Впустите меня, – сказала она.

Он отпрянул, как будто Грир заразная.

Это был самый ужасный момент в ее жизни.

– Сирийцы. – Голос мистера Вилларда сорвался. – Сирийцы, а теперь еще и это? Думаешь, это совпадение? – Он обнажил зубы, казалось готовый ее укусить. – Раньше здесь было славное местечко.

Раздался грохот. Грир и мистер Виллард одновременно обернулись и увидели, что трейлер сеньориты Магдалены раскачивается на шлакоблочных балках, словно в нем дерутся медведи. Изнутри раздались крики, глухие удары, звон бьющегося стекла.

Грир, рискуя нарваться на зубы мистера Вилларда, просунула пальцы в щель в окне машины:

– Не оставляйте меня здесь.

– Отпусти мою машину! – взвизгнул он. – Черная сучка, я тебе пальцы оторву!

Грир отшатнулась так быстро, что содрала кожу на костяшках, но ничего не почувствовала. Типичный мистер Виллард. Президент клуба «Саннибрук», назвавший издевательством уничтожение табличек «ЖИЗНЬ ЧЕРНЫХ ВАЖНА». Закрутились шины, и машина рванулась вперед, врезавшись во второй мусорный бак. Грир отступила на игровую площадку, наблюдая, как седан сносит несколько почтовых ящиков, а позади крики из трейлера сеньориты Магдалены перерастали в мучительные стоны.

Грир повторила единственные разумные слова мистера Вилларда:

– Убирайся.

Жалобное мычание заставило ее повернуться к куполу для лазания. Женщина, лежащая под ним, еще боролась. Голые загорелые руки торчали из-под хлопчатобумажной ночной рубашки, не подходящей для осеннего холода. Грир не могла оставить женщину там, под дождем. Готовая в случае чего быстро позвонить в службу спасения, она подбежала поближе, осторожно обходя столбик, оставшийся от качелей. Возвышавшийся на полметра над землей, он стал причиной сотен разбитых коленей у детей.

Это была мама Шоу, женщина семидесяти с чем-то лет, завсегдатай клуба «Саннибрук», самый бесполезный его член. Ее сладкозвучный ямайский акцент привлекал внимание. Учитывая, какую пургу она несла, это было даже прискорбно. Когда мистер Виллард обсуждал благоустройство, мама Шоу сетовала на дьявольскую музыку из соседних домов. Когда обсуждали борьбу с проституцией, жаловалась на собачьи какашки. Она вечно кричала из своей спальни, расположенной так близко к игровой площадке, что ей достаточно было высунуться из окна с сигаретой в руке, чтобы включиться в игру. До этого момента Грир не помнила, почему мама Шоу не выходила из дома.

Два года назад ей ампутировали ноги.

Грир слышала, что у нее диабет. Она не раз видела, как санитары больницы укладывали безногую женщину на носилки. Однажды Грир забирала почту, когда они приехали, и, хотя старалась не смотреть на маму Шоу, разделанную, как бифштекс, она слышала, как санитары отпускали шуточки, будто женщина, которую они несли, была уже мертва и ничего не слышала. В том, как они произносили «Их» и «Они», было что-то мерзкое.

– На Их месте, – сказал один, – я бы оставался в больнице столько, сколько мог.

– Эй, мы же Их помощники, – сказал другой. – Может, Они умнее, чем кажутся.

Теперь мама Шоу лежала снаружи, лицом вниз, в ночной рубашке, обнажавшей обрубки бедер. Трава под куполом давным-давно была вытоптана; из сжатых кулаков мамы Шоу сочилась грязь. Грир огляделась и обратила внимание на улики: размытые дождем брызги крови на ступеньках трейлера мамы Шоу и борозду, похожую на след от саней, оставленную на мокрых листьях. Маму Шоу никто сюда не бросал. Она сама добралась.

Почему, черт возьми, никто ей не помог?

Грир опустилась на колени. Ее спортивные штаны промокли насквозь. Она положила телефон на влажную землю, на экране высветились три обнадеживающие цифры. Это был последний раз, когда Грир прикасалась к нему.

– Мама Шоу, – сказала она, – это Грир Морган. Я вытащу вас отсюда, ладно?

С хлюпающим звуком мама Шоу оторвала лицо от грязи. Ее жидкие седые волосы прилипли к коже. Глаза, уже пораженные катарактой, полностью побелели; черные зрачки подернулись слизью, но она сфокусировала взгляд на Грир. Жилы на ее шее натянулись, и мама Шоу открыла рот так широко, что Грир испугалась, как бы у нее не отвалилась нижняя челюсть. Верхние и нижние зубные протезы женщины выскочили и упали в грязь. Из беззубой впадины донеслось усердное пыхтение.

Трейлер сеньориты Магдалены снова тряхнуло. Тросы стабилизатора зазвенели от напряжения.

Грир подавила желание убежать. У мамы Шоу, должно быть, случился приступ, и Грир была единственной, кто мог что-то с этим сделать. Она крепко сжала запястья мамы Шоу. Кожа была липкой, как жареное мясо. Грир ослабила хватку, но остались заметные следы от пальцев. Это из-за диабета? Из-за него кровь густеет, а кожа становится толстой и вялой?

Мама Шоу была крупной, но Грир потянула, и тело легко скользнуло по листьям, как будто женщина была вдвое легче. «Точно, – внезапно подумала Грир, – у нее же ног нет». Девушка продолжала тянуть, пока верхняя часть тела женщины не выскользнула за пределы купола. Грязь и листья набились маме Шоу в рот и залепили нос.

«Она задохнется», – подумала Грир, вспомнив, как всего несколько минут назад притворялась, что душит себя подушкой. Как быстро ее утренние страдания стали казаться детским лепетом.

Грир наклонилась, чтобы смахнуть грязь с лица мамы Шоу.

– Отойди!

Сколько потрясений она сможет выдержать? Грир едва сдержала крик, когда Сэм Хелл бросился вперед, в своем натянутом на глаза берете. В руке он держал пушку. Не охотничье ружье, как у папы, а автомат – из тех, которыми пацаны любят хвастаться перед друзьями. Он держал оружие, как придурок из боевиков. Но это не значило, что направленный на нее ствол не страшен. Грир замерла, боясь пошевелить даже рукой, которую держала на лице мамы Шоу.

– Она задыхается! – взмолилась Грир.

– Заткнись и шевели задницей!

Пальцы мамы Шоу сомкнулись на запястье Грир. Хорошая новость: это означало, что женщина понимает достаточно, чтобы испугаться. Но хватка мамы Шоу усилилась так, что у Грир заболели кости. Несмотря на пушку, все еще направленную в ее сторону, Грир повернула голову, чтобы посмотреть на маму Шоу.

И мама Шоу укусила ее.

Старуха склонила голову к руке Грир, и ее беззубый, забитый грязью рот накрыл два пальца девочки-подростка. Челюсти мамы Шоу сомкнулись, надавив на костяшки пальцев Грир. У Грир была всего секунда, чтобы все понять и прийти в ужас, после чего ее отбросило в сторону мощным толчком в плечо, а маму Шоу оттолкнуло. Телефон Грир отлетел и скрылся в траве.

Грир ударилась затылком о мокрую землю. Неужели Сэм Хелл стрелял в нее? Громкий хлопок заставил ее сморгнуть росу и сесть. Сэм Хелл бил маму Шоу ногой в лицо. Со второго удара, судя по всему, сломал ей нос. Грир поразил не выстрел, а нога, нога Сэма Хелла. Девочка почувствовала запоздалую вспышку боли в плече в ту секунду, когда его ботинок коснулся подбородка мамы Шоу.

– Стой! – закричала Грир и снова попыталась позвать своего защитника: – Папа!

Шея мамы Шоу дернулась назад с влажным хрустом. Макушка ударилась о перекладину купола. Это было за гранью даже гротеска – избивать безногую пожилую леди. Из груди Грир вырвался вопль. Но Сэм Хелл не остановился. Он в один шаг приблизился к Грир и поставил ботинок ей на грудь, вдавливая в грязь. Грир почувствовала, как из нее вышибло дух. Она подумала о Касиме, о том, как он лежал на ней, о том, как они дышали одним воздухом. Пистолет Сэма Хелла на этот раз был направлен прямо на нее, а не в сторону.

– Тебя укусили! – крикнул он.

– Что? – Она с хрипом втянула воздух.

– Эта гребаная старая сука укусила тебя! Тебе кранты!

У мамы Шоу бешенство? Разумное объяснение. «Последнее прибежище» кишело крысами. Должно быть, одна из них взбесилась, покусала маму Шоу, и та приползла сюда и перепугала до смерти весь «Саннибрук». Грир подняла правую руку и осмотрела ее. Грязь, листья. Ни крови, ни даже царапины. Она показала руку Сэму Хеллу.

– Десны, – прохрипела она.

Ствол ткнулся в упор. Капля дождя стекла на ее нос.

– Что ты сказала, сука?

Ботинок надавил на грудь сильнее. Грир чувствовала, как тонет в забытье. В итоге ее похоронят прямо здесь, в «Саннибруке», в том месте, которое она больше всего хотела покинуть.

– У нее нет зубов, – выдавила она. – Нет зубов.

Сэм Хелл выпучил глаза, уставившись на ее руку, но Грир не была уверена, что он видит все правильно. Когда мужчина был нетрезв, он вел себя как сумасшедший, слонялся по трейлеру мисс Джемиши, ломая перила и разбивая окна. Если она не пускала его, Сэм Хелл уходил бушевать по округе и изрыгать желчь: «Сука, шлюха, давалка, свинья, вонючка, проститутка, бомжиха». Сейчас это состояние достигло терминальной стадии, как заметила Грир.

Но она никогда не видела, чтобы он вставал так рано. Мисс Джемиша, должно быть, примчалась домой с сорванного собрания и разбудила его. Но это не объясняло его реакцию. Если мама Шоу заболела, Сэм Хелл мог позвать на помощь или просто держаться подальше. Ему не нужно было пинать женщину по лицу и целиться в соседку.

– Откуда я знаю, что тебя не укусили еще где-то? – спросил он.

Грир сразу подумала об изнасиловании. Конечно. Он под кайфом и заставит ее раздеться под предлогом проверки на наличие укусов. Потом он ее изнасилует, приставив пистолет к подбородку. Увидь это хоть один сраный член клуба «Саннибрук», он бы вызвал мистера Вилларда и убрался восвояси. Даже не стал бы звонить в службу спасения, как и Грир. Потому что это бесконечный разрушительный цикл так называемой самозащиты.

Сэм Хелл навис над ней. Капли дождя стекали с берета, подбородка, руки и автомата, а безумный взгляд обшаривал мокрое тело Грир. Слышно было только их прерывистое дыхание, шум дождя и хлюпанье мамы Шоу.

Обстановку разрядили новые звуки, доносившиеся из трейлера сеньориты Магдалены. Скрипнула открывающаяся сетчатая дверь – и тут же захлопнулась, как будто кто-то не знал, как с ней обращаться. Затем раздалось тяжелое, неровное шарканье: кто-то спускался по ступенькам. Сэм Хелл среагировал на это и убрал ствол от лица Грир. Она приподнялась на локтях и наклонилась, чтобы увидеть все своими глазами.

Теперь она точно знала, сколько детей у сеньориты Магдалены. Пятеро, в возрасте от пяти до тринадцати лет. Очевидно, никого из них сегодня не отправили в школу. Пятеро детей превратились в клубок из спутанных конечностей у подножия лестницы. Они не замечали, что по Их лицам хлещет дождь, пижамы забрызганы грязью, а сами Они все в крови. Дети встали и огляделись, как глупые утята. И тут одна из Них, девочка лет семи, заметила Сэма Хелла и Грир Морган и, не говоря ни слова, направилась в их сторону.

12. Стать кем-то совершенно другим

Грир всегда думала, что карта «Саннибрука», вывешенная у входа в парк, напоминает пентаграмму с козлиной головой, словно подростки-металлисты развлекались. Семьдесят восемь участков с трейлерами – от четырехместных с двумя ванными комнатами, как у мистера Вилларда, до трехметровых коробок, как у Фади Лоло – были расположены с каждой стороны дороги, похожей на грань звезды, все под прямыми углами. В каждом сегменте была полузаброшенная игровая площадка. Та, что была отведена клубу, находилась в нижней правой части пентаграммы, в трех минутах от ворот, если бежать изо всех сил.

Именно это Грир и хотела сделать, но вид покрытых грязью, изувеченных детей остановил ее, как и вид мамы Шоу. Они были разных возрастов, но все пятеро двигались одинаково, ковыляя так, словно не Они двигались по земле, а она под Ними. Грир начинала верить, что так оно и было.

Сэм Хелл встал, возвышаясь над телом Грир, как небоскреб. Его рука взметнулась вверх, направляя пушку на самую маленькую девочку. Грир видела в парке много такого, чего ей не хотелось бы видеть: развратных торчков, избиения, которые не пыталась остановить, – но это было самое ужасное.

Маленькая девочка добралась до дороги. Одна из ее рук напоминала красный гамбургер, скрепленный серыми сухожилиями. Ангельская правая щечка была без пары: левая представляла собой дырку, и сквозь нее Грир могла видеть ряд молочных зубов, один из которых отдали Зубной фее. Сэм Хелл расставил ноги, чтобы было удобнее стрелять, и Грир представила, как оставшиеся зубы девчушки разлетаются градом костей.

«Сделай что-нибудь!» – кричала она про себя, но ее рот был забит грязью и холодной травой, как у мамы Шоу.

Кое-кто посильнее стал действовать первым. Сетчатая дверь с грохотом распахнулась, и на пороге появилась мать детей, сеньорита Магдалена. Она говорила на ломаном английском, и ее участие в заседаниях клуба ограничивалось одним жалобным и доставшим всех словом: «Дети». Ее парковочное место превратилось в грязную лужу из-за кавалькады родственников, которые постоянно наезжали со всех сторон постирать вещи в прачечной парка. На день рождения Грир Магдалена неизменно приносила торт «Три молока» и всегда называла Грир mi corazón – мое сердце, хотя та ничем этого не заслужила. Магдалена была чертовски упорной и вырастила пятерых исключительно вежливых детей, несмотря на капризы Хосе Фрито и скудное питание. Только теперь Грир поняла, что любит ее невероятно сильно, хоть они и разделили только торт и несколько слов. И она сделает все, что в ее силах, все что угодно, лишь бы сохранить этой женщине жизнь.

– Магдалена, пригнись! – закричала она.

На секунду Грир испугалась, что женщина начнет шататься, как дети, но Магдалена, женщина ростом меньше полутора метров и круглая, как колобок, неожиданно проявила грацию львицы, спрыгнув на землю и приземлившись на корточки, как игрок в бейсбол. Она проигнорировала слова Грир. Само собой: львица защищает своих львят, и сердце Грир, mi corazón, забилось еще сильнее.

– Антонелла! – закричала Магдалена. – Игнасио! Максимо! Констанца! Сильвана!

Грир узнала их имена только сейчас, когда они потеряли значение. Крики Магдалены, похоже, сбили Сэма Хелла с толку. Рука с пушкой дрогнула. Грир не думала, что ему есть дело до сеньориты Магдалены; скорее всего, он не привык стрелять в людей на глазах у стольких свидетелей.

Он поднял автомат, держа его двумя руками.

– Мой сын Билли погиб этой ночью, – сказал Сэм Хелл. – А потом восстал. Выбил все дерьмо из копов. А потом и эти уроды восстали! Детишек надо грохнуть!

– Сильвана! – закричала Магдалена. Сильвана – самая маленькая – была ближе всех к Грир и Сэму Хеллу, в десяти метрах, и приближалась. Магдалена побежала за ней. Грир была сердцем Магдалены, поэтому почувствовала, как та напряжена, и услышала крик. Она не была уверена, слова это или просто звук. Это не имело значения: Сэм выстрелил.

Грир вздрогнула от вспышки, вырвавшейся из ствола. Она могла поклясться, что видела, как отдельные капли дождя рассекает пополам. Двадцатикилограммовую Сильвану сбило с ног, и она отлетела на полтора-два метра назад с такой силой, что взлетели десятки сухих листьев. «В этом новом безумном мире, –подумала Грир, – сухие листья падают вверх».

Магдалена взвыла и прижала к земле единственного ребенка, который был в пределах досягаемости, – десятилетнего Игнасио. Грир тоже распласталась на земле, хотя и находилась за спиной стрелка. Остальные дети никак не отреагировали. Они просто продолжали идти.

– Родни, стой! Стой, Родни!

Грир посмотрела налево, в сторону нового голоса. Шея была словно резиновая. Прямо за краем трейлера мамы Шоу, к северу от дома сеньориты Магдалены, виднелся трейлер, который мисс Джемиша делила с Сэмом Хеллом. Похоже, его настоящее имя Родни.

Мисс Джемиша стояла на ступеньках в плаще и сапогах, обеими руками придерживая края капюшона. Грир была уверена: единственная причина, по которой мисс Джемиша не прогоняет этого мелкого гангстера, в том, что она никогда не видела, чтобы он и вправду нажимал на курок.

Теперь вот увидела.

– В дом, женщина! – закричал Сэм Хелл, и, хотя Грир ненавидела этого человека, она надеялась, что Джемиша в последний раз его послушается.

Но она побежала прямо на них. Мисс Джемиша, которая на собраниях твердила одно и то же громче и громче, пока все остальные не устанут, которая регулярно посылала матом сборщиков долгов (все начинали себя ненавидеть за нерешительность, но радовались, когда у нее получалось), которая навещала маму Шоу несколько месяцев после ампутации каждой ноги просто потому, что могла, которая бросалась в любую потенциально опасную заварушку, как сейчас. У нее была только одна жизнь – по крайней мере, до сегодняшнего дня, – и, естественно, она собиралась прожить ее громко, ярко, отважно.

Сэм Хелл со всей дури ударил мисс Джемишу по лбу. Она судорожно замахала руками, слишком короткими, чтобы дотянуться до него. Кроме Игнасио, который вырывался из объятий матери, все дети перешли дорогу, и Сильвана снова была впереди. В ее пижаме была аккуратная черная дырочка, из которой сочилась – но почему-то не хлестала – кровь. Несчастное, изуродованное тело девочки продолжало идти, сквозь дыру в щеке виднелось еще больше зубов. Руки были подняты, словно она просила обнять ее, чтобы все стало хорошо.

Мисс Джемиша умудрилась ударить Сэма Хелла ботинком в промежность. Автомат предательски ушел вверх. Грир могла поклясться, что почувствовала на себе его движение. Как будто кто-то прошел по могиле, как часто говорил папа. Время убираться, как сказал мистер Виллард, прошло. Грир бросилась на Сэма Хелла и сбила с ног. Он упал, с хрустом ударился плечом о землю, но продолжал брыкаться. Его коленные чашечки, словно бильярдные шары, врезались в лицо Грир. Джемиша навалилась на него сверху, пытаясь выхватить оружие; ее плащ развевался на ветру, как у супергероя.

Сэм Хелл перекатился, прижав обеих женщин к куполу для лазания. Но их все равно было двое, а он один. Грир забралась Сэму Хеллу на ноги и схватила его за руку с оружием. Ее руки переплелись с руками Джемиши, почти такого же оттенка коричневого, и получился клубок из конечностей. «В этом есть что-то героическое», – подумала Грир. Если бы ей предстояло умереть, это был бы прекрасный конец: чернокожие женщины держатся вместе.

Джемиша издала сдавленный звук, когда кто-то грубо дернул ее голову назад, ударив о прутья решетки. Костлявая рука мамы Шоу сжала косички Джемиши. Она тянула так сильно, что Грир могла видеть, как кожа на голове Джемиши под косичками натянулась. Джемиша отпустила Сэма Хелла и стала вслепую молотить руками. Ни один удар не достиг цели – костяшки пальцев Джемиши треснули о купол, оставив тонкие струйки крови.

Сэм Хелл, с которого спала половина нагрузки, набросился на Грир. Крик, самый громкий из всех, вновь разрезал воздух. Грир и Сэм Хелл одновременно обернулись и увидели, как сеньорита Магдалена, шлепая по грязи убегает от Игнасио, пиная его в лицо, а Игнасио умудряясь одновременно пинать вслед за ней, по-тюленьи переваливаясь из стороны в сторону. Его лицо, всегда гладкое и серьезное, выглядело так, словно кислота разъела его изнутри. Все зубы были в пурпурных пятнах от крови и грязи.

Услышав крик Магдалены, появился еще один персонаж – Хосе Фрито. Фланелевая рубашка была застегнута кое-как, джинсы расстегнуты, кроссовки не зашнурованы – как будто выбежал в чем был. Если бы не пояс с пистолетом – настоящий ковбойский, с двумя кобурами, из кожи ручной работы. Гондурасец выскочил из двери с пистолетом сорок пятого калибра в каждой руке, издавая боевой клич. Возможно, он опоздал из-за травмы: левое предплечье было туго обмотано какой-то белой тканью, пропитанной красным.

Хосе Фрито открыл огонь из обоих пистолетов, взорвалась целая плеяда фейерверков.

Грир прижалась к куполу между вопящей мисс Джемишей и матерящимся Сэмом Хеллом, испуганная, но выдохнувшая: вот она, помощь. И прямо сейчас Грир примет ее в любом виде. Она ожидала, что Игнасио упадет, ожидала, что Сильвана от сквозных ранений начнет истекать кровью. Но у ног Грир взметнулись комья грязи. С решеток купола полетели желтые искры. Хосе Фрито стрелял в них.

Даже в этой суматохе Грир все поняла. Она никогда не видела, чтобы Хосе уделял внимание детям Магдалены. Только теперь, когда он узнал, что можно пострелять, решил поиграть в отца года, целясь не в реальную проблему, а в чернокожего парня со стволом. Эти двое должны были быть в одной команде, но, поскольку пушки были по разные стороны баррикад, им пришлось стрелять друг в друга.

Сэм Хелл откатился вправо, подальше от Грир, потеряв берет. Он уперся локтями в грязь и открыл ответный огонь. Одно из окон в трейлере Магдалены разбилось вдребезги, а из простреленного мусорного бака брызнула гнилая жижа. Хосе Фрито спустился по ступенькам и тоже открыл огонь, который выглядел кинематографично, но был совершенно бесцельным. Пуля перерубила одну из цепей качелей. Другая пробила ограждение трейлера, стоявшего дальше по дороге. Третья попала в Сильвану, бедную Сильвану, сзади в шею. Из ее горла хлынула кровь, темная, словно шоколадный сироп. И девочка упала лицом в землю.

Два крика заглушили выстрелы. Кричала Магдалена, обезумевшая от горя и растерянности, ползающая вокруг Игнасио по асфальту, содрав в кровь колени. А второй крик принадлежал Джемише. Мама Шоу, теперь уже с двумя пучками косичек в руках, начала снимать ей скальп. Наращенные волосы Джемиши были растрепаны: мама Шоу жевала их, как жвачку. Кожа у линии роста волос Джемиши начала расходиться аккуратно, словно по линии перфорации, обнажая красно-оранжевую подкожную жировую клетчатку.

Джемиша прекратила бесполезные удары, схватилась одной рукой за перекладину купола, а другую протянула к Грир.

– Помоги, – выдохнула женщина, которая никогда и ни за что не просила о помощи.

Грир хотелось только одного – побежать вдоль дороги и последовать совету мистера Вилларда, но дрожащая рука Джемиши была так близко… Грир слышала, как у нее на лбу словно рвется ткань, и видела, как струйки крови вертикальными линиями стекают по лицу, мимо выпученных от ужаса глаз. Грир бросилась к Джемише, вцепилась в ее руку мертвой хваткой, обхватила за запястье другой рукой и уперлась ногой, все еще одетой в шлепанец, в перекладину. Она потянула. Джемиша потянула. Но мама Шоу уже прокладывала путь к голове Джемиши. Косички исчезали в горле старухи, как трубки для кормления.

Несмотря на то что вокруг нее все еще гремели выстрелы, Грир скользнула ногами вперед, под купол, и начала бить маму Шоу по лицу. Нос женщины, разбитый ботинком Сэма Хелла, отлетел с хлопком, оставив после себя пустой кожаный мешочек. Грир продолжала наносить удары, шлепанцы разлетелись в стороны, а голые пятки двигались как поршни, пока лицо мамы Шоу не превратилось в мякоть. Она не останавливалась, пока мисс Джемиша не присела на корточки рядом с ней, наконец-то освободившись.

Джемиша, казалось, не слышала, как пули летят в грязь. Она пошарила руками в траве, нашла тяжелый зазубренный камень, которому не место на детской площадке, и села так, что ее колени придавили обе руки мамы Шоу. Старуха с лицом, превратившимся в красную кашицу, все еще сжимала клок волос во рту. Джемиша обеими руками подняла камень и опустила его.

Грир развернулась, увязая коленями в грязи, с трудом поднялась на ноги и побежала. Но она слышала тяжелые удары по голове мамы Шоу и лепет мисс Джемиши, перемежаемые свистом пуль.

– Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей – вух! – и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое. Вух! Наипаче омый мя от беззакония моего, и от греха моего очисти мя, – вух! – яко беззаконие мое аз знаю и грех мой предо мною есть выну. Вух! Тебе Единому согреших, и лукавое пред Тобою сотворих… Вух!

Пуля просвистела совсем рядом? Или это был просто дождь? Грир проскочила мимо Сэма Хелла, втоптав босой ногой в грязь его берет, и направилась к трейлеру. Две руки ударили ее по лицу, царапая кончиками пальцев. Это была Сильвана, все еще живая, и находилась она всего сантиметрах в десяти. В зияющей ране на ее щеке виднелся длинный шевелящийся язык, а дыра в шее была такой огромной, что то, что осталось, начало разрушаться под весом головы.

Грир оттолкнула руки Сильваны и побежала дальше. Между ней и трейлером не было ничего, кроме серебристого косого дождя. Но тут нога зацепилась за гребаные качели. Кувыркнувшись, Грир ударилась о землю правым ухом и на мгновение оглохла.

Несколько детей с бесстрастными лицами загородили ей дорогу и начали приближаться. Грир выругалась и заставила себя сесть – как раз в тот момент, когда Сильвана (или то, что от нее осталось) споткнулась о тот же сраный опорный столб и приземлилась прямо на Грир.

Ни испуга, ни растерянности. Девочка раскрыла пасть и наклонила голову к жертве. Грир остановила ее, прижав предплечье к впалой шее. Язык Сильваны, теперь свисавший из дырки в щеке, сухо облизал измазанный грязью подбородок Грир. Одна рука погрузилась в ее волосы.

Перед глазами девушки промелькнул ободранный скальп Джемиши, и она забилась, как в огне. Но Сильвана вцепилась в нее, как клещ, щелкая челюстями. Маленькая девочка не моргала, и почему-то это ужасало больше всего. Она не моргала. Холодная верхняя губа Сильваны задела нос Грир. На периферии зрения появились бледные неуклюжие фигуры остальных четырех детей.

Она сейчас умрет. Грир и раньше переживала такие моменты, но сейчас ей было особенно жаль. Она боролась изо всех сил, но этого было мало.

Старомодная бейсбольная бита Louisville Slugger, окрашенная в вишнево-красный цвет, ударила Сильвану со всей силы. Самая толстая часть попала по ее шее, разорвав то, что осталось от шейных мышц и пережило пули. Сильвану швырнуло на землю – шеи не стало, голова болталась на одном спинном мозге. Но челюсть все еще скрежетала, язык то поднимался, то опускался.

Грир бросилась в объятия мужчины. Его руки были пусты: он выронил биту, словно от контакта с девочкой та могла подцепить бешенство. Это был последний член клуба «Саннибрук» Драско Зорич, чьи холодные замечания часто останавливали ссоры мистера Вилларда, мамы Шоу и мисс Джемиши. Он не только ловил ночных вредителей, таких как еноты и опоссумы, но и якобы перерезал им глотки, чтобы посмотреть, как они умирают. У него во дворе было полно автомоек, стиральных машин, деталей автомобилей, косилок и туалетов. Драско с гордостью предлагал всем нуждающимся помощь со счетами или налоговой декларацией. Каждое 14 января отмечал Сербский Новый год, совершая добрые дела, и в этом году помог Фредди Моргану разобрать обветшалую стену в ванной.

– Ты можешь встать? – Он оглядел игровую площадку, затем пристально посмотрел на Грир. – Да, вставай. Сейчас, сейчас, сейчас, сейчас, сейчас.

Драско рывком поднял девушку на ноги. На нем был блестящий синий спортивный костюм. Грир провела грязными, окровавленными пальцами по чистому гладкому полиэстеру. Драско схватил ее за мокрые плечи и с силой повернул так, чтобы она увидела в паре шагов детей, которые тянулись за ними, как младенцы за игрушками: Антонеллу, Максимо и Констанцу, если только Они не стали кем-то совершенно другим.

Драско оттащил Грир от трейлера и повлек вниз, на асфальт. От детских стонов у нее заболели уши, и внезапно она услышала все: выстрелы, гневные крики, вопли боли, Драско Зорича, бросившего вызов детям, изрешеченным пулями, чтобы спасти ее, – и он еще не закончил. Сеньорита Магдалена лежала на спине на дороге и пинала Игнасио, который умудрился ухватить ее за ногу в тапочке и пытался укусить.

Грир чувствовала себя так, словно солнечный луч пробился сквозь грозовые тучи. Сраные нытики из клуба «Саннибрук», над которыми Грир насмехалась, придумывая прозвища и передразнивая акцент, не были теми неудачниками, какими она их считала. Даже если они вели никчемную жизнь и трудились на никчемной работе, сегодня эти люди доказали, что не желают сдаваться. Члены клуба «Саннибрук», если не считать Вилларда, оказались героями.

Грузовик обогнал Магдалену и ее сына, а затем промчался мимо Грир, достаточно близко, чтобы она смогла разглядеть решительную гримасу на лице водителя. Грир пробиралась сквозь поток машин, не отставая от Драско, и заметила, что навстречу ей с визгом несутся еще две машины. Все «Последнее прибежище» проснулось и захотело убраться прочь. Прекрасная идея, но Магдалена и Игнасио были посреди дороги, и Грир сомневалась, что все спасающиеся смогут быстро сманеврировать.

Грир схватила Магдалену за правую руку, Драско – за левую. Оба потянули ее назад. Магдалена вскрикнула, когда разорвался ее домашний халат. Эти раны заживут. Важно было то, что они освободили ее ногу: Игнасио уставился на свои пустые ладони с идиотской растерянностью.

Магдалена потянулась и схватила Драско и Грир за руки.

– Боже мой, вы молодцы, – сказала она Драско. – Mi corazón, mi corazón, – назвала она по-старому Грир.

Мимо с ревом пронесся седан без бамперов, его боковое зеркало задело локоть Драско. Глушитель заскользил по дороге, рассыпая искры в маслянистом облаке выхлопных газов. Грир и Драско подняли Магдалену на ноги как раз в тот момент, когда Игнасио выскочил из облака, и мальчик рухнул лицом вниз на асфальт, разбрызгивая кровь. Задняя часть его черепа была проломлена, и он больше не шевелился, в отличие от Сильваны. Магдалена закричала и, несмотря на все злодеяния, которые недавно совершил ее ребенок, подбежала к нему, протянув руки, чтобы обнять.

– Игнасио! О, mi pobre chico dulce!^[4]

Выхлопные газы стали рассеиваться, и из их облака вышел Хосе Фрито.

Одного пистолета не было: вероятно, Хосе выронил его после того, как закончились патроны. Второй пистолет он держал в правой руке, из дула вырывался лепесток дыма. Его игре в отца года пришел конец: он застрелил Сильвану и Игнасио и, казалось, был готов пристрелить всех остальных. Присутствие Хосе говорило о том, что он одержал верх над Сэмом Хеллом. Его усы слиплись от крови. Он был весь в ссадинах. Ткань, которой он обмотал левое предплечье, сползла, обнажив рану от укуса, которая точно повторяла контуры челюстей ребенка.

Хосе двигался менее уверенно, чем дети. Его лицо приобрело цвет гоголя-моголя. Отдельные вены вздулись, словно синие черви, надеющиеся выбраться наружу. Из-под его опухших век сочилась жидкость, нависая над темными впадинами глазниц. Он начал поднимать пистолет; тот задрожал, когда мышцы свело судорогой.

Прижимая голову своего мальчика, чтобы удержать мозги внутри, Магдалена потянулась к руке Хосе, в которой он держал пистолет. Грир бросило в дрожь от того, с какой легкостью, даже под давлением, Хосе ударил ее по лицу. Еще более пугающей была та легкость, с которой Магдалена приняла удар. Она упала влево, но, к счастью, не слишком далеко. Машина проехала рядом с ее головой так близко, что заднее колесо зацепило прядь волос.

Хосе с мечтательным интересом наблюдал за проезжавшей мимо машиной, затем перевел взгляд на мертвого мальчика, затем на пистолет в своей руке. Грир полагала, что может читать его мысли быстрее, чем его собственный затуманенный мозг способен их обработать. Повсюду были люди, которые видели, что Хосе натворил, и они настучат на него, если он их не прикончит. Он скосил на Драско и Грир мутные глаза и, неожиданно дернувшись, поднял пистолет и выстрелил.

Драско Зоричу прилетело в правую часть груди. Каким-то образом он не рухнул на асфальт, а упал на четвереньки. Он двигался как паук, ползя по направлению к трейлеру Грир. Старшая девочка, четырнадцатилетняя Антонелла, прошла мимо Хосе, Магдалены и Грир, возможно привлеченная метаниями Драско, и опустилась на колени рядом с тем местом, где упал серб. Его кровь растекалась по асфальту. Антонелла опустила лицо к луже и начала лакать, придвигаясь поближе к его телу.

Хосе ничего этого не заметил. Он, пошатываясь, перешагнул через Магдалену, не сводя глаз с Грир, и ухмыльнулся. Его зубы были розовыми от крови. Еще больше крови, гуще и чернее, было между ними. Вместе с кровью вырвался хрип, в котором Грир мгновенно различила знакомые слова:

– Иди сюда.

Покрытый грязью семейный фургон появился как корабль из тумана. Массивная металлическая решетка радиатора выплеснула в лицо Грир целое ведро дождя и тут же ударила Хосе. Раздался шлепок, как по шмату мяса. Хосе пролетел по воздуху, его спина так сильно прогнулась, что затылок коснулся пяток. Грир бросилась прочь с дороги, услышав, как четыре колеса с хрустом проехали по мертвому Игнасио и живой Магдалене. Фургон не вписался в поворот, проехав по игровой площадке с громким скрежетом.

Повернувшись спиной, Грир побежала. Через несколько секунд она была у своего трейлера и врезалась в него правым плечом, тем самым, в которое бил Сэм Хелл.

Боль была как от электрического разряда. Грир увидела черный фейерверк. Когда к ней вернулось зрение, она с удивлением обнаружила, что руки у нее в крови. Что случилось? Она широко раскрыла глаза и увидела, что врезалась в красное пятно, которое тянулось вдоль стены трейлера. Одно из первых, что Грир заметила, выйдя на улицу. Если бы она только проследовала по дорожке до конца трейлера и продолжила путь к выходу из парка… Тогда она бы не увидела ничего из того, чему недавно стала свидетельницей. Грир даже успела сделать один шаг в этом направлении, прежде чем из-за угла, шаркая ногами, появилась крупная фигура, преграждая ей путь.

Рука мужчины была покрыта коркой засохшей коричневой крови: должно быть, это он размазал кровавый след по двери трейлера и оставил пятно на стене. Он по-волчьи принюхался к Грир и тяжело поднял голову. Карие глаза потускнели. Челюсти были перекошены, и слюна стекала на униформу. От очков осталась одна дужка.

– Папа, – позвала Грир, и папа, как всегда, пришел за ней.

Больше правила не работают

Самый простой выбор в жизни – уступить. Смириться с низкими ожиданиями учителей. С телесными ощущениями, возникающими при общении с такими мальчиками, как Касим. С давлением друзей, заставляющих выпить это или проглотить то. Грир звала папу с тех пор, как ступила в утренний туман, и теперь, когда он пришел за ней, ей больше всего на свете хотелось уткнуться лицом в его широкую грудь.

Он протянул руку так осторожно, словно охотился за бабочкой. Его средний палец коснулся толстовки Грир. Кончик пальца, мозолистый от тысяч натягиваний охотничьего лука, зацепился за шнурок капюшона. Это едва заметное, даже деликатное прикосновение пальца к шнурку, столь непохожее на обычные грубые действия Фредди Моргана, побудило Грир отойти подальше. Она не убежала; она боялась не столько его, сколько за него. Других, чьи глаза стали такими же белыми били, застреливали, сбивали машинами.

Что ей следует сделать, подумала Грир, так это уговорить папу зайти к ним домой. Снять с него эту окровавленную рубашку. Промыть и перевязать руку. Промокнуть лоб холодной тряпочкой, как он столько раз делал для нее. Приготовить куриный суп, который он так любил, с бульонным кубиком. Папа заставил Грир поклясться, что скорую она будет вызывать только в экстренных случаях, поскольку стоимость одной поездки могла погубить Морганов гораздо быстрее, чем любая другая травма.

– Давай спрячемся от дождя, папочка, – сказала она. – Ты можешь войти туда?..

У Драско Зорича был гортанный голос, но последним звуком, который он издал, был пронзительный индюшачий гогот. Обернувшись, Грир увидела за полосами дождя, как Антонелла и Максимо разрывают его синий спортивный костюм. Они склонились над ним, как дикие псы.

Грир почувствовала, как отец взял ее за руку. С того момента, как она входила в класс в первый день в начальной школе, и до того, как выходила из него после выговора завуча, эта рука вела ее повсюду, и Грир навсегда запомнила, как большие пальцы обхватывали ее ладонь, как ободряюще сжималась его хватка, как успокаивающе терлись мозоли. Сейчас было так же.

За исключением предсмертных криков Драско Зорича.

Она рванулась прочь. Фредди Морган наморщил лоб. Грир не могла позволить себе ждать, пока еще какой-нибудь случайный жест растопит ее сердце. Она взбежала по ступенькам трейлера и юркнула внутрь, захлопнув дверь и заперев ее на засов и цепочку. Попятилась, чувствуя босыми подошвами каждую крошку на ковре, пока не уперлась в кресло, на котором стоял телевизор.

Грир потеряла самообладание в ту же секунду, как ее задница коснулась линолеума. Из-за утренних сюрреалистичных ужасов, которые теперь сменились уютом дома, адреналин, бурлящий в теле, казался ей ползающими пауками: Грир рвала на себе мокрую одежду, сдирая ее, как гнилую кожу, пока не осталась обнаженной. И все же она чувствовала себя отвратительно теплой, словно с нее капала горячая кровь.

К горлу подступила тошнота. Грир на четвереньках добралась до ванной, схватилась обеими руками за унитаз, и ее вырвало так сильно, что она увидела в воде кровавые пятна. Она перевернулась на спину, радуясь холодному кафелю. «Думай о чем-нибудь другом, – приказала Грир себе, – думай о Касиме».

В конце концов ветер, проникавший сквозь недостроенную фанерную стену, заставил ее остыть. Хороший знак. Она прокралась в свою спальню и, роясь, как сборщица клубники, вытащила нижнее белье, футболку, толстовку, джинсы, носки и кроссовки. Все еще сидя на полу, Грир натягивала, зашнуровывала, застегивала молнии. Она прижалась к спинке кровати, обнимая колени: хотя была полностью одета, Грир мерзла.

Снаружи раздались крики, звон бьющегося стекла, автомобильные гудки…

…и легкий стук в дверь.

Из своей спальни Грир через открытую дверь отцовской комнаты могла видеть весь длинный тесный трейлер. Это было все равно что смотреть сквозь подлесок. Мусорное ведро, настолько переполненное, что крышка болталась поверх мусора; протекающий пакет с наполнителем для кошачьего туалета, предназначенный для кошки, которая издохла год назад; скомканные одеяла на диване-кровати, на котором спал Конан. Вся семья ютилась там четыре года.

Раньше они жили в самом городе, в трех кварталах от средней школы, в которую они ходили с Конаном. После того как Вена Морган попала в тюрьму, ограбленные семьи получили компенсацию, Фредди потерял работу по ремонту бойлеров, а дом Морганов был конфискован, они оказались в «Саннибруке». Когда они впервые вошли в двенадцатиметровый трейлер, Фредди ударился головой о потолочный вентилятор, и у него потекла кровь. После заключения сделки он вышел на улицу, установил мишень для охоты из лука и стрелял часами, как будто каждое попадание в яблочко исправляло одну из его прошлых ошибок.

Все помещение прогнило. Треть потолка превратилась в кашу из-за протечек, и сквозь щели были видны стропила крыши, искореженные, как клыки, и металлическая обшивка, испещренная впадинами. Когда шел дождь, как сегодня утром, струйки ржавой воды толщиной с кровавую слюну изо рта ее отца (не думать об этом) стекали в специально подставленные ведра, а заплесневелые обрывки ковра указывали, где нужны еще ведра. Две самые длинные стены наклонились внутрь, словно могли сомкнуться, как челюсти Игнасио, нацелившиеся на ногу его матери (не думать об этом), и проглотить Морганов заживо.

И гипсокартон, и оконные рамы прогнулись. Попытки Фредди Моргана вставить пластиковые окна потерпели неудачу, когда сменные панели отвалились от створки, как зубные протезы мамы Шоу, выскакивающие из ее слюнявого рта (хватит, хватит). Сдавшись, Фредди прибил изнутри к шести окнам трейлера большие полосы оцинкованной проволоки. Грир это место напомнило одну из тюремных камер Вены Морган, но Фредди гордился результатом, а Конану было все равно.

До этой секунды Грир ненавидела металлическую сетку. Стук в дверь стал громче, а затем сменился звоном разбивающегося стекла. Это был Фредди Морган, преодолевавший собственные заслоны. Он снова и снова ударял по сетке. Каждый раз та выдавала мелодичный звук, и Грир поймала себя на том, что подпевает. Это была песня, которая спасла бы ей жизнь, если бы продолжала звучать.

Из второго окна донесся глухой шлепок открытой ладони.

Из третьего – снова звон разбитого стекла.

Грир стала подпевать громче, чтобы заглушить шум. Проволочная сетка выдержит.

Сначала Грир подумала, что булькающий бас – это голос четвертого «осаждающего», но потом узнала в нем папин будильник, напоминающий о необходимости принять таблетку аспирина для легких в восемь утра. Это был телефон. Папин телефон был внутри трейлера. И Грир знала его пароль. Она найдет телефон и вызовет полицию. Копы не будут спешить добраться сюда и, как и санитары мамы Шоу, подумают, что всем поделом. Но Грир проглотит их презрение.

Проволочная сетка, прибитая к разбитому окну над диваном, вздулась от ударов. Грир на цыпочках прошла мимо, морщась, и звук прекратился. Лицо за проволокой уставилось на нее. Это был Сэм Хелл. Его кожа была пурпурно-серой, а глаза – жемчужно-белыми. Кровь забрызгала шею и грудь. Он посмотрел на Грир бессмысленным взглядом, как у мальчиков, смотрящих порно, затем фыркнул, как свинья, просунул пальцы сквозь проволоку и дернул сильнее.

В ответ на движения Сэма Хелла раздался скулеж в дальнем конце трейлера. В десяти метрах, даже сквозь металлическую сетку, Грир все же узнала Максимо: его рот был окрашен красным, а между зубами болтались кусочки кожи. Каждый удар его рук по проволочной сетке оставлял на пухлых ладонях кровавые шестиугольники.

Заметив телефон на кухонном столе, Грир схватила его. Но она не могла вызвать полицию, не взглянув на папу еще раз: вдруг его глаза и разум прояснились. Его лицо было видно в дверном окошке. Отец перестал шевелиться, не моргал, не дергался и не дышал. Грир молилась, чтобы это было к лучшему. Она подошла на шаг ближе. Папины глаза, подернутые белой слизью, двигались, когда она приближалась, но он смотрел не на нее. Он смотрел на свой телефон.

Фредди Морган, который не узнал собственную дочь, похоже, узнал трель будильника. Это расстроило Грир до глубины души, как будто ее стерли из памяти. В то же время она понимала. Каждый раз, слыша звук, похожий на сигнал будильника или уведомление о входящих сообщениях, она вела себя точно так же.

– Я собираюсь вызвать скорую, папочка, – прошептала она. – И полицию тоже.

Папа никак не отреагировал.

– Знаю, ты говорил мне делать это, только если я буду уверена, но я уверена, папочка. Абсолютно уверена. Ты слышишь? Видишь Их? Они пытаются войти. Они причинят мне боль, папочка, точно так же, как причинили тебе. Если ты знаешь, как Их остановить, сделай это, хорошо? Ты можешь сказать Им, чтобы Они прекратили?

В отце ничего не изменилось, если не считать рыжеватой слюны, стекавшей по подбородку. Казалось, он по-прежнему залип на телефон и мелодию. Возможно, будильник помешал более содержательному разговору. Грир разблокировала телефон и нажала на кнопку, отключая сигнал, затем посмотрела на папу, ожидая, что выражение его лица изменится.

Оно изменилось, но наводило ужас. Его бровь поднималась так резко, только когда Фредди Морган, прищурившись, смотрел в дуло охотничьего ружья. А теперь взметнулись вверх, словно крылья дракона, обе брови. Ноздри раздувались так широко, что Грир подумала: «Вот-вот порвутся». Хуже всего был рот: нижняя челюсть практически отвалилась, как будто отец пытался проглотить всю дверь, весь трейлер, весь мир.

Грир узнала звук, вырвавшийся из его горла: папа чего-то хотел. Но желание Фредди Моргана изменилось. Он больше не думал о лучшей работе, уютном доме, счастливой жизни – мишуре, которой можно размахивать перед загипнотизированной толпой. Нет, это желание подстерегало три миллиона лет, прячась за улыбками, кивками, стрижками, униформами, табелями учета рабочего времени, почтением и страхом.

Папа ударил ладонями, слегка согнув пальцы, по проволочной сетке. Проволока образовала на пальцах полумесяцы, похожие на обрезки ногтей. Фредди Морган издал разочарованный вопль. Отдернув искалеченные пальцы, он уткнулся лицом в сетку. Его нос, губы и щеки расплющились. Стала проступать кровь. Язык высунулся изо рта, наткнулся на проволоку и уперся в нее. Проволока начала рассекать язык пополам.

Грир инстинктивно закричала: «Нет!» – но Фредди Морган был не из тех, кто бросает начатое. Его шея напряглась, он сильнее прижался лицом к сетке. Рубиновая кровь сочилась из каждой складки. Он продолжал давить, пока проволочная сетка не обвилась вокруг лица, впиваясь, доходя до самого черепа. Теперь лицо превратилось в два десятка отдельных шестиугольников плоти. Одна часть, состоявшая из правой половинки верхней губы, вывалилась, как тесто из формочки для печенья, обнажив длинные желтые зубы и участок серой нижней челюсти, другие шестиугольники покачивались, готовые выпасть. Обе половины папиного языка, теперь уже полностью раздвоенного, шевелились по отдельности.

Грир побежала в свою спальню. Увидев, что новая пара рук бьется в окно над ее кроватью, она бросилась в ванную, единственное помещение без окон. Вода в унитазе колыхнулась, и Грир вспомнила, как однажды открыла крышку и обнаружила внутри крысу; скрежет ее когтей по фарфору стал предвестником грядущих кошмаров. Эта одинокая промокшая крыса теперь казалась предупреждением: трейлер, парк, все общество были полны дыр, и через них могли пролезть грызуны.

Взяв папин телефон, Грир наконец набрала девять-один-один. Раздалось два гудка, ломких, прерывистых. Услышав щелчок, Грир выпалила первой:

– Грир Морган, я Грир Морган, я живу в «Саннибруке», в городе Балк, штат Миссури, и я заперта в своем трейлере! Повсюду люди, они сошли с ума, нападают друг на друга, есть погибшие и раненые! Нам нужны полиция и скорая, поторопитесь! Это «Саннибрук», трейлерный парк, штат Миссури, и я Грир Морган! Они разбили все мои окна и собираются проникнуть внутрь, поторопитесь, пожалуйста, пожалуйста, поторопитесь!

У нее перехватило дыхание. Только теперь она услышала запись.

– Местное время – 8:04. Чтобы позвонить, нажмите единицу. Если вам нужна дополнительная помощь, нажмите ноль для вызова оператора или оставайтесь на линии. Если это экстренный звонок, повесьте трубку и наберите девять-один-один. Чтобы еще раз прослушать меню, нажмите звездочку.

– Какого хрена! – крикнула она. Сбросила и снова набрала девять-один-один. Из спальни донесся звон бьющегося стекла. Грир пригнулась, а когда грохот стих, услышала, как робот предлагает те же самые безрадостные варианты.

– Я и так набрала гребаный девять-один-один! – Грир никогда в жизни не пользовалась услугами оператора, но на такие случаи, как этот, должно быть, и существовали резервные способы. Она сделала, как было велено, и нажала ноль: Морганы всегда следовали правилам. На линии дважды щелкнуло, и сигнал сменился тихим мурлыканьем помех. Ответила другая женщина-робот:

– Мы приносим извинения. Вы позвонили по номеру, который был отключен или больше не обслуживается. Если вы считаете, что попали на эту запись по ошибке, пожалуйста, проверьте номер и попробуйте перезвонить еще раз.

– Номер был ноль! Вы, сука, сами сказали мне нажать ноль!

Трубку повесили.

Мимо трейлера с ревом промчался мотоцикл, напомнив Грир, что люди, которые могли бы помочь, все еще поблизости. Она закричала, прося о помощи, и сама была в шоке, как громко и пронзительно кричит. С тех пор как косить под крутую в средней школе и трейлерном парке стало привычкой, ее голос звучал нарочито безразлично. Было что-то захватывающее в пронзительном женском крике.

Но все, что сделали крики Грир, – это привлекли еще больше бешеных, и еще больше рук замолотило по трейлеру. Кто-то срывал ставни. Было похоже, что кто-то заполз под ванную и колотил по бачку для отходов. Наибольшую тревогу вызывали тяжелые удары чего-то тупого о дальний угол трейлера – вероятно, бейсбольной биты Драско Зорича. Хорошей новостью было то, что угол трейлера являлся бесполезной мишенью. Плохая новость заключалась в том, что до сих пор никто из бешеных не умел пользоваться инструментами.

Возможно, Они умнее, чем кажутся.

Грир намеревалась убраться к чертовой матери из этого трейлера. Ничего в жизни она так не желала.

В ванной не нашлось ничего полезного. Грир направилась в коридор. Когда она добралась до гостиной, рука Сэма Хелла пробила окно над кроватью. Проволочная сетка выскочила, и Грир почувствовала, как выдернутые гвозди, холодные, как кусочки льда, вонзились ей в бок. Она рванула вправо, на десять сантиметров миновав руку Сэма Хелла.

«Вы пытались добраться до Грир Морган, – произнес голос робота в ее голове, – но она вне зоны досягаемости».

Уворачиваясь, Грир оказалась ближе к двери, где к проволоке прижимался папин череп, теперь почти полностью ободранный. Ногти тоже выпадали, скапливаясь на земле среди кусочков кожи. Грир продолжала идти, минуя этот ужас, прямо в комнату своего отца, где маленький Максимо, низкорослый и слабый, безуспешно старался раздербанить проволочную сетку, а неизвестный продолжал бить по углу трейлера битой.

Грир распахнула шкаф Фредди Моргана и упала на колени. Вот оно. Прошли годы с тех пор, как она в последний раз пользовалась этим. Если она дотронется, вернется ли к ней навык? Грир схватила огромную спортивную сумку, вытряхнула из нее камуфляжную одежду и начала запихивать в сумку все, что могла: охотничье ружье «Ремингтон», нож, мачете, бинокль, аптечку, колчан со стрелами, лук.

13. Сон кончается

Со всем этим оружием под рукой, видимо, Фредди Морган не особо заботился о безопасности своей спальни. Только так Грир могла объяснить неожиданную победу Максимо над проволочной сеткой. В отличие от Сэма Хелла, который, судя по звукам, все еще боролся со своей частью сетки, Максимо отодвинул всю панель и через несколько секунд начал пробираться сквозь разбитое стекло. Оставшиеся в пазах гвозди пробили его руки насквозь. Снаружи продолжали непрерывно стучать бейсбольной битой.

Как не вовремя. Грир замешкалась, выбирая оружие. Максимо был уже почти внутри, пришлось действовать быстро. Ружье «Ремингтон», которое она хотела использовать больше всего на свете, пришлось отбросить, потому что она не смогла найти ни единой коробки с патронами. Логично: было непохоже на папу оставлять ствол и патроны без присмотра, – но если бы Грир держалась поближе к нему, а не просто ждала, пока он заступится за нее перед завучем, то теперь, в критический момент, знала бы, где лежат патроны.

Она знала, что у папы еще имелся старый «Браунинг», но его нигде не было видно. Грир забила на него и продолжила собираться. Леска от складной удочки попалась под руку и тоже полетела в сумку, а вместе с ней и коробка со снастями. Лук был слишком длинным, но все же удалось застегнуть сумку почти полностью. Грир бросила еще один полный тоски взгляд на «Ремингтон». Она должна его взять. Патроны купит позже. Не обращая внимания на Максимо еще секунду, она подняла ружье.

Из шкафа на нее уставились белые глаза.

Это была Констанца, вторая дочь сеньориты Магдалены. Грир увидела, как она покраснела, и поняла, что это девочка колотила по трейлеру битой Драско. Ей удалось проделать приличную дыру. Еще пара минут, и дыра, возможно, станет достаточно большой, чтобы в нее можно было пролезть.

Грир вскочила на ноги, отбросив «Ремингтон». Спортивная сумка, бешено раскачиваясь, сильно ударила по ногам. Грир упала, стукнувшись спиной об пол, а затылком – о кровать отца, и уставилась прямо на мальчика с перекошенным от голода лицом. Максимо, скорчившийся на подоконнике, как горгулья, набросился на нее.

Его оскаленная морда уткнулась ей в промежность. Грир ударила мальчика коленом в нос, подбородок и зубы. Его брыкающиеся ноги оказались у нее перед лицом; Грир схватила их той рукой, на которой не было лямок сумки. Теперь Максимо взбесился, как кот в ванне, но все же он был маленьким мальчиком, и Грир смогла отбросить его. Она услышала, как зубы чиркнули по ее обтянутой голубыми джинсами икре.

Максимо неудачно приземлился, ударившись затылком о папину тумбочку, но Грир не позволила себе жалеть его. Она вскочила на ноги, обеими руками ухватилась за ручки спортивной сумки и бросилась бежать. Она неслась мимо разных кошмарных вещей так же быстро, как скроллила Netflix. Ободранный череп Фредди Моргана, покрытый ошметками кожи. Цепляющиеся, изуродованные руки Сэма Хелла. Грир вернулась в ванную и заперла за собой дверь. Максимо был внутри трейлера, и следующая – Констанца.

Грир повернулась на каблуках, шагнула, и Хосе Фрито схватил ее за ногу.

Ее правая нога провалилась в дыру, которую Хосе проделал в полу, каблук погрузился в землю под трейлером. Грир вскрикнула от шока и боли, выронив сумку. Руки Хосе вытянулись вверх, как щупальца. Нелепые переплетения сломанных пальцев обвились вокруг ее бедра, и от крика Грир задрожала сантехника в ванной. Это был не тот воинственный вопль, который она издавала раньше, а крик попавшего в ловушку кролика.

Она изогнулась, пытаясь дотянуться до спортивной сумки и папиного мачете. Но сумка была за спиной, а ноги были так широко расставлены, что Грир не могла повернуться. Она почувствовала, как натянулись ее джинсы, когда зубы Хосе сомкнулись на шве, а одна из ее рук ударилась о маленький декоративный полукруглый столик с ножками в стиле барокко, необычайно красивый предмет интерьера – возможно, последний в ее жизни.

Черт возьми, мама, наверное, украла его. Грир дернула ножку. Стол рухнул. Она ударила его об пол, и ножка отломилась, оставшись у нее в руке. Грир высоко подняла ее, а затем нанесла удар острым концом вниз. Острие вонзилось прямо в открытый рот Хосе и попало ему в горло. Грир услышала, как дерево рассекло ему шею сзади. Сломанные руки продолжали хватать воздух скрюченными пальцами, но Хосе потерял все опоры. Грир освободила ногу и, казалось, ожила; взбудораженная апокалиптическим безумием, она сейчас была бодрее, чем когда-либо: в школе, на вечеринках, с Касимом.

Она открыла спортивную сумку, достала папино мачете, застегнула молнию и опустилась на колени перед фанерной стеной, которую Фредди Морган соорудил вместе с Драско Зоричем. Просунула лезвие мачете под фанеру и навалилась на него всем весом. Гвозди заскрипели, как корпус деревянного корабля, и доска размером 20x10 медленно подвинулась к ней. Слишком громко – те, кто снаружи, наверняка услышали, – но пути назад не было. Грир отложила мачете, просунула пальцы обеих рук в щель, уперлась ботинками в стену и потянула. Фанера заскрипела. Гвозди выскочили наружу. Тридцать сантиметров пространства, шестьдесят, метр. Грир чувствовала себя так, словно ее десятилетиями держали взаперти в склепе; она ахнула от льющегося дневного света.

На нее уставились два глаза. Как Констанца в спальне. Грир выхватила мачете и попятилась.

Глаза были ясными, а не белесыми.

– Пожалуйста, – мужчина кашлянул, – не отрезай мне голову.

Акцент был похож на звук наждачки. Фади Лоло, сирийский беженец из «Последнего прибежища». Капли дождя стекали по его коротким черным волосам, густым бровям и аккуратно подстриженной бороде. На нем были промокший серый шарф, рубашка в полоску и почти новые джинсы. Фади Лоло издал свой характерный эмфиземный хрип, посмотрел по сторонам и сделал легкий жест, прося наклониться поближе.

– Они идут, – сказал он, – пожалуйста, поторопись.

Грир утратила способность не торопиться. Она еще раз сильно дернула фанеру. Фади Лоло толкнул преграду с другой стороны. Первой сквозь дыру в стене пролезла сумка. Фади аккуратно поставил сумку и протянул Грир руку. И снова без колебаний она взяла ее. Хосе Фрито внизу поперхнулся древесиной, а чьи-то руки начали колотить в запертую дверь ванной. Фади помог Грир пройти через то, что казалось адом.

Только после того, как ее ноги погрузились в грязь, Грир оценила самообладание Фади. Привлеченные шумным бегством, бешеные окружили ее. Они двигались как марионетки на ниточках в руках кукловода. Ближе всех была Констанца, которая, вместо того чтобы пробиваться через взломанный шкаф, обошла его спереди. Она стояла в двух метрах и была неестественно чистой: на ее пижаме не было ни пятнышка.

Прямо за Констанцей стояла мисс Джемиша. Грир хотела крикнуть, чтобы женщина бежала, но увидела горящие белые глаза на багровом от частичного снятия скальпа лице. Грир повернула направо и испытала не меньшее потрясение: сеньорита Магдалена шла, несмотря на то что ее переехал фургон. Ребра торчали из груди, как оборки на костюме. За Магдаленой ковыляла ее дочь Антонелла, лицо которой было залито кровью как-то чересчур равномерно.

Руки, зубы, глаза. Выхода не было.

С деликатной нежностью Фади взял Грир за локоть.

– Это сон, – тихо сказал он.

Грир подняла сумку. Забавно: та действительно была невесомой, как во сне. Фади отвел Грир вправо, подальше от одноручной биты, которой размахивала Констанца.

– Ты спишь, – повторил Фади. Кашлянул и повел ее влево, уходя от удара Антонеллы, а затем развернул, как в танце, уворачиваясь от рук Джемиши. – Грезишь. – Он резко замер, имитируя футбольные движения, и Магдалена споткнулась. – Это все еще сон. – Фади провел Грир сквозь облако пара, вырывающегося из вскрытой груди Магдалены, и поспешил вперед. – Очень долгий сон.

Над головой замаячила фигура. Грир взмолилась, чтобы это был не Драско. Но, как и все утро, работал закон Мерфи. Это был серб Драско Зорич. Он стоял в трех метрах, склонившись в их сторону, суровое выражение лица сменилось ступором, а тесемки спортивного костюма болтались, как жилистое синее вымя. Руки сжались в кулаки, словно он жаждал драки с Грир и Фади. Не заметив синий велосипед сирийца, Драско задел ногой педаль и упал. Педаль зажужжала.

– Сон кончается, – сказал Фади, – пора просыпаться.

Он сильно ущипнул Грир за локоть и бросился прочь. Она последовала за ним, потрясенная тем, что сумка внезапно снова стала очень тяжелой. Драско, стоя на коленях, попытался ударить Грир, но безуспешно. Фадистоял у велосипеда. Грир не хватало его твердой руки, но она чувствовала себя так, словно постояла на зарядке. Почувствовав прилив сил, она развернулась, чтобы рассмотреть приближающихся бешеных. Всего пять человек, и всех она когда-то знала. Нет, шесть: папочка повернулся и пошевелил раздвоенным языком в ухмылке скелета.

– Уходим, – сказал Фади Лоло. – Прошу.

Одной ногой он упирался в землю, другая была на педали. Сиденье предназначалось для Грир. Она перекинула спортивную сумку через плечо, забралась на сиденье и крепко обхватила Фади за талию, держа в руке мачете. Фади попытался оттолкнуться, но вес Грир удерживал велосипед в грязи. Джемиша, Констанца, Драско, Антонелла и Магдалена окружили их, приближаясь, сверкая жемчужно-белыми глазами, обнажая зубы и подергивая пальцами. Фади налег на педали, его худые бедра тряслись. Колеса начали вращаться. Один оборот – и они выбрались из грязи; два оборота – и начался асфальт.

Грир вспомнила, как мистер Виллард назвал ее черной сучкой, но, как ни странно, с самого начала дал ей правильный совет: убраться из парка.

Шатаясь так, что кружилась голова, они стартанули и только теперь Грир в полную силу почуяла запах крови на игровой площадке. Дождь стал холоднее. Она напомнила себе, что ничего не значит для Фади Лоло. Да и с чего бы? У Грир никогда не хватало смелости сказать ему хоть слово. Он подобрал ее, как раньше подбирал мусор, это был хороший, оптимистичный поступок, и, возможно, оптимизм – это все, что осталось у такого человека, как Фади Лоло.

Возможно, это все, что осталось вообще хоть у кого-то из них.

Грир крепко вцепилась в Фади, чувствуя, как напрягся его пресс, когда он начал крутить педали быстрее. Его промокший от дождя шарф развевался, как вымпел, над головой Грир, она нырнула под него и увидела посреди асфальтированной дороги изуродованное существо, которое когда-то было Сильваной. Она едва ли походила на человека. Рука стала как хрящи. Тело было изрешечено пулями. Голова болталась на цепочке позвонков. Каким-то образом челюсти все еще скрежетали, а немигающие белые глаза смотрели в одну точку.

Фади вильнул, но не слишком сильно: не рискнул въехать на грязную обочину. Грир почувствовала, как вытянулась ее рука. Оглядела ее и будто заново обнаружила мачете. Лезвие было покрыто сорняками, которые срезал им папа. Мачете было предназначено для определенной цели. Как и сейчас. Грир медленно отвела лезвие, чтобы не нарушать равновесие велосипеда. Фади обернулся, осознавая, что она делает, и приготовился к перевесу.

Сильвана, чей поврежденный мозг функционировал с трудом, потянулась за ними – в неправильном направлении. Грир не размахивала мачете; она держала его прямо и почти нежно подтолкнула девочку острием. Этого было достаточно, чтобы свалить ее с ног. Голова Сильваны наконец оторвалась под собственной тяжестью и скатилась в канаву, к мусору, который никто никогда не соберет.

Грир прижала мачете к боку Фади. Велосипед преодолел последний длинный поворот перед финишной прямой, направляясь к выезду, где была пробка из машин и людей. Грир уставилась прямо в спину Фади Лоло, которого вновь сотрясал приступ кашля. Фади никогда не приглашали в клуб «Саннибрук». Грир приглашали, но она так и не вступила. И все же чувствовала, что за последний час они оба сделали достаточно, чтобы сохранить уникальный дух клуба. Она была mi corazón сеньориты Магдалены и радовалась этому, но теперь этого мало. Чтобы выжить, Грир Морган должна будет стать частью всех их сердец и продолжать бороться до самого конца.

Услышишь – и да поверишь

14. Мразь против еще большей мрази

К 10:00 по восточному времени 24 октября новости заполонили эфир. Подобно цунами, они обрушились на телевизионные станции, сайты светской хроники и радиопередачи, а затем распространились по миллионам аккаунтов в социальных сетях. Некоторые отвергли это как бред, но истерия все равно воцарилась. Впрочем, новости вроде этой могли поколебать фундаментальные убеждения любого американца, так что и недоверие было объяснимо.

Бена Хайнса, всеми любимого актера, лауреата премии «Оскар», «папу Америки», обвинили в том, что за последние десять лет он предлагал себя не одной, не двум, а сорока пяти работницам отелей, обнажаясь перед ними, и все они через адвокатскую фирму опубликовали совместное заявление на рассвете.

Люди, знающие, на что обратить внимание, могли услышать, как с грохотом распахиваются двери отделов новостей, а следом за ними с кошачьей грацией подъезжают фургоны репортеров. Полиция Лос-Анджелеса, поднаторевшая в утихомиривании скандалов, направила своих сотрудников в район, где жил Хайнс, Пасифик-Палисейдс, чтобы обеспечить нормальное дорожное движение и неприкосновенность частной жизни. Репортеры из других городов тоже набросились на Хайнса молнией. Заслуженный актер снялся более чем в сотне фильмов, побывал на съемках почти в каждом штате, и вот теперь множество людей, включая работниц отелей, стали вещать о встречах со внезапно опозорившейся звездой.

Неутолимый гнев, словно ядовитые отходы, копился в душе среднего американца, подогревая веру в то, что ни одному смертному не должна быть позволена счастливая жизнь без периодической публичной порки. Скандал назревал давно. Хайнс был женат на столь непопулярной женщине, что люди даже не знали ее имени. У него не было ни разводов, ни громких ссор, ни утечек секс-видео. Актер не опубликовал ни одного непристойного хэштега, и желание запятнать его безупречную репутацию охватило всех, как лихорадка.

– Он грандиозен, – выпалила директор отдела новостей WWN Пэм Триплер, когда Натан Бейсман, второй исполнительный продюсер, ворвался в редакцию. Пояснила: – Сюжет грандиозен. Про член пока ни слова.

Бейсман вздрогнул, но не ответил. Неужели Триплер не понимала, что все подстроено? Три часа спустя, когда он стоял на двадцатом этаже башни CableCorp, материнской компании целого ряда сетей, включая WWN, и смотрел сквозь тонированные окна от пола до потолка, в животе у него что-то сжалось. Бейсман вспомнил старого надежного товарища – лежащую в ящике стола бутылочку антацида – и попытался отвлечься на виды Атланты. Залитые солнцем небоскребы, заросшие кустарником зеленые парки, толпы на спортивных стадионах, серые каналы улиц, по которым, словно гондолы, курсируют автомобили, – это было неизменно всегда. Но сегодня все было иначе: чем пристальнее Бейсман смотрел, тем больше изменений замечал. Два столба черного дыма. Скопление машин. Повсюду мигалки аварийных служб. Возможно, так каждое утро. Возможно, он и все остальные в конференц-зале просто разучились видеть.

Бейсман был единственным, кто глядел наружу. Остальные занимались тем, что у них получалось лучше всего, – смотрели телевизор. В то время как на пяти экранах поменьше продолжали на малой громкости транслировать эфиры конкурентов (все они рассказывали о Хайнсе), на стодюймовом телевизоре с разрешением 4K, установленном на восточной стене, третий раз подряд транслировался неотредактированный шестиминутный фрагмент видеозаписи с водяными знаками, присланный печально известным чикагским стрингером Россом Квинси.

Квинси управлял сетью катеров с ночным видением, которые регулярно снимали происходящее в Городе ветров, и продавал эксклюзивные кадры тому, кто предложит больше. Иногда одному из его людей удавалось запечатлеть что-то достойное круглосуточных каналов. Дерзкий провокатор еще больше раздражал тем, что сейчас в зале на центральном громкоговорителе мигала красная лампочка громкой связи. Квинси сказал, что звонил также и на CNN, MSNBC, ABC, CBS, Fox, и Бейсман не думал, что тот блефует.

Видео Квинси не было причиной собрания, просто совпадение. Пятьдесят два человека набились в комнату, рассчитанную на тридцать человек, из-за множества небольших импровизированных сборищ, которые не могли игнорировать даже руководители сети. Бейсман считал это ужасным показателем. Говоря языком утренних новостей, WWN был пойман со спущенными штанами.

В памяти Бейсмана промелькнуло одно из выступлений Бена Хайнса, где он явился публике лохматым и непричесанным. Бейсман хотел взять «Оскар» Хайнса и засунуть ему в задницу. Этот подонок, донимающий горничных, так возмутил прессу своим стариковским членом, что ни один крупный телеканал не зарезервировал съемочные группы для по-настоящему важного сюжета. Редакторы одного из выпусков слышали о сегодняшней ночи, но забыли, как только увидели в рассылке слово «член».

Каждая клеточка 66-летнего тела Натана Бейсмана подсказывала ему, что сегодня день смены правил. Он видел такое всего трижды за карьеру: падение Никсона, суд над О. Джеем, 11 сентября. Чутье редко подводило его, да и остальные органы тоже были неплохими советчиками. Заполошный пульс, бешено бьющееся сердце и покалывание в конечностях говорили правду: Хайнс не ответственен за грехи СМИ. Если бы их карьера на этом закончилась, Бейсман решил бы, что поделом: нечего перемывать косточки какому-то извращенцу, пока мир сгорает дотла.

Бейсман взглянул на экран, надеясь, что запись Квинси подошла к концу. Даже близко нет: видеомонтаж способен искривлять время, превращать три минуты в три года. Камера была на расстоянии, как на телевидении. Логично: снимали зачастую с другой стороны улицы, оценивая ситуацию издалека. Однако через несколько секунд ракурс приблизился, и фотограф бросился на место происшествия.

Именно это сделало съемочную группу Росса Квинси знаменитой. Там, где обычные люди прятались или бежали, люди Квинси кидались в бой, как «морские волки», разве что без благородных намерений.

Кадры получились размытыми, камера скакала, когда фотограф мчался через улицу. Бейсман прямо-таки слышал, как велит редакторам оставить эту часть из-за ее жестокой достоверности, и ненавидел себя за это. Кадры были сняты во дворе заброшенного жилого комплекса в Чикаго: вишневая вагонка приобрела розовый оттенок, пластиковые шезлонги стали грязно-серыми, трава стала такой ломкой, что казалась грязно-белой. Выделялись более яркие цвета: блестящий плакат «С днем рождения», полуоткрытые подарки, праздничные колпаки. Большинство колпаков раскатились по тротуару, но несколько, как ни странно, остались на головах кричащих участников торжества.

Когда репортеры в зале впервые увидели изобилие тел и крови, раздались одобрительные возгласы. Не сюжет, а золотая жила. Банковский счет Росса Квинси определенно пополнится. Деятельность банд в южной части Чикаго, как правило, не заслуживала освещения в новостях. Такие сюжеты режиссер новостей WWN Ник Юнитас называл «Мразь против еще большей мрази» – конфликт, который не вызывал интереса у зрителей. Однако эти кадры превзошли все ожидания. Шикарно: дети в опасности, рыдающие женщины и отчаянные герои.

Бейсман уже засек точный порядок, в котором персонажи, живые и мертвые, появлялись в кадре.

1. Пузатый мужчина распростерся между облупленными столиками для пикника.

2. Молодая женщина лежит на боку рядом с перевернутым грилем и учащенно дышит.

3. Двое детей в праздничных колпаках (возможно, близнецы) спрятались под столом для пикника и вопят сквозь слезы.

4. Пожилая женщина стоит в центре двора, сложив руки так, словно держит невидимый баскетбольный мяч, и кричит снова и снова.

5. Мальчик-подросток с окровавленным лицом тянется через забор к фотографу.

6. Молодой человек в темно-синей форме бегает от одного лежащего к другому, проверяя жизненные показатели и призывая откликнуться.

Все действующие лица были черные. Как и Натан Бейсман, насколько ему было известно, но при первом просмотре он пришел к тому же выводу, что и все остальные. Без сомнения, ответка в разборках. Это пятно крови на тротуаре могло быть даже не свежим, а оставшимся после предыдущей перестрелки. Отвратительно, но многие обыватели привыкли и стали безразличны к насилию.

К третьему просмотру Бейсман впал в уныние от таких дум. Мир превратился в набор штампов – одни поносят, другие превозносят и прочее дерьмо, – размещаемых в новостных блоках ради игры на эмоциях зрителей.

Росс Квинси завоевал золото за сюжет еще до того, как началась вторая половина видео. Фотограф находился во дворе и наводил камеру, вместо того чтобы предложить помощь, но тут пузатый мужчина, распростертый на траве, сам поднялся на ноги. Тот факт, что он неожиданно выжил, сам по себе не шокировал руководителей WWN. Дело было в том, как он встал. Небрежно, словно просто опустился на корточки, чтобы поднять четвертак.

И еще один сюрприз: на теле мужчины не было видимых огнестрельных ран. Все выглядело так, будто его укусили: на предплечье был след от зубов в виде полумесяца. Когда мужчина посмотрел прямо в камеру, все в конференц-зале отшатнулись. Его глаза побелели и в натриевом свете внутреннего двора казались плоскими оранжевыми монетами.

Внимание мужчины привлекла кричащая женщина. Он бросился к ней, как собака к еде, и в считаные секунды схватил ее за платье и волосы. Женщина не сопротивлялась, только кричала, пока он не вгрызся ей в горло. Крик оборвался. Ну, хотя бы тишина. Хлынула кровь, и женщина упала на колени. Мужчина равнодушно стоял рядом, жуя и глотая. А через две минуты мальчик с окровавленным лицом отлип от забора и оторвал полоску плоти от руки молодого человека в рубашке-поло, после чего бросился к детям под стол для пикника.

Даже при третьем просмотре люди ахали и прикрывали глаза. Это были профессиональные журналисты, такие же закаленные, как Бейсман. Они читали редакторам лекции о том, как обрезать видео с обезглавливанием «Аль-Каиды» перед выходом в эфир. Просматривали видеозаписи взрывов, совершенных террористами-смертниками, выбирая из них те, что можно показать по телевизору. Дым и бинты, оторванные конечности, расколотые черепа и мертвые младенцы. Эти люди просматривали кадры последствий катастрофических стихийных бедствий, оценивали груды выкопанных трупов и после этого шли на деловые обеды.

Запись Квинси потрясала совершенно иначе. На кадрах не было ни джихадистов, ни стихийных бедствий, ни злодеев, которых можно было бы обвинить. Но люди, которые в первую минуту – жертвы, а в третью – уже нападающие, это фантасмагория. От зрелища побежали мурашки, и Бейсман забеспокоился, что коллеги могут ошибочно принять это за журналистское чутье. Он думал, что мурашки расходятся от нервного узла внутри мозга, заложенного туда Богом или эволюцией – выбирайте сами, – чтобы человеческая раса не осталась без предупреждения о приближающемся конце света.

Бейсман, черт побери, прочувствовал это вчера вечером. Почему ничего не предпринял? Ну да, он валялся на диване, смотрел классические фильмы про дебилизм белых и пил виски. Но Бейсман и прежде привык давать себе пощечины, трезветь и тащить задницу на работу в неурочные часы. Дьявол, да он жил ради этого дерьма, и редакторы всякой темной дряни это знали. Набрать кому-то и рассказать историю всегда было приятно: отвлекало от темноты и одиночества дома.

Масла в огонь подлило сообщение от ночного продюсера Акиры Бродерик. Она написала, что несколько филиалов сообщают о всплесках активности сканеров. Множество звонков в службу девять-один-один, армии машин скорой помощи. Первое, что приходит журналисту в голову в таком случае, – возможный скоординированный теракт. Но какие-либо тревожные признаки отсутствовали, места тоже были случайные. Ни взрывов, ни слова о подозреваемых.

Бейсман: Паленая дурь? Разбуди токсиколога.

Акира: *палец вверх*

Бейсман открыл ноутбук, окончательно отказываясь от даже видимости отдыха, и стал смотреть новости в Twitter^[5]. Сколько бы знаменитостей, музыкантов и спортсменов ни было у него в ленте, неизменно было одно: Twitter заменил Бейсману любимый старый полицейский сканер, который он держал включенным всю ночь напролет, пока Шерри, бывшая жена, не разбила тот вдребезги молотком.

Бейсман не нашел никаких примечательных хэштегов, кроме одного, говорящего о том, что вокруг актера Бена Хайнса вот-вот разразится скандал. Час спустя Акира написала снова.

Акира: Ложная тревога? Места все время разные.

Бейсман: *пожал плечами*

Акира: Вернемся к СПБЖ.

Бейсман усмехнулся. Какие СМИ не страдают «синдромом пропавшей белой женщины»? Он захлопнул ноутбук и заставил себя вернуться к черно-белой морали старых голливудских фильмов. Первое предположение, должно быть, было верным: «преждевременная смерть» – частый диагноз при передозе новыми наркотиками.

Уверенный в этом, Бейсман заснул.

Запись Квинси обрывалась внезапно. Фотограф стремительно удалялся с места происшествия – предположительно, бежал к машине. Последний кадр представлял собой некое пятно землистого цвета: желтые окна, зеленые столы для пикника, бежевая трава, коричневая кожа, красная кровь. Специалисты по нахождению контуров в темноте могли разглядеть протянутые руки и белые глаза. Но на этот раз Бейсман заметил еще одну фигуру, стоящую на краю кадра со скрещенными на груди руками. Безразличие к кровавой бойне делало этого человека злодеем, а новостям как раз был нужен злодей.

От экрана телевизора отразилась мигающая красная точка, обозначающая включенную громкую связь, и только тогда Натан Бейсман понял, что видел злодея в отражении, и злодей этот – он сам.

15. За гранью

– Почему Мартин Скорсезе-младший все еще нам не позвонил? Купи уже пленку!

Несмотря на клевету и ядовитый сарказм в эфире, онлайн-кампании, склоняющие рекламодателей к бойкоту, трехэтажные оскорбления в адрес сотрудников и слухи о взятках жертвам домогательств за молчание, Рошель Гласс продолжала гнуть свою линию под названием: «Я лишь выражаю всеобщее мнение». И это продолжало работать. Ее враги и союзники смеялись, пока их двойники на экранах пили кофе и ели сырные даниши. Гласс, как всегда, вела себя отвратительно, а значит, миру ничто не угрожало.

– Взгляните на нас, – продолжала Гласс. – Мы как мои дочери и их мультфильмы про принцесс. Смотрим и не можем от этого оторваться.

– От этого. – Ник Юнитас вздохнул и поправил очки с толстыми стеклами. Он был лыс и коренаст, постоянно кривился, словно одежда ему жала. – А что это вообще такое? Кто-нибудь знает?

Редко выпадал шанс произвести впечатление на директора отдела новостей, как сейчас, и многие с радостью воспользовались им. Люди охотно демонстрировали свои худшие – истинные – стороны. Высокие оттесняли низких, все позабыли про этикет, который впитывали годами. Стремясь перекричать других, люди даже переходили на мат.

– Несколько часов назад я бы сказал, что это муслимы, – сказал кто-то. – Выполняют приказ очередного деспота. Чего вы так на меня смотрите? Я же сказал «несколько часов назад».

– Кто бы ни продвигал теорию о секте, он тупой мудак, – добавил второй. – Нападавшие не похожи на фанатиков, и их слишком много.

– Вот некий доктор Граймс утверждает, что он из ЦКЗ и кому угодно глотку перегрызет, чтобы попасть в эфир, – сказал третий, – но я думаю, что он просто придурок. Эта дрянь не может передаваться по воздуху. Как она поражает одних и не поражает других?

– То не подходит, это не подходит, – прорычал Юнитас. – А как, черт побери, нам подавать информацию-то?

Даже там, где и близко не было софитов, Гласс знала, как попасть в их свет.

– С каких пор нам нужно как-то по-особому подавать убийства? – спросила она. – Убийства тем и хороши, что однозначны. Мы все согласны с тем, что убийство – это плохо, так? Мы показываем его, рассуждаем, насколько это плохо, все соглашаются з и все в выигрыше.

– Не все. – Бейсман ощутил, как при этих словах чаще забилось сердце. Он немного приободрился, но все еще чувствовал вину за то, что не настоял ночью на своем. Надо было прислушаться к чутью, поспешить в штаб-квартиру и вцепиться в эту историю клещом, чтобы никаких споров не было. – Мы ведь подготавливаем новость, хотим, чтобы репортаж окупился, да? Мы будем освещать это в круглосуточном режиме. И можем спровоцировать межрасовую войну.

– Мнимая межрасовая война. – Гласс вздохнула. – Мы давно ждем, пока сбудется это предсказание от мистера Бейсмана.

Ничто так не выводило Бейсмана из себя, как неприкрытые насмешки Гласс. Он повернулся к Юнитасу.

– Давайте раскроем карты. Пару часов назад в Twitter уже орали, что это расовый вопрос. Теории заговора и прочая непостижимая чушь. Но весь этот треп заканчивается одинаковым выводом: заряжайте стволы и сгоняйте темнокожих в загоны.

– Вы сами прекрасно знаете, что это переходит всякие границы, – усмехнулась Гласс.

– Да, это абсолютно за гранью на данный момент.

– Я думала, для либерала вроде вас свобода информации важнее страха смерти.

Все в комнате замерли, как местные жители в классических фильмах при виде двух дуэлянтов на Диком Западе. Бейсман не мог не ответить на вызов Гласс. Если в чем люди и заблуждались касаемо кабельных новостей, так это в том, что все новостники едины. На самом деле каждый ведущий конкурировал с остальными за лучшие интервью и отборные репортажи, и каждый продюсер тоже участвовал в этих подпольных поединках, а побеждала обычно Рошель Гласс. Она была главной героиней WWN, ведущей – точнее, звездой – шоу «Общественное мнение», которое меняло культуру. Караван говорящих голов каждый вечер отдавал дань уважения, возлагая розы к ее ногам; большинство из них Гласс выставляла глупцами, легко задавливая их факты огромной, бурлящей уверенностью в своей правоте.

Когда Гласс хотела доказать свою правоту, как сейчас, она растягивала слова, имитируя южный акцент. Естественно, она никогда не жила южнее линии Мэйсона – Диксона, но у нее было чутье на приемы, способные убедить типичных американских Джо и Джилл. Гласс считала, что ведущий, которого жаждут жители южных районов, должен превосходить их на интеллектуальном уровне, но предлагать простые и емкие тезисы, которые легко повторить. Это позволит людям чувствовать себя умными, чувствовать себя комфортно. А что плохого, любила спрашивать Гласс, в том, чтобы ее зрители чувствовали себя комфортно?

К примеру, пять лет назад, в середине тирады о здравоохранении, с губ Гласс слетело слово «убожество» вместо привычных фаворитов вроде «бездельник», «дармоед» и «бомж». Это слово было новым для большинства ее зрителей, и, отвечая на вопросы следующим вечером, Гласс призвала своих малообеспеченных зрителей быть не убожествами, а божествами.

Так родился гордый лозунг: «Я божество!» И вскоре прилавки наводнили футболки, кепки, галстуки, пуговицы, кружки, коврики для мышки, ручки, половики и рождественские украшения с этой надписью. В разгар следующей благотворительной акции была распространена памятка о том, что сотрудники WWN должны использовать это слово при любой возможности, как в эфире, так и вне его. Памятку все проигнорировали, но Бейсман был вынужден признать, что слово прочно вошло в его лексикон, хотя и в виде насмешки.

Бейсман был на тридцать сантиметров выше Гласс и не стеснялся использовать свой рост, чтобы бросать на нее уничижительные взгляды. Маленькие голубые глазки Гласс сверкали, как бисер, на тщательно подтянутом лице, увенчанном налаченными до хруста светлыми волосами. По ее смущенной ухмылке Бейсман понял, каким она, будучи на пятнадцать лет моложе, видит его: устаревшим, потерявшим форму занудой, который достиг успеха в жизни благодаря позитивным мерам выравнивания (любимой правительственной программе нищих) и которому следовало бы оказать услугу WWN, третьему в рейтинге новостному каналу, и уйти на пенсию.

Юнитас замахал руками, как утенок.

– Народ, нам же нужно сообщить так много новостей! – крикнул он. – Вон! Вон! Вон! Гласс, Бейсман, вице-президенты, оставайтесь на местах.

Бейсман не стал дожидаться, пока комната опустеет, и сделал небольшой шаг в сторону Гласс, которая явно была агрессивно настроена.

– Свобода информации, да. Это то, о чем заботятся либералы. Именно поэтому нам следует отказаться от затеи мистера Квинси и начать собирать все видеозаписи с мобильных телефонов, какие только можно – бесплатно, хочу заметить, – и запускать их в интернет. Пэм говорит, что они поступают отовсюду. – Он ткнул пальцем в сторону Атланты. – Вот картина того, что там происходит.

– Отличная идея, – сказала Гласс, – На самом деле мои сотрудники уже этим занимаются. Они пишут аннотации к каждому видео, которое нам присылают. А нам присылают больше, чем любому шоу на любом телеканале, я гарантирую это. Но мне есть что сказать тебе, Бейсман. Как насчет демографических подробностей? Практически в каждом ролике одно и то же. Многоквартирные дома. Гетто. Черные. Черные, Бейсман! Я не боюсь так говорить, это не оскорбление! И все, чем отличается это видео, – она указала на стоп-кадр, – оно не выглядит так, будто его снимал эпилептик.

Бейсман перешел в наступление:

– Там, где ты видишь черных, я вижу низкий доход.

Гласс невинно пожала плечами.

– Да, друг. Экономическое бедствие! Вот почему банды возникают и процветают. Это моя зацепка, и чем дальше, тем сложнее ей будет воспользоваться. Хоть бы кто-то купил эту пленку, вышвырнул Личико вон и поставил меня на его место.

Чак Корсо, известный как «Личико» из-за своего единственного очевидного достоинства, был, без всяких сомнений, самым некомпетентным ведущим, работающим на WWN. Бейсман не мог не признать, что главенство Личика делало ситуацию Гласс более экстренной. Но также Бейсман с трудом мог придумать более рискованный ход, чем внезапное назначение на руководящую должность такой фанатички, как Рошель Гласс.

Он обратился к Юнитасу:

– Банды, Ник? У нас есть репортаж Октавии Глостер из Тампы – такого нет ни у одного другого телеканала, – и в нем нет ничего, черт возьми, ничего, что могло бы намекнуть на бандитизм. Это правда лучшее, что у нас есть?

Юнитас почти не изменился в лице, только нахмурил лоб и опустил плечи. Но это был взгляд первопроходца, потерявшего след. Ему срочно понадобился наблюдательный человек, который бы взглянул со стороны и указал направление. Бейсман наклонился к Юнитасу, но промедление было смерти подобно. Гласс была молодой голодной волчицей, и она укусила первой.

– Если хотите последовать совету человека, который выпустил в эфир «выстрел Янски», – вздохнула она, – это ваше дело.

Дюжина вице-президентов, которые, всячески демонстрировали свое участие, вдруг внезапно уставились в свои чашки с кофе. У Бейсмана между лопаток пробежал холодок. Это было жестоко: если что-то и разрушило их с Шерри хрупкий брак, так это осадок от истории с выстрелом Янски. Но не сам выстрел: через неделю после него Бейсман получил несколько электронных писем от продюсеров других телеканалов, уверявших его, что они, возможно, повели бы себя так же. Бейсман удалил письма.

Это случилось три года назад. Поскольку штаб-квартира WWN находилась в Атланте, они были единственным телеканалом, получившим прямой эфир. Уже несколько дней ходили слухи о компьютерах, конфискованных из офиса Блейза Янски, конгрессмена от Саванны, участвовавшего в перевыборах. Украденная информация? Незаконная интрижка? Детская порнография? Филиал телеканала в Саванне подхватил разговоры о том, что Янски прячется в своем офисе с оружием, и уже через час в эфире WWN появилась захватывающая прямая трансляция: Янски прижался лицом к окну и что-то кричал прибывшей полиции. Пистолет, который Янски держал у груди, манил Бейсмана стремительно взлетающими зрительскими просмотрами. Когда пистолет начал подниматься, а режиссер заладил: «Самоубийство, самоубийство, самоубийство», – Бейсман приказал не прерывать съемку. Янски все равно этого не сделает.

Но он сделал. Пистолет, похоже, зацепился за что-то, прежде чем отскочить (может, за пуговицу спортивной куртки), и дуло ударило Янски в подбородок. Видимо, от неожиданности палец Янски дернулся. Стоявший в тот день за пультом режиссер Ли Саттон сделал все, что было в его силах, вырубив эфир прежде, чем осколки костей и ошметки мозга забарабанили по потолку и стенам, но никто в WWN в тот день, не говоря уже о двухстах тысячах зрителей, не мог забыть, как лицо Янски разлетелось на куски и красно-лиловая жижа брызнула во все стороны.

Бейсману дали отпуск для «эмоционального восстановления». Каким-то образом пуля, убившая Янски, отрикошетила в него, Шерри, их совместную жизнь и там застряла. Из-за того, что жена ходила вокруг Бейсмана на цыпочках, боясь задеть его чувства, он начал ненавидеть и жену, и чувства. Четыре дня спустя – слишком поздно – он вернулся на работу, извинения телеканала были должным образом запротоколированы, а количество комментариев в интернете уменьшилось. Все, включая Юнитаса и Саттона, вели себя так, словно ничего не произошло. Бейсман был благодарен им, хотя и задавался вопросом, может ли ошибка такого калибра, оставленная без внимания, превратиться в чеховское ружье, которое, уже будучи повешенным на стену, не выстрелить не может.

И вот только что этот выстрел прогремел. Юнитас посмотрел на Бейсмана так, как смотрят на старика, который настоял на том, чтобы самостоятельно расчистить дорогу, и поскользнулся на льду. Все было кончено: Бейсман проиграл Гласс. Хуже того, он проиграл три года назад, и ни у кого не хватило духу сказать ему об этом. Юнитас нервно облизал зубы, выискивая оправдания, и, как профессионал, нашел. Он даже стал загибать пальцы.

– Нападения с особым цинизмом, – сказал Юнитас. – Полное отсутствие угрызений совести по поводу тех, кто попадает под перекрестный огонь. Никаких доказательств воровства. И да, как это ни прискорбно, нападения, похоже, происходят в… многолюдных местах. Бейсман, по-моему, все это говорит о деятельности банд.

«Многолюдные места» – самый глупый эвфемизм, который Бейсман когда-либо слышал, но ему не стоило на это указывать. Прежде чем заговорить, он прочистил горло. Боже, какой же он слабак. Неудивительно, что Шерри бросила его.

– Давайте хотя бы будем рациональны. – Что за жалкий писк. – Давайте созвонимся с другими телеканалами. Донесем это до общественности. Всеобщая безопасность – это не гонка за рейтингами. Мы ведь и раньше это знали, Ник.

Юнитас повернулся к вице-президенту.

– Прессбургер, предложи Квинси то, что мы обсуждали. И ни пенни больше для этого подонка.

Гласс захлопала в ладоши:

– Молодец, детка.

– Коллинсворт. Позовите, как там его, эксперта по бандам, того, с усами. Притащите его сюда – мне плевать, пьян он или нет, – и пусть просмотрит видеозапись. Символику банд, сигналы руками, все, что он найдет. Давайте уже сделаем репортаж, ради всего святого. Заодно посмотрим, сбреет ли он усы.

Прессбургер и Коллинсворт уселись в кресла, схватили телефоны, нажали на добавочные номера и начали разговаривать как люди, привыкшие к неудачным звонкам. Гласс поправила блейзер, просто для пущего эффекта.

– Пойду займусь макияжем и прической, – объявила она.

Юнитас бросил через плечо:

– Дай Чаку закончить смену.

Гласс нахмурилась, но не с материнским недовольством, которое так ценили ее зрители, а с капризно надув губы – гримаса, знакомая только коллегам.

– До этого еще час. Ты серьезно хочешь, чтобы Личико просидел в эфире еще час? Сегодня?

Юнитас обернулся и, к удивлению Бейсмана, не выглядел побежденным. Он упер кулаки в бока и поводил челюстями взад-вперед. Бейсман почувствовал внезапный прилив надежды. Если Юнитас мог противостоять Гласс, пусть даже частично, то и он сможет.

– Позвольте мне рассказать вам кое-что о Чаке Корсо, – сказал Юнитас. – В то время как все мы сходили с ума от страха из-за того, что актер себя дискредитировал, Личико сам приехал на студию, держа руль в своих маленьких ручонках, ни свет ни заря, за шесть часов до эфира, и приготовился к работе. Не ради личной славы, не в надежде на то, что его «бренд» что-то выиграет, а потому, что осознал, что ситуация очень сложная, и хотел помочь, можете себе это представить? Это Личико писал репортаж. Он лучше нас троих в курсе того, что происходит на данный момент. Возможно, вы считаете, что Чак Корсо – далеко не лучший наш боец. Но будь я проклят, если он не предан общему делу. Будь я проклят, если он не командный игрок, а это то, что все мы здесь, на двадцатом этаже, должны побольше ценить.

Бейсман и Гласс обменялись взглядами, как драчуны на детской площадке, пойманные дежурным на перемене.

– Сегодня мы все получили ценный урок, – признала Гласс. – Но видео Квинси дебютирует в моем шоу. Я сообщу об этом – и сообщу так, как это делает Рошель Гласс. Мой формат, мои графики, мои комментарии.

Юнитас едва заметно кивнул, скорчив гримасу и обнажив клыки. «Укусит, если мы скажем еще хоть слово», – подумал Бейсман.

Директор отдела новостей махнул рукой в сторону двери:

– Бейсман, иди помоги Чаку пережить следующий час. Гласс, если тебе что-нибудь понадобится, обратись к Бейсману. Командная работа, ребята. Говорите друг с другом. Общайтесь. Мы работаем на чертовой новостной студии, бога ради.

16. Chucksux69

Как только красный огонек камеры 2 погас, Чак Корсо подвинул ноутбук поближе. Многие ведущие использовали ноутбуки в качестве реквизита. Они хорошо смотрелись на экране, помогали создать видимость того, что ведущие – это не головы на палочках, обученные только читать телесуфлера. Чак знал одного ведущего утренних новостей в Нью-Йорке, который использовал свой ноутбук исключительно для воспроизведения порногифок, чтобы смущать свою соведущую.

Но Чак использовал ноут по назначению – для работы. На самом деле он так усердно работал, что за пять лет у него вышло из строя три ноутбука. Он постучал по сенсорной панели, и официальный сайт WWN ожил. Это был единственный сайт, который Чак посещал, работая в отделе новостей, что заставляло продюсеров, ассистентов и художников-оформителей верить, что он полностью предан своей работе, хоть это и скучно. Все известные Личику сплетни о себе вращались вокруг его внешности или умственных способностей.

Он вовсе не считал идиотизмом держать руку на пульсе аудитории. У WWN есть инструменты, почему бы ими не пользоваться? Привычным движением Чак открыл сайт, на котором меню было разделено на такие разделы, как «Технологии», «Деньги» и «Стиль». Он перешел в раздел «Обратная связь» и в раскрывающемся списке выбрал «Форум». На экране высветился знакомый звездно-полосатый фон. WWN Politics создала этот форум в преддверии последних президентских выборов, надеясь, что там соберутся заядлые журналисты, чтобы пообсуждать повседневные темы в сообщениях без ограничения по количеству знаков, а также кликнуть по одному-двум рекламным объявлениям.

В реальности, как и предупреждали скептики, на сайт набежала целая толпа троллей. Как крысы, они вынюхали эту новую дыру в Сети, наводнили ее, объединили свои пошлости в единый фронт и размножились. За шесть месяцев до начала полуторагодичного предвыборного цикла никем не модерируемый форум превратился в дикую пустошь, заполненную идиотскими теориями заговора ультраправых и театральными поисками внимания ультралевых. Закрытие форума плохо сказалось бы на пиаре, а зарплата модераторов была столь высокой, что WWN решила просто забросить форум. Тот одичал, принес странные плоды, и Чак Корсо заподозрил, что он, возможно, последний сотрудник, который понимает, как прорубать тропинки через заросли форума с помощью мачете.

Еще четыре клика, и Чак получил свежие результаты поиска по имени пользователя ChuckSux69. Десять сообщений с момента последней проверки. У него защемило в груди. Он кликнул на первое сообщение.

Можете в это поверить????????? Чаки до сих пор не облажался с последними новостями. С трудом верю своим глазам. Может, меня просто ослепили его СЛИШКОМ БЕЛЫЕ ЗУБЫ.

Чак провел языком по зубам. Возможно, доктор Фрилинг перестарался с последней процедурой отбеливания. Несколько лет назад по совету женщины с работы Чак начал смазывать зубы вазелином и, наверное, слегка перестарался. В любом случае это была полезная обратная связь. Чак не мог позволить, чтобы блестящие зубы отвлекали зрителей от его выступления, особенно с учетом сегодняшних новостей. Он перешел к следующему сообщению ChuckSux69. Уже скоро должна была замигать сигнальная лампочка камеры 2.

Чак ничего не знал о ChuckSux69, кроме того, что он или она добавили в шаблон форума. Слева от каждого сообщения было поле с пользовательскими данными. Под именем пользователя было поле атрибута, которое программисты использовали для названия должности, пока пользователи не превратили это в неразборчивый винегрет. Должность ChuckSux69 называлась «РАССКАЗЧИК ПРАВДЫ». Ниже торчала аватарка: анимешная девчонка с гротескно большой грудью. Дальше – данные о местоположении (ВЕЗДЕ) и количестве постов (14 272). А в самом низу можно было написать цитату – нечто вроде кредо. У ChuckSux69 это было: «Обними меня, как тогда, у озера на Набу».

Поначалу Чак Корсо боялся форума. Он мечтал о том, что однажды станет уверенным в себе человеком, но настроил оповещения Google на все варианты своего имени, включая неправильные написания. По нескольку раз в день он просматривал страницы в социальных сетях, хотя это никогда ничем хорошим не заканчивалось. Люди пользовались интернетом не для того, чтобы хвалить публичных личностей за хорошо выполненную работу. Оскорбления были тут главной валютой. Чак Корсо – самый большой говнюк на телевидении. Чак Корсо не может произнести имя Ким Чен Ына. Чак Корсо, вероятно, тратит пятьдесят тысяч в год на восковую депиляцию бровей.

Затем появился тот мем.

Чак считал его ужасно несправедливым. Он работал репортером «светских новостей» в Шарлотте, едва окончив колледж, а затем его пригласили на аналогичную работу на одну из нью-йоркских студий. Это была маленькая студия, начинающая. Но Нью-Йорк есть Нью-Йорк! Чак понимал, что его внешность сыграла решающую роль в получении этой работы, растерянные лица коллег из Шарлотта ясно говорили об этом. Что он мог сказать или сделать, чтобы улучшить ситуацию? Отточить свое ремесло и стать лучшим журналистом, каким только мог быть, вот и все.

Чак был в ярком, оживленном Бэттери-парке, делая один из своих первых репортажей (собирал реакции людей с улицы на слухи о том, что Майкл Джордан может вернуться в НБА), когда рейс 11 авиакомпании American Airlines протаранил Северную башню Всемирного торгового центра. Чак и его фотограф были первой командой на месте происшествия, и в течение двадцати двух славных минут Чак Корсо, парень, известный по таким захватывающим материалам, как «Руфус, попугай-какапо, играющий на банджо», стоял перед двумя дымящимися небоскребами; его лицо выражало беспокойство, Чак даже понизил голос, чтобы показать, что осознает серьезность события и проведет зрителей через него.

Старшие новостники вскоре прибыли и взяли дело в свои руки. Это не смогло поколебать гордость Чака, особенно после того, как обрушение первой башни вынудило ветеранов новостей и всех остальных отступить. Он помогал жителям Нью-Йорка, оставаясь сильным в эфире, и в ответ они увлекли его в безопасное место по улицам, которые Чак еще не знал. На его и на их одежде была одинаковая белая пыль. Споткнувшись о бордюр, Чак даже смог подстроиться под их неровную походку; люди пошатывались, как будто некоторые из них выбросились из башен и воскресли, подобно Лазарю.

Запись его двадцатидвухминутной трансляции событий 11 сентября не появлялась на свет до тех пор, пока не родился Youtube^[6] и не начал требовать «материнского молока». Какой-то отморозок редактор вырвал кадры из контекста. Все, что осталось, – это обтекаемый ролик при слабом освещении о новичке Чаке Корсо, сыплющем неуместной белибердой, способной посоперничать с высказываниями действующего президента.

– Там обломки падают с башни, много опасных обломков!

– Возможно, предохранитель самолета все еще находится в здании, и это вызывает беспокойство!

– Мне кажется, здание потрясено.

Именно эта последняя оговорка стала мемом: тот самый кадр с лицом Чака и слово «потрясено», набранное белым шрифтом Impact. Когда коллеги прикрепляли этот мем к письмам в адрес Чака или шутливо использовали это слово в разговоре, он всегда смеялся. Смеялся ради своих коллег, ради страны. Всем нужен смех, особенно когда люди ошеломлены таким кошмаром. А если не смеяться, то, как гласит избитое выражение, террористы победили.

Но насмешки причиняли боль. Чак был взбудоражен тем, что вел репортаж из эпицентра событий. Когда он думал об этом, его глаза наполнялись слезами. Неужели все это было ложью, их прекрасная, безопасная Америка? В течение нескольких месяцев, последовавших за терактами, самой серьезной работой Чака был репортаж о вдовах 11 сентября. «Экстренные новости: ОНИ ТОСКУЮТ!» А потом стало еще хуже: «Это упражнение хвалят ученые! Займет всего минуту!», «За вашим компьютером могут шпионить» и даже «Мы спросили людей, кого бы они хотели видеть с “Золотым глобусом” в руках». Десять лет Чак трудился в таком ключе, и ни разу его сердце, разум или душа не ожили так, как в тот день, 11 сентября. Чак не желал нового теракта – конечно, не желал, – но мысль о еще одной катастрофе проникла в его мечты. Это могло дать ему второй шанс.

Это были тяжелые годы, которые Чаку помогли прожить несколько девушек. Все они, Арианна, Любица, Наталия и Джемма, были моделями. От Чака они получали солидный статус на медийных мероприятиях: Чака Корсо, возможно, и не уважали, но на его визитных карточках по-прежнему значилось «репортер». Чак же получал от девушек понимание того, как эффективно использовать свои внешние данные.

После тридцати он начал лысеть. Арианна расчесывала волосы на голове Чака, цокая языком, ее накрашенные ногти были холодными, как жуки. Она заставила его купить «Пропецию», пену «Регейн» и лазерную расческу HairMax Ultima 12. Перед тем как они расстались, Арианна познакомила Чака с пластическим хирургом, который объяснил разницу между трансплантацией волос, лоскутной хирургией, растягиванием и редукцией кожи головы. Окончательный план лечения представлял собой агрессивное сочетание всех четырех методов.

Острым кончиком ногтя мизинца Любица отмечала на лице Чака все появляющиеся пигментные пятна, обесцвечивание эпидермиса и сухость кожи. По ее словам, единственной надеждой на борьбу с возрастными изменениями были процедуры по уходу за кожей, проводимые раз в две недели. Микродермабразия, миостимуляция, кислородная мезотерапия, светодиодная регенерация, криотерапия всего тела, процедуры по уходу за лицом со стволовыми клетками и змеиным ядом – Любица жаждала продемонстрировать свои знания, и Чак согласился на все. В душегорячая вода стекала с его новой плоти так быстро, что ему даже не нужно было вытирать лицо.

Наталия связала его с Ксандером, бывшим каскадером, а ныне персональным тренером, чья специализация заключалась в подготовке актеров к съемкам с голым торсом. Ксандер истязал Чака приседаниями, упражнениями со штангой и гирями, прыжками с места, подтягиваниями и греблей, а Наталия тем временем впихивала в Чака макробиотическую детокс-диету с морскими водорослями пять раз в день, которая позволяла поддерживать pH-баланс организма. Грудь и пресс Чака казались железными пластинами, подвешенными на крючках. Но по лицу было видно, что он тренируется, и это единственное, что имело значение. Коварная дряблость шеи, округлость щек, смягчение линии подбородка – все исчезло, как будто срезанное ножом.

Джемма приехала на сороковой день рождения Чака. Она была на тринадцать лет моложе. Его единственная девушка-американка и самая меркантильная. Джемма толкнула его на кровать, оседлала и продемонстрировала свои увеличенные грудь и губы, а также измененный нос. В течение следующих трех лет Чак перенес блефаропластику (удаление мешков под глазами), нижнюю ритидэктомию (подтяжку шеи), ментопластику (увеличение подбородка), обратную отопластику (изменение формы ушей) и старую добрую подтяжку лица.

Когда вся эта работа была закончена, Чака больше всего поразило то, чего он не сделал. Углубление в мировую историю. Изучение политологии, права и этики. Попытка наконец разобраться в ситуации на Ближнем Востоке. У Чака было десятилетие, и все, что он сделал, – лучшее лицо. Личико.

За грехи его вознаградили. WWN выкупила у него контракт и наняла читать новости по утрам в будни. Чаку не терпелось переехать в Атланту. В Джорджии жило значительно меньше моделей, и Чак решил вести более спокойную жизнь. У него было мало друзей, но он понимал, что их всегда было немного; на каждом этапе жизни люди просто мирились с ним, скрежеща зубами из-за его карьеризма. Нью-Йорк остался в прошлом, но Чак часто думал о ньюйоркцах, о том, как они переживали 11 сентября, как переживал он сам. Тогда он был своим. В Атланте, черт побери, он снова станет своим.

И вот Чаку представилась возможность показать себя. Он думал, что будет освещать одну из ненавистных сплетен – разоблачение Бена Хайнса, – но тут разразилась другая история, которая могла бы переплюнуть 11 сентября. Это был шанс стать лидером. И определенно похоронить память о ПОТРЯСЕНО. Но более того, шанс по-настоящему помочь в трудную минуту.

Для этого придется сделать то, что Чак не смог сделать 11 сентября. В бизнесе это называется «вампинг» – заполнение мертвого эфира синопсисами и домыслами. Со столькими голосами репортеров в наушнике и суетящимися в студии людьми, оценить его работу было невозможно. Отсюда – ChuckSux69. Чак затаил дыхание, читая следующее сообщение.

Мне так НРАВИТСЯ сегодня серьезное лицо Чаки, я не ШУЧУ!!! Когда он такой «МЫ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ОСТОРОЖНЫ В ВЫВОДАХ», мне, типа, подумалось: <3 <3 <3 где этот Чаки был всю мою жизнь??? Хотя я вижу его проплешину (простите)

Чак с силой выдохнул, и челка взъерошилась над его проблемной линией роста волос. ChuckSux69 прав. Ему нужно запланировать пересадку волосяных фолликулов, как только уляжется это неприятное событие. Осталось восемь сообщений от ChuckSux69, и Чак просмотрел их, делая мысленные пометки и не спуская глаз с камеры 2.

Он знал, что другие сочтут его зависимость от ChuckSux69 странной, если не сказать извращенной. В конце концов, этот пользователь присоединился к форуму с явной целью изводить Чака Корсо. Именно поэтому Чак доверял ему. Из первого сообщения ChuckSux69, опубликованного 14 272 поста назад, Чак понял, что образ действия пользователя в точности соответствует тому, что он (возможно, она, но вряд ли) указал в своем профиле: РАССКАЗЧИК ПРАВДЫ. Его высказывания были грубыми, вульгарными и спонтанными – это ценнее миллиона лицеприятных мнений.

Чаку Корсо был нужен ChuckSux69, раз он собирался пройти через это.

Лампочка на камере 2 начала предупреждающе мигать. Чак покинул форум, расположил ноутбук по центру и снова настроился на наушник: Ли Саттон, режиссер, сообщил еще одну плохую новость. Группа репортеров, с которой Чак должен был работать, отключилась от сети. Ни радиосигнала, ни сотовой связи. Это была уже вторая команда WWN, пропавшая без вести. Чак приказал себе не волноваться. Копы постоянно мешают съемкам, у телефонов садятся батареи, ситуации развиваются стремительно.

– Инкапсулируй, – приказал Ли. – Как только у нас будет готова команда, я сообщу.

Чак кивнул Ли, глядя в мертвый объектив камеры 2. Сердце заколотилось, когда телесуфлер стал бездонно-черным. Чак вспомнил тысячу кошмарных снов о работе: выйти в эфир без сценария было все равно что оказаться в школе голым. Красный свет камеры 2 стал ровным, напоминая пристальный взгляд бизона.

Глубоко вздохнув, Чак взял себя в руки, надеясь, что мышцы, натренированные Ксандером, выдержат. В одной из своих неудачных попыток самообразования он прочитал цитату Чарльза Линдберга о том, что войны бы прекратились, если бы каждый смог взглянуть на мир с самолета, где границы невидимы и все люди выглядят одинаково. Еще не дойдя до части, объясняющей симпатии Линдберга к нацистам, Чак задался вопросом: разве журналисты, видевшие так много неизданного, не стоят выше прочих, не являются лучшими из тех, к кому можно обратиться, когда кажется, что надежды нет?

Репортеры тоже могли бы быть РАССКАЗЧИКАМИ ПРАВДЫ.

Правда, которая никогда не менялась, была такова: НАДЕЖДА ЕЩЕ ЕСТЬ.

Волосы Чака Корсо были уложены так, чтобы скрыть проблемную линию роста волос. Он надеялся, что ChuckSux69 оценил это. Надеялся, что все оценили. А дальше – будь что будет.

17. Ожидание угнетает

Это была самая долгая поездка на лифте в жизни Натана Бейсмана. Как только он вошел в кабину вместе с Рошель Гласс, у него на бедре завибрировал телефон. Пришло сообщение. Инстинкт подсказывал немедленно проверить его, но под победоносным взглядом Гласс это бы выглядело как поступок неудачника, а гаджет – как жалкий желудь, который он, ничтожная белка, жаждал разгрызть. Бейсман позволил сообщению дважды прожужжать у себя на бедре, бесясь от бессилия.

Студия находилась на цокольном этаже. Кнопка «В» уже была нажата.

Дверь плотно закрылась, кабина поехала вниз. Казалось, мир тоже сдвинулся.

– Прости, что упомянула Янски, – сказала Гласс, – все путем, и так далее и тому подобное.

Внутри стальной коробки южный акцент Гласс сменился манхэттенской прямотой. Теснота заставила Бейсмана вспомнить о квартирах, в которых он жил, когда едва сводил концы с концами. Это было в те времена, когда чернокожий еще не мог зарабатывать даже половину зарплаты белого. Гласс ничего не знала о настолько тесных пространствах. Как там накаляются эмоции и как неизбежен физический контакт.

– Не редактируй это, – сказал он.

– Прости?

– Запись Квинси. Если собираешься ее запустить, то запускай как есть.

– Мы одни, Бейсман. Будь откровенен. Это личная просьба?

– Сделай это. Так правильно. Когда-нибудь слышала о правильности?

Гласс выдохнула. К удивлению Бейсмана, голос у нее был усталый.

– Позволь кое-что объяснить, – сказала она. – Даже ты поймешь. Если я покажу в своей программе запись жестокого бандитского нападения, мой рейтинг подскочит на три тысячи пунктов. Мужья позовут к телевизорам жен и детей, и всем в WWN достанутся бонусы. Я покажу это видео в неотредактированном виде. В нем, если что, мужчина зубами разрывает горло женщине. Знаешь, что происходит с показателями, когда между рекламными роликами люди видят это?

– Мы перестали пускать рекламу час назад. И не вернем, не в такой ситуации.

– Конечно вернем. Можно создать иллюзию нормы, так делаются новости.

– Новости? Вот как это называется?

– Перед кем ты выпендриваешься? Мы показываем людям то, что им нужно знать, а не то, к чему они не готовы.

Бейсман попытался сосредоточиться на меняющихся цифрах этажей: 13, 12, 11… Интересно, цифры всегда были красными или это глаза стали иначе видеть? Он заговорил медленнее, в ритм смене цифр.

– Эммет Тилл. Это имя тебе что-нибудь говорит, Гласс? Нельзя захлопнуть крышку гроба над Эмметом Тиллом. Нельзя вырезать из записи Родни Кинга около дюжины ударов дубинкой только потому, что так будет комфортнее твоим «божествам».

– Родни Кинг, Эммет Тилл, ацтеки, фараон Тутанхамон, куда еще приведет нас твое мышление? Слушай сюда. Ты был продюсером трансляции терактата 11 сентября, и гордишься этим, как и должно, но… Ты разве велел своим режиссерам показывать, как тела шлепаются на тротуар? Никто не был готов это увидеть. Видит бог, у нас есть свои разногласия, но в конечном счете мы оба порядочные люди, Бейсман. Разве нет?

Бейсман сдался. Вот сейчас, после сорока пяти лет в циничном бизнесе, сотни расистов среди так называемых коллег, двухсот звонков, которые ему пришлось сделать и о которых он жалел, – а тут еще очередное сообщение отдалось вибрацией в ноге, словно электрод в лапе препарируемой лягушки. Нога Бейсмана дернулась, подошва ботинка ударила по дисплею, нажав сразу на восемь кнопок. Бейсман тяжело дышал. Старый пердун, потерявший форму и близко не стоящий рядом с Гласс.

Та вздрогнула и оскалила зубы, разозлившись, что испугалась, пусть и на секунду.

Восьмой этаж: двери с шумом открылись, но никого не было.

– Супер, – сказала она. – Теперь я опоздаю на макияж.

Порядочные люди, значит?.. Три года назад он развелся с Шерри и порядочным с тех пор так и не стал. Во времена первой работы репортером в Чикаго Шерри восторженно слушала все подробности, которыми Бейсман делился дома: как в отделе новостей гремят пишущие машинки, пахнет чернилами и душно от сигаретного дыма; с каким азартом он носится по городу со своей командой, состоящей из оператора, звукорежиссера и осветителя; как он ощущет себя героем, сражаясь с большим плохим городом, и при этом заводит дружбу с кучей людей и разрушает стены предрассудков. Бейсман все еще слышал смех своей команды через потрескивающую рацию. Все еще чуял запах свежей шестнадцатимиллиметровой пленки. Все еще чувствовал вкус бургеров и картошки фри из Billy Goat.

В Канзас-Сити Бейсман перешел на должность оператора. Снимал на видеопленку. Картинка получалась уродливая, но скорость съемки была выше, а это имело значение для урчащего чрева телевизора. Бейсман втянулся в процесс. А кто бы не втянулся? Зрители вскоре стали ждать событий в прямом эфире, и, если команда Бейсмана не оказывалась первой, ее место занимал кто-то другой. Работа свелась к соревнованиям. Сенсация как победа. Рейтинги как победа. Лояльность обывателей как победа.

Чтобы продолжать выигрывать, Бейсман приносил работу домой. Точнее, не приносил домой себя. Срочные новости не транслировались по ночам, в выходные и праздники. Он принес в свой кабинет зубную щетку, маску для сна и раскладушку. Возможно, это должно было стать тревожным звоночком, но Натан Бейсман делал себе имя, продвигался по службе, получал приглашения выступать перед черными бизнесменами, и это было достижением не только для него, но и для общества. Шерри прошла путь от машинистки до секретаря в маркетинговой фирме; она тоже брала новые высоты.

Переезд в Атланту расколол их. Бейсман не был уверен почему. Влажность и жара? Выстрел Янски? Супруги стали как собаки на свалке. Шерри швырялась тяжелыми вещами: книгами, радиочасами, тостером. Если бы Бейсман позвонил в полицию и сообщил о домашнем насилии, конкурирующие телеканалы нашли бы это в полицейских отчетах.

К тому же он укусил Шерри. Однажды ночью, когда она колотила его кулаками, Бейсман обхватил жену и вонзил зубы прямо ей в плечо. В тот момент это принесло облегчение. Это было приятно. Солоноватый вкус кожи, легкий привкус крови – все это немного напоминало секс. А Шерри одержала победу. У нее теперь был шрам на плече, и, если бы захотела, она могла бы его показать.

В голове Бейсмана всплыл образ укуса на кадрах, снятых Россом Квинси, – большой кусок плоти, вырванный из горла кричащей женщины. Что бы там ни происходило, это превращало хороших людей в плохих, и это напугало Бейсмана до смерти. Потому что он знал, что в нем есть что-то плохое. Знал, что он один из тех, кто кусается.

Бейсман взглянул на Гласс, отгоняя мысли о том, чтобы сделать с ее плечом то же, что он сделал с плечом Шерри.

Седьмой этаж: двери открылись и закрылись.

– Ожидание угнетает, – заявила Гласс.

Бейсман посмотрел на свое темное отражение.

– Мы провели в этом конференц-зале миллион лет, – сказал он ровным голосом. – Неизвестно, какие там новости. Давай работать вместе. Хотя бы попробуем.

– У меня довольно способный персонал.

– Но я знаю Чикаго. Именно там я начинал. У меня там есть люди. Я могу дополнить страшную историю реальными кадрами. От реальных людей.

Шестой этаж. Двери открылись и закрылись.

– То есть мои люди будут фальшивыми.

– Да ладно, ты же знаешь, какие люди тебе попадутся: фотографы-любители, следующие за скорой помощью. Люди, которым в кайф показывать на пятна крови. А мои знают каждое здание этого комплекса. Знают названия банд, которым нужен этот двор.

– Так ты согласен, что это банды?

Пятый этаж.

– Нет, я так не считаю, но, если это так, нам доложат. Конкретика – вот что нам сейчас нужно. Если мы расскажем историю правильно, то не дадим каждому желающему в Америке стать ополченцем, высунуть винтовку в окно и ждать, когда мимо пройдет очередной чернокожий. Мои люди могут сказать: «Виноваты те, а не эти». Конкретно. Понимаешь?

– Я не буду показывать запись как есть.

– Знаю. Я больше и не прошу об этом.

Четвертый этаж.

Гласс скрестила руки на груди, постукивая розовым ногтем по золотому крестику на шее. Бейсман знал, что это бутафория. Воскресным утром Рошель Гласс всегда можно найти в Cherokee Town and Country Club. Но он сдержался и не стал развивать тему. Времени не было, они уже подъезжали.

– Я слушаю, – сказала она. – Что ты предлагаешь?

Третий этаж.

– Освещать это событие. Нутром чую, это важно. Так что веди себя как репортер, а не как артист эстрады. У Личика осталось сорок пять минут. Дай мне это время, чтобы все подготовить об обывателях и главарях банд. Вспомни, что ты чувствовала в начале карьеры, Гласс. До того, как начались споры о том, чей офис больше. Я тоже так себя чувствовал. Мы можем вернуть это чувство. Мы можем вернуть его сегодня.

Второй этаж.

– Это значит, что историю про Бена Хайнса нужно выкинуть, – заметила Гласс.

– Это будет его самый удачный день после вручения «Оскара», – парировал Бейсман. – Нам нужно вернуть практику репортерских вертолетов.

Он не знал, специально ли лифт замирает на первом этаже надолго, но предполагал, что это логично: там ведь больше всего людей. Дверь распахнулась, открывая взору рубиново-красный ковер, протянувшийся от мраморного вестибюля до медной входной двери в стиле артдеко. Здесь было жутковато без движения – величественные, но пустынные руины хаотичного «позолоченного века».

Гласс улыбнулась. Красный свет отразился от ее зубов.

– Я первым же блоком расскажу про банды. Но мы выкинем сюжет про Хайнса только через мой труп. Либеральный филантроп одним уголком рта вещает о награждении, а другим выдает непристойные подкаты? Это тоже своего рода насилие над женщинами. Мы должны показать это.

Двери лифта лязгнули и фыркнули, открываясь на этаже студии. Здесь цокали каблуки, хлопали двери, хрипели принтеры, потрескивали клавиатуры. Здесь, внизу, всегда бушевала гроза, но сегодня это было похоже на одно из тех ужасных явлений, которые так любят придумывать метеорологи: снег с грозой, арктический шторм, бомбовый циклон. Бейсман почувствовал запах кофе, пота и лака для волос. Было дико жарко: они добрались до самого ада.

Гласс вошла в зал, залитый красным светом неоновых букв: ПРЯМОЙ ЭФИР. Стоило другим людям взглянуть на нее, как Гласс преображалась, становилась выше и стройнее, ее волосы приобретали дьявольский шарм, она в образе героини влетала куда угодно, чтобы спасти положение. В мире, где правил лозунг «Мразь против еще большей мрази», Гласс могла подсказать, за кого болеть.

Она обернулась напоследок к Бейсману.

– Моя аудитория немного старше. Им нужен легкоусвояемый контент, вот и все. Тебе ли не знать, Бейсман, ты ведь тоже не молодеешь.

Она подмигнула и направилась в гримерку. У Бейсмана закрутило желудок. Слово «легкоусвояемый» заставило его вспомнить Шерри и женщину с кадров Квинси. Их плечи и шеи проминались, как желе. Легкоусвояемые, мягкие. Возможно, это очередное отличие человека как вида.

– Возьми уже трубку, – донесся из коридора голос Гласс.

Завибрировало очередное сообщение. Выставив ту же ногу, которой он пнул панель лифта, Бейсман не дал дверям закрыться. В коридоре сразу достал телефон. Все четыре сообщения были от его нынешней стажерки Зои Шиллас, которая до сегодняшнего утра писала ему всего один раз, чтобы спокойно, профессионально и без ошибок сообщить, что опоздает на работу из-за эвакуации в метро. Иными словами, она была не из тех, кто раздувает из мухи слона.

911 бейсман 911

не хочу писать нужно поговорить лично это зои

где ты очень серьезно нужно поговорить прямо сейчас

ты блин охренел где ты это касается гребаного БЕЛОГО ДОМА

18. Яйца покрепче

Черт, а вот и Бейсман. Исполнительный продюсер был журналистом старой школы: он пил кофе, глотал антациды и так косился на понторезов вроде Чака Корсо, словно их костюмы от «Армани» были знаком принадлежности к Рейху. Будучи предвзятыми по расовому признаку, Бейсман и Чак инстинктивно держались порознь, и никогда еще последний не встречался с первым один на один за столом, что было равносильно визиту тренера на стадион. Увидев приближающегося Бейсмана, Чак упал духом, но по крайней мере это означало, что дух еще остался.

Только что он за пять минут вяло обрисовал текущую ситуацию. Нападавшие были безоружны и находились в состоянии, подобном трансу. Силы национальной безопасности были развернуты в сорока городах. Повсюду были мобилизованы аванпосты Национальной гвардии. Октавия Глостер, работающая в Тампе, сообщила, что число смертей в домах престарелых уменьшилось, а ожившие пациенты стали вести себя агрессивно. «Граждан попросили следить за новостями, пока угроза не будет устранена».

Ли, слава богу, наконец заговорил. Он сказал, что пришла посылка от Джоани Эббот из Филадельфии и Чаку следует открыть ее прямо сейчас и выпить галлон воды с пузырьком «Ксанакса», если есть. Чак, запинаясь, произнес необходимые данные для получения посылки «от Джоани Эббот из Филадельфии» – и камера 2 прекратила лазерную пытку, передав напоследок в наступившей темноте неистовый топот Натана Бейсмана. Чак схватил левой рукой правую: ему нужен был ноутбук, ему нужен был ChuckSux69.

Наметанный глаз заметил, как Бейсман телом заслонил камеры от находящихся в диспетчерской. Затем тот сорвал с галстука Чака петличку с двумя микрофонами, бросил ее на пол за креслом и оперся обеими руками о стол ведущего напротив Чака, стараясь шептать, чтобы микрофон не уловил его голос.

– Ты убрал сиськи.

Речь шла о жизни и смерти, а этот вечно угрюмый старик болтал о… о чем?

– Ролик про весенние каникулы, – пояснил Бейсман. – Ты заставил Ли убрать этот сюжет.

Десять минут назад, стало быть? Чаку уже пришлось призадуматься, как при делении в столбик, чтобы вспомнить, о чем речь. Пока Чак разговаривал в прямом эфире по телефону с Октавией из Тампы, Ли играл за его спиной обычный видеоролик из Флориды. Кадры перескочили с фотографий национального парка Эверглейдс на весенние каникулы: девушки в ярких купальниках чокаются пластиковыми бокалами, студенты колледжа с затуманенными глазами танцуют в пене. Чак нашел слова Октавии и визуальные эффекты Ли подходящими друг другу в своей бессмысленности: бездумная погоня молодежи за сенсорными стимуляторами, плотская тяга, растущее опьянение. А ребята все танцевали и требовали продолжения банкета.

И все же Чак заставил Ли прекратить, он отдал приказ – Ли Саттону! – в прямом эфире. И конечно же, кадр со студентками, трясущими обнаженными грудями в бикини и плескающимися шампанским, замер, и пьяный вопль одной из девушек стал похож на крик отчаяния.

– П… прости? – уточнил Чак. – Я просто… Мне казалось, это не…

– Яйца у тебя покрепче, чем я ожидал, – огрызнулся Бейсман. – Бывали случаи, когда я приказывал Ли, прямо в его крысиную морду, переключиться с кадров соблазнительной плоти, а он прямо говорил, что не понимает меня. Не понимает, потому что я черный. Кому мне было жаловаться? Юнитасу? Он под любым предлогом приплел бы белых. У тебя хорошо получилось, Личико.

– Я сказал «оснащенный» вместо «осложненный».

– Я знаю.

– «Предупреждено» вместо «подтверждено».

– Да, я слышал. Заткнись. Зато ты вселил в меня маленькую надежду. А надежда – это то, чего сейчас не хватает.

Чак смутно припоминал, что именно это слово пришло ему в голову перед тем, как он начал вампинг. «Надежда еще есть», – вспомнил он. Вспомнил и РАССКАЗЧИКА ПРАВДЫ. Бейсман думал, что у него хватит смелости? Он ошибся. Чак перегнулся через стол и взял продюсера за руку. Холодная. Значит, сам Бейсман сейчас на взводе.

– Уберите меня с эфира, – взмолился он.

Взгляд Бейсмана пронзил Чака насквозь.

– Слушай внимательно, Личико. Ты меня слушаешь?

Чак кивнул, его голова подпрыгивала, словно наполненная гелием. К нему бочком подошел гример с палитрой тонального крема и кисточкой для пудры.

– Отвали, – рявкнул Бейсман.

Мужчина бросился прочь. Бейсман выкручивал предплечье Чака, пока не схватил его за запястье. Это было больно. Глаза Чака расширились, затем наполнились слезами, затем прояснились. Лицо Бейсмана покраснело. Сеточки морщин и блеск пота придавали его старческой коже вид лакированной древесины. Бейсман облизал губы и ощутил кисловатый привкус, который бывает только при проблемах с желудком.

– В общем, слушай внимательно, – прошипел Бейсман. – Через полчаса, когда ты закончишь, в эфир выпустят Гласс. В эфир, понял? В этот эфир. Как только она все тут оккупирует, сам знаешь, будет переворот. Пока мы разговариваем, она надевает подгузники для взрослых, чтобы даже мочиться, не вставая со стула.

– Понял. – Чак ненавидел свой мнительный характер, но ничего не мог с этим поделать. – Я пытался, но у меня ничего не вышло… Я не гожусь…

Бейсман сжал запястье Чака так сильно, что у того перехватило дыхание.

– С чего это вдруг? Ты все утро справлялся, Личико. Я видел. Все видели. И правда в том, что у нас действительно нет выбора. Ты думаешь, сейчас все плохо? Как только Рошель Гласс выйдет в эфир, взорвется бомба замедленного действия. Все забьются по домам и будут смотреть это мерзкое дерьмо, а затем станут угрозой для друзей и семей. Если слухи верны и…

– Нет, – настаивал Чак. – Это… Ли ведь говорит, Они бандиты, да?

– И ты, Брут, – усмехнулся Бейсман. – Говоришь «Они» и «Их». Они – это мы, Личико.

– Ты о чем?

Бейсман резко покачал головой.

– Это не бандиты, так не бывает. Это происходит по всему миру.

– Что? – Личико аж поперхнулся информацией.

– Я только что из диспетчерской. Все в следующих репортажах. Сидней, Тегеран, Киншаса, Афины. Разве это похоже на бандитизм?

– Но говорят… Нам говорят…

– Говорят, все нормализуется в течение суток.

По стекающим каплям пота Чак понял, что улыбается.

– О, это… замечательно, просто…

– Это чушь собачья, Личико. Это Рейган, смеющийся над СПИДом. Это Буш, говорящий: «Миссия выполнена». Мой человек в полицейском управлении сообщил, что ССДС легла. Все вертолеты на Западном побережье вещают о Бене Хайнсе. У нас есть свободные новостники. А вот других инфоповодов нет, Личико. Хочешь писать о спорте? Ладно, давай о гребаном спорте. В Мадриде пройдет футбольный матч, который станет кровавой бойней, стадион превратится в гладиаторский ринг. Мы должны взять себя в руки, Личико, и сделать это до того, как Гласс возьмет верх.

Чак отвел взгляд, заметил на полу свой наушник и поднял его. Водрузив тот на место, он постарался, чтобы голос звучал спокойно.

– Что мне сделать?

– Тридцать секунд, Чак, – раздался в наушнике голос Ли. – Уведи Бейсмана.

Чак моргнул, и Бейсман все понял.

– Скажи Ли, чтобы повторил репортаж Джоани, – сказал он.

– Я не могу, – прошептал Чак.

– Ты велел ему убрать сиськи, не так ли? – Бейсман шумно выдохнул.

– Да, но я не могу…

– Ты должен постоять за себя, Личико. Ты должен постоять за гребаное человечество. Ставки высоки прямо сейчас, и такого может больше не быть.

Чак пристально посмотрел в глаза Бейсману. Пожилой мужчина выглядел одновременно смертельно измученным и безумно живым, как будто совершил долгую, трудную, бессонную поездку, чтобы добраться именно сюда к этому времени.

– Повтори Джоани, – сказал Чак Ли. Вытащил наушник, позволив тому болтаться на шее. Уставился в широко раскрытые глаза Бейсмана. Челюсти заскрипели, а язык отлепился от пересохшего нёба.

– Скажи мне, что делать, – выдохнул он.

Бейсман свирепо оскалился, по-мужски так. Наклонился ближе, загораживая монитор, на котором репортаж Джоани Эббот был перемотан на первый кадр. Чаку показалось, что изо рта продюсера теперь пахнет трудовым по́том солдата или рабочего.

– Зои Шиллас, – сказал Бейсман, – моя стажерка. Каждый человек в этом здании, зарабатывающий шестизначную сумму, носится, как безголовый цыпленок, а эта двадцатиоднолетняя девушка, получающая минимальную зарплату, прочесывает неотредактированные материалы. Она нашла иголку в стоге сена, Личико. Камера ведет прямую трансляцию из зала для брифингов в Белом доме. Это не Reuters. Не Associated Press. Трансляция идет без купюр. Может, это видео с мобильного или «Дежеро», понятия не имею, но оно записано на закрытом брифинге. Какой-то Вудворд или Бернстайн пытается донести эту историю хоть до кого-нибудь. И Зои Шиллас нашла это.

– Ты хочешь… Это вообще законно?

Бейсман стукнул кулаком по столу так сильно, что ноутбук Чака подпрыгнул.

– К черту закон. У нас долго не продержатся законы, если люди не услышат правду. СМИ сошли с ума, и это наша вина. Если кто-то и собирается бороться с властью, это должны быть мы. Может, нужно быть плохим, чтобы победить плохого, а?

Чака охватила печаль.

– А нам… обязательно бороться?

Бейсман серьезно кивнул.

– Это наша работа, Личико.

Чак знал, что если он встанет и попытается бежать, то споткнется. Но в том, чтобы пошатнуться, нет ничего плохого – если идешь в правильном направлении.

– Хорошо, – сказал он, – ладно.

Бейсман победно хмыкнул и указал на диспетчерскую.

– Я собираюсь пойти туда и помешать Ли прервать трансляцию. Дай мне две минуты. Нет, одну. Как только мы выйдем в эфир, я остановлю Гласс. Когда она увидит, что мы украли ее звездный час, то выйдет на тропу войны. Просто запомни: Ли не примет трансляцию, пока ты не скажешь. Попроси недвусмысленно. Так и скажи: это брифинг для прессы из Белого дома. «Канал 8». Ты понял? Будь уверен, приятель. «Канал 8».

Наушник на шее Чака задрожал: видимо, Ли орал все громче.

– Моя карьера, – прошептал Чак. Он понял, что чувствует скорбь.

Бейсман наморщил лоб.

– Я знаю. Моя тоже. – Его улыбка стала еще шире. – Но для таких, как я… похоже, я в тебе ошибался, Личико, для таких, как мы… нет лучшего способа заявить о себе и осветить происходящее.

19. Случаи непостижимого

Бейсман провел сотни, если не тысячи часов в аппаратных студиях, и никогда еще эта комната не казалась ему таким безумным калейдоскопом, как сегодня. Сто пятьдесят экранов разом изрыгали плохие вести. На больших экранах Бейсман видел знакомые лица, декорации и бегущие строки конкурентов – новостников с суровыми лицами-масками, не более убедительными, чем у Личика. На множестве экранов меньшего размера мелькали необработанные кадры, на которых были запечатлены нервные репортеры и вертолеты, покидающие – оставалось надеяться на это – особняк Бена Хайнса. Самым тревожным были цветные полосы, целые десятки; напоминало раскрашенные яркими полосками надгробия.

По крайней мере, это создавало благоприятный фон для команды Бейсмана, сидевшей за полукруглым столом, в которую входили: Карли Десарио, ассистент режиссера; Грейс Канез, телесуфлер; Ребекка Перлман, звукорежиссер; Тим Фесслер, оператор видеомикшера. И Ли Саттон, директор. Всего пять человек – не так уж много. Но все равно слишком для шестидесятишестилетнего мужика, который то и дело ест фастфуд.

Он солгал Личику. Если бы Чак объявил показ брифинга для прессы в Белом доме, Ли мог бы это принять, но главной проблемой будет удержать «Канал 8» в эфире. Любой в этой комнате мог бы прервать трансляцию. Бейсман глубоко вздохнул.

– Я собираюсь покурить, – объявил он. – Если кто-то возражает, выйдите.

Персонал был слишком напряжен, чтобы отвернуться от своих мониторов.

Бейсман прочистил горло.

– Возможно, вы меня не поняли. Я крайне обеспокоен последствиями пассивного курения.

По-прежнему никакой реакции. Бейсман взглянул на монитор. Репортаж от Джоани Эббот, что-то связанное с дошкольным учреждением, заканчивался. На экране «Б» – кадр с Чаком Корсо по грудь. На этот раз Личико не смотрелся в ручное зеркальце. Одной рукой он поправлял микрофон в петличке. Другая зачем-то бегала по сенсорной панели ноутбука. Чак выглядел встревоженным. И ни хрена удивительного: если он и искал хорошие новости, то вряд ли их нашел.

Бейсман снова прочистил горло.

– Я бы чувствовал себя намного лучше, – прорычал он, – если бы все просто вышли из комнаты, мать вашу!

Десарио, Канес, Перлман и Фесслер вскочили так быстро, что их стулья откатились к перилам. Когда они вчетвером направились к двери, Бейсман подумал, что каждый из них прикидывает, как бы быстрее добраться до стола, чтобы схватить свои вещи и убраться к чертовой матери.

– Фесслер, ты останься, – сказал Бейсман.

Тим выглядел потрясенным. Самая адекватная реакция, наверное. Фесслер опустился в кресло, словно на электрический стул. Ли Саттон единственный не сдвинулся с места, зато нажал кнопку на своем микрофоне и сказал: «Шестьдесят секунд, Чак». Отпустил кнопку, отодвинул гарнитуру и всплеснул руками в сторону Бейсмана.

– Нам сейчас так нужна вся эта борьба за эфир, – язвительно воскликнул он, – прямо как дрель в башке!

Бейсман повернулся к нему спиной. Обхватил руками картотечный шкаф высотой ему где-то по пояс, прикинул его вес и начал подтаскивать к двери диспетчерской. Это была самая тяжелая физическая работа, которую он выполнял за последние годы. Бейсман напряг спину и почувствовал, как заныли мышцы вдоль позвоночника. Подавив болезненный всхлип, он продолжил толкать. Как только шкаф заблокировал дверь, Бейсман, пошатываясь, обернулся и увидел, как Ли и Фесслер смотрят на него.

– Фесслер, – тяжело дыша, проговорил Бейсман, – что бы из наших разговоров ты здесь ни услышал, ты это забудешь, понял? Расскажешь жене, детям, собаке, Санта-Клаусу – я найду тебя, воткну зубочистки в твои глазные яблоки и подам их под видом шведских фрикаделек.

Фесслер выглядел так, словно уловил суть происходящего, и, к его чести, воспринял это философски.

– У меня ужасная память, мистер Бейсман, – смиренно сказал он. – Все так быстро вылетает из головы.

Ли, казалось, парализовало от негодования. Он тряс пальцем над картотекой, пока не смог выплюнуть единственное бредовое обвинение:

– Это пожароопасно!

Бейсман указал на монитор.

– Весь мир в огне, Ли.

Репортаж Джоани Эббот подошел к своему мрачному завершению – Джоани выглядела совсем измученной на детской площадке, окруженной полицейской лентой. У Фесслера не было другого выбора, кроме как переключиться на Чака. Они втроем наблюдали, как Чак увидел красный свет камеры 2 и поднял лицо. Леденящее душу зрелище: худший импровизатор в их деле в эфире, причем без подстраховки в виде телесуфлера, сценария или режиссера. Ли надел наушники и нажал кнопку микрофона.

– Приготовьтесь, – сказал Фесслер. – Я работаю над перехватом «Канала 5».

Из динамиков диспетчерской донесся надтреснутый голос Чака Корсо:

– Мы… Мы…

Ли сделал паузу. Увидев отчаяние в глазах Личика, Бейсман подумал, не устроил ли он только что еще один «выстрел Янски». У Чака под столом не было пистолета, но там мог оказаться стакан, который тот мог разбить, а потом осколком перерезать себе горло. Ли и Фесслер, должно быть, думали о том же, а также о том, кто ломился в забаррикадированную картотечным шкафом дверь. Это точно будет полный…

Взгляд Чака прояснился. Он выпрямил спину.

– У нас прямая трансляция брифинга из Белого дома, – сказал он, – «Канал 8».

Бейсман видел, как Фесслер посмотрел на монитор «Канала 8» и узнал зал совещаний в Белом доме.

– Черт, – прохрипел Фесслер.

– Что это? – спросил Ли. – Что это за чертовщина, Бейсман?

– Включай, Фесслер, – сказал Бейсман.

– Не включай! – крикнул Ли. – Это приказ!

– «Канал 8», пожалуйста, – повторил Чак.

Фесслер бросил на Бейсмана встревоженный взгляд.

– Сделай вид, что ошибся, – подсказал Бейсман, – нажми не туда.

– Не надо! – закричал Ли, вскакивая со стула, явно намереваясь остановить Фесслера. Только он забыл про свои наушники; кабель туго натянулся и мешал ему, как собаке поводок. За те две секунды, что потребовались, чтобы вырвать штекер, Бейсман преодолел расстояние и нанес такой удар, какого не наносил со времен Чикаго, когда не проходило и полугода, чтобы он не защищался от нападок пьяного расиста.

Удар пришелся точно в цель, угодив Ли по рту. За влажным щелчком выбитого с корнем зуба последовало «кап-кап» крови. Голова Ли мотнулась в сторону, а колени двумя якорями грохнулись на кафель.

Боль пришла мгновенно. Бейсман поднял кулак – он был левшой – и обнаружил кроваво-красную ямку между первой и второй костяшками. Один из зубов Ли заставил его заплатить за этот удар. Кровь сперва застыла в ямке, словно стесняясь, а затем хлынула наружу, прочертив на полу короткую красную полосу – очередную цветную полоску. Бейсман сунул окровавленный кулак под мышку и повернулся к Фесслеру.

– Ты слышал, что он сказал. «Канал 8».

Напряжение, внезапная травма – все смешалось. Через минуту Бейсман обнаружил, что сидит в кресле Ли, и он совершенно не помнил эту минуту. Он попытался восстановить ее. Развязал галстук одной рукой и неловко замотал им неудачно расположенную рану. Сморгнул черные звездочки перед глазами и увидел на мониторе видеозапись из Белого дома, транслируемую в прямом эфире. Но это было не самое странное. В оцепенении Бейсман, казалось, видел со стороны, как сам смотрит видео. Наблюдал, как его смотрит Фесслер. И Чак. И вообще весь персонал WWN. Бейсман наблюдал, как видео смотрят все, и, несмотря на головокружение, в нем крепло чувство, о котором он уже и забыл, – гордость.

Мы переносимся на брифинг, к пресс-секретарю Тэмми Шелленбаргер. Она одета в свой обычный костюм лавандового цвета и стоит за трибуной. Все вроде в порядке, но мы замечаем, как глубоко ее ногти впились в дерево. Даже на «дрожащем» видео с низким разрешением видно, как побелели костяшки ее пальцев. Эта работа приносит кучу стресса, мы-то знаем. Обама сменил трех пресс-секретарей, Джордж Вашингтон измотал четырех, Клинтон – пятерых. Мы бы поддались искушению и поверили, что все в порядке, если бы не странная слизь, размазанная по эмблеме Белого дома. Похожа на йогурт, а может, и на смузи. Должно быть, кто-то его туда бросил, а значит, все далеко не в порядке.

Камера вращается, тот, кто ей управляет, передвигается. Мы видим ткань сбоку кадра. Неужели камера спрятана под пальто? Неужели самая важная пресс-конференция нашего времени транслируется с помощью глупейшей уловки начинающих частных сыщиков? На секунду нас ослепляет ряд прожекторов. В глубине комнаты мы видим осиротевшие штативы. Мы не знаем, как поступает сигнал с камер, но конференц-зал напичкан передатчиками, и, если Белый дом сегодня проявил небрежность в учете, их нельзя винить. Это очень важный день, который, говоря возвышенно, может печально войти в историю.

Камера направляется в центр зала. В конференц-зале Джеймса С. Брэди семь рядов кресел, каждый из которых шириной в семь стульев. Обычно все они заполнены, а в проходах и в задних рядах толпится с десяток других репортеров. Толпа неоднородна. Группа репортеров вскочила на ноги и в ярости налегает на кафедру Шелленбаргер; еще одна группа застыла у двери, как будто больше всего на свете хочет уйти; некоторые бродят, комкая в кулаках листки бумаги. Репортер из Bloomberg – первый человек, которого мы отчетливо слышим.

Bloomberg: Верните мне телефон! Я хочу, чтобы мне вернули мой телефон!

Шелленбаргер, ледяная статуя по прозвищу Снежная королева, сегодня не так холодна. Она вытирает пот с лица. Она выглядит ужасно, как и все прочие. Репортеры щеголяют в одежде, которая в любой другой день могла бы стать поводом для шуток о дресс-коде на вечернем телевидении. Журналист The Washington Post в футболке. Politico в кроссовках. Al Jazeera в кроксах.

Шелленбаргер: Вы все получите гаджеты обратно, когда…

ABC: Мы можем узнать, с чего все началось? Есть ли какая-то причина?

Шелленбаргер: Как я уже сказала, ССДС все отслеживает.

NPR: Сколько случаев было зарегистрировано? Есть ли у нас хотя бы приблизительная цифра?

Шелленбаргер морщит лоб. Мы с удивлением ощущаем ответную боль во лбу, что-то вроде сочувствия к Снежной королеве. Мы тоже не смогли ответить на самый простой вопрос сегодня и начинаем думать, что ответов у нас больше никогда не будет. Шелленбаргер делает вид, что листает бумаги, которые в таком состоянии вряд ли сможет прочитать.

– У меня нет… Последние статистические данные не совсем…

NPR: До хрена, верно? Таких случаев было до хрена. Именно об этом мы и собираемся сообщить.

Bloomberg: Один из ваших головорезов забрал мой телефон! В американской прессе разрешено мародерствовать?

USA Today: Как президент мог назвать эти нападения обычными?

Шелленбаргер: Подождите. Он не сказал «обычными». Я никогда не говорила, что он это сказал. Я сообщила, что мы следуем обычным процедурам.

BBC: Существуют ли обычные процедуры для подобного? Для мертвецов, которые возвращаются к жизни? Означает ли это, что Белый дом знал о такой вероятности?

USA Today: Это что, прикрытие? Так вот в чем дело?

Bloomberg: Вот почему они забрали мой телефон! Вот почему они забрали все наши телефоны!

Шелленбаргер: Мы не готовы подтвердить сообщения о… том, что вы говорите.

Reuters: Вы знаете, что у нас есть отделы по всему миру, верно?

NPR: Вам не нужно ничего подтверждать! Мы это подтвердили! Мы все, вашу мать, это подтвердили!

Wall Street Journal: Видите это? Это список. Больниц и моргов, превратившихся в места стихийных бедствий. На обочинах дорог создаются пункты неотложной медицинской помощи. Мы не видели ничего подобного со времен событий одиннадцатого сентября.

Шелленбаргер: Я знаю, что вы все сообщаете о… случаях непостижимого…

NPR: Разгуливающие по улицам мертвецы? Воистину непостижимо!

Шелленбаргер: Я думаю, мы все еще продолжаем исследовать, кто Они такие и чего хотят. И если мы начнем описывать Их как своего рода…

Univision: Это очень опасные слова, вы ведь понимаете? Они? Их? Для любого в этой стране, кто выглядит, говорит или ведет себя нетипично. Вы понимаете, что использование подобных выражений прямо сейчас может привести к еще большему количеству смертей среди гражданского населения?

Fox News: Возможно ли, что это акт радикального исламского терроризма?

Univision: Твою мать, вы издеваетесь, что ли.

Fox News: Так они, эти нападавшие, проявляют все признаки террористов-смертников или нет?

Univision: За исключением того, что люди, которые взрывают себя бомбой, обычно не мертвы изначально!

Шелленбаргер, похоже, почувствовала облегчение от этой внутренней перепалки. Она бросает взгляд направо, явно надеясь на передышку, но агент Секретной службы по-прежнему один, и, честно говоря, выглядит он тоже не особо хорошо. Спортивная поза, которой обычно придерживаются все агенты, уступила место опущенным плечам и расслабленным рукам. Не нужно бурного воображения, чтобы представить, как он будет стволом пробивать себе выход из Белого дома.

Bloomberg: Я ухожу! И если мне не передадут мой телефон, как только я окажусь в этом коридоре, к концу дня на вашем столе будет лежать иск о нарушении гражданских свобод!

New York Times: Госсекретарь Шелленбаргер. Вы созвали этот брифинг. Но вы не дали нам ничего, что мы могли бы предложить общественности. Люди должны знать, что делать прямо сейчас. Должны ли они забаррикадироваться в домах? Или попытаться обрести безопасность, сбиваясь в толпы?

Шелленбаргер: Вашим организациям был разослан документ с перечнем спасательных станций. Он регулярно обновляется. Я думаю, что жителям сельской местности следует отправиться к ближайшим станциям, да.

USA Today: Думаете? А почему не знаете точно?

Bloomberg: Дверь заперта. Какого хрена дверь заперта?

Мы слышим хруст. Все мы, по всей стране, слышим его. Глаза Шелленбаргер по-детски расширяются от удивления, и она поднимает правую руку. По ее запястью стекает темная струйка крови. Ноготь среднего пальца отогнут назад и торчит под углом в сорок пять градусов. Шелленбаргер сделала это сама, слишком сильно ухватившись за подиум. Но почему-то это хуже, чем если бы на нее напал тот придурок из Fox. Это самовредительство – то, чего в глубине души мы больше всего боимся: насколько все должно быть плохо, чтобы навредить себе от безнадеги?

Шелленбаргер: Простите… Я…

Она прячет окровавленный палец во влажном от пота кулаке и крепко сжимает его. Когда она моргает от яркого света, камера смещается, ловя удачный ракурс. То, что мы чувствуем к Снежной королеве сейчас, превосходит все наши прежние чувства. Мы хотим увести ее из этой духоты, залечить ее раны, показать наши. Возможно, поступив так, мы еще сможем спастись.

Пресс-секретарь, прищурившись, смотрит на трибуну и, судя по неуверенной улыбке, впервые по-настоящему видит представителей прессы, а журналисты, наверное, впервые по-настоящему видят ее. Улыбка Шелленбаргер грустна, и мы понимаем почему. Но, как и она, понимаем слишком поздно.

Шелленбаргер: Я… не могу сказать вам, что происходит. Потому что я не знаю. Не знаю, что это. Какая-то секта… или какое-то биологическое оружие… Но я просто… В конце концов, я просто рупор власти, понимаете? Что бы это ни было, это не дело республиканцев или демократов. Это не касается ни белых, ни черных, ни христиан, ни мусульман… Я знаю,что на свете много плохих людей, думаете, я слепая? Но они… не кусают друг друга. Они не едят друг друга. Это противоестественно. Мы одинаковые, все. Поэтому я и созвала этот брифинг. Просто напомнить это вам, пока не убежали и не забыли.

Наступает оглушительная тишина. Камера-камертон усиливает звук. Один репортер всхлипывает, другой молится по-арабски. Мы также слышим, как Шелленбаргер дышит, каждый вдох и каждый выдох – как шелест сухого тростника. Мы знаем, что все в комнате дышат именно так, потому что сами дышим так же. Шелленбаргер права. Взгляните на нас. Мы млекопитающие одного вида, дышащие одинаковыми и теми же легкими, способные обратиться друг к другу за спасением, укрытием и помощью.

Порвется последняя ниточка, и мы останемся одни, обреченные.

Fox News: Вы сказали, они едят друг друга?

Newsmax: Хотите сказать, что они каннибалы?

Washington Post, BuzzFeed, Politico, Al Jazeera, Bloomberg, ABC, NPR, USA Today, BBC, Reuters, Wall Street Journal, Univision, Fox News, New York Times, Newsmax, AP, CNN, CBS, McClatchy, MSNBC, The Hill, National Journal, Time, Daily Mail, Boston Globe, WWN – все они теперь толкаются, царапаются, дерутся. Людей охватил первобытный страх быть «потребленными», а не потребителями. Их внезапно потеснил низший класс, злой и голодный, получивший вдруг преференции.

Bloomberg: Откройте эту сраную дверь, ублюдки!

Одновременно с этим бессильным последним возгласом те, кто не ослеп от слез ужаса, видят, как в комнату входит глава администрации Белого дома, протискивается мимо агента Секретной службы и бочком подходит к Шелленбаргер. Он что-то шепчет ей на ухо. Три слова или скорее три буквы – WWN, – и их взгляды упираются прямо в объектив камеры. Глава администрации указывает пальцем и рявкает на агента Секретной службы, который, похоже, рад, что ему дали задание. Он подходит к камере. Изображение разворачивается в сторону двери, дергаясь сильнее, чем в руках Росса Квинси, но, как и орал корреспондент Bloomberg, дверь заперта. Последнее, что мы видим, – размытое лицо агента Секретной службы. Он так широко открыл рот, что мог бы съесть камеру и проглотить нас.

Когда эфир «Канала 8» прервался, WWN целых восемьдесят четыре секунды транслировал «мертвый эфир». Экран был черен, как могильная земля; возможно, мир в прямом смысле умирал. К этим очевидным эмоциям добавились практические аспекты: Тим Фесслер выглядел абсолютно потерянным, а Ли Саттон вообще только начал приходить в себя.

«Скоро они объединятся, – подумал Бейсман. – Они обязаны». Он собрался с духом для новой работы, напряг кровоточащую ладонь, саднящие руки и ноющую от боли спину, отодвинул картотечный шкаф от двери и вышел в толпу сотрудников студии, скопившихся на другой стороне, – эти тертые профессионалы от страха застыли и замолчали. Бейсман прошел мимо них в темную студию, отгородившись рукой, обмотанной пропитанным кровью галстуком.

Казалось, что пол под ногами качается, будто происходит беззвучное землетрясение, так что Бейсману с больными ногами приходилось двигаться быстрее. Он пробежал мимо площадки, где в свете софитов сиял Чак. От голода в животе заурчало. Промокший галстук, возможно, и замедлил кровотечение из раны между костяшками, но теперь кровь запульсировала, стремясь на свободу. Бейсман воспротивился и с этого момента жаждал только борьбы. Это был шанс расквитаться – за Шерри, за Янски, за все.

Он услышал нервный приближающийся стук каблучков. Рошель Гласс семенила к Бейсману из гримерки, где ведущим делали прически и макияж, застегивала на ходу перламутровый костюм, покачиваясь на восьмисантиметровых каблуках; расстегнутые ремешки туфель-лодочек болтались на щиколотках. Отсутствие завивки на волосах и эффектных теней на веках свидетельствовало о том, что Гласс спешила. Тем не менее ее глаза были похожи на две ракеты с лазерным наведением, нацеленные на Чака Корсо. Бейсман ускорил шаг. Гласс пришла без сопровождения, без продюсеров, без ассистентов. С таким же успехом они могли бы снова оказаться в том лифте, совсем одни.

Гласс заметила Бейсмана, только когда он преградил ей путь. Она резко остановилась, едва не врезавшись ему в грудь.

– Бейсман! Я вышвырну его из эфира, если ты сам не уберешь его задницу…

Правой рукой Бейсман толкнул едва заметную дверь справа от себя. Раненой левой он схватил Гласс за руку и вытащил на лестничную площадку.

20. Вспышка, ужас, секс

От двери до дальней стены было три метра. До лестницы, ведущей вниз и вверх, – метр двадцать. Все было белое: полы, лестницы, потолки, двери, – но выцветшего цвета яичной скорлупы, потому что даже в таких монолитах двадцать первого века, как башня CableCorp, лестничные площадки обходили стороной все, кроме самых отъявленных курильщиков и заядлых физкультурников. Так что годы потертостей от обуви, сигаретного пепла, раздавленных тараканов и пыли въелись в краску, как искаженные тени. Все лестничные площадки были стандартными, без окон, но с рядами розовато-фиолетовых флуоресцентных ламп, которые жужжали, как одурманенные пчелы, и придавали помещению мрачный вид скотобойни.

Дверь за ними захлопнулась, и у Бейсмана от холода бетона по коже пробежали мурашки. Он остановился у подножия лестницы и подтолкнул Гласс вперед. Она пошатнулась на высоких каблуках и оперлась о дальнюю стену. Схватилась за руку в том месте, где Бейсман ее сжал, и изумленно уставилась на него.

– Знаешь, чем нынче грозит подобное прикосновение на работе, Бейсман?

– Думаешь, мне есть до этого дело? Вот сейчас?

– Естественно, нет. Потому что я не буду подавать в суд, и ты это знаешь. – Она стряхнула пыль с рукавов. – Я нахожу твою прямоту довольно освежающей. – Она погрозила пальцем. – Но предупреждаю. Если ты так сейчас обходишься с молодыми женщинами, дружище, твои часики тикают. Честно говоря, я ожидала от тебя большего, Бейсман. Ты ведь тоже из низшего класса. Видимо, член превыше всего. Эх, мужики, все до одного катитесь по наклонной.

– Туда катятся все.

Гласс скрестила руки на груди и сверкнула глазами.

– За тем брифингом для прессы ты стоял, не так ли?

– Да.

– Ты проиграл при Юнитасе один раз и реагируешь так? Ребенок. Чуть ли не младенец. – Гласс погрозила кулаком, излюбленный жест ее «божеств». – Ты знаешь, какую работу я проделала, чтобы завоевать доверие президента? Чтобы получить доступ, который есть только у меня? Конечно не знаешь! Потому что ты застрял в шестидесятых! В каком-то воображаемом мире, где царят гражданские права и нужно давать отпор власти! У меня для тебя новость, Бейсман. Ты и есть власть. Ты создал всю эту систему, когда я еще в куклы играла.

Лестничная клетка эхом отражала от бетона все звуки, ее голос набрал резкости и доносился до Бейсмана как будто одновременно из дюжины ртов клонов Рошель Гласс, созданных для того, чтобы превратить остаток его жизни в пытку. Менее значительные звуки тоже нашли раздолье. Жужжание, писк, свист, гудки – телефоны у них обоих надрывались, как дети, на которых не обращают внимания.

Но Бейсман понял, что этот разговор – игра Гласс, в которой она достигла совершенства. Как бы то ни было, он слышал лишь пульсацию крови в ушах, отдающуюся в рану на руке. Ударить Ли было приятно. И укусить Шерри – тоже. Когда Рошель Гласс направилась к двери, эти ощущения захватили его.

– Привет, Кваме, это Рошель Гласс, – заговорила она в трубку. – Боюсь, мне нужна помощь. Мы с Натаном Бейсманом в…

Ударил ее скорее не исполнительный продюсер Натан Бейсман, а примитивный мужчина, вернувшийся к мышлению инстинктами. Его удар пришелся не в телефон – примитивный человек не интересуется гаджетами, – а по правой щеке Гласс. Телефон полетел вниз по лестнице, ударяясь о стены и пол, как хоккейная шайба. Мгновение спустя и сама Гласс упала, неуклюже скатившись по ступенькам, как мешок с бельем.

Бейсман знал, что эти три секунды означают конец его карьеры. Что ж, так тому и быть, всем карьерам сейчас конец, он понял это после первого просмотра пленки Квинси. Он резво погнался за Гласс по лестнице, как в двадцать с небольшим, перепрыгивая через три ступеньки, налетел на Гласс в тот момент, когда она ударилась о нижнюю площадку, и всем своим весом навалился ей на спину. Они врезались в стену. Одна из туфель Гласс отлетела, как и телефон. У нее подогнулись колени. Бейсман виском ударился о бетон. Они лежали, тесно прижавшись друг к другу, на холодном полу – кошмар отдела кадров, превосходящий все мыслимые сценарии о домогательствах на рабочем месте.

Волосы Гласс попали Бейсману в рот, и он почувствовал горечь лака. Несмотря на то что Гласс была ограничена в движениях, она ударила его локтем под ребра. Бейсман обхватил извивающееся тело, пытаясь просунуть руки под ее грудь, где, как он знал, был зажат телефон. Движением безжалостного захватчика он прошелся по предплечьям, груди и животу и наконец наткнулся на пластик. Телефон вывалился, но Гласс накрыла его рукой, и теперь они боролись за гаджет, как жрецы ацтеков за энергию извлеченного человеческого сердца.

– Кваме… Лестница в студии… Помо…

Бейсман изо всех сил сжал ее запястье ожидая, что Гласс выронит телефон. Она высвободила другую руку и дернула его за большой палец. Расселина между костяшками стала шире, кожа разорвалась, как хлеб. Хлынула горячая кровь. Развязанный, промокший галстук был бесполезен, символ профессионализма болтался, как вырванные внутренности.

Боль была невыносимой. Бейсман закричал. И то, что он закричал прямо Гласс в ухо, довершило ситуацию вместо насилия – она ослабила хватку. Бейсман вырвал телефон у нее из рук и посмотрел на него – веселенький розовый гаджет, зажатый в окровавленной руке. Он швырнул его вниз по лестничному пролету, и телефон с хрустом разлетелся на осколки.

Гласс не стала терять времени даром. Она перевернулась на спину и яростно задвигала ногами, оказавшись в итоге вжатой в угол. Закрыла лицо руками, чтобы защититься от того, что будет дальше. Бейсман смотрел, как она хватает ртом воздух, и понял, что тоже задыхается. Казалось, мышцы под кожей горели, а сердце так колотилось, что совершенно сбилось с ритма. Может, приступ?

Гласс замахала руками, привлекая его внимание.

– Прекрати! Пожалуйста! Бейсман!

Бейсман понял, что раскачивается над ней, как кобра.

Кровопотеря, должно быть, лишила его остатков здравого смысла. Бейсман подумал, что такое сплошь и рядом, тысячи людей по всему миру страдают, когда здравомыслие покидает их вместе с кровью. Он прижал разорванную руку к груди и попытался сфокусировать мутный взгляд сквозь слезы боли.

– Ты не хочешь, чтобы я вела эфир, – выдохнула Гласс. – Хорошо. Отлично. Но я не могу здесь оставаться, как и ты. В конце концов мы должны встать, как взрослые люди, и вернуться в студию. Верно?

У Бейсмана отнялся язык. И хорошо. Слова могли обернуться против него. Гласс рассмеялась слишком громко, явно пытаясь переманить психопата на свою сторону. Вот только Натан Бейсман психопатом не был. Нет, он был защитником народа, свободной прессы.

– Ладно, мы можем посидеть здесь еще немного, – успокаивающе сказала Гласс. – Переведем дух. Знаешь, Бейсман, я помню нашу первую ссору. Мило, да? Я была новенькой и наглой, сказала, что одиннадцатое сентября – это лучшее, что случилось в истории новостей. Ты не согласился. У нас был грандиозный скандал, прямо на глазах у всех. Помнишь, Бейсман?

Его глаза высохли, зрение обострилось. Разбитые губы Гласс растянулись в улыбке. Ее виниры потемнели от крови. На шее и запястьях виднелись длинные розовые царапины. Прическа и макияж были испорчены. Ее состояние напомнило Бейсману о Шерри, особенно по утрам. Все мы одинаковы, вылезая из постели: уязвимые, растрепанные, все еще верящие в приснившееся.

– Я говорила о бегущей строке и графике, о том, что атаки – ну, упростили ситуацию, понимаешь? Нам больше не нужно было заморачиваться с нюансами. Я не топила за свою партию, я была патриоткой! – усмехнулась она. – Удивительно, как легко видишь свои ошибки, когда тебя сталкивают с лестницы.

«Она вербует тебя, – сказал себе Бейсман. – Как завербовала миллионы».

– Я рассматриваю людей как совокупность цифр, – сказала Гласс. – Это плохо, знаю. Ты сам мне об этом сказал, Бейсман. Сказал, что у каждой цифры были мама и папа. Я часто об этом думаю. Никогда не забуду, как Юнитас заявил, что WWN – «создатель контента», и ты пришел в бешенство. Что ты сказал? В то время как остальные сидели и зевали? Помнишь?

На глаза Бейсмана снова навернулись слезы, на этот раз от волнения. Возможно, переняли эстафету, когда кровь иссякла.

– Новости… – Его голос надломился и дрогнул.

– Новости – это… – подсказала Гласс.

– Новости – это для тех, кто способен анализировать, – сказал Бейсман. – А контент…

Гласс кивнула. Бейсман откашлялся, чтобы прогнать слезы.

– Контент, – сказал он, – для тупого стада.

Гласс приняла более удобную позу.

– С тех пор ты раз пятьдесят спрашивал меня: «Что пойдет в эфир?» Я всегда говорила, что мы освещаем то, что получает рейтинги, а рейтинги получают триггеры. Вспышка, ужас, секс – то, что заставляет работать амигдалу. Но ты говорил, что, рассказывая о Бене Хайнсе, мы игнорируем очередного черного, застреленного в гетто. А значит, всем плевать, а значит, жизнь в гетто не становится лучше, а значит, когда что-то происходит, как сегодня, никто не удивляется, что дело было в гетто. Что бы ни произошло, мы в этом виноваты. А эти триггеры? – Гласс улыбнулась. – С таким же успехом это могли быть мясные крюки, верно? А на них – большие, кровоточащие куски мяса.

Гласс осторожно положила руку на одну из своих слетевших туфель. Жемчужного цвета, как и ее костюм. Ремешок на щиколотке порвался. Каблук, сужающийся к концу, походил на рожок мороженого. Эти лодочки стоили больше тысячи долларов. Гласс погладила туфлю, словно та была символом всех неудачных решений, которые она когда-либо принимала.

– Давай как ты предлагал в лифте, – тихо сказала она. – Давай работать вместе. Поддержим Чака, это сейчас важнее, чем рейтинги. Важнее, чем кто-то из нас.

Бейсман почувствовал, как у него все внутри задрожало, а отдельные мышцы даже заныли. Если ему удалось убедить Рошель Гласс, то кто сказал, что мир безнадежен?

Он позволил себе улыбнуться, и тут в лицо ему прилетел каблук. Его голова с хрустом ударилась о перила. Когда Гласс выдернула восьмисантиметровый каблук, Бейсман ощутил зубами свежий воздух лестничной клетки, проникавший через рваную дыру в щеке. Рот наполнился кровью, а та хлынула в носовые пазухи и в горло.

Он выплюнул в Гласс длинную красную струю. Каблук ударил его в лоб, и Бейсман ударился головой об пол. В розово-фиолетовом свете флуоресцентных ламп он заморгал, услышал собственный стон и почувствовал, как по лицу течет горячая кровь.

– Мразь. – Из голоса Гласс исчезло всякое тепло. – Заманиваешь женщину вдвое меньше себя и все еще думаешь, что ты хороший парень? Ты жалкий кусок дерьма. С тобой покончено. Ты для меня мертв. Пустозвон, который делает вид, что знает все на свете. Чертова сексистская обезьяна.

Ох, зря она сказала это слово. У него рана в щеке. Рана на руке. Кто знает, какие еще раны ему предстоит получить. Но «обезьяна» – хуже всего, это всколыхнуло память о Чикаго и дразнилках: горилла, ленивая макака, бабуин.

Его правая рука, здоровая, нащупала лодыжку Гласс и потянула. Гласс упала, ударившись локтем, коленом, ключицей и бедром. Бейсман закашлялся кровью, втянул воздух. Да, он сейчас может показаться мразью. Но Юнитас хорошо сказал, это «мразь против еще большей мрази». Бейсман знал это, Гласс тоже. И сейчас она вопила как сирена, самая настоящая. Логично: он практически восстал из мертвых.

Гласс лежала, растянувшись на лестнице. Она брыкалась, но пинки босыми пятками причиняли Бейсману лишь незначительную боль. Бейсман взобрался по ее ногам, как по лестнице. Черты ее лица были как у ротвейлера, зубы обнажились до окровавленных десен, рот был полон слюны, лицо порозовело и покрылось испариной. Гласс была зла и неуправляема. Несмотря на весь ее подстрекательский диалог, на всю демагогию, сейчас у нее остался только звук «ххннн» сквозь зубы.

Бейсман почувствовал невероятный прилив радости. Выражение лица Гласс было таким странным, что он даже не сразу понял: она боится. Рошель Гласс была напугана, а он был рад. Так или иначе, Бейсман и Гласс, левые и правые, всегда пожирали друг друга.

Бейсман зажал ее брыкающиеся ноги своими, отвел ее руки в сторону и вонзил зубы Гласс в горло. Поразительно, как быстро он ощутил на зубах плоть. Алой крови же нужно было время, чтобы просочиться, и вот наконец Бейсман смог почувствовать ее вкус. Теперь он был как ротвейлер. Мотал головой, пока не вырвал мышцу, а потом плевался, плевался, плевался. Черная кровь брызгала во все стороны, а Гласс стонала, стонала, стонала. Судорожные вздохи перешли в бульканье, и она поникла. Пальцы осторожно обхватили разорванное горло, словно желая не остановить кровь, а приласкать, узнать, на что похожи смерть и рождение, уход и приход, путаница на перекрестке, тропа в никуда, по которой все они скоро пойдут.

21. Упыри

У Чака зачесалось лицо. Это началось в тот момент, когда в «мертвом эфире» замигал красный глаз камеры 2. Подобно солнцу, поднимающемуся над горным хребтом, на мониторе всплыло его отражение, и в те первые мгновения, когда Чак пытался не чесаться, он заметил, что в полумраке подвала происходит нечто странное.

Паника, которая сорвала брифинг в Белом доме, распространилась по WWN, как ядовитое облако. Люди злобно спорили друг с другом. Толкались и дрались. Половина членов съемочной группы исчезла со своих мест, некоторые – навсегда: не опознать толпящихся у лифта было невозможно. Одним из ушедших был оператор камеры 1: камера была наклонена к осветительной сетке, словно в задумчивости.

Любой ведущий умел игнорировать зуд. Чак сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Он ведь попросил «Канал 8». Теперь ему предстояло отвечать за результат. Но справится ли он? Воспоминания о паршивом утре были еще свежи. Он все испортил, и, учитывая, что его, скорее всего, уволят с «Канала 8», это может стать последним провалом в его жизни. Чак сморщил зудящий нос и коснулся наушника.

– Ли?

Он не ожидал ответа. Чак чуть не рассмеялся: им придется отказаться от экрана с надписью «Работает команда канала», если у них не останется команды.

В наушнике раздалось придыхание.

– Чак, – прохрипел Ли, кашляя. Ли что, ранен? Неужели Бейсман совершил что-то жестокое? Он всегда был полубезумным, так что ожидаемо. Влажный кашель усилился, стал еще отвратительнее. Шипящая слюна – или что-то более густое – забрызгала микрофон Ли.

– Мы ведем запись брифинга, – пробормотал он. – Собираемся разослать это по всем каналам, каким только сможем. Бейсман был прав. На хрен конкуренцию. Мы все должны быть вместе в этом деле. – Он сплюнул, и что-то твердое – зуб? – ударилось о микрофон. – Это займет несколько минут. Если хочешь что-то сказать, Личико, говори. Это твой момент. Давай. Ты заслужил.

Это было нелепое предложение. Чак не хотел ничего говорить; все, чего он хотел, – это присоединиться к потоку эвакуированных и убраться отсюда к чертовой матери. Но последнее, что он сказал Бейсману, врезалось ему в память. Эта грустная мольба: «Моя карьера». Какая карьера? Да со всей профессией может быть покончено.

Тишина изолированной телевизионной площадки в ожидании начала эфира всегда ощущалась Чаком как тиканье бомбы: невозможно проконтролировать, что может сказать человек. Его наушник был нем. Телесуфлер был слеп. Не было ни стажера, передающего ему страницы сценария, еще теплые от принтера, ни Бейсмана, поддерживающего его, – Чак был один. Он пододвинул ноутбук поближе и настроил экран. ChuckSux69 всегда был рядом, готовый высказать свое мнение о том, что должен говорить Чак.

Прежде чем оживить компьютер, Чак успел разглядеть свое лицо на темном экране. Чернильно-черная кожа, угольно-черные глаза – это было лицо сгнившего трупа. Отражение его будущего или, что еще хуже, отражение того, чем Чак был прямо сейчас. Манекеном с потухшими глазами и безвольными конечностями, который говорил чужими словами, передавая чужие послания. Его чернильно-черное лицо могло бы быть орехом, а он – Пиноккио: здесь наконец появился шанс стать настоящим мальчиком, а не Личиком с прической и подтяжками лица.

В шуме потасовки Чак услышал предательский крик ChuckSux69, заглушенный воем меньших демонов форума, пожиравших друг друга заживо.

Боже, как у него чесалось лицо. Но руки были заняты другим. Чак переключился на новое окно, стараясь не обращать внимания на дрожь в пальцах, и открыл строку поиска. Прямой эфир, друзья. Миллионы американцев смотрят, как он печатает, нажимает на клавишу Backspace и ждет результатов поиска. Наблюдают, как он щелкает мышкой. Наблюдают, как он читает. Тишина была подобна мертвому киту, который вот-вот взорвется под палящим солнцем. Чак вывел на экран ноутбука калькулятор, перечитал нужный отрывок, прочистил горло и посмотрел в камеру 2.

– Каждую секунду умирают два человека, – сказал он.

Никогда еще открытие рта не требовало от Чака такой смелости, даже перед хирургами-стоматологами-косметологами с их огромным арсеналом ретракторов, экскаваторов, стамесок и бормашин.

– Это сто двадцать смертей в минуту, – продолжил он. – Семьдесят две сотни смертей каждый час, сто семьдесят две тысячи восемьсот смертей каждый день, шестьдесят три миллиона семьдесят две тысячи смертей каждый год. В нормальные времена. В нормальные.

Свет стал ярче, закрывая ему обзор на побег персонала? Или оставшиеся члены команды застыли на месте, пораженные тем, что только что сказал Личико? Чаку показалось, что он видит, как сквозь мрак десятки глаз, застилаемых слезами, смотрят на него. Со страхом, но и с надеждой, как никто не смотрел на него с 11 сентября 2001 года. Сейчас, как и тогда, Чак знал, что нет смысла в ложных заверениях. Он должен был стать тем, кем ChuckSux69 в конце концов не смог стать: РАССКАЗЧИКОМ ПРАВДЫ.

– Речь идет о том, – сказал он, – что большинство из этих ста двадцати смертей в минуту сейчас приводят к дополнительным смертям. Итак, цифры, которые я привел, – Чак так и хотел сказать «хреновые», «необъективные», но правильное слово вырвалось само собой, – занижены. Если мертвецы убивают людей, то число погибших будет продолжать расти («явно», «сильно», «по экспоненте») в геометрической прогрессии.

Сомнений больше не было: теперь все в студии наблюдали за происходящим, некоторые выглядывали из кабинетов. Если сотрудники WWN верили его словам, то и публика тоже. Чак глубоко вздохнул и положил руки на холодный стол без сценария. Он ждал, что упадет в обморок. Но этого не произошло. Чак впервые в жизни говорил от чистого сердца, чего никогда не было даже при интимной близости с Арианной, Любицей, Наталией и Джеммой. Это было волнующе, как истекать кровью в горячей ванне: никакой боли, только головокружение, и времени в обрез.

– Дамы и господа, – сказал он. – Меня учили удерживать ваше внимание. Нас всех учили удерживать ваше внимание. А это значит, что я не выполнил первое правило Ковача и Розенстила. Позвольте объяснить. На учебе мы читали книгу «Элементы журналистики» Ковача и Розенстила. Ковач и Розенстил выработали набор принципов, которые вы, сидя у экранов телевизоров, ожидаете от журналистов. Нам пришлось их заучить. Я собираюсь поделиться ими с вами. Я думаю, важно, чтобы мы согласовали их до того, как произойдет то, что произойдет.

Все могло бы быть более гладко, но в кои-то веки Чак смог отмахнуться от самокритики, как от назойливой мухи. Он никогда в жизни не чувствовал себя хуже – чертов зуд, – но никогда не чувствовал себя и сильнее. Он словно парил, только кабели микрофона на лацкане удерживали его на столе.

– Первая обязанность журналиста – говорить правду. Вот почему я показал вам тот брифинг в Вашингтоне. Вот почему, пока я здесь сижу, я не буду ничего приукрашивать.

Чак ждал, что Ли прикажет ему покончить с этим дерьмом о конце света, но Ли либо изменился так же, как и Чак, либо сбежал. Если второе, Чак не собирался следовать его примеру. Он нес истину и, пока кто-нибудь не оттащит его от стола, будет сотрясать воздух.

– Ковач и Розенстил говорили, что новости в первую очередь должны быть верны своим гражданам. Мы не справились с этим. Я не справился. Посмотрите, где все началось. В гетто. В домах престарелых. Вы думаете, мы были верны этим людям? Когда мы говорим о пропавшей белой женщине, то знаем о ней все. Какую марку одежды она носила. Какую музыку любила. Мы будем говорить о ней месяцами. Если погибнут люди в гетто? Да плевать. Один день в эфире, максимум два. Мы придумали коды, которые объяснят вам почему. Мы говорим «гетто», чтобы не говорить «черные». Думаете, мы верны гражданам? Нет. Мы верны деньгам. И если наша невнимательность является причиной того, что все началось там, где началось, и того, что никто не может это остановить, тогда даже не знаю. Может, это мир очищается. Может, так должно было случиться.

Помехи в наушнике. Ли оживился, ну или инфраструктура рушится из-за системного сбоя во внешнем мире. Чак предпочел не знать; он вытащил наушник, и на этот раз процесс напоминал перерезание пуповины.

– Больше всего мне запомнилось у Ковача и Розенстила вот что: репортеры должны прислушиваться к совести. Именно так я и поступаю. Но дело не во мне. Дело не в том, чтобы исправить то, что я натворил в прошлом. – Он рассмеялся и был удивлен, что у него на глаза навернулись слезы. – Как я мог так думать? Мне стыдно.

Из задней части студии донесся негромкий «бабах», и дверь, ведущая, как полагал Чак, на лестничную площадку, открылась. В фиолетовом свете появилась фигура, в которой он узнал Натана Бейсмана, и радость согрела Чака. Если это и был его последний эфир, то ответственности теперь меньше, и за это он благодарил Бейсмана. Чак возобновил лучшую передачу в своей карьере – хотя бы для того, чтобы доказать Бейсману, что доверился тому ведущему.

– Мне не нужны Ковач и Розенстил, – сказал Чак. – Зачем нам книга, чтобы принять ответственность? Такое чувство, что мы бродим во сне по сказочному миру, в котором, как мы убедили себя, все работает как надо. Может быть, уже слишком поздно, но по крайней мере мы просыпаемся.

Бейсман приближался, двигаясь против толпы. Чаку не терпелось разглядеть его получше: он знал, что Бейсман одарит его довольной улыбкой. Точно такую же гордую, скрытную ухмылку Чак обычно получал от своей итальянской бабушки. Он уже очень давно не вспоминал об этой пожилой женщине. Чак улыбнулся, но не так, как велел консультант по имиджу, заставляя его демонстрировать зубы всего на полсантиметра. Эта улыбка была достаточно широкой, чтобы Чак почувствовал, как прожекторы нагревают его виниры.

– Я улыбаюсь. Знаю, это странно, но пресс-секретарь Шелленбаргер сказала, что мертвые едят живых, и это напомнило мне о том, что говорила бабушка. Она была суеверной, всегда крестилась, проходя мимо кладбищ. Она была уверена, что там творятся какие-то гадости. – Зубы снова нагрелись, хоть какое-то тепло в царстве ужаса. – Бабуля использовала слово «упыри». «Не ходи рядом с кладбищем, Чаки, там упыри, они тебя схватят». Похоже, бабуля была права. Там были упыри, и они выбрались наружу.

Краем глаза он заметил, что движение возобновилось: люди снова начали уходить. Чак считал это доказательством крутости своей работы. Пусть те, кому плевать на долг, уходят. Зои Шиллас больше незачем производить впечатление на своего босса. Выбирайся, пытайся жить, сколько осталось.

Бейсман почти добрался до камеры 2, все еще оставаясь в темноте. Его плечи поникли, когда на лестничной клетке вспыхнул свет и дверь снова открылась, впуская второй знакомый силуэт – Рошель Гласс.

Она тут же двинулась к Чаку. Ничего удивительного: Бейсман сказал, что Гласс хочет занять его место.

Отдаленный щелчок: ожил Ли.

– Личико? Личико?

Чак поднял наушник и вставил обратно.

– У нас на проводе Октавия, – всхлипнул Ли. – Можешь в это поверить? С ней все в порядке. С ней все в порядке, Личико. Ты поговоришь с ней? У нее есть новости, которым ты не поверишь.

Чак испытал огромное облегчение. Октавия Глостер, их старший репортер, была всего лишь одним человеком, но она была жива и боролась. Для начала неплохо. Он ухмыльнулся.

– Дамы и господа, у нас хорошие новости, – сказал Чак. – Отличные новости, как раз когда они нам очень нужны. Мы выходим в прямой эфир с… ну, пусть она сама представится. Она расскажет нам кое-что об упырях. Думаю, вы будете рады услышать ее, как и я. Привет, ты меня слышишь?

Не желая, чтобы интернет когда-либо снова вводил его в заблуждение, Чак отодвинул свой ноутбук. Свет прожекторов отразился от металлического корпуса и попал прямо на лицо Натана Бейсмана. Его губы были залиты кровью, сочившейся из дыры в щеке. Бейсман зажимал рану рукой, которая выглядела едва ли не хуже. Лоб напоминал бугристую, блестящую сливу. Бейсман выглядел как мертвый, но не был упырем. Он кивнул Чаку, смахивая кровавую слюну с лица.

– Алло? – позвал Чак. – Октавия? Ты там?

Рошель Гласс вышла на съемочную площадку, оказавшись прямо перед камерой 2. Ее нога зацепилась за штатив, движение замедлилось. Руки были вскинуты, а пальцы слепо цеплялись за что попало. Можно было оправдать все это, но не опущенную голову Гласс. У нее были недостатки, но по жизни она шла с гордо поднятой головой, вынюхивая слабых.

Постепенно голова приподнялась, обнажив горло Гласс: зияющая дыра, кожа полосами, обвисшие пурпурные мышцы, розовая впалая трахея, глоточный нерв словно покрыт перышками. Следующий шаг Гласс вверг Чака в ужас. Он уставился на нее. Глаза Гласс стали белыми как молоко. Брызги слюны колыхались, как декоративные бусы. Одна ниточка слюны коснулась его ноутбука и зашипела.

– Привет, Чак.

На мгновение Чаку показалось, что это голос Гласс, капля здравомыслия, вытекающая из скрежещущего зубами безумия. Но затем он узнал Октавию, ее голос звучал у него в ухе, как островок безопасности. Чак не выдержал: оттолкнулся от стола, несмотря на то что наушник и микрофон на лацкане связывали его, как пленника.

Бейсман прыгнул на Гласс, по его лицу текли кровавые слюни, но прыгнул неудачно и исчез из виду. Гласс забралась на вожделенный стол ведущего, развернув разорванную спинку своего пиджака лицом к миру, и жадно застонала, извергая шипящую слюну цвета шелковицы. Она вытянула руку, и заостренные ногти оцарапали щеку Чака, на миг уняв дикий зуд, глубоко укоренившийся в теле. У него мелькнула дикая мысль: надо позволить Гласс сделать самое сложное, сделать первый надрез ногтями, после чего можно будет оттянуть лицо и увидеть, что именно скрывалось под его кожей все это время.

– Ты здесь, Чак? – спросила Октавия. – Все ушли?

Гласс плюхнулась на колени Чака. Ее жемчужный брючный костюм с треском разошелся на спине. Острые ногти запутались в тонких, выпрямленных волосах Чака, уложенных в пучок. Он отстранился, мышцы шеи напряглись, но при этом он продолжал говорить, потому что это был эфир. Взял Гласс за изуродованную шею и оттолкнул назад.

– Дамы… и господа… оставайтесь с нами, – прохрипел Чак. – Впервые за всю мою карьеру… я не знаю, как это… обернется. – И безотчетно добавил: – Я совершенно потрясен.

Бабах и вжух

22. Упокой всякия смертную плоть

Когда лейтенант-коммандер Уильям Коппенборг, капеллан авианосца «Олимпия», услышал шесть корабельных свистков и крик старпома из настенной рации: «Человек за бортом, человек за бортом!» – его первая мысль была постыдно тщеславной. «Старпом говорит обо мне. О моей душе. Она упала за борт и опускается на дно морское».

Он стоял в часовне. Потолок высотой два с половиной метра, металлические складные стулья и тусклые лампы дневного света создавали даже у самых жизнерадостных моряков впечатление, что они на пороге смерти, и это больше походило на подпольное собрание «Анонимных алкоголиков», чем на место, где должно происходить что-то святое. После высадки трех десятков моряков в Перл-Харборе – последняя остановка «Олимпии» перед завершением шестимесячного срока службы – численность экипажа авианосца сократилась до 5102 человек, но среди них все еще хватало тех, кому нужна была вера. Стены часовни не были украшены, чтобы было удобнее обслуживать представителей разных конфессий. В состав экипажа «Олимпии» входили, в частности, представители иудейского, мусульманского, протестантского и католического вероисповеданий.

Занимая должность капеллана, Коппенборг был отцом Биллом для постоянных посетителей службы, «падре» для старожилов, «капсом» или «капелем» для тех, кто любит фамильярничать, и просто «сэром» для бойцов ранга Е-1 и Е-2, слишком ошеломленных первым рейсом на авианосце, чтобы помнить тонкости военно-морского этикета. Однако прямо сейчас отец Билл был никем и ни для кого, безымянным жалким существом, страдающим в чулане часовни. Его брюки лежали на стопке Библий, а под ноги был подложен пакет для мусора, чтобы туда капала кровь. Он водил канцелярским ножом по своему бледному обнаженному бедру.

БАБАХ! ВЖУХ!

На взлете самолеты – будь то «Хорнет», «Хоукай», «Гроулер» или «Грейхаунд» – шумели одинаково оглушительно. Часовня находилась на второй палубе, прямо под взлетно-посадочной полосой, и при каждом взлете, примерно раз в тридцать секунд, все помещение тряслось, как гигантский маракас. Складные стулья, свободные от давления тел, тоже шатались. С кафедры скатывались книги церковных песнопений. Со стены осыпалась краска. Отцу Биллу казалось, что он слышит, как крошатся облатки для причастия в ближайшей коробке.

Когда-то эти звуки приносили утешение. Были чем-то потусторонним, напоминанием о чем-то большем, о высших силах. Здесь, в чулане, «бабах» был ударом наотмашь по лицу, а «вжух» невидимым ботинком вышибал воздух из легких.

Когда отца Билла не ослепляли жгучие слезы, он использовал этот грохот в своих интересах, вонзая нож в бедро во время «бабах» и проводя им поперек во время «вжух». Отец Билл наслаждался этими ощущениями, стараясь справиться с собственной болью, а не терпеть мучения разочарованного Иисуса Христа, который нависал над ним, глядя с подвешенного наверху распятия. Казалось, шипы его тернового венца, словно иглы, впиваются в кожу головы отца Билла.

– Человек за бортом. Время: плюс один, общий сбор, общий сбор! – снова закричал старпом.

Полеты только начались; предстояло еще несколько взлетов, прежде чем палубная команда сможет безопасно остановить катапульты. Поднеся лезвие ко рту, отец Билл слизнул кровь – соленый вкус наказания, – взял марлевый рулон и начал бинтовать бедро. Бинты мгновенно промокли насквозь, кровь все равно шла, и отец Билл почувствовал легкое беспокойство: возможно, он слишком много раз резал рубцовую ткань, и, когда он через несколько минут прибудет на общий сбор, кровь проступит на штанах, как моча, – доказательство той скверны, что овладела им.

Жизнь на борту авианосца была шумной, грязной и тесной; то жара, то холод. Но до последних месяцев отец Билл ни разу не жалел о том, что двадцать один год назад принял назначение на пост офицера Военно-морского флота, военного капеллана. Это вдохновляло. Он крестил моряков на рассвете в ванне на летной палубе, получал молитвенные просьбы, которые удивляли и трогали его. Находил радость в ежедневных проповедях, независимо от того, насколько немногочисленной была паства. Помогал морякам всех рангов в их личных трудностях.

Вот тут-то все и пошло наперекосяк. Через три недели после того, как «Олимпия» приступила к нынешнему рейсу, тоскующий по дому боец, готовый отдать свою жизнь Господу, передал отцу Биллу мятый номер порножурнала под названием «Свежее мясо». Конфискация была обычным делом. Большинству из пяти тысяч моряков, находившихся на борту авианосца, было от восемнадцати до двадцати пяти лет, но романтические отношения были запрещены, а сексуальные контакты считались наказуемым деянием. Десятилетия назад было много так называемых учебных фильмов, на самом деле – любительской порнухи. Эти диафильмы, а позже и видеокассеты были заменены веб-сайтами, многие из которых были заблокированы «фильтрами» Военно-морского флота.

Это создало пространство для старомодных порножурналов. Отец Билл предполагал, что половина армейских шкафов здесь была заставлена этими дешевыми непристойностями. Во время каждой командировки несколько моряков, испытывающих чувство вины, сдавали свои грешные припасы.

В чулане часовни у отца Билла был сейф – коробка из пробкового дерева с маленьким висячим замком. В нее он складывал все порноматериалы, когда был в море. Периодически, во время пребывания на суше, он опустошал сейф, чтобы сжечь его содержимое. Hustler, Barely Legal, Cheri, Gallery, Swank – за двадцать один год он ни разу не касался этих журналов, если только их не требовалось уничтожить. Но когда мучимый чувством вины боец вручил ему выпуск «Свежего мяса» и ушел, отец Билл поступил иначе, сам не зная почему.

Когда отец Билл открыл журнал, его словно обдало огнем.

Уильям Коппенборг был очень юн, когда посвятил себя Богу, и ему нечего было толком вспомнить о ранних годах. Он никогда не был с женщиной, никогда не видел ее обнаженной.

Мужчины, достигшие успеха в духовенстве, находили способы успокаивать свою похоть. Метод отца Билла состоял в том, чтобы представить себе, как грязь сыплется в яму, погребая его желание под тоннами земли. Когда он увидел первую фотографию в «Свежем мясе» – обнаженную женщину в туфлях на высоких каблуках, стройную, с блестящей от пота кожей, сидящую на корточках над пенисом, покрытым венами и узловатым, как ствол лысого кипариса, – его похоть вырвалась из могилы.

Отец Билл переворачивал страницу за страницей, морщась от бумажных порезов, хотя и не видел на пальцах никаких ран. Его яички ныли, пульс участился. Член, вечно болтавшийся в виде простой выделительной трубки, раздулся и уперся в бедро.

Из-за этого начали возникать проблемы во время богослужений. Отец Билл гордился тем, что верил в то, что проповедовал – это помогало ему набирать громкость, необходимую, чтобы перекрикивать «бабах» и «вжух», – но рассуждения о святых и апостолах не шли ни в какое сравнение с губами, сосками и вагинами, которыми, как грибком, обрастал его мозг. Члены паствы трижды прерывали проповедь, чтобы спросить, не приступ ли у него, а то покраснел. Но нет. Отец Билл боялся, что кто-нибудь заметит набухший бугор в его брюках.

В шкафу лежала аптечка, которую он никогда не открывал до этого рейса, но с которой недавно ознакомился. В дополнение к марле в аптечке был лейкопластырь, которым отец Билл начал приматывать пенис к бедру. Когда во время богослужений, как это всегда и бывало, орган выпрямлялся, отец Билл чувствовал, как растянутую кожу щиплет от клея, и вспоминал перекошенные лица в «Свежем мясе». Они чувствовали не боль. Теперь он это знал.

Мало что зная о сексе, отец Билл начал воображать его извращенные версии. Фотография женщины, засунувшей кулак во влагалище другой женщины: отец Билл представил обеих в первом ряду своей паствы. Одна из них просунула руку достаточно глубоко в другую, чтобы вытащить яичники, кишечник и почки, а вторая содрогалась в оргазме. Фотография женщины с губами, наполовину обхватившими пенис: отец Билл представил себе мужчину и женщину в ангаре, занимающихся тем же самым, за исключением того, что мужчина проталкивал орган внутрь до тех пор, пока тот не прорвал заднюю часть шеи женщины, раздробив позвонки, а челюсти женщины продолжали работать, откусывая от пениса куски мяса и погружая зубы в дымящиеся внутренности.

Снова и снова мелькающие в «Свежем мясе» моменты, доведенные до экстатического взаимоуничтожения. Это были видения Босха, Дали или Гойи, галерея чудовищных плотских извращений, которые намекали лейтенант-коммандеру Уильяму Коппенборгу, что он тоже становится чудовищем.

Отец Билл перепробовал все, чтобы прогнать эти мысли. Песнопения не помогали. Это не помогло. Сотни раз он читал перед своими прихожанами «Упокой всякия смертную плоть», но каждая строка была наполнена зловещим двойным смыслом, особенно первая. «Упокой всякия смертную плоть» – такова была мольба отца Билла о том, чтобы его видения прекратились.

В последние месяцы службы отец Билл стал одержим одной девушкой. Он называл ее «моя сладость», и она, казалось, приняла эту привязанность и лишь тепло улыбалась старику. Его Сладость была молода, но ведь все когда-то были молоды, правда? Она начала сомневаться в своем месте как на борту «Олимпии», так и в жизни, поэтому обратилась за советом к отцу Биллу. Кожа у его Сладости была гладкой и загорелой; он представлял, что на вкус та напоминает блинчики. Губы были пухлыми, как сосиски; отец Билл представлял, как девушка вскрикнет от удовольствия, когда он откусит их: хлюп, хлюп, хлюп.

Когда его Сладость говорила, отец Билл придвигался ближе, страстно желая слиться с ней в одно из тех многоногих созданий из плоти, которых можно увидеть в «Свежем мясе». Каждый раз, когда он думал, что может прикоснуться к девушке, на него падала тень. Иисус Христос на кресте наблюдал, сможет ли его святой воин противостоять искушению. Сама вера отца Билла подвергалась испытанию. Иисус провел сорок дней, борясь с искушениями в Иудейской пустыне, а отец Билл – шесть месяцев в море.

Исторически сложилось так, что только самые набожные люди подвергались таким испытаниям, и отец Билл гордился этим. В конце концов, с болью можно справиться, если у тебя есть острый нож и много марлевых бинтов.

– Человек за бортом! Общий сбор! Время: плюс два! – крикнул старпом.

Пора было выдвигаться. Опоздание на срочный сбор имело последствия даже для таких старых моряков, как он. Отец Билл натянул штаны, завязал пакет для мусора, чтобы из него не вытекло ни капли крови, положил его во второй пакет, вышел из чулана, запихнул пакеты поглубже в мусорный бак и отправился на сбор, где ему предстояло стоять рядом с людьми, недостойными испытания искусами: преподобным, пастором, раввином, имамом и, что хуже всего, корабельным психиатром. «Псих» – так его прозвали – был красивым, мускулистым, усатым парнем, который, вероятно, занимался извращенным сексом с кучей женщин в каждом порту.

Отец Билл вошел в тесный стальной коридор – несмотря на пульсирующую рану в бедре, пошел легкой походкой, которую от него ожидали люди. Матросы шумно топали к своим местам. Его взгляд отыскал редких женщин и задержался на их колыхающихся бедрах и грудях – свежее мясо, которое не могла скрыть даже военная форма. Ни одна из них не была его Сладостью; тем не менее отец Билл наслаждался видом. И упокой, Господи, всякия смертную плоть.

23. Какой-нибудь птичий грипп

Сигнал «Человек забортом» поступил в 06:40 по гавайско-алеутскому времени. Мастер-главный старшина Карл Нисимура, один из трех старших рулевых на борту «Олимпии», должен был появиться на ходовом мостике только через тридцать минут. Он сидел непринужденно – насколько это вообще было возможно для Нисимуры – с тремя другими одетыми в хаки офицерами в кают-кампании на третьей палубе.

Система громкой связи с треском ожила. Моряки, менее знакомые со старшим помощником Брайсом Питом, возможно, и не уловили бы нюансов его голоса, но Нисимура, несомненно, уловил. Старпом был в ярости, и неудивительно: это была третья тревога из-за человека за бортом за последние две недели, а если на борту такого гиганта, как «Олимпия», столь часто кричать «волки», это может рано или поздно привести к чьей-то гибели.

За несколько минут до этого был обычный завтрак. Другими словами, Нисимура чувствовал себя неуютно. В кают-кампании подавали лучшую еду на корабле, аппетитную похлебку на настоящих, накрытых скатертью столах на четыре персоны. В дополнение к обстановке, характерной для любого американского городка, здесь были и наборы соусов с приправами, как в какой-нибудь придорожной закусочной, и телевизор, что-то бормочущий на фоне весь день напролет. Кают-компания была также излюбленным местом для взаимных едких подколов, что больше всего напрягало Нисимуру.

Ему не требовалось никакого психоанализа, чтобы понять почему. Чтобы попасть в эту комнату, нужно было знать военно-морскую историю, и, вероятно, сведения об адмирале Императорского флота Японии Седзи Нисимуре, прославившемся в заливе Лейт, входили в базовый курс. Конечно, он не имел никакого отношения к Карлу Нисимуре, но внешнего сходства было достаточно, чтобы это сравнение преследовало Карла еще в бытность кадетом. Если он правильно понимал ухмылки людей – ухмылки, исчезавшие в ту же секунду, как он входил в комнату, – эти насмешки все еще были в ходу среди нынешних молодых моряков-расистов, которых, как и раньше, было слишком много.

Нисимура старался особо не зацикливаться на этом. Уже десять лет никто не прищуривался с намеком и не называл его япошкой. Комплекс, что он не такой, как все, проявлялся в основном в подобных коллективах – где мужчины, разомлев от жирной пищи, мерялись мужицкостью и искали друг у друга больные места.

Например, Роналду Рибейро, старшина по званию, специалист по поисково-спасательным работам, докопался до ударной группы «Олимпии», и потом эту тему мусолили все утро. Уйдя в нейтральные воды между Гавайями и Сан-Диего, подводная лодка и фрегат ударной группы задержались в Перле для переоснащения и ремонта. На авианосце остались три эсминца, судно снабженцев и крейсер «Твердыня» с управляемыми ракетами.

– «Хикенлупер» ходит кругами, – сказал Рибейро. – Полностью сбился с курса.

– Навигационный маневр? – предположил специалист по криптологии Даррелл Милличэмп.

– Такого я еще не видел. – Рибейро размазал желток по тосту. – Круг за кругом.

Сотрудник службы безопасности Уэйлон Ленеган усмехнулся.

– Нас больше не сокращают. Они могут перестать выпендриваться.

– А «Поллард»? Он просто исчез. – Рибейро напел мелодию из «Сумеречной зоны».

– Исчез? – спросил Милличэмп. – Что значит «исчез»?

Рибейро запил свой тост кофе.

– Исчез, как и этот тост. Я поднялся на «остров», чтобы убедиться самому. Они делают тридцать три узла на обратном пути до Перла.

Ленеган сцепил пальцы на затылке и рыгнул.

– Я бы не прочь вернуться на Оаху. Пляжи с раскаленным песком, аборигенки в юбках из листьев.

– Положи это в «Копилку идей» Виверса. – Рибейро усмехнулся.

Бертран Виверс, человек настолько замкнутый, что по сравнению с ним Нисимура казался тусовщиком, последние полгода был предметом шуток на яхте, рекламируя ящик для анонимных предложений, который он установил возле своей каюты. В «Копилку идей» поступило множество предложений, и в результате разглагольствований Виверса о неуважении этот ящик стал основным источником удовольствия как для рядовых, так и для офицеров. За исключением Карла Нисимуры, конечно. Все, что выходило за рамки кодекса, заставляло его нервно потеть.

Милличэмп кивнул в его сторону.

– Что скажешь, Святой Карл? Ты совершил больше таких рейсов, чем мы. Ты когда-нибудь видел, чтобы «жестянка» вела себя как «Поллард»?

Нисимура выдержал паузу, и, как по команде, трое офицеров с трудом скрыли ухмылки. Точно так же, как сдержанный рулевой заслужил прозвище Святой Карл, его нарочитую нерешительность окрестили «задержкой Нисимуры». Нисимура знал свою репутацию. Он трезво обдумывал каждый вопрос, будь тот о вражеских атаках в Персидском заливе или о том, какую марку зубной пасты купить в судовом магазине. «Задержка Нисимуры» была привычкой, выработанной в начальной школе, где одноклассники высмеивали неправильное произношение слов, унаследованное им от отца-японца.

Он напускал на себя маску добродушия, когда кто-то шутил про «задержку Нисимуры», но, по правде говоря, это его задевало, и он стыдился своей мальчишеской деликатности, которой не было места на флоте. Нисимура тешил себя мыслью о том, что ему недолго осталось демонстрировать эту задержку перед сослуживцами. Ему было сорок три года, и, хотя Нисимура знал, что это удивит мужчин за столом, он хотел воспользоваться возможностью и подать в отставку после двадцатилетнего стажа.

Исчерпывающее понимание жизни на флоте начало беспокоить Нисимуру. Спроси его что-нибудь об «Олимпии», и у него был бы готов ответ, как будто эта яхта была его первенцем, а не стоящей двадцать миллиардов грозной армейской собственностью, оснащенной ядерным реактором. Построенный в 1968 году, спущенный на воду в 1975-м и введенный в эксплуатацию в 1976-м, CVN-68X, он же USS Olympia, он же «Большая мамочка», был вторым по старшинству авианосцем класса «Нимиц» в Военно-морских силах США, на счету которого было тринадцать боевых рейсов. Огромная, как лежащий на боку небоскреб, способная преодолевать семьсот морских миль в день, с полетной палубой, загруженной, как аэропорт средних размеров, «Олимпия» была легендарным титаном, срок службы которого близился к концу. Возможно, это ее последнее путешествие; в таком случае, считал Нисимура, вполне уместно, что это будет и его последнее путешествие.

«Большая мамочка» отличилась в таких операциях, как «Щит пустыни», «Несокрушимая свобода» и «Свобода Ирака». Как мог моряк сомневаться в достоинствах миссий с такими вызывающими названиями? Нисимура мог. Его недоверие к военно-промышленному комплексу неуклонно росло на протяжении двух десятилетий. Всему виной японо-американские корни, которые включали в себя обе стороны истории Хиросимы и Нагасаки. Всему виной работа, связанная с управлением судном, что является важным элементом демонстрации силы на любом авианосце. Нисимуре не нравилось признавать, что авианосец был оружием, самым крупным из имеющихся у флота, и что каждый из пяти тысяч человек являлся всего лишь винтиком в пусковом механизме.

Нисимура знал жизненный цикл авианосца лучше, чем свой собственный, и пришло время это менять. Вопрос, который мучил таких офицеров, как Рибейро, Милличэмп и Ленеган, – что, черт возьми, они будут делать в частном секторе? – не беспокоил Нисимуру. Ему было все равно. Он готов был вкапывать дорожные знаки, упаковывать продукты, все что угодно, лишь бы проводить больше времени со своей семьей.

Мало кто на борту «Олимпии» был в курсе, что у Святого Карла вообще есть близкие люди. Когда-то у него была сестра, Такао, но ее с мужем ограбили и убили. У семьи осталось пятеро детей, которых Карл усыновил и воспитывал вместе с близким другом из Тринидада по имени Ларри. Ларри сейчас жил с детьми в Баффало, штат Нью-Йорк, и по сути заменял им отца и мать. Но Карл не любил упоминать об этом, чтобы его не обвиняли непонятно в чем.

Три дня назад, сидя в Hula House в Гонолулу, Нисимура оказался на открытом воздухе среди пьяных моряков. Они явно устали глазеть на девушек-серфингисток и стали хвастаться, что скоро увидят свои семьи. Святой Карл сейчас мог бы помянуть добрым словом Ларри и своих приемных детей: Ацуко, Чио, Дайки, Неолу и Беа. Не будь он абсолютно трезв, мог бы именно так и сделать. Возможно, он научился этому у холодного отца, но всегда считал неприличным обсуждать своих близких – таких мягких и ранимых – с мужчинами, так или иначе обученными убивать.

Каждый раз, когда он отправлялся на задание, происходило одно и то же. Один Карл Нисимура поднимался на борт «Большой мамочки» в идеально выглаженной форме. Глаза его наполнялись слезами, когда Ларри и дети махали ему с причала и желали счастливого пути. И совершенно другой Карл Нисимура возвращался на этот причал шесть месяцев спустя. Обнимая детей, он чувствовал, что стал для них чужим. От волнения и беспокойства у него дрожали ноги при мысли, что он может не вспомнить, как правильно обнять ребенка или как есть пищу, не пропитанную пара́ми от топлива. Он чувствовал, что с каждым годом, месяцем, днем становится все хуже прежнего Карла Нисимуры.

Вопрос, достойный «Копилки идей» Виверса: как сохранить самообладание в этой ситуации?

Ужасно чувствовать, что твое сердце ожесточилось. Поэтому Нисимура продолжал беречь свои самые нежные чувства для близких, избегая моряков, которые проявляли к нему доброту. Во время этого рейса Клэй Шульчевски и Уиллис Клайд-Мартелл постоянно делали в его сторону дружеские жесты. Сыграем в карты? Отведаешь этих умопомрачительных сигар? Посидишь с нами на мостике адмиральского причала, просто чтобы посмотреть, как заходящее солнце окрашивает гребни волн? Откроешь свое сердце?

Нисимура вытер губы носовым платком, прежде чем ответить Милличэмпу.

– Я служил на флагманском корабле во время празднования пятидесятой годовщины со дня высадки в Нормандии. Там было строгое построение флотилии. У нас не было активного статуса, как у «Полларда», но один фрегат проигнорировал приказы и начал выписывать восьмерки. Это могло нанести серьезный ущерб.

– Что это было за недоразумение? – спросил Рибейро. – Перехват сигнала?

– Человеческий фактор. – Нисимура вздрогнул, словно ему стало тесно в военной форме: никакие два слова не пугали его больше. – Все свелось к тому, что один из рабочих в машинном отделении решил, что вторжение в Нормандию было правительственной мистификацией.

– И он решил так протестовать? – воскликнул Ленеган. – Господи Иисусе.

– Думаю, Святой Карл прав. – Милличэмп вздохнул. – Думаю, кто-то на «Полларде» слетел с катушек. Некоторые из этих ребят начинают осознавать, какую свободу вот-вот получат обратно, и не могут с этим справиться.

– Многие не могут справиться, – проворчал Ленеган.

Наступила тишина, которую тут же заполнило бормотание телика. Ленеган был близок к тому, чтобы высказать вслух то, о чем, должно быть, думали многие моряки на борту «Большой мамочки». Вот уже десять дней капитан Дэвид Пейдж лежал на койке в лазарете, и это портило хорошие в остальном результаты операции.

Нисимура полагал, что на авианосцах, априори битком набитых народом, место только одному секрету: есть ли на корабле ядерное оружие. Любые другие слухи разъедали коллектив, как кислота. Слухи на корабле распространяются быстрее простуды. Капитана Пейджа нашли, когда он ночью полировал дверные проемы нижним бельем. Капитан Пейдж не переставал петь песню Шер «Если бы я могла повернуть время вспять». Капитан Пейдж умирал.

Забавно, но опасно: упадок уверенности в себе означал упадок морального духа, а значит, и концентрации, и это сказывалось на всех. Иерархия авианосной ударной группы была не такой сложной, как предполагали ее названия, рейтинги и размеры оплаты труда. У каждого корабля был капитан, и эти шкиперы вместе с командиром авиагруппы подчинялись адмиралу, в данном случае – адмиралу Джеймисону Во, который в настоящее время находился на борту «Твердыни». Если бы шкипер «Олимпии» был на пороге смерти, один из корабельных вертолетов MH-60R перевез бы его на сушу. Но, судя по всем отчетам, капитан Пейдж, лежа в медотсеке, прекрасно осознавал окружение и мог общаться. Он просто не вставал.

Одним словом, это было странно. И таким же странным было поведение кораблей «Хикенлупер» и «Поллард». Возможно, все в столовой одновременно подумали о том же. Тишина, воцарившаяся за столом Нисимуры, распространилась и на остальных, и фоновое бормотание теленовостей оформилось в реальные слова.

– В моем письме есть документ, на который, как вы слышали, ссылалась пресс-секретарь Шелленбаргер. В нем есть список спасательных станций. Ли? Свяжите меня с администратором этих спасательных станций, пожалуйста.

На кораблях ВМС новости транслируются круглосуточно через приемники с открытым каналом. У многих моряков были свои любимые репортеры, и из-за шума, царящего на судне, этот фаворитизм обычно был связан с физической привлекательностью. Большинство мужчин испытывали вожделение к аналитику NBC, работавшей в Афганистане, и, хотя Нисимура не знал, кого предпочитают женщины, он не мог себе представить, что это был вот этот зализанный болван, чьи манеры вроде как противоречили всему, что олицетворял моряк. Его, кажется, звали Чак Корсо.

Корсо выглядел не так хорошо, как обычно, галстук съехал набок, как будто Чака кто-то пытался им задушить. Клок волос был выдран, на лбу, виднелись темные пятна – вероятно, кровь. По измученному лицу то и дело пробегали тени, а изображение дрожало от толчков камеры, и, наблюдая за происходящим, Нисимура испытал новый вид морской болезни, задаваясь вопросом, не происходит ли возле стола репортера драка.

Покрасневшие глаза Корсо впились в ноутбук.

– Я хочу, чтобы все, кто смотрит нас дома или в любом другом месте, отнеслись к этому списку с осторожностью. Учитывая ситуацию с упырями, я просто не уверен, кому сейчас можно доверять.

– Он только что сказал «упыри»? – удивился сотрудник службы безопасности Уэйлон Ленеган.

– В документе говорится, – продолжил Корсо. – что это «стремительно развивающаяся катастрофа» и что «федеральные, государственные и местные власти» сотрудничают с ВОЗ, чтобы «поддерживать актуальность информации». – Корсо поднял глаза. – Это абсолютно ничего не значит. – Он снова посмотрел вниз. – Говорят, что президент находится в «безопасном месте», регулярно проводит брифинги о ситуации и «рассматривает возможности нашей страны». Боже, это зловещая фраза, леди и джентльмены.

– Какой-нибудь птичий грипп? – предположил специалист по криптологии Даррелл Милличэмп.

Покачивая головой в такт движению пальца, Корсо продолжил:

– «Национальная безопасность… межведомственный орган… ускоренное и эффективное реагирование…» Ничего такого, чего бы мы не слышали раньше сотни раз. Они кормят нас дерьмом собачьим. Откуда я знаю? – Корсо ткнул пальцем чуть ниже объектива камеры, в источник мелькающих теней. – Я знаю, потому что все происходит прямо у меня на глазах.

– Что за хрень? – выдохнул старшина поисково-спасательного отряда Роналду Рибейро.

В этот момент и раздалась тревога «человек за бортом». Команду «Большой мамочки» мало к чему готовили так строго, как к экстренному сбору, и, хотя это был третий беспрецедентный случай за две недели, а нервный срыв в прямом эфире у какого-то бедолаги из WWN был захватывающим зрелищем, их мозги подчинились приказу, как у собак Павлова. Нисимура вскочил на ноги. Поспешив на зов, он лишь услышал звяканье падающих приборов и стук кофейных чашек.

Если моряка затянет пучина, это кошмар. Ложная тревога, однако, кошмар ничуть не меньший. И все же Карл Нисимура почувствовал облегчение, когда добрался до лестницы и с мастерством, присущим любому, кто на рейсе уже шесть месяцев, взлетел по ступенькам. Если бы у него прямо сейчас был доступ к «Копилке идей» Виверса, он бы отправил запрос на то, чтобы эти сигналы тревоги продолжались один за другим, пока они не вернутся домой. Это была именно та проблема, к которой готовили моряков, и Нисимура был готов сталкиваться с ней хоть каждый день, лишь бы его никогда не коснулся тот животный, безудержный ужас, который он увидел в глазах Чака Корсо.

24. Просто Дженни

Каждому члену летной эскадрильи был присвоен позывной. Прозвища, и только, но к ним не следовало относиться легкомысленно. Позывные были обычаем и требованием, передавались по наследству на неофициальных церемониях, во время которых СН (Сраные Новички) подкупали старших пилотов эскадрильи, участвовали в нелепом и/или отвратительном ритуале и отдавали себя на милость суда. Позывные редко были лестными, обычно они указывали на негативную характеристику или позорный проступок. Но позывной также означал, что вас приняли со всеми косяками и недостатками. Все называли вас по позывному. Его даже писали на самолете с помощью трафарета.

Дженни мечтала, чтобы ее имя однажды написали на самолете.

Руина: у обладателя этого позывного аварий было больше, чем допускается. Сиська: симпатичный парень с чрезмерно развитыми грудными мышцами. Макдоналдс: во время пребывания в Австралии он нагадил на пол в «Макдоналдсе». Факел: при заходе на посадку он облил кабину пилота топливом из открытого сливного клапана, что привело к пожару.

Позывным Дженнифер Анжелис Паган был «Дженни». Другими словами, у нее не было позывного. Это напомнило ей любимый бабушкин фильм «Волшебник страны Оз». Там соратники Дороти, несмотря на все свои способности, все еще жаждали одобрения Волшебника. В отряде «Красные змеи» Дженни была единственным СН без позывного и прозвища. В отряде были и другие уроженцы Пуэрто-Рико, но Дженни была единственной женщиной, и, хотя ей хотелось верить, что пол никак не связан с отсутствием позывного, могла ли она быть в этом уверена? История ее жизни. История жизни каждой женщины на борту.

Дженни – просто Дженни – была одной из первых на «Олимпии», кто узнал о третьем человеке за бортом. Она находилась на Дорожке Стервятников, узком помосте прямо над центром управления полетами, откуда сквозь мерцающую дымку от реактивного топлива открывался вид на взлетную полосу с высоты сорок пять метров. Несмотря на проливной дождь, скорость была высокой: поднимались отражатели реактивных снарядов, работали катапульты, и все четыре лифта поднимали самолеты с ангарной палубы.

Волею случая прямо под Дженни оказались тубы с флагами, которые можно было поднять на мачте. Она увидела, как кто-то извлек красно-желтый флаг. Дженни почувствовала, как у нее защемило в груди от того, что она узнала плохие новости раньше всех. Она вцепилась в поручень обеими руками. Внезапное прекращение полетов всегда было рискованным и потенциально опасным.

Вокруг было так же шумно, как на «Инди-500», и все полностью зависело от жестов, потому что бо́льшая часть команды носила рабочие наушники, не пропускающие ни единого свистка. Процесс взлета или посадки реактивных самолетов порой оставался без внимания, и, когда что-то шло не так на взлетной полосе, иногда гибли люди.

Раздался свисток. Дженни перегнулась через перила и оглядела воду, высматривая проблесковый маячок – сигнал моряка, находящегося в воде. Волосы мгновенно намокли от дождя. Палуба была огорожена сетями, за которые было трудно, но все же возможно упасть. Авианосцы часто называли самым опасным местом работы в мире. Мощный поток горячего воздуха от реактивного двигателя мог сбросить члена экипажа в кишащую акулами воду с высоты пятнадцати метров. Как еще один вариант угодить в океан – можно было протирать окна мостика, забыв пристегнуть страховку, и поскользнуться на мокрой стали.

Все было мокрым, погода в последнее время стояла отвратительная, и никто не знал этого лучше Дженни. Именно из-за погоды она сидела на корточках, измученная, с воспаленными глазами, вместо того чтобы лечь на койку и поспать. Прошлой ночью, всего несколько часов назад, во время дождя, который лил как из ведра, с Дженни случился худший в ее жизни «пролет».

Подробности были слишком свежи и болезненны, чтобы переживать их заново, поэтому Дженни отмахнулась от воспоминаний и поднялась по мокрой лестнице. Униформа липла к ней, как влажный цемент, а нашивка с красными змеями была тяжелой, как крышка канализационного люка. Перед девушкой разворачивалось начало рабочего дня авианосца. Первое, что увидела Дженни, – это проводящий обход экипаж самолета. Очистка от посторонних предметов проводилась несколько раз в день. Все, кто был на палубе, прекращали работу, выстраивались в прямую линию и начинали медленно обходить палубу в своих ботинках со стальными носками, подняв черные козырьки, в поисках мельчайших обломков, которые, попав в воздухозаборник реактивного самолета, могли бы за считаные секунды уничтожить самолет стоимостью семьдесят миллионов долларов, не говоря уже о сравнительно недорогом млекопитающем, пилотирующем эту штуку.

Дженни обожала обходы. Возможно, это было единственное, что, помимо полетов, доставляло ей истинное удовольствие во флоте. Это было редкое время, когда практически не ощущалось неравноправие, связанное с должностными окладами и званиями. Цвет куртки каждого моряка определял обычную задачу ее владельца, но во время обхода эти различия, а также класс, пол и раса волшебным образом исчезали.

Если бы только этот обход мог продолжаться вечно. У Дженни было предчувствие, что, как только она спустится в трюм, старпом «Красных змей» запретит ей полеты из-за «пролета», вычеркнет ее имя из расписания. Подобные ограничения могли стать смертельным ударом для младшего офицера: у них и так было мало летных часов. Дженни чувствовала себя как разматывающийся клубок. Еще пара ограничений, и она вообще ни черта сделать не сможет – окажется на гауптвахте.

Дженни понятия не имела, как подобные черные метки могут повлиять на военную карьеру; ей было плохо, а перспектива быть униженной перед другими членами экипажа все усугубляла. Женщин на корабле было в семь раз меньше, чем мужчин, и многие мужчины по-прежнему считали, что если у тебя в буквальном смысле слова нет яиц, то ты тут чужая. Получалось, что она подтверждает их слова, и это было так сокрушительно, что на глаза навернулись слезы, жгучие от реактивного топлива, и Дженни была рада, что дождь их прячет. Слезы – лишь еще одно свидетельство слабости.

Дженни так долго пыталась играть в мужские игры, сначала в качестве ожидающего приказов ОМХ (Офицер Мелкой Херни), а затем завоевывая авторитет на базовой подготовке, где терпела настолько откровенные разговоры о сексе, что краснела до кончиков пальцев ног. Честно говоря, это по всем правилам было домогательством. Но сообщи Дженни об этом, быстро нажила бы разом сотню врагов.

Конечно, словами дело не ограничивалось. Мужчины становились у нее за спиной, чтобы Дженни могла наткнуться на них, что давало им повод подвинуться в ее сторону и попутно облапать. Были и насильственные поцелуи, и ласки, и борьба, в ходе которой она отталкивала мужчин запястьями, стараясь не переходить к настоящей драке. Запястная схватка, как Дженни ее называла, заставляла девушку себя ненавидеть. Ни один мужчина не стал бы защищаться запястьями.

Когда Дженни впервые поднялась на борт «Олимпии» в качестве, как говорят на флоте, «самородка» – пилота-новичка, отправляющегося на свой первый рейс, – она ожидала большего, но не получила, чего хотела. Самым сильным разочарованием стала дежурная комната эскадрильи. Дженни с нетерпением ждала этого момента; в дежурных комнатах, как известно, не соблюдались многие правила, а в комнате «Красных змей» были настольный футбол, автомат для приготовления попкорна и другие удобства.

Там также была так называемая «Стена влюбленных», галерея фотографий жен и подруг, оставшихся на родине. За редкими исключениями, это были секс-фото. Пилоты, у которых дома не было женщин, делились вырезками из журналов – снимками моделей в нижнем белье, бикини или мыльных пузырях. Дженни старалась быть невозмутимой, она всю жизнь старалась быть невозмутимой. Но когда взгляды коллег скользили от «Стены влюбленных» к ней, даже если они ничего такого не имели в виду, она кожей чувствовала, что недостойна летной униформы, а руки сами поднимались, готовясь к запястной схватке.

Теперь, после инцидента с «пролетом», Дженни могла бы с таким же успехом прилепить там свое секс-селфи. Она раньше только подозревала это, но теперь официально стала недостойной. Скоро об этом узнают все. Она подвергла команду опасности, ничем не отличаясь от неизвестного придурка, который в третий раз устроил ложную тревогу о человеке за бортом. Дженни представила, как бросается с высоты на палубу и ее тело разлетается на кусочки – крупицы самородка, – которые затем отчистят щеткой во время очередного обхода.

Шестой и последний звук корабельного гудка заставил Дженни вздрогнуть. Пришло время сбора. Ну хоть с этим не налажает. Она не заслуживает позывного. Она Дженни, просто Дженни из Детройта – и, возможно, никогда не увидит своего имени на борту самолета.

25. Виноваты будем мы

Время: плюс три. Время: плюс четыре. Время: плюс пять. При качке вниз или назад было принято держаться левого борта судна, при качке вверх или вперед – правого. Моряки следовали этому правилу даже на бегу. Шесть месяцев на «Большой мамочке» не прошли даром: все инстинктивно пригибали головы, пробегая под трубами, перепрыгивали через люки. Ко времени «плюс шесть» матросы отчитывались перед офицерами, держа в руках контрольные листы. Два или три моряка пропали без вести, и их отсутствие вызвало настоящую панику, что отразилось в отчете старпома Брайса Пита.

Местом сбора у Нисимуры был тот самый ходовой мостик, где он проводил бо́льшую часть своих дней, на четвертом этаже «острова», семиэтажной боевой рубки, возвышавшейся над палубой. Он был одет в форму цвета хаки, которая стала вдвое темнее из-за дождя, и сохранял внешнее спокойствие, когда список Пита сократился до двух человек.

– Снабженец Зарр и помощник летчика Альтебрандо, явиться с удостоверениями на кватердек.

Нисимура понимал, что это недостойно офицера ВМС, просто позорно, но он не мог оторваться от телевизора в штурманской рубке, расположенной сразу за мостиком. По лицам штурманов он понимал, что они тоже наблюдают за происходящим.

– Время: плюс семь, – протрещала рация, и Нисимуру пронзила мрачная уверенность в том, что таймер никогда не остановится, что эпохи человечества навсегда разделятся на «до 24 октября» и «после 24 октября». Время: плюс сто. Время: плюс тысяча. Время: плюс миллион.

Снабженец Зарр нашелся, произошла ошибка в подсчетах; помощник летчика Альтебрандо явился с опозданием, после чего Пит отправился к системе громкой связи, поклявшись отомстить моряку, ответственному за всю эту канитель. Поскольку капитан Пейдж еще лежал в медотсеке, а вахтенный офицер вышел, Нисимура оказался старшим. Команда штурманского мостика настороженно смотрела на него, очевидно понимая, что падение человека за борт может оказаться не самой большой проблемой дня.

Нисимура повернулся к картам и начал записывать координаты. Интерес к слетевшему с катушек ведущему WWN был тревожным звоночком. Нисимура почувствовал, как лицо сморщилось от того, что моряки называли «сиянием». Он знал это выражение так же хорошо, как прозвище «Святой Карл» и «задержку Нисимуры». Один подвыпивший моряк из Австралии однажды описал ему, как это выглядит. По словам моряка, все морщины Нисимуры, накопившиеся за сорок три года, исчезли, его лицо стало блестящим, как чешуя кобры, святой превратился в демона.

– Сэр? Разрешите высказаться?

При звуке этого голоса Нисимура так «засиял», что почувствовал, как щеки вжались в десны. Он считал, что помнить старые обиды непрофессионально, поэтому в течение полугода сдерживал враждебность.

Помощник боцмана Томми Хенстром. Нисимура не хотел конкуренции, ну, в крайнем случае – с кем-то старшим по званию, а не с этим жалким созданием. И все же, разбираясь в чувствах перед сном, он зачастую понимал, что злится на Хенстрома, мастера пассивной агрессии.

Каким бы простым ни был приказ, Хенстром находил способ оспорить его. Нисимуре ужасно хотелось пожаловаться, может быть, добиться, чтобы Хенстрома понизили, но удобный случай никак не представлялся. Хенстром был избалованным, высокомерным и непокорным, но не допускал грубых нарушений. К тому же этот нытик прошел бы все инстанции, обжаловал бы все решения, дойдя до самых верхов. Нисимуре, который был близок к двадцатилетнему стажу в ВМС, не нужны были нервотрепка и стресс перед уходом.

– Разрешаю, – сказал он.

Хенстром демонстративно прищурился, покосившись на свой компьютер.

– Разве последней цифрой не должна быть девятка, сэр?

– Так и есть. Девять. Девятнадцать.

– А мне кажется, это восьмерка, сэр. Восемнадцать.

Нисимура взглянул на свой экран, когда тихо пробило семь склянок – всего 07:00. Программа «План на день», как любил говорить Уэйлон Ленеган, еще никогда не выполнялась так быстро. Действительно, Нисимура ввел неверную цифру. Это была первая подобная ошибка в его карьере, и, конечно же, она произошла на глазах у Хенстрома. Лицо Нисимуры пылало, казалось, оно вот-вот расплавится. Он посмотрел на Хенстрома и заметил, как тот насмешливо приподнял бровь, глядя на одну из наблюдательниц, Диану Лэнг.

Хенстром продолжил болтать, делая вид, что не желает задеть чувства Нисимуры.

– Уверен, вы не ошиблись, сэр. Должно быть, это сбой. Вы думаете, то же самое могло произойти и с «Хикенлупером»?

Нисимура пристально посмотрел на Хенстрома, стараясь не испепелить его взглядом. Да, это была «задержка Нисимуры», но на этот раз он воспользовался ею, чтобы проанализировать свои действия. Он допустил ошибку. Почему? Потому что его отвлекли новости по телевизору. В инструкциях Военно-морского флота об этом прямо не говорится, но чутье моряка – его самый верный барометр.

Нисимура вытер рукавом капли дождя и пота с лица и кивнул на телевизор.

– Сделай эту штуку погромче, – сказал он.

Вахтенный квартирмейстер Уилберт Легг за считаные секунды выкрутил звук на полную мощность.

– Военное положение, – сказал Чак Корсо.

Нисимура вздрогнул, а вместе с ним и каждый матрос на мостике.

– Это видели наши репортеры, – продолжал Корсо. – Национальная гвардия, местные правоохранительные органы и даже добровольческие формирования реагируют на чрезвычайное положение в стране. Когда мы беседуем с нашими журналистами – теми, кто остался, – они продолжают цитировать одни и те же слова властей. Они засели у меня в голове. Боюсь, что я уже никогда этого не забуду. Агрессивные. Нерациональные. Бездумные. Безжалостные. Именно эти слова используются для описания упырей.

– Упырей… – услышал Нисимура собственный голос.

– Именно это слово он использовал, – гордо объявил Хенстром. – Он говорит, что упыри едят…

– Хенстром, прекратите. – Голос Лэнг звучал болезненно.

– Едят что? – переспросил Нисимура.

– Все кончится как обычно, сэр, – сказала, нет, скорее взмолилась Лэнг.

Нисимура знал, о чем она говорит. В новостях постоянно появлялись сфабрикованные сюжеты. Чем более непристойным был контент, тем больше зрителей поддавалось самым темным инстинктам. Десятилетия преувеличений и ложных тревог притупили чувства людей, заставив их забыть о потенциальной катастрофе, – точно так же, как вся эта чепуха с «человеком за бортом» на «Олимпии». Голос Чака Корсо, однако, звучал глухо и сбивчиво, как будто все было по-настоящему.

– Реакция правительства крайне хаотична. По мнению наших репортеров, во многом это связано с тем, что совершенно непонятно, кто нормальный, а кто упырь. Скажу прямо, леди и джентльмены, это означает, что наши граждане гибнут от рук своих же.

– Эта шумиха продлится несколько часов, сэр, – настаивала Лэнг. – Не более.

Нисимуре было достаточно взглянуть на Корсо, чтобы понять обратное. Это выражение лица он видел у пилотов, спасенных из воды после «холодного выстрела» – взлета, который кончился падением в океан. К Нисимуре пришло осознание, почти как в детстве, что естественные законы могут быстро обернуться против тебя.

– Мы. Не. Такие. – Корсо ударял кулаком по столу, выделяя каждое слово. – Я умоляю тех, кто планирует выйти на улицы с оружием в руках. Пожалуйста, не рассматривайте это как возможность… Я даже не знаю, как сказать это без триггеров, чтобы мы не отдалились друг от друга еще сильнее. Не вздумайте палить в людей, ладно? Если это перерастет в массовое смертоубийство, что бы ни случилось дальше, в этом не будут виноваты упыри. Понимаете? Виноваты будем мы. Только мы.

– Почему Военно-морской флот не знает об этом? – возмутился Хенстром. – Если это правда, почему нам никто не сказал?

– Капитан Пейдж болен, – сказал Нисимура.

– Тогда адмирал Во!

– Он на «Твердыне».

Хенстром развернулся, демонстрируя всем вокруг свое недоверие.

– Тогда почему он с нами не свяжется? Почему нас не информируют?

– Сэр, – строго предостерег Нисимура, но его голос был тише, чем шум прибоя. Перед тем как сказать «Твердыня», он посмотрел в сторону ракетного крейсера. Там был дым.

– Агрессивные, нерациональные, бездумные, безжалостные, – повторил Корсо. – Вот что скажу: знакомо звучит, правда? Власть имущие называли так многих. Людей с оружием. И какой совет они дали нашим репортерам? Обездвижь, расчлени, сожги. Мол, сила упырей в их численности. Но в чем же наша сила? Разве наша сила не в численности?

Корсо вытер пот и посмотрел на свою ладонь, словно увидел кровь.

– Мы не должны позволить себе скатиться к… – Корсо всхлипнул. – Я не знаю. К чему-то похуже.

– Это, должно быть, биовойна! – провозгласил Хенстром. – Может, нам стоит подготовиться?

– Но как биоагент появился везде и сразу? – тихо спросил Нисимура. – Министерство внутренней безопасности сообщило бы о подобном, они бы…

– Нет, они бы этого не сделали! Никто нам ничего не говорит!

– Помощник боцмана Хенстром, вы будете обращаться ко мне «сэр»!

Нисимура взревел так, словно «сияние» располосовало его лицо. Впервые «сияние» ощущалось так, будто тлеющий уголек разгорелся до поглощающего целиком костра. Губы, запекшиеся от жара, обнажили оскаленные зубы. Остальные потрясенно выдохнули.

– И если вы еще раз прервете меня, я вызову сюда военный трибунал и вы отправитесь на верфь Сан-Диего в тюремном блоке. Это понятно, помощник боцмана?

Хенстром, прежде такой же бледный, как все, порозовел, затем покраснел, затем помалиновел и, наконец, стал темно-фиолетовым. Его руки сжались в кулаки, все тело напряглось, как у роженицы. Результат был никаким: тихая ярость, которой некуда выплеснуться.

– Да, сэр, – прорычал Хенстром.

Нисимура отвернулся, чтобы скрыть свое покрасневшее лицо. Во-первых, он допустил редкую техническую ошибку. Во-вторых, что еще более редко, он повысил голос. Что с ним не так? Прошлая ночь выдалась бурной и была прервана облажавшимся новичком, но он спал нормально. Как всегда. Так что дело точно не в ночном кошмаре и не в недосыпе. Нисимура оперся о руль и уставился на палубу. Самолеты снова взлетали, их пилоты не боялись шторма.

11 сентября Нисимура был назначен на борт «Стенниса», CVN-74, и никогда не забудет ощущения от полета к Аравийскому морю. Скоро будут подобные инструкции, он это понимал. Если Чак Корсо прав, Америка в опасности, и Нисимура все ждал, что в трудную минуту из медотсека выйдет капитан Пейдж, встанет на штурманском мостике и прокричит: «Тридцать узлов!»

Но нет, все было по-старому. Без указаний со стороны Министерства внутренней безопасности, штаб-квартиры Тихоокеанского флота, Пейджа или Во Нисимуре оставалось только следовать правилам, руководствоваться рекомендациями и устранять косяки. Он прочистил горло. Ему не понравилось, как сорвался голос, но Нисимура заговорил громко всего во второй раз за свою карьеру. Он должен был это сделать – ради своей команды, ради своей страны.

– Лэнг, поднимите глаза: я хочу увидеть в воздухе самолеты, причем только «ОК-3»! Кто-нибудь, соедините нас с управлением воздушного транспорта! Хенстром, с подветренной стороны: нам надо, чтобы эта плоскодонка шла устойчиво! Квартирмейстер, как думаете, расшевелите вахтенного? Может, нам повезет и он просто в гальюне, как думаете?

«Неплохо, – подумал Нисимура. – У меня неплохо получается».

Он поднял бинокль, чтобы осмотреть горизонт, но перед его мысленным взором предстало лицо Ларри. Тот не скрывал печали, провожая Нисимуру на задание. Затем последовали лица его детей: страдания младшей, Беа, холодное презрение старшей, Ацуко, чье сердце, как и у Нисимуры, быстро ожесточалось. Чтобы стать лучшим Карлом Нисимурой, ему пришлось пройти через многое. Он должен был вернуться домой, в Баффало. И он, без сомнения, вернется, если только упыри уже не пробрались на борт, что, конечно же, невозможно.

26. Любовь – это океан

В 11:15 по гавайско-алеутскому времени младший матрос Джин Кобб и сталевар Эдмунд «Скад» Блэйки – первая прогуливала канцелярскую работу в отделе электроники, а второй забросил мытье полов – занимались сексом в нерабочем мужском туалете по левому борту носового лебедочного отсека. Джин была обнажена ниже пояса, ее туфли, носки, брюки и нижнее белье лежали стопкой под полотенцесушителем. Скад не снял обувь; его брюки и нижнее белье гармошкой болтались на лодыжках, пряжка ремня позвякивала при каждом движении бедер.

Этот было грубым нарушением строгого правила: никаких романтических или физических отношений на борту. Неудачный роман в условиях жесткой изоляции авианосца может стать бомбой замедленного действия и, следовательно, подвергнуть риску всех. Если вас поймают, то могут лишить зарплаты или даже понизить в звании. Офицеры вечно об этом твердили, а чтобы никто не забыл, повсюду, в том числе и прямо перед этим самым туалетом, были развешаны ламинированные таблички: «ЛЮБОЕ ПРОЯВЛЕНИЕ ЧУВСТВ МЕЖДУ СОСЛУЖИВЦАМИ НА БОРТУ СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО».

Свидания все равно случались, конечно. В бельевых шкафах и подсобных помещениях. Эти рандеву называли «красными встречами» из-за алого освещения, которое заливало коридоры по ночам. Военно-морской флот может ограничивать все, кроме любви, – по крайней мере, так клялся Скад каждый раз, когда они с Джин занимались сексом, на который она с удивлением соглашалась. Если Военно-морской флот – это «Олимпия», то любовь – океан, неизмеримо более мощный, способный поглотить целые армии, целые цивилизации.

Скад и Джин знали друг друга только на службе, но, когда находишь недостающую половинку, которой тебе не хватало всю жизнь, сразу это понимаешь. Они играли, как им казалось, роли Ромео и Джульетты, ставя свою незаконную любовь против главных принципов Военно-морского флота и собственных семей, которые бы это осудили. Запрещенная связь на борту военного корабля? Да от них бы отреклись.

Младший матрос и сталевар обменивались в коридорах тоскливыми, трагическими записками. При любой возможности они быстро, заполошно занимались сексом. Шептали друг другу в волосы, что лучше пройдут через позор увольнения, военный трибунал или смерть, чем отрекутся от своей любви. Перочинным ножом, который Скад стерилизовал зажигалкой, они вырезали имена друг друга на предплечьях, слизали кровь друг друга и поцеловались, обменявшись кровью и скрепив эту клятву.

Скад попытался просунуть руки под рубашку Джин, но ткань туго обтягивала ее живот. Четыре месяца назад во время одной из их «красных встреч» она забеременела, и теперь они оба предвкушали гнев со стороны семей. Джин разорвала на себе рубашку, не обращая внимания на отлетающие пуговицы, потому что какое теперь значение имела рваная форма? Когда грубые ладони Скада скользнули по ее мягкому животу, Джин представила его член внутри себя, рядом с их ребенком, и почувствовала удовлетворение от сразу двойной наполненности. Если им троим суждено было умереть именно так, она не могла представить себе лучшей участи.

Джин и Скад были одними из первых на борту «Большой мамочки», кто посмотрел передачу Чака Корсо, и это стало последним толчком к принятию давно назревающего решения. Они не сговариваясь решили покинуть посты и встретиться в своем нынешнем секретном месте, где и поведали друг другу о своих планах. Для влюбленных было пыткой расстаться на тот единственный час, который они дали друг другу, чтобы собрать необходимые вещи.

Задача Скада была сложнее. У одного из старших офицеров корабля недавно обнаружили болезнь Паркинсона, и он должен был сойти на берег в Сан-Диего, чтобы там решилась его судьба. В медотсеке был «Норфлекс» – седативное, уменьшающее спазмы и успокаивающее нервы. Согласно исследованиям Скада, передозировка привела бы к неминуемой смерти, и здесь его временное назначение пришлось кстати. Медотсек тоже нуждался в уборке, а сегодня никто не следил за количеством медикаментов, и забрать «Норфлекс» было несложно.

На обратном пути в уборную Скад опустошил свои ящики в поисках самой экзотической вещи, которая имелась на корабле, – обручального кольца.

Джин, пряча оторванные пуговицы, принесла бутылку ананасового виски, которое купила в Вайпаху. Если вас поймают с алкоголем, вы можете лишиться половины жалованья за два месяца, но у многих моряков (и почти у всех пилотов) были заначки.

Они снова встретились. Скад надел кольцо на палец Джин. Она заплакала. Они выпили, приготовили ампулы с «Норфлексом», еще раз выпили, разделись, выпили, потрахались, наполнили шприцы, потрахались, выпили, теперь уже без меры, для храбрости. Губы и шеи покалывало от виски. Джин слизала его с груди Скада, а Скад – с дешевого металлического кольца Джин.

Джин ввела полный шприц «Норфлекса» в красивое округлое плечо Скада. Скад ввел такой же в длинное гладкое бедро Джин.

Ни один из них не достиг оргазма. Но обоим было плевать. Их настигла кульминация другого рода. «Норфлекс» в их венах ощущался так же, как виски с ананасовым вкусом в глотках. Мышцы расслабились. Член Скада обмяк, словно вздохнул с облегчением. Ноги Джин мягко подогнулись. В итоге любовники не столько переплелись, сколько слились воедино: одно тело на три сердца, удары каждого из которых становились все слабее.

– Чувствуешь? – невнятно пробормотала Джин.

– Это?.. – И Скад затих.

Первый толчок ребенка, рождение смерти.

Скад, Джин и их ребенок стали единым целым, влюбленные благоговейно шептались о том, какой уникальной была их любовь. Это общее заблуждение для миллиардов влюбленных, каждый из которых верил, что их совокупление важнее, чем у шимпанзе, собаки или крысы. Скад и Джин умерли, уверенные, что их мятежная смерть кое-что покажет миру. Но в итоге мир показал им. Смерть Скада и Джин будет не красивой,а мерзкой, не быстрой, а долгой, и совсем не такой, как они ожидали.

27. О големах

Дженни уставилась на свои ботинки – коричневые, как и положено. Других служащих ВМС традиционно называли Черными Ботами, но только не авиаторов. Авиаторы назывались Коричневыми Ботами, и это было почетно. Дженни часто замечала, как моряки при встрече мельком смотрят на ее обувь и в их взглядах появляется уважение. Мелочь, а приятно… было. Теперь коричневые ботинки словно превратились в насмешку. Она, черт возьми, их не заслуживала. Ей, салаге, по чину пройтись босиком по стальному покрытию летной палубы, пока ступни не станут красными, как кровь кающейся грешницы.

БАБАХ! ВЖУХ!

Несмотря на шум над головой, Дженни услышала щелчок открывающейся дверцы чулана в часовне. Она подняла глаза от своих коричневых ботинок и увидела, как подходит отец Билл Коппенборг. Тот заметил Дженни там, где она сидела обычно, и подошел со своей обычной безмятежной улыбкой. Дженни сразу почувствовала себя лучше. «Отец Билл, – подумала она, – один из немногих хороших людей на этом корабле». Дженни считала, что ей очень повезло.

– Прости за опоздание, – сказал он, – моя Сладость.

Дженни понимала, что для многих женщин это было бы оскорбительным, но именно так называл ее дедушка. La bomboncito. Сегодня походка отца Билла была менее бодрой; он припадал на правую ногу. Как обычно, он надел камуфляжные брюки и бежевую водолазку с надписью «КАПЕЛЛАН CVN-68X». Это было как-то по-стариковски, и оттого казалось Дженни еще более милым.

Отец Билл взял металлический складной стул напротив, развернул к ней и, поморщившись, опустился. Он сидел так близко, что их колени соприкасались. Дженни это показалось естественным: возможно, у отца Билла проблемы со слухом. Она сложила руки и склонила голову; их встречи всегда начинались одинаково.

– Давай немного помолимся, – сказал он.

БАБАХ! ВЖУХ!

– Господи, во имя Сына Твоего Иисуса благослови войну в Афганистане, благослови войну в Ираке, благослови войну в Сирии, благослови войну в Йемене, благослови войну в Сомали, благослови войну в Ливии, благослови войну в Нигере, благослови войну с терроризмом, Господи. Сохрани наших солдат, Господи, и помоги им метко стрелять, где бы в твоем великом мире они ни находились. Прими наши хвалу и поклонение. Аминь.

– Аминь, – повторила Дженни, но ее слова потонули в грохоте и свисте.

Отец Билл сложил руки на коленях.

– После нашей последней беседы ты смогла поговорить с родителями и сестрами?

– Нет, святой отец. Я дважды дозванивалась, но оба раза звонок обрывался.

– Мы не благословим телефоны, – признался он. – Тогда ты, должно быть, все еще чувствуешь себя одинокой. Как ты справляешься?

БАБАХ! ВЖУХ!

Эта приватная встреча, как и все остальные, была запланирована за несколько дней. Тот факт, что она произошла всего через несколько часов после «пролета» Дженни, – знак, не так ли? Это был шанс обсудить случившееся, пока оно еще свежо в памяти, и очистить его от бесовщины. Дженни знала, что отец Билл будет настаивать на признании во всем; интерес к каждой детали ее жизни всегда льстил девушке.

Вокруг Дженни был бескрайний океан, она была капелькой в нем и осознавала, как незначительна на фоне Вселенной. Дженни знала, что в такой ситуации легко склониться к религии, но они встречались уже двадцать пятый раз, а поверить в Бога, которого проповедовал отец Билл, все никак не удавалось. Единственное, в чем она никогда бы капеллану не призналась. Дженни было попросту неудобно. Тоже знак?

– Как я справляюсь? – задумалась она. – Хм. Должно быть, с помощью парацетамола.

– О нет, моя Сладость, – успокоил ее отец Билл. – Мы всего в нескольких днях пути от дома. Сосредоточься на этом. Наверняка дома найдется то, что тебя утешит. Пение птиц. Смех детей. Ранний подъем из-за дворников, расчищающих тротуар. Бог повсюду. В крайнем случае ты найдешь его в семье.

Дженни попыталась представить себе Хорхе и Лорену Паган счастливыми, но перед внутренним взором предстали разочарованный отец и заплаканная мать с размазанной по щекам тушью. Так они отреагировали на известие об ограничении на полеты. А после этой беседы со святым отцом ей предстояло пойти в каюту «Красных змей», и там ее ожидало унижение куда хуже, чем «Стена влюбленных». Может, вовсе не покидать эту часовню? Может, остаться здесь, в безопасности, с отцом Биллом?

Он вгляделся в лицо Дженни.

– Разве они не встретят…

БАБАХ! ВЖУХ!

– …тебя в Сан-Диего?

Дженни знала, что встреча в порту – это грандиозное событие, и прямо сейчас сотни моряков на корабле заканчивали курсы по адаптации к гражданской жизни. У некоторых были дети, которых они никогда не видели. Некоторым нужно было проявить такт и не критиковать подруг за лишний вес и новые прически. Невозможно было не зациклиться на возвращении: слишком сакральным было это событие, как школьный бал, показанный в очень уж многих фильмах. Цоканье высоких каблуков по бетону, звяканье сумки, которую уронил моряк, соприкосновение тел, взаимная страсть.

– Нет, не встретят, – сказала она. – Слишком дорого. Я не увижу их, пока не вернусь в Детройт.

«Если вернусь», – добавила Дженни про себя, одновременно поражаясь и волнуясь. Впереди ее, несомненно, ждали перемены. И уж точно не такого конца она хотела. Не ограничения на полеты.

– Помолись, – убеждал ее отец Билл.

– Попробую, – ответила она.

– Я знаю, что тебе трудно молиться. Ты по-прежнему придерживаешься «Символа веры моряка»? Мне нравится твоя идея читать его вновь и вновь, чтобы привыкнуть к молитве. Расскажи об этом Богу. Он поймет и как-нибудь да отреагирует.

Дженни купила в судовом магазине «Символ веры моряка», маленький глянцевый плакат, который прикрепила к стене рядом со своей вешалкой. Когда после общего отбоя ей не спалось, Дженни светила на него фонариком и нараспев читала те части, которые ей нравились. Ее шепот смешивался с храпом, шуршанием простыней и шипением труб.

Я олицетворяю боевой дух Военно-морского флота. Но куда подевался этот дух?

Я клянусь подчиняться приказам вышестоящих. Но разве Бог отдает эти приказы?

Я моряк Соединенных Штатов.

По крайней мере, последние четыре слова были неоспоримым фактом, и Дженни повторяла их раз за разом, пока не проваливалась в сон.

Однажды отец Билл засыпал Дженни вопросами о том, как она спала. Было ли ей жарко в постели? Конечно, ответила Дженни, на всех нижних этажах жарко. Что она надевала, когда спала? Дженни рассмеялась, ведь спала, как и все остальные, в рубашке и нижнем белье. Во время этого разговора в отце Билле проснулась какая-то жажда. Так и есть, сказала себе Дженни: он жаждет понять умы и сердца моряков, оказавшихся в беде.

Желание отца Билла помочь каждому всегда поражало Дженни. Уверенность в себе пришла к ней именно после бесед с ним.

БАБАХ! ВЖУХ!

– Я… Прошлой ночью… Был вылет, и меня…

– Я знаю, – кивнул отец Билл.

Если бы Дженни контролировала себя, как положено моряку, она бы не закрыла сейчас лицо руками – типичный женский жест, выражающий беззащитность. Отец Билл это понимал, конечно. Все на «Олимпии» понимали.

– Говори не таясь, – призвал отец Билл. – Бог здесь, в этой комнате, на этом корабле, в этом океане. Он хочет познать тебя, твою душу и тело.

И Дженнифер Анжелис Паган, запинаясь, заговорила. Ее воспоминания о той ночи были предельно ясными, как после тяжелой травмы.

В 16:54 Дженни села в самолет F-18 – с чьим-то другим позывным на борту, разумеется. В 17:05 закончила вираж, выруливая к катапульте № 3. Тяжелые, как хомяки, капли дождя стучали по лобовому стеклу, но предполетная проверка прошла нормально. Дженни показала едва различимой наземной команде поднятый вверх большой палец. Она не могла видеть и на пятнадцать метров вперед: буря внутри нее бушевала не меньше, чем снаружи. «Я моряк Соединенных Штатов», – сказала Дженни себе. Включились двигатели, сработала катапульта, и судно разогналось с нуля до двухсот десяти километров в час за две секунды. Внутренние органы вжались глубоко-глубоко, огни взлетной палубы со свистом пронеслись мимо. Океан набросился на Дженни черными пенистыми щупальцами. F-18 взмыл вверх сквозь дождь, звеня, как монеты.

После девяноста пяти минут, проведенных в суровых небесах, пришло время заходить на посадку: снизить передачу, выпустить хвостовой крючок и закрылки, просигналить посадку и снизиться до двухсот сорока метров. В Военно-морском флоте не было ничего опаснее, чем сажать самолет на палубу движущегося авианосца; тем более надо было зацепить хвостовой крючок за один из четырех тросов-фиксаторов.

Промах мимо всех четырех тросов назывался «пролетом» – и именно это произошло при первом заходе Дженни на посадку. В тот момент, когда колеса коснулись палубы, она поняла, что промахнулась, поэтому включила двигатели и взмыла обратно в шторм. В такую бурю «пролет» был простителен, но у Дженни перехватило дыхание не из-за перегрузки, а из-за осознания того, что в такой момент у нее сдали нервы. Огни на приборной панели проносились мимо, как карусель.

Дженни вернулась в воздушное пространство. В 18:42 она снова приблизилась к палубе и взлетела. В 19:20 взлетела в третий раз, а в 19:48 – в четвертый. К тому времени в воздухе осталось всего три самолета, и Дженни была среди них. У нее осталось так мало топлива, что авиационной группе Эллен Трусвелл пришлось запустить «Супер Хорнет», чтобы выполнить сложнейшую дозаправку самолета Дженни прямо в воздухе, посреди бушующего вихря. Теперь «Супер Хорнету» тоже нужно было приземляться – еще один риск для жизни на счету Дженни. Она просмотрела протокол катапультирования и представила, как врезается лицом в холодную соленую черную воду.

«Я моряк Соединенных Штатов», – вновь сказала она себе.

Дженни пришлось совершить еще четыре захода – в общей сложности восемь, – прежде чем в 22:07 она наконец проскользнула над кормой корабля и зацепилась за первый трос на палубе. F-18 остановился; ремни безопасности сдавили тело. Шлем мгновенно запотел от пота и слез, а дыхание участилось. Палубная команда оказалась у окна прежде, чем Дженни смогла прийти в себя, помогла ей отстегнуться и спуститься по трапу. Ноги у Дженни словно отнялись, и она рухнула на мокрый асфальт. Мужчины закинули ее безвольные руки себе на плечи и потащили на «остров». Реактивные двигатели затихли, и Дженни благодарила шторм за то, что он заглушил ее рыдания.

Даже сейчас новые всхлипы рождались в легких, и только тяжесть формы, которую она все еще носила, сдерживала их. Но отец Билл был проницателен, его глаза, обрамленные морщинами, видели куда больше, чем у шустрых молодых моряков на борту.

– Ты боишься, что подвергаешь опасности других моряков, – заключил он.

В самое сердце. Дженни кивнула, глядя на свои ботинки и гадая, могут ли падающие слезы превратить почетную коричневую кожу в обычную черную.

– Я ничем не лучше того, кто бросает сигнальные маячки в воду. – Дженни всхлипнула и вытерла нос.

Она не думала, что когда-нибудь снова сможет посмотреть кому-то в глаза. Но почувствовала, как что-то ущипнуло ее, и обнаружила, что рука отца Билла лежит у нее на колене. Его крепкая хватка причиняла боль, но Дженни знала, что он хотел ее успокоить.

– Ты лучше, – прошептал он, – потому что ты здесь. Оглянись вокруг. Ты в Божьем доме. Это все, чего он хочет. Мы можем наложить на тебя епитимью, если хочешь. Прочтешь несколько раз «Аве Мария», ну и еще что-нибудь. Но ты все делаешь правильно просто потому, что ты здесь, в этом скромном месте поклонения.

– Но простит ли Он… того, кто даже не… кто не уверен…

– Верит ли в Него? – Рука отца Билла переместилась чуть выше и сжала ее ногу. – Вера – забавная штука, моя Сладость. Некоторые верят очень сильно, но используют это только в корыстных целях. Другие могут поверить всего раз в жизни, но именно этот раз будет иметь решающее значение. Это напоминает мне еврейскую легенду о големе. Ты знаешь ее?

Она не могла выдержать нежного взгляда отца Билла дольше одного мгновения. Дженни поймала себя на том, что смотрит на его обувь – черные ботинки на резиновой подошве – и толстые серые носки.

– Голем – это своего рода чудовище, обычно сделанное из глины. Создатель вдохнул в него жизнь, но не осознавал, какого зверя выпустил на волю. Мой коллега, раввин, сказал, что знал старого еврея, который клялся, что создал голема из грязи и крови на поле боя Второй мировой войны. Голема, который спас его батальон. Тот раввин верил в это. Он верил, что големы создавались на протяжении всей истории, якобы для защиты своих создателей, а на самом деле – для защиты самой Земли. Иначе почему их было так легко создавать? Раввин поклялся, что однажды големы восстанут против своих создателей, научатся создавать себе подобных и, используя свое превосходство в численности, очистят Землю от зла.

На одном из серых носков отца Билла выступило темно-красное пятнышко – кровь? Дженни перевела взгляд на свою ногу, которую он продолжал сжимать.

– Чепуха, конечно, – продолжал он. – Но это показательно. Когда дело доходит до веры, важно качество, а не количество.

– Отец. – Голос Дженни дрогнул. – У вас идет кровь.

Отец Билл даже не взглянул на пятно. Вместо этого он ухмыльнулся, обнажив желтые зубы, и сжал ее бедро с такой силой, что Дженни показалось, будто он сейчас проткнет форму ногтями. Он наклонился, и Дженни показалось, что она почувствовала запах крови в его дыхании.

– Упокой всякия смертную плоть, – прошипел отец Билл.

Дженни ценила этого человека и доверяла ему. И все же сейчас для нее прозвучал громкий, как свистки «Олимпии», сигнал тревоги. Такое испытывала в своей жизни каждая женщина. Она что-то не просчитала. Она была в опасности. Дженни почувствовала, как инстинктивно сгибаются в локтях руки, готовясь к запястной схватке.

Но прежде чем она начала борьбу, и ее, и отца Билла настиг самый громкий сигнал тревоги из всех – гробовая тишина. На борту авианосца звуки полетов превращаются в неслышимый фон, как пульс и дыхание. Сейчас был полдень, график полетов был плотный, и тишина явно затянулась дольше положенного. У Дженни перехватило дыхание, ей стало дурно. Казалось, дыхания и пульса в самом деле больше нет, и она умерла, сама того не заметив.

28. Ты проголодался

Ты проголодался. Ты проснулся. Именно в таком порядке.

Этот голод отличается от всего, что ты испытывал раньше. Этот голод – зияющая дыра. У тебя что-то отняли. Ты не знаешь, что именно. Этот голод повсюду. Голод в кулаках. Голод в костях. Голод в плоти. Голод в мозге. Голод во всем теле. Причина, по которой ты просыпаешься. Причина, по которой ты двигаешься. Причина всего.

Ты открываешь глаза. Ты плохо видишь, но рядом лежит тело. Ты чувствуешь его запах. Сильный запах. У тебя возникает смутное воспоминание о выпивке. Ты узнаешь тело. Раньше его звали Джин Кобб. Была ли Джин Кобб важна для тебя? Ты не знаешь, что Джин Кобб называла тебя Скадом. Теперь ты это вспоминаешь. Любопытно. Джин Кобб больше не Джин Кобб. Она – это ты. Ты – это тоже ты. Вы оба чувствуете голод. Вы чувствуете голод между вами. Этот голод распространяется вне ваших тел. Ощупывает все вокруг в поисках других вас. Но ничего не находит. Пока что. Только «Скад-ты» и «Джин-ты». Только

Ты экспериментируешь. Шея работает. Пальцы работают. Конечности работают. Ты выпутываешься из объятий «Джин-тебя». Встаешь. Пошатываешься. Но нога знает, что делать. Она выпрямляется, спасая тебя от падения. Потому что нога тоже голодна. Куда ты идешь? Знать это тебе – по крайней мере, всему тебе – совершенно не обязательно. Твое тело – это нюх гончей, которая не может не взять след. Когда достигнешь цели, ты это поймешь. Тем более какое-то представление о ней у тебя уже есть. Еда, чтобы заполнить пустоту. Заменить то, что было отнято.

Ты идешь на нетвердых ногах. Мышцы сводит судорога. Ты натыкаешься на стену. Издалека доносится глухой звук. Слышишь ты не лучше, чем видишь. Поворачиваешься и идешь в другом направлении. Натыкаешься на другую стену. Снова поворачиваешься. Твои глаза видят дверь. Вместе с ней приходит и воспоминание. Двери – это проходы. Ты думаешь о Джин, лежащей на полу, и испытываешь желание остаться с ней. Это чувство похоже на голод. Но голод сильнее. Ты двигаешь ногами и врезаешься в дверь.

Дверь не открывается. Тебе это не нравится. Из груди вырывается звук. Он напоминает львиный рев. Ты удивлен. Ты не знал, что умеешь издавать звуки. Пытаешься издать другой звук. Тебе не нравится. Пытаешься повторить первый звук, более громкий. Так лучше. И выбирать лучшее очень важно. Ты больше не «Скад», но ты ближе к «Скаду», чем мышь или насекомое. Снова пытаешься взреветь и на этот раз издаешь звук ближе к реву – рычание.

Ты учишься.

Толкаешь дверь ладонями, и она распахивается. Ты двигаешься вперед, своим весом толкая дверь дальше. Внезапно сопротивление исчезает, и ты оказываешься в новом месте. Это узкий серый коридор без окон. Ничего, кроме стен. У тебя появляется еще одно предпочтение – стены: они тебе не нравятся. Ты направляешься в самую дальнюю точку. Как тебе кажется, там стены заканчиваются.

Но уйти не успеваешь. Из комнаты, которую ты покинул, доносится шум. Это Джин-ты. Джин-ты поднимается, как до того Скад-ты. Скад-ты испытывает желание увидеть Джин-тебя. Ты поворачиваешься к двери и снова толкаешь ее ладонями. Но с этой стороны ничего не получается. Там есть какая-то штука, ручка. Ты не помнишь, как она работает. Ты издаешь звук. На этот раз – тот желанный рев.

Ничего не поделаешь. Ты не можешь добраться до Джин-тебя. Это больше не имеет значения, идея улетучивается. Голод, голод, голод. Ты поворачиваешься обратно к коридору и начинаешь идти. Твои первые шаги неловки. Тело шатается. Понемногу получается лучше. Ты учишься передвигаться целенаправленными шагами. Понимаешь, что у тебя нет чувства времени. Когда доберешься до конечной точки коридора, тебе будет все равно, длился этот путь мгновение или вечность.

Ты обнаруживаешь, что коридор поворачивает. И ты поворачиваешь. Плохо слышишь, но звуки окружают тебя. Шипение, лязг, скрежет, пыхтение, трель, удар, скрип, писк, гудок, звон, писк, удар, жужжание, грохот, бульканье, щелчок, свист, мурлыканье, звон… и гулкое эхо. И невнятное бормотание. Ты знаешь, что это за звуки. Шаги, разговоры. Чувство голода усиливается. Эти звуки издаешь не ты. Но они могут стать твоими. Ты идешь на них.

Ты не знаешь, что у тебя изо рта течет жидкость. Не знаешь, что это коктейль из синюшной плазмы, мертвых клеток и почерневших кусочков артериальных бляшек. Не знаешь, что жидкость сгущается из-за отходов, которые твое тело больше не может выводить. Не можешь попробовать эту жидкость на вкус, потому что она того же вкуса, что и ты. То, что тебе нужно, на вкус другое.

Ты видишь их. В поле зрения появляются трое, они быстро движутся. Голод, какой страшный голод. Они идут, и мир мерцает. Каждую секунду в темноте ты оплакиваешь их исчезновение. Каждую секунду на свету чувствуешь, как слюна капает на волосы у тебя на груди. Быстродвижущиеся настигают тебя за считаные секунды. Голод, голод, голод. Они останавливаются в нескольких шагах от тебя. Ты не можешь отличить их друг от друга. Одно и то же выражение на лицах. Форма у всех одинаковая. Отличаются только нашивки на плечах.

Ты опускаешь взгляд на свое плечо. У тебя тоже есть нашивка. Ты не понимаешь, но она указывает на то, что ты когда-то тоже двигался быстро. И все же это вызывает у тебя странные чувства. Если бы ты знал слово «задумчивый», то использовал бы именно его. Существовала жизнь, где был важен этот знак отличия. Тебе кажется, что в той жизни все было хорошо. Ты наблюдаешь, как коричневые струйки слюны стекают по знаку отличия. Той жизни больше нет. Жизни больше нет. Это нормально. Тогда был только один ты, и это было досадно. Теперь вас может стать гораздо больше.

У быстродвижущегося, который впереди, на рукаве галочки. Он открывает рот. Ты ощущаешь соленый вкус его губ, пряный вкус его языка. Быстродвижущийся издает восхитительные, влажные звуки, от которых твоя плоть поет. Некоторые слова узнаваемы.

Чмок, чмок, чмок, ПЛОХОЙ, чмок, чмок, чмок, ПЬЯНЫЙ, чмок, чмок, чмок, ЧЕСТЬ, чмок, чмок, ОТДАЙ, чмок, ЧЕСТЬ, чмок, МАТЬ ТВОЮ, чмок, НЕПОДЧИНЕНИЕ, чмок

У быстродвижущегося краснеет лицо. Горячая соленая кровь все ближе к поверхности. В тебе разгорается голод. Ты тянешься к быстродвижущемуся обеими руками. Он отводит одну в сторону, но другая хватает его за рубашку. Ты знаешь, как хватать. Быстродвижущийся хватает тебя за запястье. Испуганно вскрикивает. Ты наклоняешься всем телом. Спотыкаешься. Голова летит к его голове. Ты открываешь рот. Нет ничего важнее, чем твой рот. Ты падаешь на быстродвижущегося. Твои зубы впиваются в мягкую выпуклость его подбородка и доходят до кости.

Быстродвижущийся кричит.

Твоя нижняя челюсть упирается в его подбородок. Ты теряешь равновесие. Вцепляешься зубами в его лицо. Слышишь, как плоть отрывается от его подбородка. Горячая кровь заливает твой холодный рот. Голод, голод, голод. Ты скрежещешь челюстями. Язык хочет еще. Ты тянешься облизать обнажившуюся кость. Язык вытягивается так сильно, что ты чувствуешь, как он выпадает изо рта. Быстродвижущийся отталкивает тебя. Кожа на его подбородке натягивается. Ты вспоминаешь плавленый сыр. Он такой же соленый.

Двое других быстродвижущихся хватают и тянут тебя. Тебе хочется укусить и их. Ты выворачиваешь шею. У первого отрывается кожа на подбородке. Падая, ты хватаешь за руку второго и прижимаешь его к полу. Пол холодный. Кровь, такая горячая, падая, превращается в пар. Ты чувствуешь запах болезни. Это болезнь жизни. Тебе хочется слизать кровь, но второй падает прямо под тебя. Это даже к лучшему. Он заслоняется предплечьем. Ты кусаешь его за запястье и впиваешься в тело горячим ртом. Чувствуешь, как рваные вены дергаются на твоем языке.

Ты не можешь точно сказать, сколько вокруг быстродвижущихся. Они пытаются тебя остановить. Ты не возражаешь, ведь они состоят из мяса. Можно кусать их за пальцы. Можно жевать руки. Можно царапать ноги. Ты сгораешь от голода. Быстродвижущиеся шлепаются на пол и издают глупые звуки. Ты чувствуешь свой запах в их крови, которая недавно изменилась. Это

Быстродвижущиеся окружили тебя со всех сторон. Они могут уничтожить тебя. Не бойся, ты продолжишь жить в них как в других себе. Маленькая частичка тебя, ранее известная как Скад, скучает по частичке тебя, которую раньше звали Джин Кобб, но чуйка подсказывает, что Скад-ты и Джин-ты воссоединитесь, когда вас станет еще больше. Что-то закончилось. Что-то начинается.

29. Маменькин сынок

За два часа до того, как Дженнифер Анжелис Паган, охваченная ужасом из-за смыкающихся на ее бедре пальцев лейтенанта-коммандера Уильяма Коппенборга, прислушалась к гробовой тишине на палубе, матрос-новобранец Мэтью Сирс, кок по специальности, отлынивал от работы. По расписанию, Мэтт с 14:00 должен был готовить суп и чили в самой большой из шести кухонь «Большой мамочки» на второй палубе. Выдавать еду начинали в 6:00 и заканчивали в полночь. Сейчас на часах было 14:25, и Мэтта ждали серьезные неприятности. Его начальник, уорент-офицер Лэнс Фидерлинг, кричал так, что с ним не мог сравниться ни один шеф-повар ни одного ресторана из реалити-шоу.

Это было третье опоздание. Пять недель назад двое мудаков-помощников издевались над Мэттом. Он в слезах позвонил мамочке, а помощники подслушали его разговор. Они сидели у него на груди, пока Мэтт не опоздал на пять минут, провоцируя маменькиного сынка дать сдачи, что он делать отказался. Сегодня утром они повторили трюк, просидев у него на груди пятнадцать минут. Мэтт ничего не мог с этим поделать. Он ждал, когда им наскучит, и уходил прочь, смиренно ожидая разноса от Лэнса Фидерлинга, который вот-вот будет брызгать слюнями прямо ему в лицо.

Мэтт Сирс бежал, но, встретив офицеров, переходил на шаг, а затем снова на бег. Перед глазами все плыло, как у пьяного. Он потерял равновесие, и его шатнуло к левому борту. Он ударился плечом о люк. Мэтту показалось, что он чувствует подкатывающий к горлу комок. То что нужно. Мамочка наверняка сказала бы: «Иди в постель, милый». А отец, бывший контр-адмирал, сказал бы: «Салага, не явиться на борт можно, только будучи при смерти, и то по предварительному разрешению».

Неужели грипп? Мэтт вспомнил вспышку гриппа на третьем месяце службы; тогда врачи привили пять тысяч моряков за три дня. Симптомы и правда были похожи: голова и грудь тяжелые, как кирпичи, горло покрылось неприятным налетом, да еще озноб, несмотря на жару в помещении. Мамочка сказала бы, что это психосоматика. Мэтт был нервным парнем, и весь экипаж был на взводе после вчерашних шторма, болтанки и аж трех тревог «человек за бортом». Плюс окончание рейса не за горами.

Возможно, это была реакция на то, что Мэтт только что увидел возле лебедочной комнаты: несколько мужиков утихомиривали голого психа. Такое случалось довольно часто, хоть и не афишировалось. Мэтт слышал о тех, кто сходит с ума на службе. Закидывает все вокруг дерьмом, лупит бомбы гаечными ключами. Может, даже бросает в воду сигнальные маячки.

Выбрав момент, он прижался к стене и пополз вдоль нее мимо дерущихся. Голый мужик, лежащий внизу, дернулся, несколько матросов повалились на землю, и Мэтт почувствовал, как чьи-то на удивление холодные пальцы нашарили его руку. Хотел отстраниться, но ногти мужчины впились в тыльную сторону ладони. Мэтт отшатнулся и заскользил подошвами по полу, размазывая кровь.

Ему надо было пройти дальше, и он шел, пока не оказался около лестницы, где свет был поярче. Там Мэтт осмотрел свою руку: три царапины, кровь. Его охватила жалость к себе. Царапины болели, его начинало подташнивать, и Мэтт хотел домой. Маменькин сынок, чего еще ждать. Чтобы остановить кровь, он зажимал царапины второй рукой, пока не понадобилось ухватиться за перила. И это была даже не самая тяжелая травма за месяц. Авианосец – настоящий рассадник травм, это точно.

Фидерлинг орал так, что впору было записывать в книгу – жалобную или рекордов, на усмотрение. Но к тому времени, когда он разорался по-настоящему, Мэтт уже не мог обращать на него внимание. Он чувствовал себя все хуже и хуже, просто ужасно. Маслянистый пот ручьями стекал по его лицу, смешиваясь с брызгами слюны Фидерлинга. Горло горело так сильно, что Мэтт живо видел, как оно багровеет. Кишечник сводило судорогой, но позывов в прямой кишке не было. Что бы там ни гноилось, оно оставалось внутри.

Мэтт, пошатываясь, побрел к буфету. Флуоресцентные лампы отражались от банок со свининой, фасолью и подливкой. «Сосредоточься на работе», – сказал он себе. Накормить весь экипаж «Олимпии» было титанической задачей, армия Фидерлинга состояла из ста поваров и двухсот человек технического персонала. Они обслуживали пятнадцать тысяч человек в день. Один Мэтт мог подать суп и чили нескольким сотням еще до того, как толпы голодных моряков наводняли камбуз.

Он случайно наткнулся на автомат с латексными перчатками. Да, лучше перестраховаться. Два щелчка по рукам придали ему сил, как пощечины. Ему не нужна мамочка. Он справится. Мэтт несколько раз моргнул, сбивая корку с век.

Вот и рабочее пространство. Длинная линия-конвейер из профилированной стали. Защитные экраны недавно протерты. Мэтт опоздал, так что суп уже был разлит по контейнерам, а те стояли в чанах, разогретых до шестидесяти градусов. Он доковылял до стойки. Подменивший его работник смотрел сердито.

Когда внезапно гнев сменился озабоченностью, Мэтт подумал, что, должно быть, действительно выглядит скверно. Он отвернулся и стал изучать супы. Чаны расплывались в глазах: томатный суп, куриный с рисом… Постепенно Мэтт осознал, что его ждет матрос. Потянулся за половником, но тот с грохотом откатился. Проклятые латексные перчатки, в них ничего не почувствуешь. Он снова потянулся за половником и… смог его поднять. Пришло нечто вроде облегчения.

Но подать суп не вышло. Половник грохнулся в тарелку матроса, расплескав все вокруг. Матрос кричал, ругался и крыл Мэтта на чем свет стоит, но тот его не слушал. Слух притупился, как будто Мэтт надел летные наушники. Другие ощущения тоже притупились. Он едва различал запах «жучиного сока» – ярко-красного сладковатого напитка ВМС, заменяющего «Кул-Эйд». Едва мог видеть в двух шагах от себя. Но тошнота почему-то не чувствовалась, и вообще недомогание сменилось онемением и покалыванием. Отлынивать, как посоветовала бы мамочка, Мэтт не станет.

Он еще покажет Фидерлингу. И отцу еще покажет. Мэтт попытался схватить половник онемевшими пальцами. И на этот раз понял, в чем проблема. Три пореза на тыльной стороне ладони все еще кровоточили. Если быть точным, латексная перчатка наполнилась кровью, как презерватив водой.

Мэтт медленно взялся за ручку половника. По мере сгибания пальцев блестящий шарик продолжал наполняться кровью. Мэтт был ошеломлен. Он задался вопросом, как долго продержится перчатка. Согнул безымянный палец, и латексная «опухоль» задрожала. Мэтт представил себе плачущую маму, которая говорит, что ему не следовало идти на флот. Представил себе отца, фыркающего в усы и заявляющего, что любую работу, которую стоит начать, стоит и закончить.

Мэтт обхватил половник большим пальцем. Латексный пузырь лопнул. Темная кровь брызнула в томатный суп и скрылась под поверхностью, как фрикаделька. Мэтт моргнул, почувствовав, как слипаются ресницы. Может, ему стоит выловить кровь половником? Но это потребует больших усилий, а он так устал…

– Маменькин сынок, проснись!

Мэтт поднял голову. Все вокруг было призрачно-белым, как будто на глазные яблоки попала молочная пенка. Тем не менее он узнал помощников, прижимающих его к полу.

– Маменькин сынок, ты собираешься подавать суп или как?

Поняв, что кровь все еще в супе, Мэтт не почувствовал ничего, кроме умиротворения. Первый помощник фыркнул, выхватил у Мэтта половник и зачерпнул себе большую порцию. Похоже, он не заметил темных, склизких бляшек, плавающих в томатном пюре. Мэтт прищурился. Последним, что он увидел за спинами помощников, была шеренга из тридцати или сорока матросов. По опыту он знал, что многие из них жаждут томатного супа, самого вкусного блюда, какое им доступно в этот дождливый, напряженный день.

На авианосце Мэтт Сирс тоже стал своего рода авианосцем, точнее, переносчиком. Он умер стоя, со сжатыми коленями, прижавшись лбом к защитному щитку. Последним, о чем он подумал, были прозрачные стаканчики с «жучиным соком» на подносах у остальных. Мэтту напиток казался густым и солоноватым. Ему захотелось его выпить и найти как можно больше запасов этого «сока», где бы их ни пришлось добывать. Раньше Мэтт думал, что на лодке достаточно съестного, но даже не догадывался, насколько прав.

30. Очертания

Карл Нисимура обратил внимание на тишину на корабле одновременно с Дженнифер Анжелис Паган. Он бы даже опередил ее, если бы не засиделся в гальюне. День был просто адский, да и кофе сказался. Нисимура потянулся за туалетной бумагой, которую в ВМС, судя по всему, делали не как в остальном мире, а из наждачки и стекловаты… и подпружиненный хромированный держатель замер, прекратив дребезжать, а вода в унитазе перестала плескаться.

Из звуков остались только циркуляция воздуха и электрическое гудение. Это было нормально для ночного времени суток, но не для дня. Из всего плохого, что произошло за последние шестнадцать часов: нарушения в работе навигации, упыри Чака Корсо, мертвая тишина от начальства, – это была худшая новость. Это означало, что все пропало.

Нисимура тщательно подтерся (его рецидивирующий геморрой, результат сидячего образа жизни, этого не оценил) и, натянув форму, промчался мимо штурманской рубки, где все еще гудел Корсо, возвещая небывалые ужасы. На штурманском мостике творился сущий кошмар. Хенстром, Лэнг, Легг и остальные прильнули к окнам и глазели на палубу, как будто не глазели на нее точно так же каждый божий день.

Нисимура присоединился к ним и убедился, что такого они не видели еще никогда.

Если верить избитому выражению, летная палуба авианосца, когда с нее взлетают самолеты, напоминает бал. Ясным утром, когда солнце за кормой превращало океанские волны в красную фольгу, а обе взлетно-посадочные полосы – в длинные ослепительные полосы золота, палуба превращалась в сцену. Слева, справа или в центре появлялись группы танцоров, облаченных в цвета, которые можно было различить даже из амфитеатра: ярко-синий – для авиаторов и водителей, кроваво-красный – для пожарных и аварийно-спасательных бригад, канареечно-желтый – для авиадиспетчеров и так далее. Их движения были точны, как бурре или фуэте: ловкая установка катапульт, проворное закрепление буксировочных тросов, жесты сигнальщику, изящные, как в любом пор-де-бра. Это была элитная труппа, и неверный шаг на этой сцене означал не крест на карьере в кордебалете, а смерть человека.

Нисимура не упустил ни единой детали. Две дюжины матросов, не имеющих никакого отношения к авиации, разбрелись по залитой дождем палубе, наплевав на правила безопасности. Вторжение в чужую зону ответственности было так же немыслимо, как если бы зрители в театре вдруг начали забираться на сцену.

На каждом авианосце был журнал пропусков, неофициальный ежедневник, в котором перечислялись все ожидаемые посетители на день: высокопоставленные военные, иностранные гости, политики. Нисимура подумал, что нужно бы запросить его, чтобы установить личности этих идиотов-туристов. Да нет, не могли Они быть туристами, у Них форма. Даже с высоты Нисимура заметил нарушение устава: выпущенные полы рубашек и испачканную ткань. Неважно, техники это или инженеры-ядерщики, никогда не видевшие солнца, – им прекрасно известно, что лучше не приближаться к взлетно-посадочным полосам.

Один находился буквально в метре от Гроулера EA-18G, готового взлететь. Нисимура затаил дыхание, когда Гроулер вылетел из катапульты № 1, прорвался сквозь пелену дождя и незаметно для всех отсек человеку голову концом одного из своих тринадцатиметровых крыльев.

Это было самое ужасное, что Нисимура когда-либо видел. Обезглавливание. На борту «Олимпии». Весь мир узнает об этом через несколько часов. Ну, может, попозже, когда сайты с треш-контентом таинственным образом заполучат запись с камер наблюдения. Шесть месяцев последнего рейса «Большой мамочки», если не вся ее достойная карьера, станут лишь примечанием к этому инциденту. Нисимура увидел черную струю крови и легко отлетевшую в сторону голову.

Солдаты Военно-морского флота не любили выражать эмоции, но сейчас ахнули все, кто был на штурманском мостике.

– Хеллоуин, – пролепетала Лэнг. – Мастер-старшина, неужели Хеллоуин?

У Нисимуры вспыхнула надежда. Он понял, о чем говорит Лэнг. До Хеллоуина семь дней, самое время для розыгрышей. Младшие офицеры являлись на инспекцию в костюмах «Могучих рейнджеров». Старпом Пит предельно серьезным тоном сообщал о нападении морского чудовища, и вся команда собиралась на палубе. Но эти шалости капитан Пейдж даже одобрял. Они по крайней мере были безопасными. А вот отправка моряков на работающую взлетную палубу означала верную смерть.

Катапульта № 2 запустила в небо самолет C-2A «Грейхаунд», и сила его реактивных двигателей отбросила нарушителя на тридцать метров, к лифту № 2. На мужчине не было ни летного костюма, ни шлема, и он должен был умереть на месте. Вместо этого он встал, прихрамывая на одну ногу, неестественно вывернутую в колене. Его белая униформа была изрезана, мужчину протащило так, что разорвало рубашку и плоть под ней.

И он пошел обратно на палубу.

– Я же говорил! – воскликнул Хенстром и поспешно добавил: – Сэр! Это наверняка биоагент! Надо подготовиться! Что, если вещество попадет сюда, сэр?

Нисимура понятия не имел. Он чувствовал приближение «задержки Нисимуры», которая, возможно, станет роковой для них, и даже через десять лет он, возможно, все еще будет ждать ее завершения, уже в виде скелета, прикованного к кораблю-призраку.

Работа палубы встала мгновенно. Поразительно, как быстро людьми овладевает паника. Сигнальщики забыли всякую систему и отчаянно замахали руками пилотам, готовящимся сесть. Остальные, тоже бурно жестикулируя, бросились к матросам-вторженцам. Все забыли про «Супер Хорнет», сошедший с палубы, и Нисимура наблюдал, как он кренится на правый борт, – надвигалась катастрофа в двадцать тонн.

– Кого вызываем, сэр? – спросила Лэнг.

– Может, я еще немного поищу вахтенного, мастер-главный старшина? – спросил Легг.

Любой моряк, хоть раз побывавший в небе, привык видеть очертания, неразличимые на уровне земли. Линии по бортам припаркованных самолетов напоминали нашивки офицера первого класса. Когда два матроса поливали из шланга желоба, маслянистые брызги воды на солнце превращались в крылья бабочки. Поначалу казалось, что незваные гости на палубе неспособны действовать организованно и последовательно, но постепенно у Их действий появлялись четкие очертания начинала прослеживаться логика.

Когда нарушители натыкались на реактивный самолет, оборудование для заправки или машину поддержки, Они меняли траекторию и направлялись к ближайшему моряку – и неважно, кого Они преследовали до этого. Нисимура видел, как люди на палубе, словно по безмолвному согласию, встали идеальным овалом.

Женщина в военной форме откусила пальцы моряку. Нисимура увидел, как кровь залила лицо женщины, и она стала лакать ее, как ребенок пьет воду из шланга на заднем дворе. И поняв это, Нисимура перестал идентифицировать Их как вторженцев. Это были те, о ком предупреждал Чак Корсо. Это были упыри. И каким-то образом, несмотря ни на что, Они совершили то, чего не удавалось ни одному врагу: проникли на авианосец «Олимпия», самый охраняемый объект вооруженных сил.

Взволнованным Хенстрому, Лэнг и Леггу не пришлось повторять вопросы. Нисимура ответил с опозданием на две минуты, но все же ответил:

– Скорость до пяти узлов, лево руля.

– Вахтенный, – слабо произнес Легг.

– Я держу курс, квартирмейстер, – сказал Нисимура. – Какие-то проблемы?

– Почему мы снижаем скорость, сэр? – заныл Хенстром. – Сан-Диего всего лишь…

– Я держу курс, Хенстром. Я не знаю, в чем дело, но мы не отправимся на этом судне на материк, это понятно? Скорость пять узлов, лево руля. Двигайтесь по кругу. Предупредите ударную группу.

Нисимура смутно вспомнил, что «Хикенлупер» все утро кружил.

– По кругу? – воскликнул Хенстром. – Нет, сэр, нам нужно возвращаться домой! Вы не можете решать за всех нас! Вы должны спросить капитана!

Конечно, он был прав, последнее слово во всем происходящем на корабле – за капитаном Пейджем. Но болезнь – это ведь повод усомниться? Что, если воспаленный разум капитана Пейджа сделает хуже всем? Это ведь как в секте, когда приказывает лидер, а гибнут все. Мысль была мятежная, но засела у Нисимуры в голове прочно.

– Вы передадите приказ в машинное отделение, помощник боцмана, или вас освободить от обязанностей?

Нисимура перевел взгляд на Хенстрома. Хиляк съежился, как загнанный пес, и оскалил клыки. Нисимуре не понравилась эта демонстрация, но сейчас главной опасностью был не Хенстром. Так что Нисимура развернулся на каблуках и одного за другим одарил остальных членов штурманского экипажа таким же испытующим взглядом.

– Приказ ясен всем? Все согласны? – Нисимура задержал дыхание.

«Да, сэр», «есть» и «так точно, мастер-главный старшина» посыпались градом. Хорошо, значит, команда сплочена, и никакая угроза не разобщит их. Каждый на своем месте, каждый – настоящий профи.

Ритмичный стук ботинок и стройный хор голосов заглушили и бормотание Томми Хенстрома, и призывы Чака Корсо к бдительности. Нисимура протяжно выдохнул, и иллюминатор запотел; капельки конденсата напоминали брызги серебристой крови, не такой темной, как на взлетной полосе, но столь же пугающей.

31. Во всеоружии Божием

Отец Билл не узнал двух моряков, черного и белого, которые ворвались в часовню, но почувствовал к Ним мгновенный, совершенно не христианский гнев. Без сомнения, Их незапланированное появление было связано с закрытием летной палубы, но сейчас отец Билл проводил время со своей Сладостью, он ждал этого каждый трудовой день и каждую беспокойную ночь. Когда его Сладость повернулась, чтобы посмотреть на Них, ее бедро выскользнуло из его пальцев, и отец Билл очень огорчился.

Он резко выпрямился. Струйка крови медленно потекла по ноге, и лейкопластырь, которым набухший пенис был приклеен к бедрам, резко натянулся. От злости он был готов закричать, но он был отцом Биллом, падре, капелланом, и гнев был ему не к лицу.

– Рад видеть таких гостей, – сказал отец Билл как можно спокойнее. – Добро пожаловать. Не будете ли вы так любезны вернуться, скажем, через тридцать минут, после того как я закончу эту беседу?

Мало кто на борту авианосца удостаивался такого почтения. Обычно святые отцы свысока смотрели на тех, с кем беседовали, будь то юнга или адмирал флота. В любом случае священник был немного выше их всех, логично же? Но эти двое, похоже, понятия об этом не имели. Не дожидаясь, пока Их идентифицируют и пригласят, Они бросились вперед, и черный толкнул белого плечом на ряд стульев. Когда стулья разлетелись в стороны от удара, отец Билл заметил, что колени белых матросских брюк пропитаны кровью.

Его Сладость прижалась к стенке правого борта. Она была летчицей и по уставу носила оружие на случай, если ее собьют и возьмут в плен. Девушка неловко нащупала кобуру – разумеется: до того у его Сладости не было поводов применять оружие.

Черный матрос, которого не толкали на стулья, двинулся по проходу. Его подбородок и шея блестели от крови. Глаза сверкали алебастрово-белым. Само собой, прихожане от избытка радости или горя порой обнимали отца Билла, но не тянулись к нему вот так, царапая пальцами воздух.

Не факт, что это наркотики. Авианосец был гигантским коктейлем, который постоянно встряхивали, и, когда эмоции бурлили долго, половина экипажа начинала сетовать на невозможность что-нибудь взорвать.

Вот так и случаются убийства. Вот почему на корабле был морг.

– Бегите.

Это была его Сладость, и отец Билл почувствовал, что вспыхивает румянцем, как при пролистывании «Свежего мяса». Он услышал в ее голосе нотки недоверия. Неужели это так ужасно – чувствовать прикосновение Божьего человека? Его Сладость должна быть благодарна, умолять, стоя на коленях, сцеловывать кровь с его ног! О, отец Билл взял бы ее сейчас, если бы мог, обеими руками, обеими ногами и всеми зубами, чтобы они могли слиться в одно из чудовищ, порожденных разумом его матери и чреслами отца, вангела-дьявола, в бога с членом и сиськами, щупальцами и крыльями.

Его Сладость заскользила прочь, к выходу, но отец Билл со своими старыми ногами и изрезанными бедрами не мог последовать за ней. А матросы были уже слишком близко. Он почувствовал укол разочарования, когда его Сладость не достала пистолет, но негодование быстро утихло. Если парни просто пьяны, Их убийство будет грехом. Отец Билл облачился в невидимую ризу, изобразил улыбку, способную успокоить самых измученных представителей его паствы, и поднял руку.

– «Придите ко мне, все вы, кто устал и обременен».

Он указал на первый ряд стульев как раз в тот момент, когда белый матрос, пинаясь и размахивая руками, разнес ряд в клочья. Суматоха, похоже, взбудоражила черного матроса. Он улыбнулся, и изо рта потекла розовая пена с черными сгустками. Раздался церковный сигнал, и моряки сошлись, а потом дружно подняли руки и потянулись к шее священника.

Темная фигура пронеслась мимо отца Билла и стала бороться с Ними. Это был мужчина, коренастый и сильный, в черной спортивной рубашке с короткими рукавами. Под ней проступали жилы на спине и руках. Это, конечно же, был заклятый враг священника, Псих. Некоторое время назад отец Билл пришел к выводу, что, хотя самодовольный атеист с уважением кивал корабельным религиозникам, в глубине души он считал их дураками. У отца Билла были священные книги, а у Психа – блокнот с предписаниями. Угадайте, что предпочитали моряки?

Каждое из широких плеч Психа врезалось одному из моряков в живот, и все трое упали на складные стулья. Отец Билл искал свою Сладость, думая, что они могут продолжить, но она исчезла.

– Отец… Билл…

Двойной удар Психа, хотя и был впечатляющим, не выбил из моряков боевой дух. Они не выглядели ни в малейшей степени растерянными. Они атаковали Психа с явным энтузиазмом, что наводило на мысль, что священник был не единственной Их мишенью. Отец Билл задумался над этим, когда Псих держал за шиворот черного моряка и отталкивал предплечьем белого.

– Помогите, отец Билл, оттащите вон того…

Псих закричал – дико, по-женски, и отец Билл понял, что все идет правильно. Это был идеальный звук для Психа, предсмертный вопль шарлатана, который не питал никакого уважения к старым традициям. Челюсти белого моряка впились в предплечье Психа, зубы заскрежетали над локтевой костью. Моряк дернул головой и вырвал кусок руки Психа, белый, как сало, с красными полосами. Псих, не веря своим глазам, уставился на дыру, пока из нее хлестала кровь.

– Отец… – Он поперхнулся собственной кровью. – Пмфгте…

Когда черный матрос откусил верхнюю губу Психа, как тянучку, тот не закричал. Его лицо превратилось в пурпурную пену, часть которой стекала внутрь, часть выступала наружу. Да, зрелище было неприятным, но отец Билл прямо-таки услышал звон колокола правосудия, когда губа и усы Психа буквально втянулись в рот черного моряка, как спагетти. Какое-то время оба моряка тихо и задумчиво жевали.

«Упокой всякия смертную плоть», – взмолился отец Билл.

Двое уставились на капеллана так, словно он погремел Их мисками с едой, и сразу встали. Их рты открылись, и оттуда вывалились пережеванные кусочки Психа.

Моряки вскинули руки и поковыляли вперед. Через несколько секунд кончики Их пальцев вцепились в бежевую толстовку отца Билла. Он отступил назад, неудачно приземлившись правой ногой, и свежая кровь потекла из порезов на бедре. Отец Билл скорчился от боли, и в этот момент один из матросов схватил его за толстовку, а другой попытался ухватить за ухо.

Он не мог пасть, как этот Псих, он был выше этого – был солдатом Иисуса! Отец Билл нырнул в сторону, совершив прыжок бейсболиста высшей лиги. Бедро хрустнуло, и боль пробрала до пяток. Но он был свободен – по крайней мере, на мгновение – и увидел всего в метре от себя место, которое казалось ему самым безопасным, – чулан. Отец Билл оттолкнулся ступнями, ухватился за дверной косяк ноющими пальцами и втащил себя внутрь.

Матросы тоже нырнули за ним. Их глаза побелели, вокруг ртов было красно, Они пускали слюни, желая причаститься его тела и крови. Отец Билл захлопнул дверь, и та отбила пальцы черного, уже протянутые внутрь. Замка, конечно, не было, но, чтобы сэкономить пространство в коридоре, дверь открывалась внутрь, и это было уже кое-что. Отец Билл прислонился спиной к коробке со сборниками церковных песнопений и уперся ногами в дверь, по которой матросы начали колотить кулаками.

Лейтенант-коммандер Уильям Коппенборг повидал немало войн, начиная с Персидского залива, Аравийского моря и Суэцкого канала и заканчивая военными операциями после 11 сентября и урагана «Катрина». И может, он и сидел в часовенках, да, но знал, как выглядит война. Моряки приходили на службу с перевязанными руками и головами, а другие умирали в муках, пока отец Билл совершал последние обряды. Он знал, что такое война, за грохотом и свистом ее всегда скрывались крики.

Он понял, что люди по ту сторону двери – это Война. Они, по сути, могли изменить сами принципы войны, как террористы-одиночки изменили подход к конфликту в Персидском заливе, порожденный шахматной тактикой времен Второй мировой войны. Та пришла на смену мясорубке Первой мировой, столкновениям «лоб в лоб», на которые, в свою очередь, повлияли обманные маневры времен Наполеона. Постоянное изменение было вечным спутником искусства смерти.

Ноги отца Билла задрожали, дверь приоткрылась. Он двинул ногами, захлопывая дверь, и ему, словно в качестве поддержки, явилось Послание к Ефесянам 6:11: «Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против козней диавольских». Отец Билл читал этот стих встревоженным солдатам чаще других и никогда раньше не сомневался в его действенности. Капеллан знал, что Бог защищал его, но теперь этого могло оказаться недостаточно, ведь он сделал то, что основная боевая подготовка учила ни в коем случае не делать: загнал себя в угол, из которого не было выхода.

32. Управляемое крушение

На борту авианосца торопиться было допустимо, порой даже обязательно, но еще никогда Дженни не бежала так быстро. Она перепрыгивала через закругленные перегородки у основания водонепроницаемых дверей и хваталась за трубы, чтобы быстрее огибать углы. Мимоходом она отметила это как доказательство мастерства, но гордости не почувствовала. Дженни оставила отца Билла, который, хоть и лапал ее за колено, был хрупким, безоружным стариком, а она была опытным пилотом истребителя с пистолетом в руках. Но появился Псих, а он был молод и силен. А на летной палубе царила неестественная гробовая тишина. Там Дженни знала, что делать, и могла по-настоящему помочь.

Она не обманывала себя. Чувство вины, которое копилось всю ночь, не усмиренное спасительным сном, теперь раздулось, как нарыв. «Пролет» вынудил Дженни покинуть часовню, миновать вентиляторные и подняться по лестнице. Возможно, у нее появился шанс исправить ошибки, помочь людям, вместо того чтобы подвергать их риску.

Помещение, примыкающее к рубке вахтенных, было переполнено матросами; некоторые выбегали на палубу, другие отступали с ошеломленными лицами. Дженни потолкалась между ними, благо ее летный костюм смягчал давление, и вырвалась наружу. Дождь хлестал ее, как сеть, он поймал и запутал ее, и к тому времени, когда Дженни восстановила равновесие, она уже была мокрая насквозь. Вьющиеся волосы были всклокочены, напоминая летный шлем, который она оставила в часовне и который больше никогда не увидит.

Вот еще один признак того, как хорошо Дженни был знаком каждый сантиметр четырехсотметрового рабочего пространства: отбрасывая ногой нечто в сторону, она знала, что этого там быть не должно. Смотрела, как это «нечто» крутится и замирает.

Голова человека, отделенная от шеи, словно свиной окорок.

Дженни пошла дальше. Остановившись, она бы так и осталась стоять, поэтому смотрела не на голову – рот потихоньку наполнялся водой, – а на свою коричневую обувь, обувь, которую не заслуживала, как сама себя и убеждала. Дженни подняла глаза и увидела хаос, не предусмотренный даже в самых апокалиптических роликах с инструкциями. Это что, все из-за дождя? Воздух отравлен токсинами из России или Северной Кореи? Повсюду валялись куски изоляции кремового цвета, разбросанные в полном беспорядке. Такое могло случиться только по одной причине. Регулярный обход.

На несколько секунд Дженни убедила себя, что это правда, что она снова стала свидетельницей своего любимого ритуала по очистке от посторонних предметов. Обломки здесь, однако, были гораздо более значительными. Щелевая пломба одной из катапульт была вырвана, как кишки. Кабель для заправки лежал отсоединенным, словно аорта, отсеченная от желудочка. Стекла в фонарях базовой станции разлетелись цветными осколками – плохая новость для пилотов, совершающих посадку. Тележка с тремя ракетами AMRAAM стояла на открытом месте, ничем не защищенная. Какая безалаберность.

Но были и другие предметы. Отрубленная голова. Ботинок, из которого торчала половина мужской ноги. Пожарная каска, наполненная кровью, осколками черепа и мозгами. Палуба, как это часто бывает, была мокрой, но не только от воды, масла или реактивного топлива. Повсюду были лужи красной жидкости, и белоглазые моряки шлепали прямо по ним.

Палуба задрожала, когда раздалась корабельная тревога: «Человек за бортом». Дженни огляделась – мокрые волосы хлестнули по щекам – и увидела, как двое матросов взволнованно показывают на воду. Свистки раздались снова, еще шесть раз: «Человек за бортом». Обернувшись, Дженни увидела, как матрос швыряет фонарь вслед упавшему товарищу. Затем снова и снова, шесть свистков, шесть свистков: человек за бортом, человек за бортом… Боже милостивый, люди бросались за борт.

Дженни доводилось видеть подобное в Детройте – рукопашные схватки, стенка на стенку. Это был бой ВМС против ВМС, проявление враждебности, тлеющей в каждом военном подразделении, если не в каждом обществе в Америке. Дженни знала, что ни одна военная машина США не защищена лучше, чем авианосец, но также знала, что эти средства защиты направлены вовне. Ахиллесова пята авианосца – атака изнутри.

Описание големов, данное отцом Биллом, отозвалось в ее душе.

Однажды големы восстанут против своих создателей, научатся создавать себе подобных и, используя свое превосходство в численности, очистят.

Дженни с рычанием отогнала страх и бросилась под дождь. Ее рука снова коснулась рукоятки пистолета, но тут же отдернулась. Здесь были ракеты, внешние топливные баки, разбегающиеся матросы – слишком опасно. Должно быть, именно поэтому она не слышала, как стреляли другие пилоты. Единственными вооруженными людьми на борту были морские пехотинцы, небольшой отряд, но кто знал, где они находятся? Конечно, в корабельном арсенале было много оружия, запертого и охраняемого, но Дженни понятия не имела, как быстро это оружие можно найти, особенно если охранники тоже пополнили ряды белоглазых.

Она подняла защелку, которая, судя по расцветке, отвалилась от тележки для хранения оружия.

Разведчик, судя по знакам отличия, прижал к колесу подъемного крана члена аварийно-спасательной бригады в красной рубашке. На задней части шеи не хватало куска мяса, и позвонки, белые, как личинки, торчали из красного месива. Пытаясь удержаться на ногах, видя выпотрошенное тело упавшего товарища, краснорубашечник споткнулся и упал.

– Отойдите, сэр! – крикнула Дженни. – Отойдите, сэр!

Разведчик, казалось, не слышал. Он схватил краснорубашечника за правое ухо и подбородок, словно собираясь поцеловать его. У Дженни защемило под ребрами, ведь ее постоянно игнорировали: не обращали внимания курсанты-мужчины на военно-воздушной базе в Пенсаколе, задевали моряки, делая вид, что не замечают ее, перекрикивали в комнате «Красных змей», как будто она была так же безмолвна, как полураздетые женщины на снимках, приколотых к «Стене влюбленных». Может, у «Олимпии» и было прозвище «Большая мамочка», но она была мужской до мозга костей, и Дженни решила, что с нее хватит. Больше никаких запястных схваток.

Она откинулась назад, как давным-давно в школе на софтболе, и изо всех сил ударила защелкой.

Прямой удар в правую часть головы разведчика вызвал сильнейшую отдачу в ее плечо и позвоночник. Голова моряка со страшным треском ударилась о левое плечо. Один из видимых позвонков хрустнул, как костяшка пальца, и, видимо, сломалась шея. Разведчик рухнул на краснорубашечника.

Дженни посмотрела в другую сторону и увидела мужчину, пытающегося отползти от трех моряков, которые грызли его ногу, плечо и впивались в голову. Куда бы она ни взглянула, все становилось только хуже: пилот разряжал пистолет в грудь моряка с расстояния шестидесяти сантиметров – шесть выстрелов, которые никак не могли погасить белый голодный огонь в глазах.

Она услышала крик. Кричали тут постоянно, но этот крик прозвучал совсем рядом. Дженни обернулась и обнаружила упавшего краснорубашечника там же, где и раньше. Несмотря на сломанную шею, разведчик щелкал челюстями. Более того, окровавленное тело пробудилось к жизни и вгрызлось в промежность краснорубашечника. Краснорубашечник взвыл. Темная струйка крови хлынула из его промежности, заливая стучащие зубы разведчика.

Дженни попятилась от крови, как от воды из пригородной поливалки. Тут незакрепленный реактивный самолет с металлическим треском задел другой, стоявший на якоре, и сложенным крылом высек искры, оставив борозду на его фюзеляже. Столкновения самолетов назывались «хрустами», и их боялись настолько суеверно, что ни одна палубная команда не произносила слово «хруст», и ни в одном судовом магазине не было батончиков «Хруст».

Обходя один из покореженных самолетов, по палубе тащился Бертран Виверс, создатель «Копилки идей». Он опирался на локоть одной руки, другой пытаясь удержать внутренности, чтобы они не вывалились из распоротой груди. Виверс пережил четыре войны и восемь продвижений по службе, и умереть ему предстояло именно здесь, на окровавленной палубе, от рук своих же людей. Вопрос в том, как долго он будет умирать.

Дженни отходила все дальше и дальше и ударилась копчиком о что-то твердое. Она поняла, что это внешние перила летной палубы. Они проходили над защитной сеткой, которая ловила падающих моряков… если только они не пытались перепрыгнуть через нее, как сейчас. Дженни потянулась назад, чтобы ухватиться за поручень, но чья-то рука вцепилась ей в спину.

Привыкшая быть салагой, Дженни в первую очередь посмотрела на знаки отличия: три нашивки, символ в виде якоря и трезубца – «морской котик». Но были нюансы: мутные глаза, безучастное выражение лица. На руке, сжимавшей ее запястье, не хватало указательного и среднего пальцев, и Дженни смогла без проблем высвободить руку. Безымянный палец моряка – очевидно, почти откушенный, как и другие – отломился, как морковка. Дженни скользнула на корму вдоль поручней, и моряк последовал за ней, сжимая оставшиеся мизинец и большой палец, как краб клешню.

– Нет, сэр! – закричала она. – Прекратите, сэр!

Он не послушал и не прекратил. Они никогда не слушали.

Дженни подняла защелку, чтобы нанести удар, но дождевая вода смешалась со смазкой, и ее пальцы заскользили. Защелка вылетела из рук и, неслышно в шторме, приземлилась на палубу. Эта потеря ошеломила Дженни, она почувствовала, что стала словно вдвое меньше. Морпех упорно преследовал ее, и у него все еще оставалась одна рабочая рука. Он наклонился и широко раскрыл рот, демонстрируя все тридцать два зуба.

На летной палубе снова случился «хруст»: на этот раз «хрустнула» сама Дженни, ударившись затылком о горячий, дрожащий металл. И Дженни не глядя знала, что это был один из ее самолетов, F-18, хотя и с чужим позывным. Морпех, который был вдвое тяжелее ее, наклонился ближе, часть нижней челюсти выскочила из сустава. Его дыхание отдавало мятой и медью – зубной пастой и кровью.

Дженни почувствовала, как части самолета, которые она знала как свои пять пальцев, впиваются в спину. Габаритный фонарь, датчик общей температуры, дверца передней стойки шасси – он весь вибрировал. Это означало, что самолет был поставлен в очередь на взлет. То есть двигатели работали. В голове промелькнул знак с летной палубы, который Дженни заметила в первый же день на борту «Большой мамочки»: «ОСТОРОЖНО: РЕАКТИВНАЯ ТЯГА, ОПОРЫ, ЛОПАСТИ ВИНТА». Паршивые способы умереть, но далеко не все.

«Символ веры моряка» был не просто дешевым плакатом с вешалки.

Я олицетворяю боевой дух Военно-морского флота.

Я моряк Соединенных Штатов.

Дженни не стала толкать морпеха в грудь, а просто взмахнула руками – но не как в запястной схватке, даже близко нет, – используя собственное тело в качестве противовеса, и откинула морпеха вправо. Он врезался спиной в стену моторного отсека, по инерции отскочил, глаза его расширились и побелели. Морпех взревел так, словно хотел еще хоть раз в жизни оставить за собой последнее слово, одержав верх над женщиной.

Воздухозаборник сверхзвукового двигателя втянул морпеха внутрь. Его сломало о впускные лопасти, как сухую ветку, тело переломилось пополам в талии, а затем втянулось в вал компрессора. Двигатель лязгнул и закашлялся, когда труп сначала ударился о раскаленную камеру сгорания, а затем о лопасти турбины. Дженни услышала, как куски мяса вылетели из выхлопной трубы и разлетелись ошметками по палубе.

Она отпрянула, испугавшись, что ее потянет следом, но перестаралась, в итоге упав лицом в лужу. Перевернулась, воняя топливом, и лежа наблюдала за очередной попыткой бунта на «Большой мамочке». Дженни была наслышана о том, как кружит голову патриотический угар: старшие не переставая ликовали, когда 11 сентября курс сменился с Африки на Пакистан. Военная история строилась из таких вот кирпичиков доблести – от Белло Вуд до Омаха-Бич и Могадишо. Теперь будет новый кирпичик с надписью «Олимпия».

Это не значит, что они победят. Даже наоборот: Дженни практически чувствовала лихорадочный запах поражения. Видела все по опущенным плечам и безвольным губам, сама чувствовала изнеможение до дрожи в коленях. Посадка самолета на авианосец, коей она обучалась с таким упорством, часто называлась «управляемым крушением», и это выражение прекрасно подходило ко всему происходящему. Окружавшие Дженни мужчины и женщины, не знающие колебаний, сейчас колебались постоянно. Ну еще бы! Их атаковали собственные офицеры, помощники, доверенные лица, друзья, и причинять Им вред шло вразрез и с уставом, и с сердцем.

Четверо белоглазых матросов, из Них двое в парусиновых куртках, заметили Дженни и пошли к ней, волоча поврежденные конечности. Поднявшись на ноги, Дженни бесстрастно оценила ситуацию. До безопасной рубки ей ни в жизнь не добраться. Зато поблизости есть небольшой круглый люк, ведущий прямо в узкую шахту. А там – перекладины, проходящие через весь корабль вертикально, чтобы можно было экстренно выбраться наверх в случае пожара или другого бедствия. Дженни шагнула к люку, не сводя глаз с тех четверых. Она доберется до шахты первой и успеет закрыться до того, как Они ее настигнут.

Но Они неумолимо окружали ее.

33. Океан крови

Для штатских дверь есть дверь, даже на авианосце. На самом деле это были люки, массивные пластины из профилированной стали, практически непроницаемые, когда запечатаны. Дверь чулана в часовне, однако, была деревянной. И хотя отец Билл ничего не смыслил в плотницком деле, в ремесле Иисуса из Назарета, он знал, что эта дверь не прочнее его сейфа с порно сколоченного из бальсы. Так что не удивился, когда рука белого моряка пробила ее насквозь.

Мужчина даже не успел сжать кулак – рука прошла ладонью вперед, а когда прорвалась сквозь дерево, кончики двух пальцев отломились, разорвав плоть на верхних костяшках. Не обращая внимания на боль, матрос просовывал руку в отверстие, пока плечом не застрял в дыре, а черный тем временем наседал на саму дверь. Отец Билл пока упирался достаточно неплохо, но знал, что ноги скоро устанут и он сдастся. Рука белого моряка вслепую шарила вокруг, пока не нащупала ботинок отца Билла, и теперь принялась царапать кожу, но сломанные, болтающиеся кончики пальцев не позволяли этого.

Отец Билл почувствовал, что над ним теперь довлеет злой рок. Заслуженно ли? Каждый раз, когда он резал свою грешную плоть канцелярским ножом, бинты останавливали кровь за полчаса. Казалось, что теперь, учитывая творящееся вокруг, раны никогда не затянутся. Бедра камуфляжных брюк промокли насквозь, пол под ними был покрыт темной кровью.

Вот так, с взведенными от страха нервами, дрожащими от усталости мышцами, слабеющим от потери крови разумом, капеллана настигло мощнейшее и чистейшее озарение, что мог послать только Господь Вседержитель. Отец Билл не испытывал ни малейших сомнений. Было очевидно, что Бог дожидался именно этого момента, чтобы явить себя. Мученики зачастую достигали просветления, только когда их привязывали к горящему столбу.

Узри кровь, капающую из сломанных пальцев белого, отец Билл. Видишь, какая она густая? С пальцев капает кровь, но раны не кровоточат. Как такое возможно? Отец Билл знал, так как ему пришло озарение! На третий день, когда Бог сотворил океаны, он создал океан крови, из которого все люди и животные могли насытиться. Этот резервуар должен был вечно служить Земле, но тысячи лет массовых убийств и войн опустошили океан крови быстрее, чем его можно было пополнить. Сломанные пальцы белого матроса служили примером того, к чему это привело: кровь больше не текла, и без сдерживающего фактора в виде рек красной жидкости люди осмелели и стали рвать друг друга на куски.

Лейтенант-коммандер Уильям Коппенборг, капеллан авианосца «Олимпия», был не таким, как все. Он был избран. Поэтому его бедро не только кровоточило, но и наполнялось кровью. Океан крови был внутри него. Подумать только, ему пришлось порезать себя, чтобы понять это! Последствия обрушились на капеллана градом. Похожий экстаз отец Билл испытал, разгадав истинное содержание отрывка из Библии, который неправильно истолковывал десятилетиями. Если его изуродованное бедро было знаком богоизбранности, то отец Билл ошибался, считая свои недавние желания ненормальными.

В плотских монстрах, которые родились в его мозгу после прочтения «Свежего мяса», не было ничего дурного.

То, что капеллан хотел сделать с его Сладостью, могло бы наполнить океан крови, как было предсказано в Откровении 16:4 – еще одном отрывке, который отец Билл слишком долго неправильно толковал.

Дверь треснула по вертикали, сверху донизу. В щели показались два лица с белыми глазами. Но отец Билл не испытывал страха. Со спокойствием, которое несколько секунд назад показалось бы ему невозможным, он осмотрел содержимое чулана. Скромные инструменты, но разве у Иисуса были украшенные драгоценными камнями кубки или прославляющие церковь витражи? Конечно нет. Иисус находил силу в сырье, будь то предметы или апостолы.

Отец Билл убрал ногу от двери и встал. Дверь раскололась посередине аккуратно, как крекер, и два моряка упали на обломки, сцепившись, как борющиеся дети. Отец Билл взял с полок все нужное: позолоченный потир, который использовал для мессы, и метровую бронзовую вазу для цветов, которую хранил для праздничных служб. Упавшие моряки уставились на него голодными глазами, протянули к нему руки, вместо того чтобы подняться самим. Это было единственное преимущество, в котором нуждался отец Билл.

Он поднял вазу за край, задевая низкий потолок, и опустил дно на голову черного моряка. Череп прогнулся с неожиданной легкостью, раскрываясь, как губы, будто глотающие вазу. Отец Билл отпустил ее, и ваза встала вертикально, готовая принять свежие цветы. Белый моряк поднялся на колени, его тусклый взгляд был прикован к бедру отца Билла. Священник отступил на шаг.

– Кровь живых, – сказал он успокаивающе. – Ты хочешь крови живых, сын мой. Я понимаю. Но по велению Господа нашего Бога я должен распоряжаться своей кровью, и с этим даром я должен быть благоразумен. Да благословит и сохранит тебя Господь, сын мой. Аминь.

Потир лег в его руку, как колокол хориста. Капеллан опустил чашу на голову белого матроса. Получилось не так хорошо, как с вазой: матрос отпрянул, а затем сделал выпад. Отцу Биллу пришлось сделать непростительное – ударить мужчину еще десять раз; он пробил череп только с пятого удара, с каждым последующим забивая осколки костей в мозг. Голова моряка ударилась об пол, а зад высоко приподнялся, как у сонного младенца.

Отец Билл задумался, не следует ли совершить таинство миропомазания больных, и решил, что нет. В конце концов, эти люди уже умерли. Он предположил, что нужно будет изобрести новые таинства. Со временем, со временем.

Шум, доносящийся откуда-то из часовни, прервал эти светлые мысли. На подходе были новые демоны, и они, естественно, приходили не парами, а десятками. Отец Билл опустил потир, маленький и бесполезный, повернулся к полкам и вознес молитву, чтобы сделать правильный, подтвержденный небесами выбор. Доска с песнопениями была прочной, но громоздкой. Латунная тарелка для подношений удобно лежала в руке, а красный бархат маскировал кровь, но края были закруглены. Чаша для крещения была лучше, со стеклянной облицовкой, придающей дополнительный вес.

Разве могли возникнуть какие-то сомнения?

Отец Билл вытащил из ящика полутораметровый деревянный шест с распятием ручной ковки на конце шириной сантиметров в сорок. Распятие было массивным, с острыми углами, а на каждом конце был вырезан один из евангелистов. Руки отца Билла знали запрестольный крест лучше, чем любой другой предмет на корабле. Он с любовью улыбнулся центральной фигуре. Иисус Христос выглядел смиренным, лодыжки его были скромно скрещены, руки покорно протянуты к гвоздям. Отец Билл не собирался быть смиренным, скромным или покорным. Если распятие защитит его, это докажет, что только он может спасти «Олимпию».

Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против козней диавольских.

Он шагнул в коридор. Справа послышались звуки. Из люка, в котором скрылась его Сладость, вывалился матрос-демон в ужасающем состоянии. Левая рука ниже локтя отсутствовала, а обрубок напоминал обглоданное куриное крылышко, оставшееся на тарелке после обеда. При виде отца Билла у моряка отвисла челюсть, как у ребенка, ожидающего, что его накормят.

Отец Билл перешагнул через тело Психа, прошептал про себя послание Филиппийцам 4:13 и показал демону-моряку, каково это – в буквальном смысле принять Христа в сердце. Когда отец Билл извлек медный крест, с того сползли коричневые ошметки мяса. Это не подкосило демона, но замедлило, и священник пошел дальше. Его молитвенный посох стучал по стальному полу, как трость.

По второй палубе проносились живые солдаты. Все они явно были поражены, физически, морально или духовно. Многие, благослови их Господь, кричали: «Не туда, отец!», или «Осторожно, капеллан!», или «Прячьтесь, падре!» Он отвечал безмятежной, благочестивой улыбкой и продолжал путь, полный твердой веры в то, что на корме ждет его Сладость.

Каков был бы их порочный союз? Отец Билл стал представлять это гораздо лучше, когда наткнулся на всхлипывающего черного мальчика, чье лицо отгрызала женщина-демон. Он понял, что его фантазии, порожденные «Свежим мясом», наконец воплотились в жизнь! Два тела, охваченные эротическим голодом, липкое, неряшливое слияние женского и мужского, пожирающей и съедаемого. Это вполне соответствовало иудейской традиции, согласно которой Бог сотворил человека как соединение двух существ, бессмертного ангела и земного зверя, чтобы благословенный союз мог проложить путь на небеса. Подобно тому, как Иисус воскрес из мертвых, это новое слияние жизни и смерти создало особую ступень святости, которой отец Билл намеревался достичь, как только найдет свою Сладость.

Капеллан шагал так широко и гордо, что лейкопластырь, приклеивающий пенис к бедрам, отклеился, и его достоинство вырвалось на свободу – длинное, как молитвенный посох, и твердое, как медное распятие.

Праведное шествие отца Билла закончилось в ангаре. Соединенное с полетной палубой четырьмя гигантскими лифтами, это обширное помещение занимало две трети длины корабля и вмещало пятьдесят самолетов на всех этапах технического обслуживания. Обычный для ангара запах человеческого пота, холодного авиационного топлива, едкой гидравлической жидкости и соленого океанского воздуха сегодня смешивался с вонью, которая редко ощущается где-либо кроме скотобойни: серным запахом свежего мяса, едким – запекшейся крови. Самолеты были брошены посреди ремонта, и внутренности двигателей из кабелей и проводов перемешались с настоящими человеческими внутренностями, развешанными по крыльям и колесам, как гирлянды.

Пожарное снаряжение было тут повсеместно: топоры, пенопластовые баллончики, противопожарные одеяла, которые использовали отважные моряки, бросая вызов демонам. Положение затруднялось как снаряжением – скользкие галоши были предназначены для совершенно другой работы, – так и элементарной порядочности, ибо моряки не хотели причинять вред друзьям. «С моей помощью человек заново обретет благость», – подумал отец Билл всего за несколько секунд до того, как его окружили.

Он улыбался так долго, что хмуриться было больно. Так не должно быть. Он не нашел свою Сладость. Отец Билл поднял распятие, чтобы прогнать демонов. Когда демоны, несмотря на это, стали приближаться со всех сторон, раздражение превратилось в страх. В чулане часовни он победил сразу двух демонов, но здесь их было слишком много. Почему Господь такое допустил? Предполагалось, что доспехи Божьи защитят его!

Твердые пальцы впились капеллану в спину.

Нет, не пальцы. Это были крепления багажного люка. Ни один здравомыслящий человек не полез бы туда. Священники, однако, всю жизнь проводили в небольших помещениях: приходских домах, исповедальнях, окопах.

Отец Билл начал отпирать задвижки. Это потребовало усилий, он уже много лет так не напрягал мышцы, и наконец последняя задвижка поддалась, металл заскрежетал о металл. Позади послышался шорох шагов демона, отец Билл ощутил его кислое дыхание. Представил, как его хватают десятки рук, таких же холодных и твердых, как крепления багажника. И это сработало: ручка взвизгнула, и люк открылся. Отец Билл протиснулся сквозь отверстие размером с дверцу стиральной машины в узкую вертикальную трубу. Поставив ноги на перекладины, посмотрел вниз, на тридцатиметровый провал.

Он взялся за дверцу люка, потянул, но от сильного удара по руке пробежала дрожь. Деревянный посох был слишком длинным, чтобы пролезть в люк, и демоны толпились в проеме, протягивая руки. «Брось», – приказала рациональная, можно сказать, часть мозга. Но не рациональность руководила человеком Божьим, а вера. Это был его жезл и посох, это было его утешение, когда отец Билл шел по этой долине смертной тени.

Полагаясь на то, что Бог сохранит его ноги такими же сильными, как у Иисуса Навина, а руки такими же твердыми, как у Моисея, отец Билл отпустил перекладины, качнулся к пятидесяти или шестидесяти цепким пальцам и взялся за распятие обеими руками. Ледяные руки демонов тянули его за ворот капелланского одеяния, хватали за давно редеющие волосы. Он закрыл глаза, представил себя мучеником, сражающимся со змеем из Откровения, и дернул посох дряхлыми старческими мышцами.

Деревянный шест треснул пополам, сбив отца Билла с ног. На мгновение он растерялся, но медное распятие и оставшееся древко длиной в семьдесят пять сантиметров удерживали его над пропастью, как штанга для подтягивания. Отец Билл ахнул, покачнулся и ухватился за следующую перекладину.

– Хвала Господу, – выдохнул он. – Хвала Господу!

Демоны упорно пытались забраться в люк, мешая друг другу. Отец Билл поудобнее взял распятие и крепко ухватился за железную перекладину. В каком направлении идти? Он посмотрел вниз, потом вверх. «К небесам», – подумал капеллан и начал подниматься – медленно, придерживая одной рукой распятие и половину посоха. В течение тридцати секунд демоны были уже внутри, но у Них не было ни мозгов, чтобы карабкаться, ни веры, которая могла бы Их удержать. Отец Билл слышал, как Они один за другим падают в трубу и как Их тела далеко внизу шлепаются друг на друга.

34. Миллениалисты

Взорвалась «Твердыня» – корабль длиной сто восемьдесят метров, весом десять тысяч тонн, способный развивать скорость до двадцати узлов.

На борту были триста пятьдесят рядовых матросов, полсотни офицеров и, видимо, адмирал Во. И все они мгновенно превратились в гигантскую огненную магнолию, усыпанную ослепительно-белыми цветами. Карл Нисимура и штурманский экипаж «Олимпии» отпрянули от иллюминатора, почувствовав невыносимый жар. Вихрящиеся шары красного и оранжевого пламени взметнулись вверх, породив клубы дыма.

Через несколько секунд Нисимура пришел в себя и увидел, что соленая вода, которой хватило бы на целое озеро, обрушилась обратно в океан, оставив огромные искореженные обломки: часть руля, лопасть пропеллера и верхнюю половину мачты.

– Надо что-то делать! – проревел Хенстром и в панике зачастил: – Сэр, сэр, сэр!

– Держать курс, помощник боцмана! – рявкнул Нисимура. – Лэнг, присмотрись, нет ли в воде матросов.

– Мы не сможем добраться до спасательных шлюпок, сэр, – сказала Лэнг. – Взгляните на летную палубу, сэр!

Нисимура и так смотрел на летную палубу не отрываясь уже около часа. И этот час показался ему полугодом, еще одним полноценным рейсом. Из судового магазина не поступало никакого оружия. Казалось, помощи ждать неоткуда.

Но надежда еще была. А с ней вдруг запоздало пришло мужество. Со времен Перл-Харбора это был мощнейший взрыв, и масштаб у него был никак не меньше, разве что вместо японской армии, скандирующей: «Тора!» «Тора!» «Тора!» – здесь, на борту «Большой мамочки», повсюду раздавались замогильные стоны. Но именно здесь Нисимура стал свидетелем подвигов, достойных занесения в хроники и учебники военно-морских сражений.

Экипаж дважды выстрелил из катапульты № 2. Не привязанный ни к каким самолетам, паровой шаттл разорвал пополам несколько упырей, ошметки которых улетели в Тихий океан. Один отважный младший инженер, завладев аварийно-восстановительным краном, отбрасывал упырей, одновременно давя других шестью массивными колесами. Разношерстная группа в куртках самых разных цветов сплотилась вокруг пожарного шланга, который скидывал упырей в океан своим давлением в десять бар. И рулевой, лучше всех чувствующий, как кренится корабль, согласно приказу, двигался по кругу, тоже сбрасывая упырей за борт.

Больше всего Нисимуру поразило, как упыри сами спрыгивают в воду, не то преследуя прыгнувших моряков, не то в поисках чего-то. Нисимура задался вопросом: неужели мертвецы, чьи тела сопротивлялись смерти, все-таки жаждали ее и принимали черный океан, сверкающий огнями сигнальных маячков, за усыпанные звездами небеса?

А на борту «Олимпии», помимо основного состава, находилось подразделение морской пехоты из двадцати человек для проведения краткосрочных тренировок по десантированию. Напряженность в отношениях между обычными моряками и морпехами, известными как «те “всегда верные” ублюдки», сохранялась всегда. Но пехотинцы, в отличие от обычных моряков, были вооружены – очень хорошо вооружены – и обучены рукопашному бою. Нисимура с благоговейным трепетом наблюдал, как морпехи, образовав нечто вроде футбольной команды, играли не хуже «Нью-Ингленд Пэтриотс». Они окружали упырей сетями и загоняли в труднодоступные места, где легко и с нездоровым энтузиазмом прихлопывали.

Гул на штурманском мостике за спиной Нисимуры усилился. Некоторые голоса он знал не хуже собственного. Другие были незнакомы, эти люди попали на «остров» в поисках убежища.

– Доложите о выживших на «Твердыне».

– Никого, сэр! Там даже вода горит!

– «Твердыню» взорвал один из наших, сэр!

– Прекратите, Хенстром. Они подорвали себя сами.

– С адмиралом на борту?

– Вероятно, он сам отдал приказ. Он мог знать.

– Свяжитесь с морпехами. Как только выдастся передышка, я хочу, чтобы все были на спасательных шлюпках. Мне все равно как.

– Морпехи не отвечают, сэр. Никто не отвечает.

– Вызывайте их, пока не ответят! Видите, сколько этих… людей выходит с летной палубы? Внизу они, должно быть, кишмя кишат.

– Хотите сказать, они поднимаются? По лестницам? Я видел одного, который с дверью-то не мог справиться.

– Не меня спрашивайте! Может, учатся постепенно!

– Нужны люди на сетях! Сколько бортов в воздухе?

– Запросите поддержку, сэр, возможно, кто-то из пилотов сможет долететь до Калифорнии.

– Нам не нужно авиакрыло в Калифорнии! Оно нужно нам здесь, чтобы защитить нас! Они должны обстреливать палубу и уничтожать этих ублюдков!

– Когда повсюду моряки? Вы серьезно?

– Нападение на авианосец – это акт войны, сэр. При всем уважении, сэр, теперь это враги, сэр.

– Почему никто не занимает боевые посты? Товарищ мастер-главный старшина, разве нам не следует отправиться на боевые посты?

«Мастер-главный старшина» прозвучало знакомо. Точно, это его звание. Должно быть, кто-то задал ему вопрос. Нисимура сглотнул. Слюна обожгла, словно небесный огонь проскользнул в горло. Должно быть, он все еще старший офицер на штурманском мостике. Если так, вероятно, следует обернуться и ответить. Тем не менее его взгляд не отрывался от храбрых мужчин и женщин, снующих по палубе. Они напомнили Нисимуре его хрупких, беззащитных детей.

Затем он вспомнил и своего друга Ларри, и его родню. Видя, во что мертвецы превращаются после воскрешения, он вспомнил, как семья Ларри рассказывала о практиках вуду, как о чем-то реальном. Потом вспомнил Аюми, бабушку по отцовской линии, которая обожала пугать детей.

Именно от Собы Аюми маленький Карл услышал о Миллениалисте. Легенда гласила, что Миллениалист, пошатываясь, выбрался из грибовидного облака над Хиросимой. Когда-то он был человеком, а теперь превратился в обугленное черное чудовище – без глаз, без пальцев, без челюсти, весь в осколках стекла. По ночам этот призрак бродил по островам Японии, а из его пробитой груди рвался хриплый, каркающий смех. Он шел и шел, демонстрируя свое изуродованное тело, как участник парада, размахивающий штандартом. Миллениалист не мог допустить, чтобы люди забыли о его смерти. Он хотел, чтобы все помнили, что могут умереть, несмотря на скачки так называемого прогресса. Что существуют бесчеловечные технологии, машины смерти, разработанные в комнатах, полных одинаковых стариков.

Маленький Карл не спал ночами, не зная, отнести Миллениалиста к добру или к злу, как, скажем, Оптимуса Прайма и Мегатрона. Миллениалист был не агрессором, а жертвой. Он не разжигал войну, а был ее порождением и не желал никому ничего дурного, хотя и выглядел пугающе. В детстве Нисимуру это очень сильно тревожило.

Теперь, в сорок три года, он снова задавался вопросом, не лишится ли сна от сомнений. Миллениалист, упыри… Кто здесь настоящие враги? Монстры? Или люди, способные создать Их?

Наконец Нисимура оторвал взгляд от того ужаса, что творился четырьмя палубами ниже, и посмотрел на Диану Лэнг. В плане преданности и умения исполнять приказы она была неподражаема, но вместе с тем являлась частью машины смерти. Лэнг с замиранием сердца ждала, что он скажет, и очень хотела, чтобы он нашел слова. И Нисимура решил хотя бы попытаться. Все же его называли Святым Карлом.

Он приоткрыл потрескавшиеся от сухости губы. Хотел напомнить, что потери ВМС во Вьетнаме во время «Бури в пустыне» составляли семнадцать к одному и что соотношение примерно одинаково везде.

Стоя лицом к Лэнг, Нисимура упустил момент, когда разразилась катастрофа. Но, видя, что происходило потом, мог достаточно уверенно предположить, как это было. Летчик-истребитель, не то послушавшись спятившего диспетчера ЦУП, не то попросту нарушив приказ, посадил свой самолет на палубу.

Он явно хотел одним махом разделаться со всеми мертвецами, но палуба уже давно перестала быть ровной. Теперь это были покореженные, неровные куски асфальта и стали. В тот миг, когда шасси коснулись взлетно-посадочной полосы, самолет проехал по лужам моторного масла, топлива, пожарной пены и человеческой крови и столкнулся с «Супер Хорнетом». Столкновение на скорости сто шестьдесят километров в час оглушило бы любого. Это был «бабах», положивший конец всем «бабахам», и все на борту «Олимпии» замерли в шоке.

Цепная реакция получилась такой разрушительной, что походила на абсурд. Взорвавшийся «Супер Хорнет» выпустил две ракеты AIM-9 «Сайдуайндер». Ракеты подбили самолеты «Грейхаунд» и «Сихоук». Те взорвались, и этот «вжух» положил конец всем «вжухам». Взлетел на воздух расположенный рядом блок обслуживания азотных баллонов, и раскаленные куски металла посыпались на палубу. Воспламенившееся топливо «Грейхаунда» облило стоявший рядом истребитель, и тот вспыхнул, как занавеска из полиэстера. Истребитель выпустил собственную ракету прямо в летную палубу, взорвав ракетную установку MK-29 «Морской воробей» и сигнальную платформу, что сделало принципиально невозможной посадку самолетов на борт «Большой мамочки». Теперь, как мог догадаться Нисимура, нормальная деятельность точно не возобновится.

Как и любой авианосец, «Олимпия» снаружи выглядела неуязвимой. На самом деле это был склад взрывчатых и токсичных веществ, содержащий четырнадцать миллионов литров топлива и три тысячи тонн боеприпасов. Бо́льшая часть всего этого находилась под палубами, где, по мнению Нисимуры, было безопасно. Теперь, когда вся летная палуба была охвачена пламенем, эти приятные иллюзии рассеялись. Возможно все, случиться может что угодно. Моряки, пошатываясь, выбирались из огненного шторма, обгоревшие; и живые отличались от мертвых только тем, что пасовали, падали и жаждали смерти, а упыри тем временем шли и шли, неприступные, как толпа Миллениалистов.

Некоторые моряки выжили, оказавшись в нужное время в нужном месте. Многие получили такие сильные ожоги, что с лиц и рук свисали сморщенные лоскуты кожи. Короче говоря, они очень походили на упырей, и Нисимура с изумлением наблюдал, как оставшиеся в живых люди добивают этих беспомощных моряков пистолетами и тупыми предметами. Это был «огонь по своим» – бессмысленная резня, только усиливающая кровопролитие.

Корабельные сирены взывали к боевым постам, перебивая оглушительные взрывы и пронзительные крики. Вся эта вакханалия мешала эффективно информировать рассредоточенный экипаж, не говоря уже о ком-либо вне корабля. И это несмотря на антенны спутниковой связи WSC-6, навигационный комплекс спутниковых сигналов WRN-6GPS, устойчивую к помехам систему связи USC-38, радиовещательные антенны SSR-1 FM, приемники SRN-9 и SRN-19 NAVSAT и совершенно новую высокоскоростную спутниковую систему Challenge Athena III в C-диапазоне.

Сплошные устройства связи, но возможности донести информацию нет.

«Вот так и наступает конец света», – подумал Нисимура.

35. Тело – хлеб, кровь – вино

Любой, кто служил на авианосце, был ознакомлен с расположением багажных люков в процессе обучения. Для большинства летчиков этим все и ограничивалось, а самородки могли вовсе никогда туда не заглядывать, хотя и ходили мимо десятков люков каждый день. Пробелы в образовании Дженни стремительно восполнялись: она балансировала на лестнице под надежным прикрытием крепкого люка, надеясь, что четверо белоглазых моряков наконец перестанут бить по крышке, иначе она пропала.

Заглянув в бездонную стальную трубу чуть шире ее плеч, Дженни едва не упала в обморок от ужаса. Она сама от себя такого не ожидала, ведь в кабинах пилотов F-18 расстояние между коленями и приборной панелью было всего с десяток сантиметров. Но в полете, в бескрайнем небе, Дженни прекрасно себя контролировала, а вот в стальной горловине бездонной трубы…

– Пожалуйста, уходите, – шептала она.

Но Они стали лишь чаще и сильнее колотить по люку, словно негодуя, что моряки вроде Дженнифер Анжелис Паган сделали с Их любимым Военно-морским флотом. Они знали о ее неудачах в послужном списке, чувствовали запах женского тела, запах пуэрториканской крови. Ей не было веры.

А потом мир над люком взорвался. По крайней мере, звучало это именно так. Раздался скрежет и хруст такой силы, какой Дженни не знала и не представляла. Затем, будто прайд львов, взревел огонь. Раздался еще один взрыв, за ним еще – последний был куда громче, он оглушал. Корабль затрясся, и лестница под вспотевшими руками Дженни задрожала.

Неужели на «Олимпию» напали? Должно быть, да. Какой бы враг ни промыл мозги морякам, заставив атаковать своих же, теперь он наносил удары с воздуха. Зато перестали колотить по люку. Дженни живо представила, как белоглазых моряков расшвыривает порывом огненного ветра, словно бумажных человечков. Багажник наполнился едким запахом топлива, жар стал невыносимым. Она могла спечься здесь заживо или задохнуться от токсичных испарений – на выбор.

Будто на строевом смотре, Дженни дважды проверила состояние рук и ног (коричневая обувь, не забывайте), прежде чем начала двигаться, причем поначалу ее движения казались совершенно хаотичными. Правая нога, левая рука, левая нога, правая рука. Ее била дрожь, но с каждым взрывом Дженни двигалась все ровнее, все организованнее, все ритмичнее.

Она добралась до первого выходного люка. В висках стучало, пока девушка мысленно рисовала карту судна. Это, должно быть, заправочная станция. Дженни потрогала люк тыльной стороной ладони, но тут же отдернула руку: люк был горячим. В ушах все еще звенело от взрывов. Она придвинулась ближе, а затем уловила не только жар, но и скрежет корежащегося металла. Решила было, что в палубу попала бомба, но потом поняла, что слышала не скрежет, а человеческий крик. Люди на заправочной станции умирали. Дженни поймала себя на том, что желает им смерти от пожара, чтобы в последний момент несчастные не увидели, как их пожирают свои же товарищи-моряки.

Дженни сверилась с мысленной картой. Что находится на первой палубе? Склад авионики. А под ним? Вентиляционные помещения. По идее, там безопасно, и клаустрофобия не накроет – не то что в этой трубе. А потом можно искать других выживших и думать над тем, как отбить корабль у врагов. Хорошо бы там были такие же летчики.

И вот, спустившись еще на пять ступеней, в мертвой зоне между уровнями палубы, Дженни услышала знакомый голос.

– Моя Сладость.

Дженни посмотрела вниз, дабы убедиться, что не рехнулась. Но нет, на три ступеньки ниже за стену держался отец Уильям Коппенборг. Во второй руке он сжимал большое медное распятие на сломанном деревянном жезле. Дженни и раньше безуспешно пыталась воспринять распятие как святыню, но теперь…

Теперь все было иначе: на распятии ожил Христос. Из крошечных ран сочилась настоящая кровь, а из углов креста прорастали настоящие волосы и плоть. Дженни вспомнила, как пальцы отца Билла сжимали ее бедро.

– Отец. – Ее вздох эхом отразился от металлических стен. – Вы в порядке?

Отец Билл улыбнулся ей, и в свете фонаря его зубы сверкнули как жемчужины.

– Я знал, что мы найдем друг друга, – промурлыкал он.

Он поднялся на ступеньку, и распятие звякнуло о сталь.

– Отец, нет, – сказала Дженни, – мы должны спуститься. Вторая палуба…

Его свободная рука обвилась вокруг ее икры.

Дженни потеряла равновесие и ухватилась за перекладину.

– Отец, я упаду…

– Тихо, моя Сладость, – сказал он. – Упокой, Господи, всякия смертную плоть.

И отец Билл укусил ее.

Укус показался ей долгожданной кульминацией всей гадости – и это, пожалуй, было хуже всего. Дженни желала постичь духовный мир и ради этого корыстного стремления не придавала значения пылкому блеску в глазах отца Билла. Она лишь смутно понимала, что что-то не так, и теперь в изумлении и тревоге смотрела, как тощий священник в водолазке впивается зубами в ее ногу. А ведь у него всегда был такой мягкий голос…

Стандартная форма летчиков ВМС, костюм CWU 27/P «Номекс», была огнеупорной, защищала от воздействия химических веществ и радиации, но была очень легкой и тонкой. И хоть отец Билл не мог ее прогрызть, Дженни чувствовала, как зубы сжимают икру, и рефлекторно дернула ногой. Но мало того что она не смогла вырваться, так еще и вторая нога соскользнула с лестницы, и Дженни начала падать, мгновенно вспотев от страха.

Зубы отца Билла проскользили по ее ноге. Дженни одной рукой ухватилась за перекладину, и ощущение невесомости прекратилось. Она повисла на одной руке, судорожно брыкаясь в поисках опоры, но все ступеньки, которые Дженни находила, были заняты отцом Биллом. Она задумалась было о том, чтобы упасть еще ниже – на каждом уровне багажника была защитная сетка, как раз на такой случай, – но с ужасом увидела, что сетка внизу порвана и распилена – предположительно, распятием. И не факт, что сетки ниже целы. Так что если она отпустит лестницу, то рискует упасть с высоты двадцатого этажа.

Оставаться здесь тоже было смертельно опасно. Из-за того что Дженни чуть не упала, голова отца Билла теперь находилась на уровне ее грудей, и он потянулся к ним, широко раскрыв рот. В этом месте форма была более свободной, со множеством карманов. Дженни изогнулась и пнула отца Билла коленом в руки, затем в грудь и пах. Она почувствовала что-то пристегнутое к поясу – как будто оружие, – но с отвращением поняла, что это невероятно возбужденный пенис святого отца. Она забилась еще сильнее и, подтянувшись на одной руке, изо всей силы ударила отца Билла в раненое бедро.

Из бедра, словно из спелого помидора, хлынула кровь. Отец Билл застонал, вцепившись зубами в лацкан ее формы. Дженни воспользовалась тем, что от боли он на миг замер, и ухватилась за перекладину лестницы второй рукой. Ей нужно было обрести свободу. Она предпочла бы забраться чуть выше и попытать счастья на горящей заправочной станции, чем оставаться здесь.

В следующий миг Дженни испытала ощущение – и знакомое, и незнакомое одновременно.

Ей в спину что-то вонзилось. Что-то похожее на острый кусок холодного железа. Дженни поняла, что это один из острых углов медного распятия, но не осмелилась протянуть руку, чтобы вытащить его. Она просто висела куском мяса, распятие и сломанный жезл давили на спину полутонновым грузом.

Отец Билл поднялся на ступеньку выше. Он погладил Дженни по щеке, оставляя чуть теплую дорожку крови.

– Я знаю, что это больно, – проворковал он.

Дженни всхлипнула, возненавидев себя за этот звук, и снова захныкала.

– Иисус страдал, как обычный преступник, прежде чем стать воскресшим Христом. Вознесение болезненно, моя Сладость, но оно происходит сейчас на всем корабле. – Отец Билл усмехнулся. – Да, я ожидал совсем другой радости, но что-то хорошее есть и в ныне происходящем: демоны и люди объединяются, становятся одним целым в общем причастии.

Голос отца Билла задребезжал, как лист металла. Распятие впилось Дженни в спину, разрывая одну мышцу за другой.

– Помогите, – выдохнула она.

– О, я помогу. – Отец Билл мягко кивнул. – Я помогу тебе претворить тело в хлеб, плоть в кровь. Для этого я возьму твое тело. Понимаешь? Акт физического страдания претворяется в акт духовного возвышения.

– Прошу… – взмолилась Дженни, ничего не понимая. – Вы же?..

– Я тебя съем. – Отец Билл виновато улыбнулся, вокруг глаз появились морщины. – Я знаю, что тебе нелегко давалась вера, но ничего не бойся. Моей веры будет достаточно. Ты станешь частью меня, как Ева была частью ребра Адама, и вместе мы возродимся, как король и королева в раю, который даже не можем себе представить. Я так счастлив разделить его с моей Сладостью.

Его губы растянулись в улыбке, рот открылся, напоминая медвежий капкан. Отец Билл приблизился к лицу Дженни, нижняя губа проехалась от носа до подбородка. Изо рта у него пахло кровью. Дженни убрала одну руку с перекладины и просунула между ступеньками, но отец Билл перехватил ее легко, как дергающиеся ножки младенца на крещении.

– Не бойся, – прошептал он, касаясь зубами ямочки на ее левой щеке, которая и без того болела. – Петра 4:1. Всякий, кто страдает телом, перестает грешить. – И он провел языком и губами по ее коже.

Трясущейся рукой Дженни нащупала на поясе что-то твердое. Зубы отца Билла только начали вонзаться в ее кожу, когда Дженнифер Анжелис Паган, или просто Дженни, расстегнула кобуру и вытащила свою «Беретту М9». Она умела обращаться с пистолетом только в рамках того, что узнала на обучении и при сдаче экзаменов, но училась неплохо. Она ведь моряк Соединенных Штатов. Дженни никогда не тратила времени впустую, олицетворяя боевой дух Военно-морского флота. И до сих пор слышала, как инструктор по обращению с огнестрельным оружием хвалит ее за умение хорошо прицеливаться.

И сейчас Дженни вскинула руку и приставила ствол к уху отца Билла. Внутри металлической трубы выстрел прозвучал так громко, что заглушил все вокруг, включая чувства.

Придя в себя, Дженни поняла, что кубарем падает вниз. Пуля срикошетила: должно быть, пистолет после выстрела упал. Священник стонал от боли: наверное, Дженни прострелила ему барабанную перепонку. На долю секунды она увидела залитое кровью лицо. На лице отразилось неверие, словно отец Билл был ребенком и впервые столкнулся с жестоким обращением матери.

Голова Дженни ударилась о что-то твердое, колено, подбородок и плечо отскочили, как пуля на рикошете, и девушка с грацией ныряльщика пролетела сквозь разорванные страховочные сети. Отец Билл исчез, а Дженни неслась навстречу гибели и слышала в недрах корабля гул: видимо, это воздух свистел в ушах.

Из разорванной грудной клетки вышел воздух, и кости разлетелись на мелкие кусочки.

Нет, неправда. Дженни где-то полминуты пыталась осознать, что это неправда. Моргнула – глазные яблоки пульсировали от резких движений – и попыталась сориентироваться. Пошевелила руками и ногами. Они двигались, но ничего не касались. Она что, летит? Внизу – бездонная черная труба.

Нет, не внизу, а наверху. Дженни каким-то образом упала на израненную, истекающую кровью спину и теперь смотрела вверх, на девять уровней, через которые пролетела. Должно быть, она в корпусе корабля, рядом с реакторами. Моряков, управляющих этой частью, мало кто видел, они почти не выбирались на свет, и Дженни подумала, что они до сих пор могут быть здесь, внизу. Слишком увлеченные кнопками и приборами, чтобы знать о том, что наверху творится ад. Она сделала глубокий вдох. Боль пронзила все тело.

– Помогите!

Эхо от ее крика оказалось таким громким, что Дженни сама зашаталась. И увидела, что форменный ремень зацепился за ручку нижнего люка багажника. Дженни болталась на поясе, как йо-йо на веревочке. И, махая руками и ногами, не могла ухватиться за лестницу – не дотягивалась. Устав трепыхаться, она замерла и немного покружилась, как на карусели.

Дженни приказала себе дышать, думать, вновь обратилась к памяти на предмет карт корабля. Дно корпуса, должно быть, в трех-четырех метрах под ней, она могла бы без проблем отстегнуть поясной ремень и выжить после падения.

Но внизу было еще кое-что. Гвалт.

Шарканье, скольжение, причмокивание, пускание слюней.

«Инженеры реактора», – сказала себе Дженни, пытаясь переместиться так, чтобы увидеть, что происходит. И когда увидела, на левом ботинке, части формы летчиков ВМС, развязались шнурки, и ботинок слетел с ноги. Исчез.

Приземлился в чью-то пасть. И пасть начала его жевать, подобно венериной мухоловке.

Под Дженни, скрючившись, лежали около дюжины матросов. Тела Их были настолько изуродованы, что казались единым целым: сломанная рука соединялась со сломанной ногой, с раздробленной грудной клеткой, с головой без челюсти. Груда трупов – это само по себе страшно, но эта груда дергалась и извивалась. Сломанные руки тянулись к Дженни. Сломанные ноги корчились. Головы на сломанных шеях щелкали челюстями.

Гул, который она слышала во время падения, – это были голодные стоны моряков.

Дженни слышала, как из спины капает кровь: плюх, плюх, плюх, как камень, брошенный в воду. Кровь падала на лоб разбившегося моряка, и он пытался слизнуть ее языком. Остальные тоже слышали, видели, чуяли кровь Дженни и изо всех сил шевелили сломанными костями, пока не превратились в холмик плоти, растущий и приближающийся.

И тут Дженни услышала новый звук, странно музыкальный, словно звон струны. Это ниточка за ниточкой начал рваться ее форменный поясной ремень.

36. Бог берет командование на себя

27 октября 1966 года, более чем за полвека до появления упырей на борту «Олимпии» и почти в тот же самый день, на авианосце «Орискани», прошедшем Корею и Вьетнам, случился пожар. В ангаре взорвался магниевый парашют, и пять палуб охватило пламя. Погибло сорок четыре человека. Девять месяцев спустя, 29 июля 1967 года, авианосец «Форрестол» затмил катастрофу на «Орискани»: самолет F-4 «Фантом», припаркованный на взлетной палубе, выпустил ракету «Зуни» в топливный бак A-4D «Скайхоук» на две тысячи литров. Взрывы вызвали двенадцатичасовой пожар, погибли сто тридцать четыре человека и еще шестьдесят два получили ранения.

«Мы превзойдем обе катастрофы, – подумал Нисимура. – Скорее всего, уже превзошли».

Нижние уровни «острова» тонули в нарастающей волне огня, и только один помост и система лестниц все еще позволяли подняться наверх, да и те были окутаны ядовитым дымом и языками пламени.

Любой моряк, неспособный спуститься на нижнюю палубу, отваживался пройти только там, и по трапам и мосткам грохотали ботинки, словно флот отступал. Но шум становился иным, когда организованные движения мешались с медленными, тяжелыми, неуверенными шагами преследователей. Нисимуре достаточно было один раз выйти за пределы штурманского мостика, чтобы подтвердить свои подозрения. Упыри учились. Упыри лезли выше.

Многие из Них были охвачены пламенем, образуя погребальные костры из плавящейся плоти и запекающихся костей. Одни моряки пытались проскользнуть мимо Них и тоже загорались, а другие сталкивали горящих с мокрых от дождя мостков на палубу. Не то отчаянно хотели помочь, не то надеялись, что горящие скатятся в океан.

Упыри, только что пришедшие с нижних палуб, были неотличимы от живых моряков, и, когда Им предлагали руку, чтобы подняться по следующему трапу, Они откусывали руке помощи пальцы. Нисимура увидел, как одна женщина упала с разорванным горлом, а через несколько минут она же появилась в дверях ходового мостика, пуская горлом кровавые пузырьки воздуха.

С ходового мостика отступили как раз перед окружением.

– ЦУП! – крикнул Нисимура. – Давай, давай, давай!

Покинуть пост на флоте было худшим преступлением, но какова альтернатива? Лестницей выше, на десятой палубе, в центре «острова» располагался центр управления полетами, он же ЦУП, где всем заправляли главный пилот Клэй Шульчевски и второй пилот Уиллис Клайд-Мартелл. Это были как раз те двое, что пытались подружиться с Нисимурой. И именно здесь, в их владениях, экипаж «Олимпии», находившийся на верхней палубе, должен был дать свой последний бой.

Перепуганные матросы устремились наверх, но другие, реагируя на сигнал «Состояние “Зебра”», бросились вниз, навстречу огню, когтям и зубам, чтобы закупорить корабль. Нисимуре было больно это признавать, но Томми Хенстром, возможно, был прав с самого начала. Запирать все люки и герметизировать все противопожарные двери больше не казалось излишеством, «Большая мамочка» подхватила вирус, и ее органы последовательно отказывали.

Когда Нисимура добрался до ЦУПа, на входе уже собралась шумная, суетливая толпа из тридцати с лишним человек. Внутри что-то происходило, но толпа мешала Нисимуре видеть, что именно. Он пытался и пытался пролезть, но обзор загородил Хенстром, втиснувшись впереди даже без приветствия, вызывающе вздернув подбородок. Капли дождя на его лице смотрелись как обвиняющие глаза.

– Нужно отвинтить лестницы, – заявил Нисимура.

Хенстром отдал приказ человеку на шесть званий выше его. Нисимура почувствовал, как краснеет и как капли дождя от жара на лице превращаются в пар. Ему хотелось крикнуть, чтобы этот зазнайка знал свое место, но один взгляд на толпу обезумевших моряков остановил его. Они могут не понять, что он учит подчиненного субординации.

– Лестницы останутся, – сказал он.

– Тогда «остров» захватят, – закричал Хенстром, – и это будет ваша вина!

– У нас там моряки, помощник боцмана. Вы оставите их умирать? – Нисимура отвел взгляд от этого недоноска и повысил голос: – Есть здесь врачи? Прибывают моряки с ожогами, в том числе химическими, и с отравлением дымом! Нужно разместить их!

– Эти твари прямо сейчас поднимаются по трапу! – заорал Хенстром.

Выражение лица Хенстрома не оставляло Нисимуре сомнений, но пусть салага сам разбирается с этим адом. Нисимура проталкивался сквозь толпу мокрых моряков, которые не так-то легко уступали дорогу.

Он оттолкнул в сторону последнего и ступил в ЦУП. Два кресла с синей обивкой, на которых выведено «ГЛАВНЫЙ ПИЛОТ» и «ВТОРОЙ ПИЛОТ». Плазменные экраны, позволяющие управлять всеми самолетами на летной палубе и в ангарах. Схема выполнения воздушных учений с подробным описанием вылетов за день. Все работало, и на дисплее горел огонек надежды. Неправильными были только два момента, но ни один Нисимура не принял во внимание, пока не попытался заговорить.

– Вы связались с… – начал он, но так и не договорил «капитаном Пейджем».

Во-первых, неправильным был Клэй Шульчевски. Или, точнее, его останки. Его тело было изрублено пожарным топором на грубые прямоугольные куски. Нисимура все понял, когда увидел, как моряк, совершивший это, сдавленно рыдает, прижимая инструмент, измазанный кровью и ошметками мяса, к груди. Лицо Шульчевски было изуродовано, от его дружелюбной улыбки остались лишь осколки зубов и черепной коробки. Его можно было опознать только по обрывкам красной униформы, на которой читались знаки отличия. Кровь лилась рекой, она выглядела как толстенный слой багровой подливки, заливающей куски мяса на полу ЦУП.

Ну а еще неправильным был, конечно, Уиллис Клайд-Мартелл. Он сидел, расслабившись, в кресле с надписью «ВТОРОЙ ПИЛОТ», в своей желтой униформе и наушниках, словно задумался. Вместо середины лица у него была дымящаяся черная дыра – явно после выстрела в упор. Нисимура испытал шок, горе и, разумеется, стыд. Ему была очень нужна помощь от кого-то выше по званию и компетентнее.

Нисимура посмотрел на того, кто держал топор. Он был из строителей, а цветные пятна на штанах ясно говорили, что он маляр. Нисимура повернулся к нему, наступая в кровь, как в воду в ванной.

– Матрос, – прохрипел Нисимура, – что случилось?

Строитель прижал лезвие топора к подбородку.

– Я не хотел, сэр, – плача, выдавил он.

Нисимура взялся за спинку кресла главного пилота и задумался. Маляр потрясен убийством двух упырей? Возможно. Но на десятой палубе Нисимура до сих пор не видел ни одного упыря, и это наводило на более мрачные мысли. Может, Шульчевски и Клайд-Мартелл просто мешали морякам сбежать?

По телу пробежали мурашки. И снова Нисимура почувствовал себя как в школе, когда ребята хотели проверить слова чьего-то дедушки: правда ли у япошек голубая кровь. Отвернувшись от маляра, он увидел десятки вытаращенных красных глаз. Хотели спастись. Они хотели, чтобы чертовы лестницы отвинтили и подняли наверх. Если Нисимура не прикажет это сделать, они найдут кого-нибудь, кто это сделает.

– Боже. Боже милостивый. О Боже. О Боже.

Возможно соблазнившись защитой высших сил, моряки переключили внимание с Нисимуры на закопченного, заляпанного маслом беженца с летной палубы – заправщика, судя по фиолетовой куртке, – который прижался к иллюминатору правого борта.

– Господи. Боже. Господи Иисусе.

Нисимура положил руки на консоль и наклонился вперед, чтобы лучше рассмотреть летную палубу. Она по-прежнему представляла собой адский огненный лабиринт, окруженный охваченными огнем самолетами и огороженный языками пламени, поднимающимися вдоль линий разлитого реактивного топлива.

– Вот и он. О Господи. Господь наш. Наш Христос. Вот он.

Это был не бред, человек в фиолетовом имел в виду кого-то конкретного. И Нисимуре потребовалось еще полминуты, чтобы найти его в этом аду. Левая сторона головы этого человека была залита кровью, а одежда изорвана в клочья, но, несмотря на это, он шел уверенно, размеренными шагами, а упыри пытались ударить его, но не могли попасть.

– Это священник, – выдохнул кто-то. – Внимание всем! Это отец Билл!

Да, это был доходяга-капеллан, один из тех старых ветеранов, которых Нисимура едва знал, но недолюбливал как профи. Немногие старики могли что-то предложить нынешним военным, и их зачастую брали с собой в качестве корабельных талисманов. Так себе способ управлять Военно-морским флотом.

Но тут было что-то другое. Появившись бог знает откуда, отец Билл высоко держал обеими руками медное распятие, на котором бликовал огонь. Его убьют. Само собой, рано или поздно убьют.

Нисимура и матросы рядом ахнули, когда взорвался еще один топливный бак, выбросив металлические осколки, которые вонзились в асфальт, стены, упырей – почти во все, кроме отца Билла. Красные языки пламени вздымались и гасли с поразительной быстротой, отец Билл даже не сбивался с шага.

– Вперед, отец Билл! – крикнул кто-то.

– У вас получится, отец Билл! – поддержал его другой.

Какой-то упырь набросился на священника спереди и споткнулся о тележку с боеприпасами. Отец Билл просто перешагнул через него. Два упыря с зияющими ранами в груди атаковали слева, но Их сложил пополам стопорный трос, запутавшийся в механизмах подъемного крана. Отец Билл не обратил внимания и на это. В какой-то момент показалось, что упырь со сломанной ногой вот-вот схватит отца Билла, но самолетный лифт под ним поднялся вровень с летной палубой – очевидно, кто-то закрывал ангар, – и упыря разрезало пополам вдоль, от паха до черепа.

Так священник решительно пересек палубу. Это была или невероятная удача, или чудо.

– Слава богу! – крикнул один.

– Слава отцу Биллу! – поправил его другой.

Только дойдя до основания «острова», отец Билл остановился. Он закрыл глаза, поднял распятие повыше и встал напротив огненной стены. Нисимуре показалось, что он видел эту позу на обложках фантастических романов, где рыцари поднимают мечи против непобедимых драконов. Нисимуру охватил благоговейный трепет, даже несмотря на то что восхваляющие крики в адрес отца Билла стали пугающе громкими.

– Мы должны помочь ему, – сказал кто-то.

– Голдинг, Мерриуэзер, Трессл. Ну давайте же!

Следующие несколько минут Нисимура и матросы на мостике слышали, как сражается спасательная команда: роняет упырей с лестниц, бьет тупыми предметами. Редкие счастливчики стреляли из огнестрела. Но отец Билл не сдвинулся ни на сантиметр. Наконец струи пены начали тушить пожар у основания лестницы, ведущей на палубу, давая спасателям возможность вытащить капеллана туда, где безопасно.

На десятую палубу спасатели возвращались так же медленно. Лязг за лязгом говорил о том, что все лестницы, по которым они проходили, отвинчивались. Нисимура пытался убедить себя, что все в порядке, что в таком хаосе немудрено забыть приказ, что спасательный отряд мог столкнуться с офицером более высокого ранга.

Но когда моряки внутри ЦУП расступились, освобождая дорогу, он увидел все тот же экипаж. Плюс отца Билла. И все они бежали на «остров». Отец Билл сжимал обугленное, окровавленное, наполовину обломанное распятие, как трофей. С глазами, ярко-красными от дыма, священник пошел по проложенной для него тропинке. Его ботинки чавкали по лужам из воды и крови Шульчевски.

Отец Билл остановился перед Нисимурой. Его лицо посерело от дыма. Левая рука была покрыта запекшейся кровью, левое ухо повреждено, а половина шеи почернела от крови. Редкие волосы на голове и густая поросль бровей были опалены. Отец Билл моргнул и оглядел мужчин, молча уставившихся на него. Нисимура понимал, что прихожане восхищены куда больше, чем обычно в церкви.

– Бог, – провозгласил отец Билл, – берет командование на себя.

Нисимура почувствовал, как закивали моряки вокруг. Он знал, что многие обезумели, когда их товарищи восстали из мертвых. Эти мужчины – да, именно мужчины, Дианы Лэнг здесь не было – бежали от этой напасти. Они были моряками, сломались бы только в критической ситуации, и что в итоге? Их сломало стремление спастись легко и просто. Грязный секрет армии был таков: туда набирали не только цвет, но и отбросы нации – расистов, сексистов, жаждущих крови маньяков, – и авианосец бросил обе эти группы в трехсотметровый, стотонный атомный колизей.

Худшие чаяния Нисимуры сбылись, когда рядом со священником встал Томми Хенстром.

– Что нам делать, отец? – спросил он. – Перестать кружить? Взять курс на Сан-Диего?

– Бросайте якорь, – ответил отец Билл, – мы никуда не пойдем, сын мой.

Вопрос: Как долго «Большая мамочка» сможет продержаться без дозаправки?

Нисимура, как никто другой, знал самое впечатляющее число на корабле.

Ответ: Пятнадцать лет.

Может быть, люди получше остались на нижних палубах. Нисимура не знал. Он знал только, что на средней палубе «острова» уже не было ни «бабахов», ни «вжухов». Ее заполонили Миллениалисты и теперь посмеивались над таким поворотом событий. Они знали, что зло, скопившееся в ЦУП, всегда ждало их. Нисимура понял, что во многом противопоставлен отцу Биллу и Томми Хенстрому. Теперь ему надо скрывать то, за что его прозвали Святым Карлом, иначе он и нескольких минут не проживет, не то что дней, недель или лет. Надо выжить, даже если это означает еще большее очерствение сердца. Он должен вернуться домой, к Ларри, Ацуко, Чио, Дайки, Неоле и Беа.

«Простите, что я не рядом и не могу защитить вас, – подумал он. – Но я буду рядом. Когда-нибудь. Вы только держитесь. Держитесь как можете».

37. Ты не один

Ты не ожидал, что мир станет таким.

Сплошной огонь. Ты не в восторге. Огонь мешает искать то, что поможет утолить голод. Хотя уже ясно, что этот голод невозможно утолить. Ты укусил многих быстродвижущихся. Бо́льшая часть их мяса выпала у тебя изо рта, часть попала в желудок, где плавает в крови. Голод, как ты понимаешь, не имеет ничего общего с приемом пищи. Ты чувствовал это с самого начала. Голод – это охотничий азарт. Хотя даже этого недостаточно, речь идет скорее о взаимодействии.

А взаимодействия хватало. Первые быстродвижущиеся в конце концов сбежали, оставив тех, кто уже не так быстр, позади, и ты ждал с любопытством и надеждой. Один за другим они просыпались. Они были тобой, тобой, тобой. Но ты не был счастлив. В лучшем случае удовлетворен. У тебя осталось смутное воспоминание о таком же безучастном удовлетворении, которое ты испытывал при выполнении заданий. Тогда ты тоже был быстродвижущимся. Разница в том, что теперь ты чувствуешь удовлетворение и других «тебя», разбредшихся по всему кораблю. Словно у тебя невероятно длинные пальцы. Ты не можешь прочувствовать каждую деталь, но этого достаточно, чтобы понять, что вы едины.

Вы общаетесь более эффективно, чем быстродвижущиеся. Возможно, более эффективно, чем они вообще когда-либо общались.

За короткое время ты о себе многое узнал. Ты понял, что можешь чувствовать, что тебе очень холодно или очень жарко, но тебе трудно отличить одно от другого. Ты понял это, когда схватился за дуло стрелявшего пистолета, и твоя ладонь начала дымиться. Твой слух слаб, но уже не так, как в начале. Ты обнаружил, что быстродвижущиеся отличаются громкостью. Они кричат. Хлопают дверьми. Стреляют из оружия. Похоже, они не понимают, насколько легко их найти.

Плохое зрение тоже не так уж важно. Когда им угрожают, многие быстродвижущиеся зажигают свет. Даже их оружие вспыхивает при выстреле, и это облегчает преследование самых опасных. Большинство в светлой одежде. Значки у некоторых на груди так блестят, что их можно разглядеть в темноте.

Ты понимаешь, что родился без языка, только когда к тебе возвращаются некоторые слова. Чтобы вспомнить слова, их сначала надо услышать. Это медленный процесс, но повторение помогает. Некоторые слова и фразы выкрикивают тебе в лицо чаще, чем другие. Умри. Ублюдок. Мудак. Кусок дерьма. Куча дерьма. Куча ходячего дерьма. С этих слов ты начинаешь понимать себя и то, как к тебе относятся.

Ты – Ублюдок, Мудак, Кусок дерьма, Куча дерьма, Куча ходячего дерьма – наблюдал, как быстродвижущиеся карабкаются по лестницам. Потом твое тело вспомнило, что нужно делать. Ты поднялся из темных комнат туда, где воздух свежее, а свет насыщеннее. Здесь, наверху, много быстродвижущихся, но ты не хочешь за ними гоняться. Это из-за огня. От них исходит огонь. Их яростные слова превращаются в тепло, свет, звук, запах, вкус. Ты не сдвинулся с места с тех пор, как увидел огонь. Ты не думаешь, что пойдешь дальше. Ты боишься. Для тебя это новое чувство.

Со временем все меняется.

ТЫ НЕ ОДИН.

ТЫ СТАЛ БОЛЬШЕ.

ТЫ СТАЛ СИЛЬНЕЕ.

Ты передал другим «тебе» свои знания о том, как карабкаться по лестницам, и ты себя не подвел. Ты никогда не подведешь. Ублюдок. Мудак. Кусок дерьма. Куча дерьма. Куча ходячего дерьма. Ни одно из этих яростных слов не имеет значения. Огонь не сможет поглотить тебя всего. Новые «ты» заменят тех, кто погибнет.

Быстродвижущиеся не могут скрыться в дыму. Они двигаются слишком быстро, чтобы спрятаться. Они всегда двигались слишком быстро, чтобы выжить.

Ты видишь себя и узнаешь его. Этот «ты» поворачивается и смотрит на тебя. Ты не знаешь, как быстро он до тебя доберется. Но, как только оказываешься рядом, чувствуешь что-то внутри себя. Внутри обоих себя. Признание. Привязанность.

Когда-то тебя звали Скад. Другого «тебя» когда-то звали Джин. В мертвой утробе Джин-тебя – комок крови и мяса, который тяжелее, чем кровь и мясо в твоем желудке. Это еще один «ты». Если бы этот маленький Скад-и-Джин-ты был достаточно силен, он прорвал бы мышцы и кожу Джин-тебя и вырвался наружу. Ты чувствуешь что-то похожее на тоску.

Вы оба пошатываетесь. Ваши руки соприкасаются. Случайно, наверное. У Скада-тебя сломаны пальцы, и один из них проткнул ладонь Джин-тебе. Ваши руки переплелись. Вы не пытаетесь их разжать. Ты замечаешь твердое, горячее кольцо на пальце Джин-тебя и чувствуешь приятную легкость. Вы идете вместе, бок о бок, без всякой причины. Ты веришь, что именно так когда-то и было.

Идти нелегко. Гигантские механизмы становятся преградой. Повсюду огонь, а огонь – быстродвижущийся. Но время не имеет значения, вы никуда не спешите.

Скад-ты и Джин-ты доходите до края. Металлические столбы мешают вам идти дальше, а за ними – небо из дыма и воды, освещенное пылающими руинами других плавающих механизмов. Вы чувствуете, что там вас больше. Примерно представляете, насколько вас много. И раз вы можете передвигаться по воде, сможете и по суше. Никто не знает, как далеко вы уплывете.

Свет пламени позади чуть ли не сильнее заката угасающего дня.

Вы держитесь за руки и представляете себе перезрелый мир.

Ты возвращаешься к быстродвижущимся. Идешь. Вы оба идете. Все вы идете. Охотитесь. Ты кусаешься, и некоторые «ты» сгорают. Вас становится все больше. Как и должно быть.

Смерть за смертью, в мире становится все меньше «меня» и все больше «тебя».

Убей нас взорви все покончи с этим

38. Если мир пойдет под откос

В день, когда мертвые начали восставать, Энни Теллер сбежала из вашингтонского офиса РДДУ. Так закончилась ее вторая работа. Энни работала старшим статистиком в Бюро переписи населения США.

Но двадцать лет назад, в двадцать два года, она проходила лечение в реабилитационном центре, восстанавливаясь после травмы позвоночника. Так закончилась ее первая карьера в профессиональном футболе.

За футбол хорошо платили. Энни могла позволить себе лучшее лечение. Два года и четыре месяца она работала с терапевтами в реабилитационном центре «Мэнсфилд у Шервуда» в Ноттингемшире – когда-то по этому лесу бродили Робин и его веселые друзья. Энни радовалась этому, как ребенок, даже при таких обстоятельствах.

В подростковом возрасте она предпочитала футболу стрельбу из лука, невзирая на долгосрочные перспективы. Тренируясь дома на заднем дворе, она обычно втыкала в самый центр мишени старую деревянную стрелу и палила со ста метров, стремясь расщепить ее пополам, как Робин из Локсли. Шестнадцать раз Энни попадала точно в цель, но ни разу ее навороченным стрелам со стальными наконечниками не удалось расщепить деревянную стрелу.

В первые недели пребывания в «Мэнсфилде» Энни могла только поворачивать голову, но вид пышных зеленых макушек деревьев Шервудского леса вдохновлял на большее. Деревья шелестели и манили, звали на подвиги посерьезнее, чем лечение и реабилитация.

Через четыре месяца Энни вручила любимому мануальному терапевту Милдред кредитную карту и попросила ее съездить в магазин спортивных товаров «Хетерингтон» и купить сосновый лук «под старину» с определенными параметрами (Энни их записала) и одну деревянную стрелу с натуральными перьями.

– Я собираюсь выпустить эту стрелу в Шервудский лес, – объявила Энни, – а потом попрошу тебя отметить место, куда она попадет.

– Начальство будет не в восторге, если увидит, что у нас из окон летают стрелы, милая, – сказала Милдред.

Энни точно знала, что говорить, и говорила быстро.

– Как только смогу, я сама туда дойду и найду ту стрелу. И только тогда я буду знать, что излечилась. Можешь думать, что я спятила. Но люди мирятся с болотом дерьма, в которое нас втягивает жизнь, только по одной причине: они верят, что на другом берегу оно превратится в молоко и мед. Я знаю, что больше не смогу заниматься спортом, но ходить я буду. И именно в этот лес пойду в первую очередь, так что ты отметишь место, где воткнется стрела, и пусть метка сохранится надолго. Хорошо?

Милдред явно тоже заранее подготовила разумные ответы. Энни следовало бы ставить перед собой более скромные цели, делать все постепенно. Но она не зря доверяла мануальному терапевту. Милдред нахмурилась, но все же улыбалась.

– Я верю, что ты справишься, милая. Как пить дать, – сказала Милдред. – Я припаркую «ровер» рядом со стрелой и вытащу из него двигатель, если надо. Бог благоволит к тебе. Благоволит, сердцем чую.

Энни не верила в Бога, но вздохнула так же, как до травмы. С тем же восторженным вздохом она пробовала вкусную еду, шла на интимный контакт, следила за невероятными спортивными состязаниями. Это был звук новой жизни, нового страстного желания.

– Два года, – поклялась она дрожащим голосом. – Если я не дойду до этого места через два года, прошу похоронить меня именно там.

Энни Теллер приехала в «Мэнсфилд у Шервуда» одна. Первые несколько месяцев ее навещали товарищи по команде, но они были заняты, постоянно в разъездах, и Энни знала, что вид прикованного к постели спортсмена повергает других в экзистенциальный ужас. Сестры Энни ее навещали, а вот родители даже не позвонили. Отец, дальнобойщик, которого Энни предпочитала называть Уилфредом Теллером, надругался над ней в детстве. Мать, которую Энни предпочитала называть Джудит Теллер, это допустила. Оба были набожными, так называемыми христианами. Как только Энни покинула этот дом греха, она больше никогда не заходила в церковь.

Именно Уилфред Теллер привил Энни дух соперничества, и она поняла это, когда сказала товарищу по команде: «Наверное, я бы хотела хоть в чем-нибудь превзойти этого ублюдка-алкаша».

И она превзошла. Четыре месяца спустя Энни пустила свою деревянную стрелу в Шервудский лес. Некоторые мышцы у нее атрофировались, но инстинкты были на месте. Стрела летела долго и точно, погружаясь в зеленые листья и черные тени. Милдред подождала возмущенного руководства, которое так и не пришло, затем натянула сапоги, пальто и шляпу и, подмигнув Энни, отправилась в лес искать стрелу и отмечать, куда она попала.

За месяц до установленного ею самой двухлетнего срока, после нескольких недель коротких прогулок по реабилитационному центру, Энни медленно спустилась и впервые с тех пор, как ее сбил мотоцикл, вышла на улицу. Там не было ни стен, ни перил, но желание справиться подталкивало девушку сильнее, чем любой тренер. Потребовалось три часа, чтобы найти место, куда угодила стрела. Милдред отметила его большим железным распятием, которое садовник по приказу мануального терапевта вмонтировал в цемент. Энни была шокирована.

Волна благодарности захлестнула ее. Ослабевшие ноги подкосились, и Энни упала на мягкий мох. Свернувшись калачиком вокруг распятия, она поняла, что возмущена такой несправедливостью. Энни тягалась с крестом до тех пор, пока не опрокинула вместе с бетонным креплением. Обратила вспотевшее лицо к дождливому небу.

– Бог тут ни при чем! – воскликнула она. – Это все Робин Гуд!

Американское гражданство было единственной пользой от Джудит Теллер. Через два года Энни поступила в школу бизнеса имени Роберта Эммета Макдоноу при Джорджтаунском университете, получив ученую степень в области статистики. Но она всегда помнила, что, по мнению сотрудников «Мэнсфилда», из нее выйдет идеальная медсестра. Сделав рабочую визу и ожидая возможности подать заявление на грин-карту, она устроилась на работу в РДДУ, где обрабатывала, помимо прочего, данные из ССДС – системы, отслеживающей рождаемость и смертность в стране. Работа пришлась Энни по вкусу: она снова была жива, прошла даже хромота – единственное напоминание о прошлом.

С Тауной Мэйдью она познакомилась в самом американском месте – в Диснейленде. Тауна была полной противоположностью вашингтонским активисткам, у которых, видимо, было плохо со сном: она спала допоздна, ходила в кафе на набережной Лос-Анджелеса, обожала нуарные фильмы и сравнивала хромоту Энни с размашистой походкой Лорен Бэколл и Глории Грэхэм. Распорядок месяц за месяцем мешал им увидеться, и Энни порой думала: не знак ли это от Робин Гуда (не Бога!), что дружбе не суждено продолжиться?

А потом Тауна стала присылать фотографии смоляных ям Ла-Бреа, что были прямо рядом с ее домом. «Мы можем встретиться у липких руин доисторической Земли!» – написала она, и у Энни защемило сердце. Она ответила: «Если мир пойдет под откос, мы встретимся на берегах прекрасного Ла-Бреа!» И Энни не шутила. Она каждый день думала о том, чтобы уйти из РДДУ.

Несколько недель спустя, утром 24 октября, она хотела уйти больше всего на свете. Именно в этот день мертвецы начали восставать, тем самым обесценив ССДС, отдел РДДУ и в целом весь мир.

Энни не могла дозвониться до Тауны. Все утро она строчила сообщения, но телефон отказывался присвоить хотя бы одному статус «Доставлено». Примерно в обед Энни начала звонить: даже Тауна, ленивая и работающая по тихоокеанскому времени, должна была уже встать. Вместо автоответчика и предложения оставить сообщение Энни слышала только гудки. По словам коллег, мобильная связь повсюду давала сбой. Энни бросила взгляд на гаджет из пластика и металла, который когда-то был так важен.

Люди весь день покидали офис, но в 3:15 начался апокалипсис. Поток информации превратился в настоящий потоп. И когда статистики из кабинок по обе стороны от Энни ушли, она поняла, что вот он – момент, шанс погнаться за тем, что на самом деле важно, как когда-то за выпущенной из окна деревянной стрелой. На мгновение она встретилась с отстраненным взглядом Этты Гофман, которая привычно безразлично поглощала сухой завтрак.

Энни, как всегда, взяла куртку и сумочку и вышла наружу. На улице царил хаос: повсюду виляли туда-сюда орущие машины, между ними сновали люди. Она шла пешком около сорока минут, пока ей не повезло найти машину с попутчицей. Женщина направлялась в Даллес.

– У вас есть билет? – спросила Энни.

– Нет, – ответила женщина.

– Как вы тогда надеетесь улететь? И куда?

– Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

Несколько изнурительных часов Энни провела в очередях; там тоже сновали, толкались, кричали. К тому же она в тот день надела неудобную обувь на каблуках и в итоге вынуждена была разуться. Ей удалось достать эконом до Лос-Анджелеса с пятичасовой пересадкой в Вегасе.

«Ла-Бреа», – повторяла она про себя, чтобы не слышать крики взрослых и плач детей. Обычная шутка превратилась в клятву, от которой зависело все.

Спустя несколько часов пилот прямо в воздухе резко объявил, что маршрут меняют на Чикаго или Атланту, черт, да он сам не знает. Услышав из динамиков ругательство, Энни поняла, что никогда не попадет в Лос-Анджелес обычным путем. Чтобы добраться до смоляных ям, нужно не меньше упорства, чем чтобы встать с кровати в «Мэнсфилде» и выйти в Шервудский лес.

Международный аэропорт Хартсфилд-Джексон в Атланте был спроектирован как многоуровневый торговый центр. В тот день людям сорвало крыши похлеще, чем в «черную пятницу». Была такая давка, что не справился бы ни один охранник. Бортпроводники пытались удержать пассажиров. К груди людям прикрепляли таблички с именами, чтобы их можно было найти в этом хаосе. Детская идея, она бы никогда не сработала, но Энни нацарапала на табличке свое имя и на всякий случай указала место назначения.

Большинство пассажиров с табличками не выдержали и часа ожидания. Энни видела, как сотрудники аэропорта оттесняют людей, чтобы те не штурмовали переполненные самолеты. Видела, как люди перелезают через конвейерную ленту с рентгеном, совершеннобеспардонно таща под мышками ноутбуки и не разуваясь.

Энни, прихрамывая, вышла на улицу. Конец октября в Атланте выдался жарким, а ей хотелось спать и есть. Девушка бродила по знойным асфальтовым дорогам и гравийным обочинам, следуя за местными, которые наверняка знали здесь все лучше нее.

Прошло полдня, и она наткнулась на городской автобус, стоявший на подъезде к аэропорту. Он бесплатно вез людей на запад, и этого Энни хватило. Главное, что на запад. Она села в автобус, заметив несколько человек с такими же табличками. А потом ее так плотно сдавило, что хоть стоя спи. Она и уснула.

Проснулась от шума и тычков локтями в ребра. Люди кричали и вываливались из автобуса. Энни прищурилась, глядя на суетящуюся толпу: было светло. Она вспотела, плюс на ней был чужой пот. Она почувствовала сладкий и липкий запах дизельного топлива. Следуя за толпой, как и в аэропорту, Энни оказалась посреди городской улицы. Справа остался автобус, вжавшийся носом в разгрузочный желоб цементовоза. Задняя часть автобуса была объята пламенем, а восемь правых колес были измазаны чем-то вязким и красным. Слева десятки людей, словно муравьи, высыпали из «Макдоналдса» с пакетами еды в руках. И да, это были два связанных события. Автобус раздавил человека, пришедшего в ресторан быстрого питания. Его тело было разорвано, как тюбик зубной пасты, сдавленный посередине.

Между автобусом и «Макдоналдсом», прямо перед Энни, была больница. А на аккуратной лужайке две женщины в белых халатах, испачканных в траве, разложили несколько человек и помогали им.

Высоко в башне было разбито окно, из него вылетала мебель. Энни ума не могла приложить, что там происходит и почему. Она подумала о ССДС, которая, как ей было известно, все еще функционировала, и о том, как важно, чтобы больничный персонал продолжал отправлять данные, если кто-нибудь когда-нибудь захочет во всем этом разобраться. Вспомнила, как Милдред и остальной персонал «Мэнсфилда» хвалили ее. Энни на лету хватала принципы ухода за больными.

Смоляные ямы Ла-Бреа ждали десятки тысяч лет. Они могли подождать еще несколько часов, пока Энни не расплатится по счетам.

Происшествие в РДДУ не шло ни в какое сравнение с катастрофой, разразившейся в медицинском центре Вестсайда. Бежево-розовый вестибюль был забит телами, и перегруженные бригады медиков пытались отделить безнадежных. Энни побежала туда.

Бродя по коридорам, она видела, как мужчина забрался в аппарат МРТ и напал на женщину, которая там лежала. Видела в кабинете физиотерапии работающую беговую дорожку – пустую, если не считать человеческой ноги, прилипшей к ней сухожилиями. Видела перевернутые инкубаторы и тело медсестры, к которой с хлюпаньем присосались три крошечных синекожих младенца. А увидев забитую до отказа реанимационную палату, Энни всхлипнула от облегчения. Наконец-то она могла оказаться полезной и после этого продолжить свой путь на запад.

Мертвячка Катрина Гетеборг за три секунды очнулась, вцепилась в руку Энни, притянула ее к себе и укусила.

В памяти вспыхнул конфликт шестилетней давности: в Дорчестере полузащитник укусил Энни за предплечье. Затем момент страсти двухлетней давности: мужчина по имени Барни укусил ее за ухо так сильно, что пошла кровь. Возбуждение от того, что на нее напали, что она стала пищей, было первобытным и знакомым. Энни хотела отшатнуться, и врачи – ну или просто пришлые добровольцы – попытались ей в этом помочь. Она увидела, как плоть на правой руке отошла на добрых пять сантиметров, и там, где клыки Катрины прорезали кожу, пытаясь вцепиться покрепче, появились две красные линии.

Вырвавшись, Энни отступила на два метра, споткнулась и грузно упала на спину. Какое-то время перед глазами были только операционные лампы: множество белых солнц, взошедших над радикально изменившимся миром. А когда глаза снова заработали, Энни осмотрела раны. Клыки Катрины оставили аккуратные, как лезвие бритвы, порезы, одновременно горячие и ледяные. Желудок сжался, как при рвотном позыве. Каждый удар сердца заставлял кровь приливать к мозгу. Конечности похолодели, а кости стали такими горячими, что Энни почувствовала запах костного мозга. Она перестала слышать врачей, Катрину Гетеборг и гибель Атланты.

Она свернулась калачиком у капельницы, прижавшись разгоряченным лицом к холодной стали. Это был последний осознанный поступок в ее жизни, и Энни это знала.

Гнев сменился горечью. Сказка об Энни и Тауне должна была закончиться встречей двух лучших подруг. Где сцена, в которой дух Робин Гуда вдохновлял бы Энни продолжать сражаться? Где сцена, в которой Энни использовала бы сноровку футболиста, чтобы избежать опасностей?

Энни Теллер умерла. Это было несправедливо.

Она и раньше претерпевала потрясающие изменения, но ничто и близко не могло сравниться с тем, что произошло через четырнадцать минут после смерти. Она по-прежнему была Энни Теллер – так убедительно сообщала табличка с именем, – но уже не только Энни Теллер. Она была еще и Катриной Гетеборг. И еще кем-то другим. Она была всеми Ими. Она – это все.

Ты осознаешь утрату. Знаешь, как утолить голод. Учишься ходить. И теперь ты начинаешь охоту.

Только по количеству «опробованных» людей можно оценить прогресс. Когда впиваешься зубами в мясо быстродвижущихся, на поверхность всплывают воспоминания, такие же ощутимые, как горячая кровь на языке. Ты можешь представить себе это, но не можешь воспроизвести запах, звуки, вкус или текстуру.

Ты видишь зеленые деревья с длинными стволами. Видишь высокие заборы вокруг черных прудов. Чернота – это смола. Она пузырится. В смолу засасывает мамонта. Ты не осознаешь, что это статуя. Ты чувствуешь страх зверя, но сама не чувствуешь ничего.

Фотографии, которые ты вспоминаешь, украшены буквами. Семнадцать букв, всегда в одном и том же порядке. Любопытно, что те же буквы ты обнаруживаешь на табличке у себя на груди: «СМОЛЯНЫЕ ЯМЫ ЛА-БРЕА». Ты и представить не могла, насколько это необычно – связать мысль с напечатанными словами. Что тебе известно, так это три факта. СМОЛЯНЫЕ ЯМЫ ЛА-БРЕА – это место. СМОЛЯНЫЕ ЯМЫ ЛА-БРЕА находятся далеко. СМОЛЯНЫЕ ЯМЫ ЛА-БРЕА – это то, куда тебе нужно.

Слабые ноги задержат тебя. Но не остановят. Ты будешь идти месяцы, или дни, или недели, или всего несколько минут, пока не выйдешь из больницы. Ты слышишь повсюду топот. Это хорошо, так как по пути к СМОЛЯНЫМ ЯМАМ ЛА-БРЕА ты используешь быстродвижущихся, чтобы «тебя» стало больше. У тебя много времени, потому что времени нет.

Ты смотришь на солнце. Оно красно-оранжевое и висит низко в небе. Ты чувствуешь, что должна идти за ним. И снова идешь несколько секунд, или минут, или дней, или недель, или месяцев, пока потребность в быстродвижущихся не переполняет тебя. Ты останавливаешься и видишь высокое зеркальное здание. Ты решаешься войти. На здании есть буквы, всего три, гораздо меньше, чем в СМОЛЯНЫХ ЯМАХ ЛА-БРЕА. Ты не можешь их прочитать, но заостренные, идущие вверх-вниз линии напоминают тебе о звуковых сигналах прикроватных мониторов, которые ты видела в больнице. Это, должно быть, означает, что внутри есть жизнь. Внутри есть быстродвижущиеся. Тебе очень нравятся эти три буквы.

WWN

39. Саркофагиды

– Твою мать, да ты издеваешься надо мной, гребаный ублюдок!

Луис Акоцелла прокричал это в свой телефон – его лучшего друга и заклятого врага. Поощряя самые неожиданные решения Шарлин: проломить красную пластиковую вывеску Wendy’s, уклониться от столкновения или уничтожить целую клумбу с розами, чтобы выбраться из узкого проезда, – Луис умудрялся перебирать дрожащими пальцами многочисленные, многосложные пароли, необходимые для открытия мобильной версии домашней страницы ССДС. Он хотел вручную загрузить то, что, по его мнению, стало ключевым открытием в деле Джона Доу: его смогло убить повреждение мозга, и ничего другого.

Оказывается, его гребаный доступ был привязан к гребаному защищенному IP-адресу гребаного морга. У Луиса была реальная гребаная информация, которая могла спасти реальные гребаные жизни, и не было никакого гребаного способа ее распространить. А все из-за дерьмового сигнала.

Для Луиса эта тревога была настолько знакомой, что даже успокаивала, и он принял ее, высунув телефон из опущенного пассажирского окна, как будто это хоть немного могло помочь. Закрыл все фоновые приложения, словно они как-то могли мешать сигналу. «Приус» врезался в отбойник. Поток машин двигался со скоростью всего пятнадцать километров в час, но машину трясло. Препятствие явно было больше, чем «лежачий полицейский». Луис посмотрел в зеркало заднего вида.

– Не оглядывайся, Акоцелла.

Хороший совет. Учитывая, что они видели в морге и после, лучше было не знать, даже если инстинкты врача вопили другое. Луис пожал плечами и посмотрел на Шарлин, надеясь сойти за дурачка, что помогло бы им продержаться еще пять минут. Все равно что латать в детстве велосипедную шину вместе с братом Маноло. Заплатки из резины, посаженной на клей, держались несколько километров, и Луиса это вполне устраивало. А сейчас устраивал маневр, отвлекающий от того ада, что выполз из холодильников морга и начал наводнять улицы Сан-Диего.

Луис вспомнил, как бежал из Испанского дворца «Фаби», когда впервые увидел тело Джона Доу – мягкий комок мяса под эстакадой. Каким дурацким казался теперь его спор с детективом Уокером. За прошедшие часы Луис увидел множество подобных комков на тротуарах, газонах, верандах и детских площадках, он на все это успел насмотреться. Тем не менее называть это Армагеддоном было преждевременно: круглосуточные закусочные все еще раздавали смертельные дозы холестерина в пакетиках, а ночные пункты обналичивания все еще принимали чеки.

По-настоящему из строя вышло только одно – дороги. Где-то, должно быть, вышла из строя электростанция, отключив светофоры и уличные фонари. Даже пассажир, держащий в голове всю карту города, и водитель, владеющий навыками уличных гонок, не смогли бы добраться куда-то: на междугородних шоссе, двухполосных дорогах, проселочных путях, в переулках – какой бы маршрут они с Шарлин ни пробовали – их ждала авария, повсюду были брошенные или перевернутые кверху дном автомобили. Луис почувствовал, как рука Шарлин сжала его запястье.

Может, это просто страх или поиск чего-то знакомого, но ему было приятно.

Ему пришлось вырвать из хватки запястье, чтобы набрать Розу. Телефон сообщил, что Луис звонит уже в тридцать третий раз. И снова – мертвый сигнал, которого Луис прежде не слышал.

Машина снова дернулась, когда Шарлин нажала на тормоза. Прямо за окном Луиса была ветеринарная клиника. Из-под дверей взметались ошметки грязи, а из оконных стекол торчали шерсть и чьи-то усы. Животные пытались выбраться наружу. Луис включил было камеру, чтобы сделать снимок, но память уже была переполнена. Он выругался, пролистал назад и, прищурившись, вгляделся в миниатюры, чтобы выбрать фотографию для удаления.

– Вроде какие-то аборигены верили, что фотографии крадут душу? – спросила Шарлин.

– Если это правда, – сказал Луис, – то мы все давно пусты внутри.

– Минутка заевшей пластинки: тебе нужно перестать пялиться в телефон.

– М-м-м-м-м.

– Чертовщина творится вокруг, Акоцелла. Творится прямо у нас на глазах.

– Черт! Ну конечно!

– Не ожидала такого энтузиазма.

– Нет! Гребаные социальные сети! Вот как я поведаю миру!

– О, да ладно.

Он закрыл «Избранные контакты», свайпнул, ища Twitter.

– Тейлор Свифт, Джастин Бибер… Я верю в вас, ребята.

Шарлин фыркнула, и Луис ухмыльнулся: еще одна заплатка на еще одной шине. Луис был рад, что его спутница не теряет бодрости духа. Глядя на нее, он вынужден был признать, что Шарлин сейчас хороша как никогда: она давно сняла форму и теперь сидела в потертых джинсовых шортах и фланелевой рубашке с глубоким декольте, а развевающиеся светлые волосы походили на мыльную пену.

Луис и раньше видел, как она меняется в сложные моменты, возвращая ловкость и энергию юности. Шарлин будто снова оказывалась в Паркчестере, пьяная и разбитная. И бесспорно, красивая.

И никогда он не был так благодарен за это, как сегодня. Дом Акоцеллы был в пятнадцати километрах от морга, в пятнадцати минутах езды, будь это обычная ночь, но сейчас…

Они ехали уже несколько часов, и Шарлин по-прежнему сохраняла идеальную осанку. Луису повезло, что она у него есть. Хоть что-то в этом мире неизменно.

Без черного юмора в морге приходилось туго. Теперь без него было просто не выжить, если они хотели избежать трех больших грозных вопросов, пока не доберутся до Ла-Меса.

Первый: жива ли Роза? Этот вопрос настолько выходил за рамки представления Луиса об обыденной реальности, что он с легкостью отодвинул его на второй план, к нелепостям вроде вторжения йети.

Второй вопрос становился ясен Луису, когда Шарлин смотрела в зеркало заднего вида. Избежать этот вопрос было сложнее. Линдоф, человек из отеля «Трамп Интернэшнл», их преследовал? Или с Линдофом были связаны другие люди? Этот человек ввергал Луиса в панику, и, как бы ему ни хотелось опровергнуть слова этого засранца, паника брала верх. Луис знал людей, которые говорили подобно Линдофу людей, облеченных властью. Они если таили злобу, то на всю жизнь. У Луиса было предчувствие, что он еще долго будет смотреть в зеркало заднего вида.

Третий вопрос, конечно, был самым важным. Что, черт возьми, это было? Когда они съехали на обочину, чтобы избежать толпы людей на автостраде имени Мартина Лютера Кинга-младшего, Луис увидел табличку на здании «Хоум Депо», откуда выбегали люди с мотыгами, шестами и прочими тяжелыми предметами, а рабочие в оранжевых жилетах бросались в погоню за ворами. Он представил себе табличку на вершине церкви Святого Стефана, которая, похоже, проводила импровизированную ночную службу, а у каждой двери стояли вооруженные до зубов прихожане.

ЭТО МЕСТО, ГДЕ СМЕРТЬ РАДА ПОМОЧЬ ЖИЗНИ

Только вот «место» вышло далеко за пределы офиса Луиса, а как именно мертвые «помогают» живым, оставалось совершенно неясным. И все же у Луиса было предчувствие, что скрытый смысл там есть. Такая же чуйка, как и в случае с пулями, выпущенными в Джона Доу. Луис мог поклясться, что ни одна из пуль не стала причиной его смерти.

Он открыл свой Twitter. Сильно отфотошопленная аватарка, на которой он сверкал жемчужными зубами на последнем карнавале, невероятно нудная биография помощника судмедэксперта из Сан-Диего / мастера по приготовлению севиче / все еще фаната «Чарджерс», архив твитов, проигнорированных его незаинтересованными 835 подписчиками. Этот пост должен стать другим. Луис начал было печатать, потом решил, что ситуация оправдывает использование капса, и начал заново.

СРОЧНО: Я ВРАЧ, И ЕДИНСТВЕННЫЙ СПОСОБ ПРЕДОТВРАТИТЬ ВЫКИДЫШ…

Луис остановился. Он называл это выкидышем, но это слово ни хрена не будет значить для кого-то другого.

– Как мне Их называть? – спросил он.

– Что? Кого?

– Ну, ты понимаешь, этих! Чертовых Джонов Доу!

– Я откуда знаю? По радио только и говорят «Они» и «Их». Это ты сидишь в Twitter, инспектор Гаджет.

Справедливо. Луис нажал на значок поиска, затем нашел «Тренды». Свидетельства «выкидыша» были налицо, хотя хэштега еще не было. Кроме того, в топе был #БенХайнс: любимый актер, должно быть, сделал какое-то вдохновляющее заявление. Луис вернулся к своему сообщению.

– Саркофагиды, – пробормотал он.

– Поясни, – уточнила Шарлин.

– От греческого «сарко», что означает «плоть», и «фаг», что означает «есть». По сути, мясные мухи. Те, чьи личинки вылупляются во время активной фазы разложения тела.

Шарлин заложила вираж, чтобы избежать столкновения с толпой сигналящих машин, и Луиса вдавило в дверь.

– Давай проясним, правильно ли я поняла. Насколько я помню по учебным видео из школы, личинки-саркофагиды появляются практически мгновенно.

– В течение двадцати четырех часов.

– У них на головах маленькие крючки, чтобы они могли пережевывать гниющее мясо, не соскальзывая с него.

– Они крепко держатся.

– Очень скоро их становится так много, что температура трупа поднимается до пятидесяти градусов.

– Да, в охотничьих угодьях очень жарко.

– Через неделю шестьдесят процентов тела исчезает.

– Об этом я и беспокоюсь. Разве что тело в данном случае…

Луис указал на горизонт. Шарлин застонала, раздраженная ситуацией. Она тоже ставила заплатки на шины – старалась делать вид, что все нормально, пока они не найдут Розу целой и невредимой. Луис мысленно поблагодарил ее, закончил свой пост, но про саркофагидов писать не стал. Может, позже создаст такой тренд.

СРОЧНО: Я ВРАЧ, И ЕДИНСТВЕННЫЙ СПОСОБ ОСТАНОВИТЬ ВОЗВРАЩЕНИЕ МЕРТВЫХ ЛЮДЕЙ К ЖИЗНИ – ЭТО ПРЯМАЯ ТРАВМА ГОЛОВЫ. МАКСИМАЛЬНЫЙ РЕПОСТ!!!

Из разрешенных двухсот восьмидесяти символов осталась половина – ценный актив для миллионов ретвитов, которые, как Луис надеялся, будут в будущем. Но что еще сказать? Власти не предоставили ни информации, ни источников, а он сам ни хрена добавить не мог. Несмотря на угрозы Луиса и Шарлин Линдофу, они не сделали ни единой фотографии Джона Доу. У Луиса не было даже синей галочки, которая придавала бы ему хоть какую-то легитимность. Все, что у него было, – это правда. Правды должно было быть достаточно, ведь это все-таки Америка!

Луис нажал кнопку «Твитнуть», затем обновил ленту, чтобы посмотреть, как примут сообщение.

Обычно социальные сети вызывали у него прилив сил. Но не в этот раз. Связь в Сан-Диего упала до уровня бесплодных земель Южной Дакоты или Техасских гор. Панель загрузки, однако, двигалась, поэтому Луис доверился приложению – он верил в Twitter больше, чем в Бога, – и прокрутил страницу, чтобы узнать, есть ли новости.

Они были, хотя увидел он их не сразу.

На первый взгляд, текст смотрелся невинно.

«Кто-нибудь знает, что происходит на Лоуэр-Уэкер? Люди бросают машины, полицейские окружили похоронное бюро в центре Лоуренса, штат Канзас, США, что за хрень».

Подтекст, однако, был куда мрачнее, и Луис прекрасно его уловил. Насчет Лоуэр-Уэкер в комментариях писали: «Банды негров из южных гетто пробрались через канализацию». Насчет похоронного бюро: «Знакомый коп сказал, что его захватили евреи, потому что еврейские синагоги – отстой».

Бо́льшая часть аккаунтов, на которые подписывался Луис, были из Сан-Диего. Это были либо его знакомые, либо друзья друзей, либерально настроенные и образованные, не то что пустобрехи, вкидывающие свои пять центов в любую тему. С нарастающей тошнотой Луис читал новости, которые мог написать кто-то вроде детектива Уокера.

«Похоже на проблемы в Тихуане, хех», – написал друг-адвокат, которого он как-то приглашал на ужин.

– Акоцелла, убери телефон.

«Сегодня вечером поднялась невероятная волна преступлений, друзья. Начал подумывать о том, что Построить Стену – неплохая идея», – писал риэлтор, который продал ему дом.

– Акоцелла. Пожалуйста.

«Нам нужны добровольцы, чтобы запаковать этот мексиканский мусор!!!» – писал член городского совета, за которого голосовал Луис. Он имел в виду мусороуборочную сферу в Сан-Диего, где было больше всего латиноамериканцев.

– Акоцелла! Мать твою! Сейчас же!

Шарлин резко затормозила, и ремень безопасности врезался в грудь Луиса с такой силой, словно его пилили пополам. Телефон вылетел из рук, пластик звякнул как выбитые зубы. Луис представил эту картинку на удивление легко: все же он латиноамериканец, мексиканец. Неужели всего за несколько прикосновений к сенсорному экрану он превратился из потенциального спасителя от саркофагидов в козла отпущения?

Ответ явился в свете автомобильных фар. Перед «Приусом» проскользнула четверка мужчин – так близко, что Луис слышал, как стучат по бамперу предметы, которые они держали в руках. «Четверо Джонов Доу, убитых “выкидышем”», – подумал Луис, пока не увидел восемь искрящихся глаз. Ни единого молочно-белого.

Мужчины подняли гаджеты, словно гневная толпа факелы, и заглянули в машину. Скривили губы, глядя на Шарлин – фи, баба за рулем, – и пристально уставились на Луиса. Достали то, что билось о бампер: ломик, бейсбольную биту, гаечный ключ и топор.

Луис говорил себе, что все в порядке. Его машина стояла рядом с Dunkin’ Donuts, на углу с Denny's. Беда не является на стыке таких икон американской кухни. Но когда один из мужчин пробормотал что-то, а остальные встали вокруг капота на некотором расстоянии друг от друга, Луис утратил чувство безопасности, обещанное страной-мачехой, и удивился тому, как мог беспечно считать безопасность чем-то непреходящим. Револьвер тридцать восьмого калибра в его кармане потяжелел вдвое.

– Вы в порядке, леди? – спросил Бейсбольная бита.

– Я буду в порядке, – рявкнула Шарлин, – когда вы отойдете от моей машины!

– Нам нужно ехать, – сказал Луис.

– Сегодня вечером мы собираем мусор, – съязвил Гаечный ключ, тоже намекая на мексиканцев-уборщиков.

Тактика устрашения взбесила его динера.

– Тогда посмотрись в зеркало, говнюк!

– Газуй, Шарлин.

Ломик наставил на него ломик.

– Мы хотим, чтобы мексиканец вышел из машины, мэм.

– Хотела бы я посмотреть, как у тебя это получится, ксенофобный засранец с пивным пузом!

Гаечный ключ и Топор потянулись к дверям.

– Ты, черт возьми, газанешь или нет? – закричал Луис.

Шарлин и газанула, держа ногу на тормозе, – продвинутый прием, которому, вероятно, учат в школах Бронкса. Визг резины и клуб дыма заставили четверых нападавших отпрыгнуть, и в этот момент Шарлин отпустила тормоз, «Приус» рванулся вперед, а дверца Луиса ударилась о парковочный счетчик, выбив сноп искр. Шарлин закричала, пытаясь справиться с управлением, и в то же время свободной рукой показала средний палец в открытое окно.

– Ты! – еле выдавил из себя Луис. – Ты!

– Успокойся, – засмеялась Шарлин. – Тебе же нравится!

– Ни хрена мне не нравится! – в запале продолжал Луис, хотя страха уже не было. Были только ветер в волосах, рев двигателя и озорной смех сексуальной девушки за рулем. Луис давно подозревал, что Шарлин в него втюрилась. Теперь он спрашивал себя, не был ли его профессионализм просто хорошей маской, скрывающей взаимность.

– Ну, ты хотя бы оторвался от телефона, – сказала она.

Что правда, то правда. И пять минут спустя, объезжая пешеходов на внешнем кольце Хайвуд-парка, где жили они с Розой, Луис понял, что вновь благодарен Шарлин. Он собрался и оставался сосредоточенным, пока они не достигли военного жилого комплекса «Линкольн». Название говорило само за себя. Но дорогу перегородила движущаяся толпа людей.

Сперва Луис испугался, что опять добровольцы ищут «мексиканский мусор». Затем понадеялся, что отставные военные создают санитарную зону. Когда Шарлин сбросила скорость, Луис понял, что все в любом случае плохо. То, что Луис принял за костер, оказалось горящим домом. Это пожар освещал дорогу. Военного порядка тут не было, не было вообще никакого порядка. Одни люди наседали на других, причем наседающие извивались и хлюпали, куда больше напоминая личинок-саркофагидов, чем Луис мог вообразить.

А еще они неспешно ковыляли. Учились ходить. Как младенцы. Может статься, «выкидыш» – самое точное описание.

– Слишком большая толпа, чтобы через нее можно было прорваться, – сказала Шарлин.

– М-м-м-м, – отмахнулся он.

– Где твой дом? Покажи.

– Вот. – Луис показал пальцем, как послушный ребенок.

– Вылезай из машины. Акоцелла, черт возьми, вылезай из машины!

Он взял телефон и вышел. Шарлин вышла следом, схватила его за запястье, и они побежали. Но бежали не слишком быстро, и Луис многого насмотрелся.

Людей пожирали. Это было мрачное логическое продолжение хватаний и причмокиваний Джона Доу. В свете огня Луис видел, как в открытых ртах полностью исчезают лица, пальцы раздавливают кости, языки лижут обнаженные внутренности. Шарлин замешкалась в шести метрах от толпы, и Луис увидел, как саркофагиды повалили минимум трех человек. Он не знал, знаком с этими людьми или нет, потому что от них почти ничего не осталось.

Кто-то отчаянно набирал на смартфоне текст, а через несколько секунд оба больших пальца поглотили жующие челюсти. Кто-то проверял уведомления. Кто-то проверял их, даже лежа лицом в траве, пока его позвоночник перегрызали. Мужчина продолжал читать: всплеск дофамина заставлял забыть о кровопотере. Одна женщина делала снимки саркофагида и, хотя он полз по ее ногам, предпочитала смотреть на него через камеру. Луис ее понимал. Маленькая коробочка помогала сохранять иллюзию контроля над чем угодно.

Шарлин потащила Луиса вниз по склону, через мокрую водосточную трубу. Затем вокруг бассейна на заднем дворе, прямиком к Розе. Луис чувствовал себя обязанным: Шарлин со всем рвением вела их к женщине, которой принадлежал ее любимый мужчина. Но они бежали слишком быстро. Мир расплывался, словно его листали на гаджете. И тут Луис понял:

«Мы зачастую проходим мимо ужасов и перестаем их видеть, перестаем их чувствовать, и именно тогда мы начинаем умирать».

40. Уршляйм

На велосипеде от «Саннибрука» до города Балк, штат Миссури, было ехать двадцать минут. Но это в одиночку: попой кверху, ноги работают в полную силу, ветер в лицо, как будто мчишься в кабриолете на скорости сто тридцать километров в час. И весенний дождь расступается перед тобой, как библейское море, а осенние листья подтанцовывают тебе, своей примадонне.

Сидя на голубом велике Фади Лоло, Грир Морган страдальчески терпела малую скорость. Под весом их двоих шины вжимались в асфальт, и велосипед утопал в грязи. В обычный день на дороге не было никого, но сегодня Грир видела достаточно дерьма: потерявшуюся собаку с окровавленным поводком, продырявленный пулями фургон, табло на бейсбольной площадке, на котором высвечивалось лишь одно слово. БЕГИ. Грир подмывало соскочить с велосипеда и побежать в поисках укрытия.

Но ехать на велосипеде все равно было быстрее, чем идти пешком, поэтому Грир решила остаться.

– Прямо, – велела она. – Прямо, прямо, прямо.

– Здесь быстрее, – прохрипел Фади, кивая на заброшенные складские помещения.

– Здесь не проехать!

– Здесь быстрее.

Грир не нравилась обстановка. Она сидела без движения, пока этот сдержанный сириец делал всю работу. Обнимала его за талию, как спасенная дева. К ней не прислушивались, хотя Грир прожила в Балке всю свою чертову жизнь. Но ее заставили замолкнуть мягкая уверенность Фади и тот факт, что он всегда оказывался прав. Логично, ведь он единственный считал пологие холмы Миссури, деревья-скелеты и бледные закаты прекрасными, достойными того, чтобы хорошо их изучить. Он прокладывал короткие пути, на что у Грир никогда не хватало сил.

Фади проскочил в полутораметровую щель между ржавыми сараями с идеальной точностью – так же, как проскакивал между застрявшими машинами, чтобы выбраться из «Саннибрука». Грир ухватилась крепче и заметила впереди раздвоенный забор, который и правда мог сократить их путь на пару минут. Хорошо, но она все равно вздрогнула. Фади Лоло, возможно, и любил собирать мусор и спасать девушек из осажденных трейлеров, но он был еще и мужчиной, а значит, ему нельзя доверять. При желании он мог бы завернуть в одну из этих пристроек и попытаться изнасиловать ее.

– Тебе не нужен большой нож, – сказал Фади, – мы едем в город за нашим братом.

Грир опустила глаза и увидела, что все еще прижимает мачете к его спине. Она приказала себе успокоиться. У нее была спортивная сумка, набитая охотничьим оружием. Этот придурок должен быть совсем чокнутым, чтобы выкинуть такое дерьмо. Когда она сказала Фади, что хочет поехать в город, чтобы найти своего брата Конана, он ответил: «Нашего брата». Теперь они семья, да? Грир глубоко вздохнула, чувствуя, как в воздухе витает горячий пар. Она доверится ему. Теперь, когда Виенна Морган осталась в тюрьме, а Фредди Морган заразился бешенством и лишился лица, инстинкты – все, что у нее осталось.

Папа. Грир хотелось разрыдаться. Ее чуть не стошнило. Что она скажет Конану? Нужно отвлечься, иначе не хватит сил даже на то, чтобы цепляться за талию Фади.

– Мистер, – спросила она, – а что вы делаете?

– Что я делаю?

– Для развлечения. Чем занимаетесь?

– Я измеряю давление в шинах и смазываю цепи.

– Велосипед? Заботитесь о своем велосипеде. А что еще?

– Я много смотрю телевизор.

– Что вы смотрите?

– «Схватку».

– Схватку. Что это такое?

– «Схватка» – это драма о юристке с Гленн Клоуз в главной роли. Есть премия «Эмми».

Грир рассмеялась, помолчала и снова рассмеялась. Фредди впервые сказал такую длинную фразу, и, наверное, ничего смешнее она в жизни не слышала. Смех, как по волшебству, не иссякал: Грир чувствовала, что скоро засмеется снова, и жаждала этого.

– Что еще, что еще?

– «Новенькая» – номинированный на «Эмми» ситком с Зоуи Дешанель.

– А вам очень нравится «Эмми», мистер.

– «Секретные материалы» – драма, удостоенная премии «Эмми», с Дэвидом Духовны в роли Фокса Малдера и Джиллиан Андерсон в роли Даны Скалли.

– О, это я видела. Человекочервь. Тот еще говнюк.

– «Хозяин», вторая серия второго сезона.

– А какая ваша любимая серия?

– «Код для уничтожения», – не задумываясь ответил Фади. – В этой серии только и речь, что об Уршляйме.

– Это тот курящий чувак?

– Уршляйм – это первородная слизь, – пояснил Фади. – Переходная форма жизни между растительной и животной. Недостающая жизнь.

– В смысле, недостающее звено? – Грир хихикнула. – Папа так называл Конана.

– Есть не только жизнь и смерть. Все не так просто. Есть много оттенков.

Смех Грир затих.

– Да, я думаю, вы правы.

– Я видел это. – Он сделал паузу. – Но слову научился у Даны Скалли.

Знаменитые скалистые утесы Миссури тянулись в основном вдоль реки Миссисипи, но и в западной части штата не обошлось без холмов. Вершина, увенчанная голыми деревьями, была похожа на перевернутый подбородок, и, поднявшись на нее, можно было увидеть все, что мог предложить городок с населением четыре тысячи человек, если, конечно, сердце выдержит такое волнение. Jimmy’s Tap, Auto Value, Shopko, Kunkle’s Tire & Repair, Farmers Mutual Insurance, Casey’s, Raskey Apartments – все они сгрудились вокруг убогой городской площади, словно желая помочиться на нее.

Добравшись до вершины, Фади запыхался. Он слез с велосипеда и, пошатываясь, отошел в сторону, чтобы отдышаться. Грир бросилась в другую сторону, с мачете в одной руке и сумкой в другой. Они были на расстоянии вытянутой руки от велика, неспособные утешиться близостью тел друг друга, когда увидели, во что превратилась городская площадь.

Одна из заправочных колонок загорелась. Ревущая, раскаленная добела печь проплавила дыру в навесе станции. Еще больше шокировало, что на пожар никто не обращал внимания. Ни людей с огнетушителями, ни ревущих пожарных машин, ни помощника шерифа, который бы предупреждал автомобилистов об опасности новых взрывов. Грир всегда знала, что Балк населен гнилыми, недалекими людьми, но не верила, что они такие плохие.

А они оказались именно такими, даже хуже. Судя по всему, на городской площади собрались все, кто находился в радиусе десяти кварталов. Около трехсот жителей города превратились в единую разъяренную массу. Четкая линия разделяла толпу на две неравные группы.

Бо́льшую группу составляли в основном белые, одетые в шляпы, сетки для волос, рабочие фартуки и – чаще всего – такую же серую униформу HortiPlastics, как у папы. Размахивая пистолетами, холодным и другим оружием, команда HortiPlastics устроила такую мясорубку, какую Грир видела только в кино. Хотя она предпочитала чатиться, а не смотреть видео, Грир обращала внимание, когда на экране появлялись темнокожие. Обычно в таких драках, как эта, их избивали – в Алабаме, Арканзасе или Миссисипи, – но они выглядели чертовски гордыми и крутыми.

Грир ожидала, что вторая, меньшая по численности группа будет нести ту же угрозу, с какой она столкнулась в «Саннибруке».

Но эти сорок-пятьдесят человек отличались от толпы HortiPlastics темными бородами, хиджабами и одеждой, в которой даже на большом расстоянии узнавалась форма Армии спасения. Это были сирийские беженцы – предмет гордости законотворцев Джефферсон-Сити и презрения жителей Балка.

У Грир возникло ощущение, что нехватка оружия объясняется не столько пацифистскими взглядами сирийцев, сколько отсутствием времени на сборы. Они вышли постоять за себя, вот и все. Грир пробрало до самых косточек, так она их понимала. Никому в «Последнем прибежище» не было дела до трейлерного парка, но они ведь сражались за то, что им принадлежало, правда? Беженец – Грир зуб была готова дать, что это означает человека, вынужденного бежать. Апартаменты в Raskey Apartments, возможно, и кишат насекомыми и грызунами, но для соотечественников Фади это и правда было последним прибежищем.

Злобные, напряженные оскалы пронеслись по толпе HortiPlastics. Грир знала многих из этих людей. Владельцы магазинов, учителя, родители одноклассников. Люди, которые клеили на бампер наклейки типа «БОРЬБА С ПРЕСТУПНОСТЬЮ, А НЕ С ОРУЖИЕМ» и «БОРИСЬ С ПРЕСТУПНОСТЬЮ – СТРЕЛЯЙ В ОТВЕТ». Папа, сам обладатель двух винтовок, с беспокойством говорил об этих людях, и это нельзя было сбрасывать со счетов. Он сказал, что им нравится воображать себя героями, но все, что они могут сделать, – угробить случайных людей. Говоря это, он взглянул на Конана, но Конан, как всегда, был словно в другом, собственном мире.

Самопровозглашенные герои могут существовать, только если есть злодеи. Почему бы не обвинить в насилии местных беженцев? Многие сирийцы плохо говорили по-английски, питались вонючей едой, занимали слишком уж много скамеек на городской площади и мест для пикников в парке. Безработные нахлебники, крадущие рабочие места.

Прошлой ночью Касим жаловался на все это, и Грир сочла его нытье утомительным. Тогда она была другим человеком, да и Касим, возможно, тоже сейчас стал другим. Интересно, где он? Она заметила в толпе не особо много подростков. Наверное, в школе. Учителя, должно быть, решили оградить учеников от нарастающего хаоса. И хорошо: Грир дала бы Конану мачете, а Касиму нож, и они втроем сделали бы то, что нужно.

Грир и Фади прибыли в тот момент, когда терпение у толпы лопнуло. Трое мужчин впереди в одежде HortiPlastics толкали беженцев до тех пор, пока один сириец не отмахнулся, чтобы защитить лицо. Этот жест был воспринят как агрессия. Зачинщики бросились вперед, и драка переросла в хаотичную, хлесткую мясорубку, как в кино: стремительное падение, кровь, красные лица, сбивчивое дыхание, удары локтями в челюсть, пальцы в глаза. Сотрудники HortiPlastics вынуждены были каждый день подавлять чувство собственного достоинства, и вот представился шанс его вернуть – коллеги и друзья против этих гребаных арабов.

Грир содрогнулась. На чьей стороне оказался бы папа?

Она снова почувствовала мокрый шарф Фади Лоло на своей щеке и поняла, что это она прижалась к Фади, а не он к ней. Несмотря на сумку с оружием, она хотела только одного – избежать той драки.

– Мистер, – сказала она. – Мы можем добраться до школы другим путем, мимо свалки.

– Нет, – сказал Фади.

Грир посмотрела на его забрызганное грязью лицо и спутанные от дождя волосы. Безмятежное дружелюбие одержимого «Эмми» велосипедиста исчезло. Лицо Фади расслабилось, хотя и не было совсем уж безмятежным, на лбу появились скорбные морщины, а щеки обвисли, как при сильной боли. Лицо единственного счастливого человека, которого она когда-либо видела в «Последнем прибежище», сейчас говорило, что он видал кое-что и похуже.

Фади кивнул на людей, которые визжали и катались по земле, как свора дерущихся собак.

– Алкасала.

– Я не знаю, что это значит.

– Видишь? Ты не можешь отличить их друг от друга.

Грир не хотелось подходить ближе ни на сантиметр. Люди увидели бы их с Фади – черную и сирийца, – и одна из группировок ввалила бы им за это, а то и обе. Но Фади ничего не просил взамен за то, что спас ее, и Грир подошла ближе. Возможно, она была столь же предвзята, как ублюдок с наклейками на бампере: она никогда не верила, что сирийцы смогут смешаться с местными жителями. Теперь они смешались, причем самым ужасным образом. Клише о том, что у всех одинаковая кровь, никогда не звучало более правдиво…

Одно Грир могла сказать одно в пользу белоглазых тварей: они никогда не испытывали такого упоения насилием.

Фади шел, расправив плечи.

– Мистер! – закричала Грир. – Мистер, Фади, не уходи!

Он повернулся, подняв столб пыли, и встретился с ней взглядом.

– Меня ждет бой, – сказал он, – всегда ждет.

– Не обязательно. Пойдем со мной. Мы можем делать все, что захотим.

Судя по гримасе Фади, Грир ляпнула что-то постыдное.

– Мне не следовало застревать в «Саннибруке», – сказал он. – Мне следовало остаться с моим народом. Как ты думаешь, Грир Морган? Почему мертвые превращают других в мертвецов? Это потому, что Они тоже хотят быть со Своим народом?

То, что Фади знал имя Грир, было не удивительно. Возможно, он не решался назвать его по той же причине, по какой она не решалась называть по имени его. Завязать близость сегодня можно было только для того, чтобы наблюдать, как она распадается.

– Велосипед? – Ее голос никогда еще не звучал так тихо.

– Езжай быстро.

– Возьми мачете, – предложила она.

– Руби тоже быстро.

Она кивнула.

– Будь осторожен, Фади Лоло.

Его неожиданная улыбка вспыхнула, как пламя пожара, прожигая дыру в ее сердце.

– Мне нельзя навредить, Дана Скалли, – провозгласил он. – Я Уршляйм.

Фади бросился бежать, и Грир отвела взгляд, не желая видеть, как он получит первый удар. Или, что еще хуже, как нанесет удар сам. Грир сунула мачете в спортивную сумку, повесила ее на плечи, как рюкзак, и взяла велик за рога. Металлические педали врезались в босые ступни, как шпоры. Велосипед был теперь у нее – все, что осталось от Фади. Грир, не оглядываясь, спускалась с холма по диагонали к свалке и средней школе Балка. Оказавшись там, она сыграет роль спасительницы, как научил ее Фади Лоло, спасет Конана, Касима, а может быть, и десятки других, и все они выстроятся в башню на голубом велике, как чирлидеры, а Грир будет крутить педали, чтобы доставить их в безопасное место.

41. Оказаться порядочным

Ни один тезис новостного бизнеса не был правдивее, презреннее и печальнее, чем «Если там льется кровь, новость пойдет первой». Но что оставалось делать бедному исполнительному продюсеру, когда кровь лилась рекой в каждом сюжете, а голос ведущего звучал так сдавленно, будто он сам сглатывал кровь? Даже кожа выглядела липкой, как будто он только что вытер кровь с нее. Одно было несомненно и приносило Бейсману то же удовлетворение, что и в Чикаго, Канзас-Сити, Нэшвилле и Хьюстоне: он привлек внимание людей, это уж точно.

Бейсман сделал еще глоток бурбона, который хранился у него в ящике стола с тех пор, как три года назад был показан репортаж с «выстрелом Янски». Он был уверен, что однажды бурбон ему понадобится – хотя бы для того, чтобы набраться храбрости и кинуться под машину на шоссе 85. Бейсман пережил это изнурительное время, не вскрыв пломбу на бутылке. И вот, спустя несколько часов после начала этой истории с упырями, бутылка была уже почти пуста. Немного, правда, он использовал в качестве дезинфицирующего средства, выплеснул на рану между костяшками пальцев и на дыру, которую Рошель Гласс проделала в его щеке. Господи, как же больно.

Кровь у Бейсмана льется, без сомнений. Но вот пойдет ли он первым?

Он попытался сосредоточиться на своих записях. По сути, работа продюсера заключалась в том, чтобы подбирать сюжеты для выпуска новостей и организовывать прямые трансляции для достижения максимальной вовлеченности зрителей. Как и большинство продюсеров, Бейсман обычно продвигал эмоциональные схемы «пики и спады», «тревога и облегчение», но теперь все это отправилось в утиль. Новый метод – «пик-и-пик-и-пик», каждая история превосходила предыдущую по жестокости.

Бейсман постучал ручкой по столу. Что заслуживало первого места в блоке «А»? Как насчет фитнес-центра в Ноксвилле, который превратился в бойню упырей, где свидетели описывали груды расчлененных тел в зале аэробики, а штатные тренеры радостно пытали живых мертвецов с помощью тренажеров? Или лучше более суровый сюжет о снайпере на американских горках в районе Кливленда, который воспользовался затором на автостраде, чтобы отстреливать как упырей, так и людей?

К черту. Так или иначе, все шло своим чередом, все обычные сюжеты и события были отменены, включая предписанный Юнитасом блок «Д», сюжет о милом ребенке – если только этот милый ребенок не пытался сожрать свою мамочку. Никто не видел Ника Юнитаса со времен встречи с Россом Квинси, так что пошел он к черту, верно? Бейсман наугад пронумеровал истории и встал. Его пиджак практически свалился с плеч, его тянули вниз Предмет номер один и Предмет номер два. Он удержался на ногах и, спотыкаясь, как новорожденный жеребенок, побрел в диспетчерскую. Бейсман чувствовал, как ноют все мышцы после схватки на лестнице.

– Бум, – сказал он, передавая записи Ли Саттону. – Наш следующий час.

Ли снял наушники.

– Ты сам выглядишь как ходячий мертвец.

– Да и тебе не место на выпускном балу.

Ухмыльнувшись, Ли посмотрел на засохшую кровь на своей рубашке – последствие удара Бейсмана. Выхватил у того страницу, бегло просмотрел ее и затараторил инструкции с такой быстротой, что забрызгал страницу красной слюной.

– Фесслер, нам понадобятся «Канал 2» и «Канал 10». Следите за Октавией на первой линии. Зои приедет с отчетом из ЦКЗ. Если она успеет, давайте поместим отчет между А2 и А3 или, если понадобится, заменим на В1. Как дела с пакетом «Телемундо»?

– Почти разобрался, он, знаете ли, на испанском.

– Неважно. Мы будем крутить это дерьмо todo el tiempo^[7].

– Как скажете, босс.

Бейсман слышал самодовольство в голосе Ли и решимость в голосе Фесслера. Он оперся о тот же шкаф с файлами, который придвинул к двери, чтобы беспрепятственно перехватить нелегальную информацию из Белого дома. Бейсман бы списал это головокружение на бурбон, если бы оно исходило от головы. Но оно исходило от сердца. Люди, с которыми он работал… Когда-то, возможно, Бейсман заслуживал их, но не сейчас.

Ли Саттон, завзятый подхалим. Бейсман готов был поспорить на годовую зарплату, что он первым выбежит из дверей WWN. Может, ему следовало набить морду директору еще много лет назад. Ли выплюнул свою бесхребетность вместе с кровью и слюной и теперь доказывал, как мало людей нужно, чтобы поддерживать работу новостного канала. Тиму Фесслеру вообще бы уйти – у него молодая жена, дети, – но для управления диспетчерской требовались как минимум двое, и он понимал, что это призвание. Бейсман прямо приказал Зои Шиллас, своейстажерке, уйти, прорычав это сквозь пакет с замороженной кукурузой, прижатый к щеке, но она не ушла. Бейсман не мог этого понять. У нее была целая жизнь впереди, и Зои должна была бороться за нее. Но, возможно, именно это она и делала, оставаясь здесь.

И конечно, был Личико. Бейсман в свое время выслушал кучу мотивационной чепухи, но ничто так не приблизило его к восстановлению веры в человечество, как то, что случилось с Чаком Корсо.

В то время как Ли Саттон избавился от страха, как человек выбрасывает предметы из тонущей лодки, Личико не избавился ни от чего. Его страх остался. Его тревога осталась. Его оговорки остались. Его отсутствие проницательности осталось. Но к этому убогому репертуару Личико добавил то, на что до него не осмеливался ни один журналист, – откровенность. Каждый монитор, мимо которого проходил Бейсман, выбивал его из колеи. Личико, выражающий мнение: «Это было худшее дерьмо, что я когда-либо видел». Личико, признающий: «Я не знаю, как правильно произнести это слово». Личико, ковыряющий в носу. Личико, говорящий, что ему нужно сходить в туалет и он скоро вернется. Он был человеком на грани, полностью открытым ужасу, боли и красоте, реагирующим на все с чистотой младенца.

Этот чертов живой памятник спасал жизни. Как и положено WWN во время стихийных бедствий, он разговаривал со зрителями, которым посчастливилось иметь связь. Это Личико в прямом эфире убедил истеричного дедушку вернуться в двенадцатиквартирный дом, полный упырей, чтобы спасти своего сына-колясочника. Он сделал это, опираясь не на факты, а на сочувствие: Личико был явно в ужасе от того, что рассказал этот человек. С другой стороны, он убедил пенсионерку не ходить на фабрику, где была заперта ее дочь, причем тем же методом: прочувствовал это вместе с ней и высказал чувства вслух.

Как оказалось, когда человек отделен от своего эго, его инстинкты могут стать весьма тонкими. В какой-то момент Зои сообщила сотрудникам студии о потрясающем твите из ста двадцати трех символов, опубликованном судмедэкспертом из Сан-Диего по имени Луис Акоцелла. Его учетные данные были проверены, но Личику было все равно; он побежал в диспетчерскую, чтобы лично попросить Тима Фесслера отобразить твит на экране. Сообщение появилось на экране почти мгновенно:

СРОЧНО: Я ВРАЧ, И ЕДИНСТВЕННЫЙ СПОСОБ ОСТАНОВИТЬ ВОЗВРАЩЕНИЕ МЕРТВЫХ ЛЮДЕЙ К ЖИЗНИ – ЭТО ПРЯМАЯ ТРАВМА ГОЛОВЫ. МАКСИМАЛЬНЫЙ РЕПОСТ!!!

Люди толпами заходили в медиа-аккаунты WWN, чтобы сообщить об успехах: убей мозг – и ты убьешь упыря. Это слово получило широкое распространение. Зои сообщила, что бабушка Личика вдохновила их на создание хэштега #упыри, который стал главным в мире. Юнитас предпочел бы #WWN, и день назад Бейсман почувствовал бы ту же боль от упущенной возможности. Но сегодня все, что имело значение, – это донести сообщение. Этому его научили сослуживцы. Коллеги – это слишком холодно. Сослуживцы – лучше. Осмелится ли он стать теплее? Бейсман понял, что любит эту четверку так, как не любил ни одну команду с тех пор, как колесил по Чикаго.

Такую любовь, как он подозревал, испытывает батальон солдат, когда кажется, что никто из них не выйдет живым из боя.

Бейсман вбежал на кухню. В левом кармане у него звякнул Предмет номер один. Предмет номер два, гораздо более тяжелый, ударился о плиту. Пара дней без соблюдения чистоты на кухне – и вот. Столешницы в крошках, пол весь в пятнах от пролитой жидкости. Бейсман открыл холодильник, взял воды и распахнул пару шкафчиков. Почти все уже съели. Он нашел пачку соленых крекеров.

Ли усилил студийный свет, чтобы избежать любых сюрпризов из темноты. Камера 2 была закреплена на пьедестале с помощью кучи мешков с песком. Стол ведущего по-прежнему сиял, точно королевский помост. Личико говорил, и ничего больше. Бейсман не думал, что когда-нибудь смирится с этим фактом. Подшучивания, поддразнивания, подтрунивания, подколы – Чак Корсо никогда не умел делать это правильно. Происходящее сейчас, конечно, тоже «правильным» было не назвать, не в том смысле, в каком мир определил бы это вчера.

Бейсман стоял у камеры 2 и держал в руке соленые крекеры. Одной из десяти миллиардов новых задач, которые попали в сферу его ответственности как исполнительного продюсера, было следить за тем, чтобы его гении оставались сытыми. Личико взглядом поблагодарил Бейсмана, а затем продолжил рассказывать личную историю о том, как в детстве нашел в поле мертвую собаку. Бейсман не мог сказать, какое отношение это имело к ценам на чай в Китае, но был уверен, что имело. Более того, это уже было неважно. Личико ощущался кем-то родным. Бейсман почувствовал желание сесть на пол со скрещенными ногами, как детсадовец во время чтения сказки.

Пришло сообщение от «Телемундо». Личико прикоснулся к наушнику, послушал Ли, затем признался зрителям, что не знает, что им предстоит увидеть, хотя, конечно, есть вероятность, что это будет весьма неприятно. Все, что у него есть, – технические характеристики: семь минут тридцать две секунды. После этого он снова встретится с ними здесь, где они вместе разберут увиденное.

Свет померк, Бейсман взобрался на платформу, обогнул стол и плюхнулся на ковер за ним, привалившись спиной к одной из ножек. Если камера включится раньше, чем ожидается, то, по крайней мере, он укроется здесь. Он протянул скудную снедь, и Личико, откинувшись в кресле, взял ее. Положил в рот сразу пять крекеров и принялся жевать.

– Хочешь? – спросил он с набитым ртом.

Бейсман показал Личику бурбон – единственное, что ему требовалось для поддержания жизни. В течение минуты они ели и пили, а музыкой для их ужина служило грохочущее аудио «Телемундо», играющее в наушнике Личика. Крики не требовали перевода.

– NBC все еще не работает? – спросил Личико.

Бейсман плеснул виски в рот, чтобы онемела щека. Капля просочилась сквозь дыру, он сглотнул и почувствовал, как свернувшаяся кровь скользит по горлу.

– Ага. CBS тоже капут. Fox то появляется, то исчезает. Это из-за перебоев с электричеством. В Нью-Йорке темно. На Таймс-сквер нет света. Никогда не думал, что буду рад оказаться в Джорджии, но это так.

– Как долго, по-вашему, продержится наша сеть?

– Зависит от того, как долго люди будут оставаться на своих местах. – Бейсман обвел рукой пустую студию. – Не предвещает ничего хорошего, да?

– С нашей беспроводной связью, кажется, все в порядке.

– Но ты же не можешь воспользоваться своим телефоном, так?

– Тогда как принимаются звонки?

– Ты ведь заметил кое-что, верно? Сколько большинству из наших абонентов лет?

– Стационарные телефоны.

– Кто бы мог подумать, а? Последняя демографическая группа, у которой есть возможность объединиться. Старики. Мой народ.

Личико неаккуратно глотнул воды и судорожно втянул воздух.

– Я все думаю о том интервью, которое мы показывали час назад. О парне, который сходил с ума из-за мумий.

– Пропустил это, – сказал Бейсман. – Не уверен, что мумии – приоритет номер один.

– Наверное, в Метрополитен-музее отключили электричество. Они хранят мумии за плексигласом, который имитирует условия в египетских гробницах. И этот парень говорил, что теперь они все сгниют: влажность, плесень. Он плакал. Я имею в виду, по-настоящему рыдал. Говорил, что им пять тысяч лет, что это свидетельство самого важного – того, как люди умирают.

– Как люди умирали. – В свете прожекторов Бейсман чувствовал себя мумией, высушенной старой реликвией, как и говорила Гласс. – Я больше не могу сказать, что важно. Не знаю, что мы творим. Единственное, что я знаю, – ты чертовски хорошо справляешься с работой.

Бейсман поднял взгляд. Личико, ранее известный безупречностью одежды, лица и прически, потерял позиции во всех трех областях. Галстук ослаблен, рубашка мятая и мокрая, рукава закатаны, на щеках щетина, от которой в любой обычный день избавлялась бы целая армада гримеров. Лицо и шея в розовых пятнах – он все время чесался, – а на том месте, где упырь-Гласс вырвала у него клок волос, и вовсе синяк. Это придало Личику сходство с боксером.

– Ты доверил мне эту работу. – Он пожал плечами.

– Я не заслуживаю похвалы, – пробормотал Бейсман. – Это все ты. Ты это делаешь. Ты важен просто потому, что оказался порядочным. – Он издал короткий смешок, отдавшийся болью в груди. – Никогда не думал, что увижу это в новостях.

– Интересно, может, Гласс такой и была. Честной, просто по-своему. Может быть, именно поэтому она нравилась стольким людям.

Желание во всем признаться обжигало как дешевый бурбон, струящийся по венам Бейсмана. «Я убил Рошель Гласс, – хотел сказать он, – я перегрыз ей горло на лестничной клетке, и не потому, что должен был, а потому, что хотел».

Бейсман помнил это смутно. Он долго сидел на нижней площадке, положив руки на колени, и пытался выблевать клейкую кровь Гласс, пинту за пинтой. Чувствовал кровь в желудке и кишечнике – длинный, теплый, извивающийся ленточный червь. Его нужно было выблевать. Иначе червь вылез бы наружу и показал бы всем, кто он на самом деле. Подлец. Через некоторое время Бейсман сдался. У него были другие дела, например убрать труп Гласс от Личика в прямом эфире.

Никто не знал, как выглядит Натан Бейсман. Все увидели просто залитого кровью черного парня, который оттаскивал от Чака Корсо ведущую самого популярного кабельного телевидения Америки. Интернет взорвался; все, кто раньше не смотрел WWN, переключились и остались. Из потока загруженных видео, GIF-файлов и стоп-кадров стало ясно, что белоглазая Рошель Гласс – это не та Рошель Гласс, которую все знали. Она была первой американской знаменитостью-упырем, которую каждый мог признать кардинально изменившейся. Наряду с апокалиптической пресс-конференцией Тэмми Шелленбаргер это развеяло все сомнения в том, что восстание упырей, каким бы оно ни было, происходит на самом деле.

С помощью оператора и менеджера зала, которых в итоге укусили и которые вскоре покинули здание, Бейсман смог оттащить шипящую и извивающуюся Гласс к стене циклорамы. Это было до того, как завирусился твит Луиса Акоцеллы о травме головы, и Бейсман без всякой пользы обрушивал на тело Гласс табурет, пока выкрашенная в белый цвет стена не покрылась алой кровью. Полагая, что может так довести себя до сердечного приступа, он затащил Гласс за волосы в кабинет директора отдела новостей Пэм Триплер, запер дверь и написал на ней маркером: «НЕ ОТКРЫВАТЬ!!!»

Бейсман пытался заглушить свой стыд оправданиями. Гласс назвала его обезьяной. Нельзя называть чернокожего обезьяной. Затем он попытался заглушить стыд логикой. Разве можно назвать убийством то, после чего жертва встала и ушла? Возможно, именно из-за честности Чака Корсо ложь Бейсмана обрела зубы, которые грызли его так же, как он перегрыз горло Гласс.

Никто не знал, что он сделал, кроме Кваме из службы безопасности, которого Гласс вызвала с лестницы, но Кваме не представлял никакой угрозы – по крайней мере, в этом отношении. Он тоже был упырем, жертвой катастрофы, захлестнувшей вестибюль CableCorp. Бейсман понятия не имел, что происходит в мозгу упырей, но они, казалось, помнили распорядок дня. Подобно Гласс, вернувшейся на место ведущей, Кваме спустился на уровень ниже, где устроил настоящий ад.

Он прибыл, когда толчея у лифтов достигла наивысшей точки. Бейсман видел, как Кваме укусил десять или двенадцать человек, прежде чем его затащили в уборную, которую заперла менеджер этажа. Перед уходом она отдала Бейсману брелок, и тот использовал его, чтобы отключить лифты на нижнем уровне. Лестничная клетка была забаррикадирована – вместе с уличающими его лужами крови Гласс, – студия была фактически запечатана. Кольцо с ключами отправилось в левый карман Бейсмана – Предмет номер один. Предмет номер два – в правый карман. Пистолет Кваме.

Когда Бейсман услышал, как люди, живые люди, умоляют впустить их с лестничной клетки, он не подчинился, потому что также слышал голодные стоны упырей. Он мог бы попытаться выстрелить Им в головы, но не доверял пистолету Кваме. Если уж на то пошло, разве горстка страшных смертей за запертой дверью не стоит тех тысяч жизней, которым помогла бы идущая трансляция WWN?

Он поднес к губам остатки бурбона, но пить не стал. Бейсман пытался напиться, и это явно доказывало, что ему не по душе смерти невинных людей. Если он позволит боли в щеке, руке и сердце усилиться, возможно, это укажет ему верный путь. Бейсман опустил бутылку.

– Забудь об электросети, Личико. Как ты сам-то держишься?

Личико слизал крошки крекера со своей руки.

– Я чувствую себя по-другому. Как будто больше никогда не устану.

– Откуда у тебя столько сил, Личико? Клянусь, я никогда этого не пойму.

Чак Корсо пожал плечами.

– Ксандер.

– Ксандер? Кто, черт возьми, такой Ксандер?

– Мой личный тренер. Привил мне много полезных привычек.

Бейсман прыснул со смеху, не обращая внимания на боль в порванных связках лица, и Личико, хотя и выглядел смущенным, даже озадаченным, тоже рассмеялся и, когда Бейсман протянул ему бурбон, сделал последний глоток. Вероятно, он сделал это только в знак дружбы, но, если так, тем лучше.

42. Весь мой

Шарлин Рутковски сотни раз представляла себе дом Луиса и Розы Акоцелла. Симпатичный дом в швейцарском колониальном стиле с остроконечной крышей, Луис в соломенной шляпе возит на тачке овощи с огорода, а Роза машет из-за застекленных дверей. Или высокий французский особняк, Роза пьет лимонад на кованом балконе, а Луис выходит из ворот. Даже модернистский кошмар, острые углы и произвольно расположенные окна, а Луис и Роза в изысканном черном, хладнокровно игнорирующие друг друга, сидят по краям монастырского стола. Все дома, в которые она, Шарлин из Паркчестера, не заслуживала доступа.

В тупичке она обнаружила двухэтажный дом в бордово-кремовых тонах со слегка увядшими кустами на участке с красноватой потрескавшейся землей. Из дома открывался потрясающий вид на долину и далекие холмы, прекрасные в рассветных лучах. Шарлин могла поклясться, что воздух здесь разреженнее. Прислонилась к переполненным городским мусорным бакам в конце Акоцелла-драйв, вдыхая затхлый воздух. Хоть во всем этом и обвиняли латиноамериканских сборщиков мусора, вряд ли можно было бы винить их за то, что в таких обстоятельствах они прекратили уборку.

Шарлин за полквартала слышала, как Акоцелла подбегает к ней. Ей следовало держаться к нему поближе: саркофагиды устраивали вакханалии не только в домах. С другой стороны, расстояние, на котором он находился, давало Шарлин шанс отделаться от него. «Я могу бросить этого придурка, когда он начнет выглядеть хреново, – подумала она. – Единственная причина, по которой я остаюсь, – где бы был этот парень, если бы у него не было человека, способного надрать задницу обидчикам?»

Она обманывала себя. Шарлин нравился этот человек, и она позволяла все дальше увлекать себя, даже зная, что ее вовсе не увлекают.

Луис подошел к ней, хватая ртом воздух.

– Свет… выключен.

Это был действительно плохой знак, и Шарлин боролась с желанием сказать: «Да, точно, дома никого нет, давай убежим отсюда вместе». Но мокрое от пота лицо Луиса стало коралловым в лучах восходящего солнца, искаженное таким ужасом, какого не было даже во время эпизода с Джоном Доу.

– Может, она поступила по-умному, – прошептала Шарлин. – Спряталась, затихарилась.

– Это не про Розу. Она точно не тихоня.

– Солнце только встает, может, она еще спит.

– Она оставила миллион сообщений. Роза не уснет, пока я не свяжусь с ней.

– Ну тогда, черт возьми, Акоцелла, мы будем болтать об этом всю ночь или все-таки зайдем внутрь?

Луис бросил на Шарлин такой же беспомощный взгляд, какой она видела у других мужчин, едва не шагнувших через край. Они ограбили магазин на углу, и их узнали. Они задолжали денег парню, у которого есть друзья с битами. Луис был выше этого, но Шарлин испытывала то же неприятное чувство: ее снова низвели до статуса второстепенного персонажа. Образование, работа – сильно они ей помогли? Познакомьтесь с Шарлин Рутковски, которая прячется за мусорными баками и помогает любви всей своей жизни спасти жену.

Луис вытащил из кармана револьвер тридцать восьмого калибра, словно это был спящий скорпион. Сердце Шарлин бешено заколотилось, когда она вспомнила, как череп Джона Доу разлетелся по полу морга. Луис, вероятно, думал о худшем. Шарлин огляделась. Соседский гараж был открыт, и она увидела внутри сумку для гольфа. Она метнулась туда и выхватила клюшку. Шарлин ни хрена не смыслила в гольфе, но клюшка была хорошей, тяжелой. Шарлин вернулась к Луису, вцепившись в нее обеими руками.

– Позволь мне идти первой, хорошо? – прошептала она.

Луис протянул Шарлин свой брелок с ключом от входной двери. Она взяла его и уже было пошла, но затем остановилась на дорожке.

– Только не стреляй мне в спину, ладно?

– Что?

– Похоже, ты не очень ладишь с этим револьвером, я об этом.

– Ты идти собираешься?

Шарлин перевела дыхание и заглянула в окошко на входной двери. Гостиная, стол с зарядными устройствами. Диван цвета фламинго и лампы с кисточками, ряд фото в рамках, одна из которых перекошена на десяток сантиметров. Значило ли это, что Розу разорвали в клочья бессмертные вторженцы? Или всего лишь крепежный крючок слегка откручен? Разница между тотальным общественным переворотом и мелкими неприятностями была тончайшей, как паутинка.

Засов, открываясь, хрустнул как кость. Шарлин пришлось приоткрыть рот, чтобы не прикусить губу. Дверь с чавкающим звуком открылась сама по себе – приглашение в дом Акоцеллы, которое она вряд ли получила бы в иной ситуации. Шарлин сунула ключи в карман джинсов и вошла. По-утиному заскрипели деревянные полы, она скорчила гримасу, бросила взгляд на Луиса и тут же увидела, как он двумя дрожащими руками держит револьвер, направив ствол ей прямо в затылок. Идеально. Просто идеально.

Покосившаяся фотография была не странностью, а предвестником. На кухне царил беспорядок. Кулинарные книги были разбросаны по столу и плите. Банка из-под кофе была разбита вдребезги, зерна рассыпались по всему полу. Настенные часы лежали на полу, их батарейки сели, зафиксировав с точностью до секунды время разгрома в комнате.

Женщина, застрявшая рукой в раковине, скользила ногами по лужам крови и причмокивала губами в поисках еды, кроме кофейных зерен.

Это была не Роза, Шарлин сразу это поняла. Эта дама была старой, ее глаза были скрыты под морщинистыми веками, из-под черной повязки виднелись седые пряди. Она посмотрела на Шарлин. Ее глаза были белыми, как клей. Шарлин предположила, что до того, как женщина превратилась в упыря, у нее была катаракта. Женщина раздвинула губы, показав редкие зубы и липкий красный язык.

Шарлин выставила клюшку для гольфа, чтобы Акоцелла не входил.

– Луис, нет, не надо…

Но это был его дом, где он жил со своей женой. Слова Шарлин не значили ничего. Луис отбросил клюшку в сторону и ввалился в комнату, прямо в кровь. Ствол был наготове, но Луис спрятал его за спину, как будто его поймали с запрещенным печеньем.

– Мама! – воскликнул он. – Мама, что ты здесь делаешь?

Чуйка Шарлин практически заорала. Единственной, кому она пыталась дозвониться с тех пор, как покинула морг, была ее мать, и в трубке звучал этот вечный долгий гудок. Мэй Рутковски ни на йоту не обладала инстинктом самосохранения своей дочери, но, с другой стороны, три десятилетия, проведенные в одной квартире, превратили это место в бункер, и Шарлин жалела, что она сейчас не там. Она расправится с любым упырем, который к ним приблизится, и Мэй, возможно, наконец-то оценит ее по достоинству.

Луис направился к раковине, его голос сорвался на визг.

– Ты же должна быть в Ла-Пасе! Я ехал туда сегодня утром! О чем ты думала?

О чем думала мама Акоцеллы, больше не имело значения, если она вообще думала. Важно было то, что Луис Акоцелла, достаточно умный, чтобы подумать о сукцинилхолине и полицейском револьвере, сейчас, по-видимому, думать перестал совсем, превратившись в ребенка своей матери, и все его мысли были только о ней.

Он наклонился над раковиной, чтобы посмотреть, как именно там застряла рука его матери, и тут рот мамы широко открылся, и она потянулась к ноге сына. Зеленая желчь потекла по ее языку. Шарлин сглотнула комок в горле от мерзкого зрелища.

Мятный напиток Мэй Рутковски. Сладкое мятное пойло, жесткая волосатая плоть – и то и другое было отвратительным лакомством для отвратительных стариков, которым этот мир больше не принадлежал. Теперь он принадлежал Шарлин. Она заслужила это за то, что попадала в переделки, за то, что выжила, за синяки, которые получила, за книги, которые изучала, за все хорошее, включая Луиса, который никогда не будет с ней. Но она смирилась.

По порыву ветра Шарлин поняла, что взмахнула клюшкой.

Деревянный набалдашник ударил маму по запястью, с хрустом оторвав ее руку от ноги Луиса. Луис резко обернулся, на его лице застыло детское выражение.

– Шарлин!

– Она пытается укусить тебя, Акоцелла! Она еще один Джон Доу!

– Ее рука застряла в сливе!

– Вероятно, это сделала Роза, пытаясь остановить ее!

– Нет, они ладили, они были друзьями…

– Луис, очнись! Это не твоя!..

Судмедэксперт и его динер знали хруст раздробленного запястья, но еще лучше знали, как щелкает сломанная кость – обычно благодаря Шарлин и двуручным ножницам для разрезания ребер. По всем правилам, сломанной костью должна была стать локтевая кость мамы Акоцеллы, застрявшая в раковине, но это было не так. Луис и Шарлин посмотрели вниз и поняли, что, пока они препирались, мама выпрямилась и впилась зубами в большой палец правой руки сына.

– Мама? – шепотом спросил Луис.

Повинуясь какому-то забытому инстинкту, ее белые глаза закатились кверху.

Казалось, все встало на свои места для Луиса Акоцеллы. Шарлин видела, как в нем произошла перемена. Одним движением он всем весом отклонился назад, одновременно выбросив вперед ногу, и мамин рот, где не хватало зубов, отпустил его руку. Луис отскочил к столу, рывком выдвинул ящик и вытащил оттуда большой блестящий мясницкий нож. И рухнул на пол.

Ничто из увиденных ужасов не могло сравниться с тем, что Луис Акоцелла протягивал ей нож.

– Отрежь мне большой палец, – сказал он.

Шарлин вытаращила глаза.

– Сейчас же! Отрежь его!

– Луис? – Она перешла на писк.

– Если это передается через кровь, мне крышка! Возьми нож! Это приказ!

– Мы не на работе. Ты не можешь меня заставить… Сделай это сам, если ты такой…

– Я не могу сделать это левой рукой! Шарлин, пожалуйста! Сейчас, пожалуйста, прямо сейчас, черт возьми!

Эту задачу она выполняла сотни раз, хотя и всегда на мертвых. И все же Шарлин учили подчиняться руководству, особенно Луису. Она услышала, как клюшка для гольфа упала на пол, увидела, как побелели костяшки пальцев на рукоятке ножа, почувствовала твердую плитку под коленями. Рука Луиса лежала на сером кафеле, дистальный межфаланговый сустав большого пальца был в крови. Луис никогда больше не сможет провести вскрытие, снова напечатать отчет. Он уверен, что этого хочет? Они даже не знают, действительно ли…

– Давай, давай, давай, давай!

Шарлин ударила. Стальное лезвие стукнулось о каменную плитку, жесткую разделочную доску, и нож выпал из ее рук. Словно несколько кадров, вырезанных из диафильма: только что большой палец Луиса был на месте, а вот уже отвалился. Не идеальный срез, но и инструмент не скальпель. Также был отрезан кусок сгибательной мышцы, размером с кусок суши, и мозг Шарлин вспомнил анатомию, вспомнил, во что обойдется Луису этот лишний сантиметр плоти. Цепная реакция затронет первый запястно-пястный сустав, поясничный отдел позвоночника, мышечный и ладонный апоневроз, межсухожильное соединение. Какие там хирургические инструменты, сможет ли он держать миску с хлопьями? У него будет копыто вместо ладони.

Занятия по оказанию первой помощи советовали Шарлин положить большой палец в пакет со льдом и надеяться, что его можно будет пришить, но Луис отбросил палец ногой. Шарлин смотрела, как тот катится к ноге мамы Акоцеллы, а потом отвела взгляд, когда мама взяла палец и поднесла к губам. Луис поднялся на ноги, его лицо было желтым и мокрым, но он был в достаточно хорошем состоянии, чтобы прижать кровоточащую руку к груди.

– Полотенце, – простонал он, кивая на выдвижной ящик.

Шарлин вскочила, распахнула ящик и обнаружила стопку мягких, чистых фамильных кухонных полотенец с ручной вышивкой, сделанной кем-то заботливым. Желтые, розовые и голубые цветы стали красными, когда Шарлин обернула полотенце вокруг руки Луиса. Она распахнула дверцу морозильника.

– Роза, – простонал Луис.

– Нам нужно приложить к руке лед.

– Роза, – снова простонал он и заковылял прочь.

Шарлин захлопнула морозильник и бросилась вдогонку, как мать за ребенком, но, как только заметила признаки, поняла, что они слишком очевидны, чтобы их игнорировать. Пятна крови на кухонном полу продолжали растекаться по маленькой столовой, по коридору, достаточно широкому, чтобы в нем поместился стол с кактусами в горшках, и под закрытой дверью. Луис прислонился к стене, слишком слабый, чтобы открыть ее.

– Открой, – выдохнул он.

– Дай мне клюшку для гольфа.

– Открой.

Шарлин выругалась, придала своему лицу мужественное выражение и взялась за ручку. Был ли внутри упырь, ожидающий в засаде? Или испуганная женщина, которая криком прикажет грабительнице убираться? Либо плохо, либо очень плохо. Она толкнула дверь.

Вот она, спальня Акоцеллы. Секс – это ерунда, спальня – сердце любого дома, которое бьется сильнее с каждой ночью. Два человека достигают максимальной уязвимости и надеются, что не будут вести себя как животные. Шарлин почувствовала причудливый аромат кожи, волос и дыхания пары, два человека не могли бы слиться воедино более полно, даже если бы один съел другого. Шарлин почувствовала, как у нее разыгрался особый аппетит. Она жаждала этой близости.

Здесь не было никакой Розы. Красные брызги усеяли пурпурно-синий ковер и стеганое одеяло цвета морской волны. Но на подоконнике широко открытого окна были видны кровавые отпечатки пальцев.

– Не артериальная, – пробормотал Луис. – Даже не свернулась.

Шарлин наклонилась, чтобы рассмотреть получше. Пятна крови не были их специальностью, а поверхность ткани не способствовала анализу, но даже в состоянии шока Луис Акоцелла был проницателен. Это были не восковые узоры, как у пассивных капель, и не капли дождя на паутине, как при кровавом кашле, у этих пятен был вид Солнечной системы: они стекли с конечностей и были размазаны руками. Шарлин выглянула в окно.

– Я прав? – требовательно спросил Луис.

Последовательность событий казалась очевидной: Роза дель Гадо Акоцелла, более изобретательная, чем ее рисовал муж, вывела из строя свекровь с помощью измельчителя в раковине, а затем – вероятно, по уважительной причине – выпрыгнула из окна спальни. Не было никаких веских доказательств, что сама Роза пострадала – по крайней мере, не в помещении. В шести метрах, в лишенной травы кирпично-оранжевой грязи виднелась неглубокая яма, вырытая, по-видимому, в результате борьбы. Земля была пропитана красным. Там след обрывался.

– Я прав? – повторил Луис. – Она в безопасности?

– Думаю, да, – солгала Шарлин. – Она ушла.

Луис наконец упал без сил. Добрых двадцать минут спустя, после того, как Шарлин заперла все окна в доме, загородила все двери мебелью и испортила второе вышитое полотенце, перевязывая рану, она подняла с кухонного пола клюшку для гольфа. Луис попытался слабо запротестовать. С того места, где он сидел, сгорбившись, за обеденным столом, ему открывался полный обзор кухни, и, хотя его лицо и губы были бледными, глаза оставались такими же темно-карими, как и всегда.

– Ты не обязана, – умолял он.

– Ты же знаешь, что обязана, – ответила она.

– О чем мы говорили в морге? Рентген-лучи? Излучение от мобильников? Мы могли бы выбросить наши телефоны и зарядные устройства. Может, она изменится обратно. Мы могли бы попробовать.

– Это мы должны измениться.

– Может, хотя бы… – Он подавил всхлип. – Револьвер же сработает быстрее?

– Слишком громко, – сказала Шарлин и замахнулась клюшкой. – Отвернись.

Потребовалось много ударов, может быть, пара десятков, чтобы убить маму Луиса Акоцеллы. Череп пожилой женщины издавал хлюпающие звуки, но куда отчетливее были тяжелое дыхание Шарлин и рыдания Луиса. Шарлин напрягла мышцы, замахнулась, ударила, поймала отдачу – и позволила себе ухнуть в темные уголки сознания.

«Это больше не твой сын, – думала она, замахиваясь вновь и вновь, – теперь он мой, весь мой».

43. Выпускной

Поездка к главному входу старшей школы Балк прошла так же, как и в любой другой день, за исключением стрельбы. Самый громкий хлопок раздался на студенческой парковке, но это мог быть и грузовик с пробитым глушителем: стоянка была на две трети пуста, и машины уносились оттуда, прорывая себе дорогу через газон. Однако треск, раздавшийся на футбольном поле, определенно был от оружия – белые искры на фоне зеленой травы. Другие выстрелы, раздавшиеся внутри школы, отдавались эхом, как хлопушки.

Грир спрятала синий велик между лестницами и кустами, поправила спортивную сумку на спине и проскользнула в темный, прохладный вестибюль. Школа представляла собой двухэтажное здание в форме кронштейна, построенное, видимо, еще при Юлии Цезаре. Подобно ратуше и почтовому отделению, она была сооружена из гигантских, внушительных, холодных, как лед, каменных блоков, которые затмевали обветшалые дома города, обшарпанные трейлерные парки и заброшенные фабрики. В перерывах между занятиями коридоры заполнялись гулом адской бури, сквозь который не могло пробиться ничего, кроме девчачьего визга.

Этим утром в школе было тихо, как в катакомбах. Грир на цыпочках прошла мимо пустующего кабинета. Было трусостью так неуверенно ступать по коридору, по которому она обычно расхаживала с важным видом, но она не могла заставить себя выпрямить спину. Издалека донеслась мышиная возня убегающих людей, но Грир их не видела и боялась кричать. Кроме того, насколько она знала Конана, он бы прятался в одиночестве.

Бам! Звук выстрела отдался эхом. Грир прижалась к ледяной стене. Выстрел раздался этажом выше. Если кто-то стрелял, значит было во что стрелять, и это была лучшая зацепка, какой Грир располагала. Она взбежала по лестнице. Показалась блестящая витрина с трофеями на втором этаже. Рядом с Грир взорвался фонтанчик с водой, – бам! бам! – металл промялся как фольга, и ее обдало обжигающе холодной водой.

Грир позволила воде сбить себя с ног и покатилась по течению вместе со спортивной сумкой и ее острым содержимым. Спряталась за дверным косяком. В голове промелькнули безумные образы из обучающих занятий по ОБЖ: что делать во время стрельбы в школе. Перед дверями громоздились шкафы, ученики лежали на животах за перевернутыми на бок столами, прислушиваясь к звяканью дверной ручки: тренер исполнял роль стрелка. Все хихикали, несмотря на хреновость ситуации, потому что, если не можешь посмеяться над возможностью смерти в самом нелюбимом месте на Земле, у тебя будет тяжелая жизнь.

Бам! Над Грир разбилось вдребезги стекло в двери на лестничную клетку.

– Стойте! – закричала она.

Бам! В двери пробили дыру.

– Стойте! – заорала она.

Эхо выстрелов длилось, наверное, сто лет, поэтому невозможно было определить, сколько раз ее имя произнесли вслух, прежде чем она его услышала.

– Грир? Грир?

Она прищурилась; в глаза лезли мокрые волосы, ресницы запорошило опилками, а в щеки впились осколки стекла. В пятнадцати метрах от Грир к ней шел Конан. Инстинкт подсказывал: что-то не так. Конан никогда еще не двигался так уверенно по этим коридорам. Но она узнала бы эту невысокую, пухлую фигуру где угодно. Пусть он и стоял более гордо, чем обычно. Пусть у него на боку, как дополнительная рука, торчал «Браунинг».

Он склонился над Грир. Она почувствовала, как мягкие пальцы Конана, горячие от выстрела, смахивают осколки стекла и опилки с ее лица и волос.

– Это папин лук? Ты притащила этот дурацкий лук?

Он непринужденно рассмеялся. Непринужденно рассмеялся… Конан Морган, парень, который не улыбался в школе уже полдесятка лет, который вздрагивал, проходя мимо некоторых шкафчиков, который поднимался, когда его сбивали с ног, с тупой покорностью человека, готовящегося к жизни у конвейера HortiPlastics. Сейчас он был свежим, жизнерадостным. Грир не доверяла улыбке на лице младшего брата. Она походила на красную ленточку.

Конан помог ей подняться, взял за руку и поставил позади себя в углу коридора. Это был их самый тесный физический контакт за последние десять лет. Он снял с плеча винтовку и оглядел коридор, как полицейский из боевика.

– Тебе следовало взять с собой «Ремингтон», – сказал он.

– Я не могла… Он бы не влез… и патроны…

– Папа спрятал их за «Пачиси».

– Мы должны… У меня есть велосипед…

Конан выглянул в коридор, держа винтовку наготове.

– Ты встретила маму Шоу? – спросил он.

Грир невольно представила себе, как безногая ямайка засовывает косички мисс Джемиши в свой беззубый рот. Она кивнула.

– Я увидел ее и сразу понял, – сказал Конан. – Все понял. Я оставил папе «Ремингтон», потому что это его любимая пушка.

Сказать брату, что отец мертв, было уже достаточно сложно. Но как объяснить, во что потом превратился Фредди Морган? Грир не могла объяснить это и самой себе. Конан склонил голову набок, услышав что-то, чего не расслышала она. Он поднял винтовку. Конан всегда был неплохим стрелком.

Грир высунулась из-за спины брата и увидела, как в конце коридора из классной комнаты выходит фигура. Прежде чем человек полностью вышел, Конан выстрелил, – бам! – и из головы человека брызнула кровь. Он рухнул на пол.

– Ого! – воскликнул Конан. – Грир, ты это видишь?

Он поудобнее пристроил винтовку на локте и передернул затвор. Стреляные гильзы со звоном посыпались на пол. Конан запустил руку в карман с патронами, зарядил три и вставил их в патронник так легко, как не удавалось никому в клане Морганов. У Грир возникло ощущение, что ее брат занимался этим с рождения.

– В той комнате есть еще парочка, мне нужно с ними разобраться.

– Да что с тобой не так? Пойдем.

Его энтузиазм угас.

– Пойдем? Нет, Грир, ты не понимаешь. Когда я пришел сюда… Я имею в виду, я всегда прихожу сюда рано, но просто, знаешь, как бы прячусь. Я понятия не имел, сколько людей на самом деле приходит сюда в такую рань. Люди поют в хоре, репетируют спектакли, занимаются спортом, выпускают ежегодники. Они преданы своему делу. Это меня просто поразило. Оно быстро распространилось по «Последнему прибежищу»?

Грир кивнула, хлопая в ладоши, мол, пойдем, пойдем.

– Оно распространилось как мононуклеоз. Как герпес. – Вот это уже мальчик, которого Грир знала: Конан был огорчен тем, что ему не довелось пережить то, что пережили другие, хоть и неприятное. – Большинство ребят даже не убегали. Они бежали к Ним навстречу. Думаю, это тоже преданность. Преданность своей школе. – Он потряс «Браунингом». – А вот как я показываю свою преданность; это шанс, о котором я всегда мечтал. Я буду и дальше стрелять и складывать Их в кучу, пока не закончу.

Он указал подбородком на перпендикулярный коридор.

Напротив витрин с трофеями располагался кабинет французского и испанского языков. Идиллические европейские плакаты на внешней доске объявлений показались ей ловушкой: дверь кабинета была закрыта. Грир поняла, что никогда раньше не видела закрытых дверей ни в одном классе. Ужас, более холодный, чем стены здания, окружил ее будто вода.

– Поехали, – прошептал Конан. Он направил винтовку на дальнюю комнату.

Но Грир уже тут не было, ее потянуло влево, словно цепью. Солнечные блики скользнули по пыльным трофеям. Французско-испанская дверь стала больше, а тишина за ней – более коварной. Конан что-то бормотал, ему не терпелось сделать идеальный выстрел, и он не видел, как Грир взялась за дверную ручку. ¡Bienvenido!^[8] – было написано на одной бумажке, прикрепленной скотчем к двери. Entrez!^[9] – на другой. Обе бумажки зашуршали, когда она открыла дверь. Тяжелую дверь, признала Грир, вот почему она ничего не слышала из-за нее.

Внутри было более дюжины учеников и преподавателей, их бросили туда, как грязное белье для стирки. Некоторые были мертвы, скрючены и безвольны. Некоторые были живы, извивались и плакали. Некоторые были совсем другими, белоглазыми, Они скользили по полу, как змеи, широко раскрыв рот для пожирания живой плоти. Это было жуткое месиво, бешеные пожирали живых, живые становились мертвецами, мертвые восставали. Когда живые и мертвые повернулись, чтобы посмотреть на нее, Грир заметила характерную черту, общую для всех, – огнестрельные ранения.

Бам!

– Ого! Да! Я в ударе!

Грир медленно повернулась вправо. Конан переложил винтовку в одну руку, чтобы можно было перезарядить ее другой. Он заметил сестру.

– Эй. – Его тон стал холоднее. – Лучше закрой.

– Ты застрелил их, – выдохнула она.

– Закрой. Они выберутся.

– Я думала, ты… Они дети. Конан, ты стреляешь в живых детей.

Казалось, все его тело потемнело, сливаясь с фоном.

– А что, по-твоему, я делал?

Грир не зря вспомнила тренировки на случай стрельбы в школе. Ее брат не играл роль шерифа, который приезжает, чтобы доказать свою храбрость высокомерным ученикам. Он играл роль карателя, использующего крах цивилизации, чтобы отомстить. Конан снова улыбнулся – пробирающее до дрожи зрелище – и покачал головой, как будто это какое-то глупое недоразумение.

– Все в порядке, – заверил он Грир. – Всем уже наплевать. Это даже не попадет в новости.

– Ты не тех убиваешь.

– Не будь тупицей, после смерти Они уже не узнают никого в лицо.

– И что?

– Получается, у нас как будто и нет лиц. Я не обязан быть мелким чмошником, которым все помыкают, а ты не обязана быть никчемной темнокожей девчонкой, прогуливающей урок. Мы не обязаны терпеть чужое дерьмо, работая в HortiPlastics. Мы можем быть кем угодно. Можем делать что угодно. Можем брать все, что захотим.

– Что, черт возьми, ты хочешь забрать из этой дерьмовой школы?

Он указал на коридор, по которому стрелял.

– Там… – Жест не удался; Конан выпятил грудь. – Там есть… – Он снова запнулся и встряхнул «Браунингом». – Должно же быть хоть что-то!

Грир указала в сторону города.

– Люди там убивают друг друга!

– Я знаю. Знаю.

– Ты такой же! Ты делаешь то же самое!

Конан яростно замотал головой.

– Нет. Быть не может. Ты знаешь, сколько чернокожих среди школьных стрелков?

– Конан!

– Ни одного! Ни одного, Грир! – Он взмахнул винтовкой. – Белые люди убивают друг друга, и им за это когда-нибудь серьезно прилетает? Они когда-нибудь принимали законы, чтобы быть уверенными, что они больше не будут убивать, что у них не будет права голоса, что их лидеров уберут отовсюду к чертовой матери? Нет, черт возьми! Так почему мы должны действовать по-другому?

Грир махнула рукой в сторону французско-испанского класса.

– Здесь же не только белые дети!

Смех Конана был похож на треск веток.

– Ну, так вышло, сестренка. Если берешь власть в свои руки, то стоит навести порядок, понимаешь? – Его улыбка погасла. – Послушай. Ты можешь просто выслушать меня? У тебя есть папин лук и еще кое-что классное. Мы могли бы сделать это вместе. Переделать все, выбрать любой большой и модный дом в городе, в котором захотим жить. Я и ты, что скажешь?

Хлюпающий звук слева нарастал уже некоторое время, но только сейчас, уловив движение боковым зрением, Грир оглянулась. Один человек выбрался из массы плоти и крови – молодой парень, который волочил себя, опираясь только на руки. Его ноги, по-видимому, были парализованы из-за дыры, проделанной в спине. Грир с трудом узнала его: проницательные блестящие карие глаза побелели.

В последний раз, когда Грир видела Касима, его широкий нос уткнулся в ее скомканную рубашку, одна рука лежала на ее обнаженной груди, а другая скользила вниз по ее расстегнутым джинсам. Он был без рубашки, но на вечеринках у Реми это сходило с рук парням. Грир вспомнила, как они прижимались друг к другу животами. Она полночи водила ногтем по его прессу.

И вот этот живот снова появился в поле зрения, когда существо, похожее на Касима, потянулось к ее талии. Пресс Касима по-прежнему бросался в глаза, но теперь это были разорванные выстрелом Конана красные лоскуты.

Грир пятилась, пока не почувствовала за спиной стекло витрины с трофеями. Все исчезло. Ее отец, брат, почти любовник, дом, район, школа, город, будущее. Она почувствовала прилив безумного веселья. Какое будущее? У Грир никогда его не было – в этом Конан был прав. Вспышка бешенства лишь усилила безнадежность, и Грир оказалась на краю пропасти под названием самоубийство. Теперь ей ничего не оставалось, как шагнуть вперед.

Она схватила сумку левой рукой и протянула правую брату.

– Пойдем со мной, – взмолилась она.

– Что? Грир, нет. Это ты пойдешь со мной.

Несмотря на Касима, который все еще полз, и на живых, которые все еще умирали, и на мир, который все еще рушился у нее под ногами, Грир закрыла глаза, как девочка, которая верит, что люди все еще могут гладить ее по голове и успокаивать, вытянула вперед руку, как подобает старшей сестре, и прошептала свое желание, как молитву. Как и все молитвы, это был обмен рациональности на волшебство, единственную надежду, которая у нее оставалась.

– Пойдем со мной?

На несколько секунд воцарилась мрачная тишина, нарушаемая только шлепками ладоней Касима. Грир услышала быстрый, прерывистый вдох и щелчок затвора «Браунинга». Она открыла глаза, надеясь на чудо, но Конан был бесконечно далеко от ее протянутой руки. Ее ресницы были настолько мокрыми от слез, что Грир сначала не заметила, что у брата они такие же. Конан никогда не позволял другим видеть, как он плачет, что бы они ни делали. Он всхлипнул и вытер нос рукавом.

– Не могу, Грир, уже слишком поздно. Я должен закончить то, что начал. У меня уже очень-очень давно ничего не получалось, понимаешь? Так все и должно было закончиться. Я против Них, пока от меня ничего не останется. Это не твоя вина. Будь осторожней там, ладно? Они придут и за тобой.

Она ушла. Вот так просто. Не взглянув больше ни на существо, которое было Касимом, ни на мальчика, который был ее братом, Грир устремилась туда, откуда пришла, пройдясь босиком по осколкам стекла, прежде чем выйти на лестницу. Она заставляла себя не думать ни о чем, кроме велика Фади Лоло и того, как быстро сможет на нем ездить. Когда Грир услышала новые «бам! бам!» возобновившихся выстрелов, ее мозг выдал странную мысль о помпезном марше, который обычно играли на выпускном, хотя у нее уже никогда такого не будет. Если только не считатьпроисходящий вокруг кошмар ее выпускным: завершение одного этапа и начало другого.

44. Капризные боги

Когда Карл Нисимура в третий раз утолял голод кучкой запыленного арахиса, ему в голову пришла шуточная поговорка Военно-морского флота: «Авианосец – это диктатура, защищающая демократию». Диктатором в этой поговорке был капитан корабля, хотя на самом деле капитан был всего лишь одной из ступеней блестящей медной лестницы, ведущей к главнокомандующему. Однако на борту «Олимпии» эта банальность стала мудростью. Здесь правил диктатор. Каждый его приказ выполнялся, и Нисимура не чувствовал никакого долга перед какой-либо высшей властью, кроме той, которую называл Богом.

Лейтенант-коммандер Уильям Коппенборг, по-прежнему известный под ошибочно невинным прозвищем «отец Билл», полностью контролировал верхнюю часть авианосца. Приступы скептицизма Нисимуры становились все более редкими, и это его беспокоило. Всего через два дня после самого странного переворота в истории невозможное стало нормой. Немногие избранные, запертые высоко на крыше стального небоскреба, были изолированы от тех, кто находился на нижних палубах, и стреляли в них, когда те появлялись на летной палубе – в поисках ли помощи, побега или добычи. Все помещения на верхних этажах заняты, извините. Нам здесь не нужны такие, как вы.

Статус обитателей повышался по этажам: метеорологический мостик, радарный мостик, флагманский мостик, штурманский мостик, ЦУП. И еда наверху, как предполагал Нисимура, должна быть повкуснее арахиса. Здесь, внизу, люди ели то, что им давали, в крайне скромных по размеру помещениях. Границы зоны для каждого человека были очерчены мелом на полу заместителем отца Билла, помощником боцмана Томми Хенстромом. Эта работа заняла несколько часов. По последним данным, на «острове» проживало сорок две души.

Уже сорок одна. Как можно быстрее Нисимура хотел забыть о том, что случилось с матросом Джакобо Лизердейлом. Нисимура проглотил арахис, не запивая. Он очень хотел пить, очень устал, и отведенный ему участок стального пола хоть и был неудобным, но находился под рабочим столом. А значит, в темноте можно было поспать. Но никто, конечно, не осмеливался сомкнуть глаза до окончания ночной молитвы. Именно сорвав вечернюю молитву, Джакобо Лизердейл обрек себя на ту участь…

Нет, не думай об этом, если хочешь уснуть.

Участок Нисимуры был самым жестоким из очерченных Хенстромом: овал размером не больше самого тела Нисимуры. Естественно, он находился на метеорологическом мостике, на самом нижнем уровне. Метеорологическое оборудование было громоздким и привинчено болтами к полу, что придавало комнате вид лагеря беженцев после урагана или чего-то похуже. Нисимура полагал, что грязь на полу станет наименьшей из проблем. В этом месте начнет вонять. Распространятся болезни. Он предвидел это.

На «острове» было достаточно оружия лишь для пяти вооруженных охранников, по одному на каждый уровень, чтобы держать в узде наглый сброд. Лестницы были восстановлены, за исключением той, что соединяла уровень Нисимуры с полетной палубой. Концепция была ясна: если бы метеорологический мостик вдруг захватили, его можно было бы отрезать от более высоких уровней, убрав лестницы. Это не стало бы большой потерей. После того как избавились от Лизердейла, в этих трущобах жили только Нисимура и еще семеро изгоев.

Внутренний запрет на сопротивление тоже был своего рода силой, как он пытался убедить себя. После гибели Джакобо Лизердейла Нисимура попытался незаметно объединить своих товарищей-изгоев с нижнего этажа.

– Это случится со всеми нами, – прошипел он.

Остальные бросили на него яростные взгляды и отвернулись. Возможно, от Лизердейла и избавились, но одного из их жалкой компании, механика по турбинным системам по имени Лавар Померой, перевели на радарный мостик. Все, что ему потребовалось, – достаточно долго пресмыкаться перед Хенстромом. Это все, чего хотели метеорологи: уйти подальше от пепельного ада летной палубы и стать на один уровень ближе к ЦУП, святой обители отца Билла.

Нисимура проглотил последний орешек. Горло болело, он хотел пить. Казалось, прошли часы с тех пор, как кто-то проходил мимо с ведром и черпаком для воды. Поскольку вечерняя молитва запоздала, нового ведра до утра могло и не быть. Ведро. Чертово ведро. Все, что имело значение. Как быстро Святой Карл с прямой спиной, гордящийся формой цвета хаки, превратился в собаку, которая пригибалась в ожидании трепки и навостряла уши, прислушиваясь к звону ведра? Каким зверем он станет еще через несколько дней?

Нисимура приписывал свое выживание двум вещам. Во-первых, Хенстрому нравилось наблюдать за его страданиями. Во-вторых, он знал «Большую мамочку» лучше, чем кто-либо другой, и они это знали. Отец Билл так и не соизволил спуститься из ЦУП после «Долгой прогулки», но Хенстром, деловитый помощник-активист, часто навещал низший класс, всегда в сопровождении одного из охранников. Он искал помощников в установлении нового мирового порядка. Возможно, это было иронично или трагично, но никто не помог Хенстрому больше, чем Нисимура. Он не видел иного выбора, особенно если надеялся однажды добраться до Баффало и найти там Ларри и детей.

Отец Билл выполнил свое обещание бросить якорь, тем самым образовав новое государство, и его граждане аплодировали, уверенные, что сегрегация от общества – это ключ к будущему величию. Постановка на якорь была важной операцией для авианосца. Но благодаря архаичным переговорным трубам – последнему средству, использование которого Нисимура никогда не мог бы предсказать – последователи отца Билла смогли связаться с немногочисленной командой, все еще сопротивлявшейся вторжению упырей. С пугающей быстротой эти далекие моряки поддались искушению совершить «Долгую прогулку», и Нисимура почувствовал, как движение корабля сменилось с бокового дрейфа на вертикальное катание по волнам.

Он задался вопросом, снимутся ли они с якоря хоть когда-нибудь.

В последующие часы Нисимура слышал и чувствовал, как одна за другой отключаются системы «Большой мамочки», как будто любимого матриарха отключили от системы жизнеобеспечения. Щелканье клавиш поисковых радаров, включая SPS-48E, SPS-49(V)5, SPS-65(V)9 и SPS-67, завершило свой концерт. Тиканье вращающейся системы обнаружения целей Mk23 прекратилось. Белый шум на приемнике системы предупреждения-перехвата WRL-1H рассеялся, превратившись в ничто. Хуже всего было то, что гудение противопожарной системы Mk91 прекратилось, несмотря на доказанную пожароопасность. Плюс периодический грохот заставил Нисимуру заподозрить, что боеприпасы сбрасывают в море. «Олимпия» лишалась своей идентичности, и отец Билл, несомненно, готовился заполнить эту пустоту.

Щелчок системы громкой связи раздался так поздно, что Нисимура принял его за звон ковша о ведро с водой. Он увидел, как остальные семеро в комнате оживились, а в их нетерпеливых глазах заблестел лунный свет.

– Господи, во имя Сына Твоего Иисуса благослови войну в Афганистане, благослови войну в Ираке, благослови войну в Сирии. – Отец Билл мягко рассмеялся. – Помните все это? Когда я поочередно совершал ежедневные молитвы со своими так называемыми коллегами, теми служителями ложной веры, которые пали, я всегда включал в них эту просьбу к Богу помочь нам выиграть наши войны. Сегодня я благословлен тем, что могу отказаться от этой молитвы. Война подходит к концу. Это относится и к войне, которую мы вели здесь, на этом корабле, потому что это изначально не было войной. Демоны. Мы приветствуем Их. Мы приветствуем Их с распростертыми объятиями. Объединившись со своими демоническими половинами, мы уничтожим зло. Я ищу совета у Бога о том, как наилучшим образом этого достичь, но на данный момент демонам требуется больше крови, жизненной силы, и мы благословлены тем, что можем дать Им ее. Отныне я больше не буду призывать Бога помогать в войнах, потому что больше нет причин стрелять. – Система громкой связи затрещала. – Если только для того, чтобы защитить наш храм от непросвещенных.

Непросвещенными были те, кто прятался на нижних палубах, но еще не решил смиренно войти в паству отца Билла. Они могли прятаться где угодно. Джакобо Лизердейл доказал это. Нисимура слишком устал и хотел пить, чтобы и дальше запрещать себе помнить об этом.

Как быстро расступившееся Красное море убедило неверующих освобожденных евреев в том, что Моисей был пророком? «Долгая прогулка», чудесное прохождение отца Билла по пылающей, заполненной упырями летной палубе, привела к тому же результату куда быстрее. Одним из его первых действий было разделение каждого дня на пять частей, каждая из которых сопровождалась молитвой, которую капеллан транслировал по всему кораблю: утро, середина утра, полдень, вечер и ночь. Во время этих монологов Нисимура заметил, что Лизердейл начинает потихоньку звереть. Наконец, в разгар вечерней молитвы, Лизердейл взглянул на свою третью за день горсть арахиса и сорвался.

– Вся еда внизу! Если мы так и будем запираться здесь, то умрем с голоду! Что мы делаем? Что мы все делаем?

«Он прав», – сказал Нисимура. Нет, не говорил. Только подумал об этом, потому что, в отличие от Лизердейла, у него была «задержка Нисимуры» – осторожность или трусость, решать вам. Лизердейл в течение пятнадцати или двадцати секунд бесновался перед своими товарищами – голодающими, застывшими на месте моряками, – прежде чем выйти на мостки.

Джакобо Лизердейл был прирожденным моряком, тренированным, атлетически сложенным, и Нисимура даже думал, что вероятность успеха, если он подготовится к прыжку, будет побольше половины. Но Лизердейл устроил сцену на глазах у Хенстрома и его телохранителя, раздававших арахис и воду. Хенстром произнес два слова: «Остановите его», – и несколько плебеев с метеорологического мостика бросились в погоню. Нисимура услышал удар плоти о сталь и невнятные протесты Лизердейла.

Еще до этого Святой Карл знал, что из-за отказа отца Билла контактировать с внешним миром они подвергаются опасностям, связанным с нехваткой еды и воды, взрывами заброшенных двигателей и полным отсутствием структуры рабочей силы, которая могла бы справиться с этими проблемами.

После Лизердейла Нисимура пересмотрел этот список. Реакция отца Билла на «предателя», по сути, помогла создать структуру рабочей силы. Как оказалось, все работает довольно слаженно, когда люди внизу боятся людей наверху.

Джакобо Лизердейл был схвачен и подвешен над мостками ЦУП, перила были зажаты согнутыми ногами, которые замотали клейкой лентой так, что икры касались бедер. Наученные считать ЦУП святым местом, сорок один человек толпились на мостках, чтобы посмотреть на зрелище. Отец Билл в окружении Хенстрома и вооруженной охраны держал сломанный посох с позолоченным распятием и говорил дрожащим голосом, который Нисимура не мог расслышать. Экстаз и прищуренные глаза священника говорили сами за себя.

Отец Билл осенил себя крестным знамением и взял нож. Он перегнулся через перила и полоснул Лизердейла по груди, сделав длинный разрез, из которого пятью или шестью струйками потекла кровь, затем окрасила его лицо в красный цвет и забрызгала летную полосу пятью этажами ниже.

Ад на палубе уже угас, открыв апокалиптическое зрелище. Яркие, изящные «соколы» авиации Военно-морского флота превратились в груды жженого металла, в лежащих на спинах мертвых тарантулов. Еще более жутким зрелищем были обугленные скелеты моряков, россыпи костей, которые при малейшем порыве ветра превращались в пепел. Красная кровь Лизердейла пропитала черные угли, превратив их в малиновое желе.

Несмотря на это, на палубе длиной в четыреста метров все еще кипела активная деятельность. Несколько десятков мертвых моряков бесцельно бродили среди руин. Демоны, как настаивал отец Билл. Нисимуре нравилось слово «упыри» – он был бы счастлив, замени Чак Корсо отца Билла на должности священного оракула, – но название «Миллениалисты» казалось ему наиболее подходящим. Упыри, казалось, не обращали друг на друга внимания, но никогда не сталкивались, а вместо этого вращались по орбитам, как небесные тела в поисках материи, которую можно было бы поглотить.

Их безразличие ушло с красным дождем из груди Джакобо Лизердейла. Нисимура заметил, как двадцать упырей повернулись на стук капель, а сорок белых глаз вспыхнули, как у испуганных голубей. Они потянулись к Лизердейлу, как младенцы за погремушкой, пытаясь ухватить капающую кровь, как малыши, гоняющиеся за мыльными пузырями. Когда Они опускались на колени, чтобы слизать кровь с закопченной палубы, то выглядели как дети, ищущие сладости, – картина невинного и естественного вожделения.

Подвешенный Лизердейл не собирался умирать тихо. Он кричал и извивался, разбрызгивая повсюду кровь, что стало хорошей новостью для столпившихся упырей. Отец Билл приложил лезвие ножа к клейкой ленте. Нисимура все еще не мог слышать его голос, но по тому, как округлялись губы священника, было ясно, что он молился, взывая к Господу.

– Аминь! – воскликнул Хенстром – это Нисимура, конечно, услышал, – и раздались ответы: «Аминь!», «Да!», «Аллилуйя!» Нисимура подумал, что, возможно, не сможет этого выдержать, что ему придется схватить каждого из этих людей за шиворот и спросить, какого черта они творят. Затем отец Билл перерезал ленту, и Лизердейл приземлился на палубу с хрустом от перелома позвоночника.

Лизердейл закричал, тринадцать упырей вцепились в него одновременно, и Нисимура не верил, что когда-нибудь забудет Их выверенные захваты. Правая ступня. Левая ступня. Левое колено. Правое бедро. Пах. Правая рука. Левая рука. Левая часть грудной клетки. Правая подмышка. Шея. Левое ухо. Рот. Правый глаз.

Лизердейл снова закричал, обращаясь к тем, с кем служил бок о бок:

– Пристрелите меня! Пристрелите меня!

Будто в ответ на безмолвный сигнал, упыри рванули, и Джакобо Лизердейл развалился на части. Руки хрустнули в локтях, ноги вывернулись, снова вывернулись и открутились, как хвосты вареных креветок. Руки упырей погрузились в полость живота, схватили тазовые кости и оторвали нижнюю часть туловища. Кожа и внутренности растянулись как моцарелла. Внезапно Лизердейл, который при жизни был не особо высоким, вырос до десяти метров в длину, распростершись на палубе кучей кусков, связанных воедино венами, нервами, внутренностями и лоскутами плоти.

Нисимура хотел, чтобы наступившая тишина отрезвила собравшихся и стала сигналом к действию: нужно швырнуть безумного отца Билла на растерзание упырям. Вместо этого воцарилась тишина, которую Нисимура часто ощущал в церквях, самодовольная вера в то, что твой бог – истинный Бог и что, поскольку ты сидишь на правильном месте, тебя никогда не заставят пройтись по доске, никогда не сбросят в море.

– Тук-тук, отбой.

Лаконичный, механический, но профессиональный сигнал старпома Брайса Пита о завершении рабочего дня сменился напористой дерзостью Хенстрома. Нисимура сглотнул, чувствуя, как сжимается горло. Облегчение от того, что он пропустил бо́льшую часть молитвы отца Билла, сменилось осознанием того, что воды так и не будет. Нисимура опустил голову и попытался собраться с мыслями. Занятия по выживанию в чрезвычайных ситуациях, прошедшие целую вечность назад, советы по сохранению водных ресурсов. Работайте по ночам, избегайте солнечных ожогов и ветра, ограничьте потребление пищи.

Вспомнив последнее, Нисимура усмехнулся, и ему показалось, что он заметил сквозь мрак чей-то подозрительный блеск в глазах. Карл Нисимура мог бы стать хорошей второй жертвой демонам, говорили эти глаза, жертвой, которая может помочь парню продвинуться по службе. Нисимура ничего не мог с этим поделать, не теперь. Он закрыл глаза и откашлялся, чтобы промочить горло, сохранить воду, энергию и порадоваться, что может видеть звезды сквозь щель в окне. Подумал о той бедной талантливой девушке из «Красных змей», которая допустила «пролет», и о том, какое значение этому придавали. Если бы только они могли заглянуть за горизонт событий…

45. Может, это навсегда

– Ну что там? – Этот вопрос мог заменять часы.

Луис зашел в «Карты» и показал Шарлин места, куда Роза, скорее всего, могла отправиться. Окрестности домов подруг (хотя Луис не был уверен, что сможет точно определить дома, а это могло означать, что придется подвергать себя риску). Луис попытался вспомнить другие места, которые, как он знал, часто посещала Роза, и сконфузился, поняв, что в основном это места, где она заботилась о нем, муже: продуктовые магазины, рестораны с заказами на вынос, прачечные самообслуживания. Если он никогда не удосуживался узнать, чем занимается его жена весь день, как он мог надеяться найти ее?

Приложение все время висло из-за кучи уведомлений: пост Луиса постоянно ретвитили.

– Ты не мог бы выключить это дерьмо? – пожаловалась Шарлин.

– Мне немного приятно, – признался он. – Донес до людей правду.

– Потешить эго – вот что тебе приятно. Хочешь, чтобы мобила села?

Это было верное замечание; электричество пока работало, но освещение иногда мигало. Луис отключил все уведомления, что причинило ему адскую боль. По привычке он сделал это правой рукой, все нервы внутри которой, как провода в щитке, были скручены у основания отсутствующего большого пальца.

– Ну что там? – продолжала спрашивать Шарлин.

Если она говорила о руке, Луис мог точно рассказать ей, что там. Там все было не очень хорошо.

Если же Шарлин говорила о самом большом пальце, тогда другое дело. Никакого большого пальца больше не было. Луис выхватил то, что выпало у мамы изо рта, и бросил в измельчитель, из которого Шарлин вытащила руку его матери. Когда он нажал на кнопку, кусочки белой кости и красных мышц посыпались из стока, как стружка от редиски.

Теперь он чувствовал слабость и тошноту. Возможно, это из-за потери крови, травмы от лишения части тела. Но что, если это нечто большее? Луис надеялся, что вирус Джона Доу почти весь ушел в раковину, но знал, что штамм, переносчиком которого стала мама, мог прямо сейчас циркулировать по его венам, вербуя здоровые клетки крови для развития саркофагида.

– Ну что там?

Ситуация? Чертовски мрачная. Луис пытался помочь Шарлин разобраться с телом мамы; с детства он мечтал о том, как однажды с мужественным видом будет нести гроб. Шарлин велела ему сесть, но из-за маминого веса было трудно вырвать ее руку из раковины. Луис обнял мать за талию – ее покрасневшее лицо было достаточно близко, чтобы поцеловать, – но от него было мало толку. Один дурацкий палец, и вся его рука превратилась в бесполезный кусок дерьма. Наконец Луис отступил и прислушался к влажному хрусту и жесткому скрежету тела матери, которое тащили в гараж, где ему предстояло покоиться, примерно как пакету с собачьим кормом.

Луис воткнул телефон в розетку, снова придя в ужас от проблем, связанных с отсутствием большого пальца. Шарлин сидела напротив, за столом. Что отличалось от их обычных рабочих обедов, так это ее безжалостный взгляд. У Луиса не было сил защищаться. Его нижняя губа выпятилась.

«Будь со мной поласковее, – подумал он. – Я неважно себя чувствую».

– Мы не можем уйти, – наконец объявила она.

– Роза, – запротестовал Луис.

– Я постараюсь сказать это как можно мягче, – сказала Шарлин. – Забудь о Розе. Связь снова заработает, и она позвонит. Дороги станут безопасными, она вернется домой, но мы не станем отправляться с тобой на какую-то спасательную миссию, пока ты в таком состоянии.

Он поднял забинтованную руку.

– Мы прижжем рану. Зашьем. Мы же знаем, как это делается.

– А вот это я уже не собираюсь говорить мягче. От тебя сейчас никакого толку. Ты думаешь, что сможешь перелезть через забор? Это пригород. Каждый дом огорожен забором, как в Сан-Квентине. Ты едва до раковины можешь дойти.

– Мне просто нужно немного времени, это все шок.

– Посмотрим. А пока нам нужно укрепить это место. Я услышала, как кто-то стучится в гаражную дверь. Сколько пройдет времени, прежде чем кто-нибудь из них пробьет кулаком окно? Час? Минута?

– Если мы запремся здесь… Мама…

– Что? Что с ней? Акоцелла, говори.

– Она… Если мама просто будет лежать там, она…

– Я тоже работала в морге, ты знаешь. Мы ее похороним. Я обещаю. Мы что-нибудь придумаем. Но об этом поговорим позже. Что тебе нужно сделать прямо сейчас, так это показать мне, где молоток и гвозди.

– В гараже. С ней.

– У тебя есть какие-нибудь деревяшки?

– Нет.

– Ничего страшного. Есть книжные полки. И столы. Здесь будет немного шумно.

– А шум не?..

– Привлечет их? Возможно. Вот поэтому нужно сделать это быстро, пока эти твари не поняли, в чем дело. И вот тут мне понадобится твоя помощь. Хорошо? Акоцелла, посмотри на меня. Мне нужно, чтобы ты придержал все, пока я буду работать молотком, хорошо? Кивни. Это не прозекторская № 1. Здесь не рабочие задачи. Нам нужно как можно быстрее закрыть стекло деревом, понимаешь?

Луис понял, хотя, несмотря на сильный туман в голове, не мог представить себе баррикаду, которая удержала бы саркофагидов снаружи с той же надежностью, что и их с Шарлин внутри. Он задался вопросом, не этого ли хочет его коварный динер – остаться тут с ним. Вспомнил полный желания взгляд, который она бросила на него прошлой ночью в прозекторской, и свое удовлетворение. Теперь Луис почувствовал эрекцию. Что, черт возьми, происходит? Он явно не в себе.

Шарлин Рутковски разнесла дом Акоцеллы на части – как показалось Луису, с наслаждением. Мебель валялась на боку, ножки торчали вверх, как у мертвых животных. С эффективностью скотобойни она разнесла их на куски молотком. Треск и запах опилок вызвали у Луиса такой прилив адреналина, что он легко собрал в кучу все, что Шарлин выломала из столов, полок, подставок для телевизоров, шкафов, комодов, выдвижных ящиков, изголовий кроватей, стульев и дверей каждого кухонного шкафчика, и разложил это у окон, выходящих на улицу. Сквозь тонкие занавески Розы он мог видеть приближающиеся темные силуэты.

Самым страшным было забивание гвоздей. Как только стены начали трястись, а окна дребезжать, на звук пришли саркофагиды. Руки пробили стекло в гостиной. Руки в рукавах толстовок, блузок, униформы работников забегаловок, военной формы. Соседи заходили в дом Луиса, не спрашивая разрешения. В Ла-Меса так просто не поступали. Шарлин стучала молотком слишком сильно и быстро, чтобы ее можно было поймать за руку, а Луис бил саркофагидов какой-то доской, которую держал наготове. Они продолжали сжимать пальцы, словно не чувствуя боли.

«Возможно, это хороший знак, – подумал Луис, – что моя собственная рука ужасно болит».

Никто не проник внутрь, само собой. Саркофагиды выводили личинок в мертвой плоти, и, черт возьми, в доме Акоцеллы не было ничего мертвого. Луис потер раскалывающуюся голову обеими руками, ощутив только один большой палец. Нет, тут все-таки был мертвый человек, правда? В гараже? Луис дал себе пощечину здоровой рукой и помог Шарлин прибить самые крупные детали: обеденный стол, спинку кровати. Луис представил, как у Розы отвиснет челюсть, если она когда-нибудь вернется домой.

Не прошло и часа после начала работ, как они закрыли 90 % окон на первом этаже. Перепачканные потом и покрытые розовыми царапинами, они рухнули у подножия лестницы, окунувшись в теплые лучи солнца, беспрепятственно падавшие со второго этажа. Луис закрыл глаза. Может быть, теперь, когда он отдохнет, головокружение пройдет. Любая физическая активность была вредна для руки. Когда Луис посмотрел на нее в последний раз, полотенце, черное и мокрое, отошло от кожи. Как типичный высокомерный врач, он не держал дома аптечку.

– Ну что там? – спросила Шарлин.

Луис приоткрыл воспаленный, покрытый коркой глаз. От ухмылки Шарлин пряди взмокших светлых волос упали ей на лицо. Луис взглянул на окровавленную правую руку, затем на гостиную, которая выглядела так, словно в ней побывала бригада монтажников. Минимум четыре саркофагида все еще бились в заколоченные окна, но в целом эти звуки стали тише. Возможно, Они сочли, что другие окна в других домах не так надежны.

– Выглядит не так уж плохо, – ответил Луис, – для торнадо.

– Нам нужно починить твою руку.

– Сначала душ. Пожалуйста. Дежурить будем по очереди.

– Что, если отключат воду? Нам следует экономить воду.

– Что, если мы будем так пахнуть всегда? Я не хочу так жить.

Шарлин тихо рассмеялась.

– Хорошо. Поторопись. Тебе помочь?

– Тебе бы это понравилось, не так ли?

– М-м-м, да, ничто так не возбуждает меня, как старик, плетущийся в душ.

Луис рассмеялся. Ему нужен был юмор. Перед глазами у него все плыло, горло горело. Промыть рану было разумным, пусть и запоздалым решением, и Луис надеялся, что, если смыть двухдневную корку, ему станет лучше. Он с трудом поднялся на ноги, приняв помощь Шарлин. На самом верху лестницы было витражное окно, подаренное им матерью Розы. Оно окрашивало вечерний свет в винные оттенки. Луис пошутил про себя, что мог опьянеть от этого, вот и все.

Он вздрогнул. Не задувал ли ветерок в разбитые окна на первом этаже?

Луис принял душ в ванной, где у Розы случился выкидыш. Закончив, оделся в их спальне, глядя вниз, на улицу, усеянную последствиями «выкидыша» общемировых масштабов, а затем сел на диван в гостиной, прикусив мочалку, пока Шарлин зашивала рану. Сказал Шарлин, что постоит на страже, пока она примет душ, но лег на диван и через минуту заснул.

Луис проснулся от оранжевых лучей утреннего солнца, пробивавшихся сквозь деревянные планки, а также от присутствия Шарлин. Она спала в его объятиях.

Ее волосы, мягкие, как шелк, рассыпались по его лицу. От нее пахло неописуемо сладко, такой чистотой, которую Луис никогда и не ожидал почувствовать снова, мылом Розы, шампунем Розы, но не фруктово-цветочной кожей Розы. Шарлин пахла кленовым сиропом. Луис подумал, не остатки ли это древесины, с которой она совсем недавно работала.

Одежда Розы висела на Шарлин, как медицинский халат. Луис почувствовал острую скорбь по своей жене. Роза вложила много времени и заботы в подбор этой одежды: ткань тянулась и подчеркивала изгибы, а швы были мягкими. Будто пропитанная предпочтениями Розы и ее неуверенностью в себе, одежда была важна. Когда Шарлин вытряхнула одежду из комода, чтобы взять новые доски, та превратилась в лохмотья, не более значимые, чем полотенце, которым Шарлин обмотала Луису руку.

Слушая тихое утреннее пение птиц, Луис смирился с тем, что вряд ли когда-нибудь снова увидит Розу дель Гадо Акоцелла.

Он вгляделся сквозь густые волосы Шарлин в ее спящее лицо. Без обычной яркой косметики она выглядела уязвимой. Тонкие ненакрашенные губы были поджаты, а из носовых пазух доносился свистящий храп. Земля раскололась, целые континенты провалились в океанские впадины, жизнь и смерть поменялись местами. Почти незаметная среди всех этих чудес, его жена оказалась заменена Шарлин Рутковски, не обсуждается, возврату не подлежит. Шарлин носила одежду Розы, спала на диване Розы и уже начала перестраивать дом Розы.

Шарлин была готова к этой роли, Луис не сомневался. А был ли он готов? С каждой секундой у него возникали неприятные ощущения: тупая пульсация в руке, спазмы в желудке. Голова кружилась, ему не стоило вставать в ближайшее время. Вполне возможно, что он больше никогда не встанет.

Может, это навсегда.

Шарлин проснулась, зевая и потягиваясь, такой же сонно-сексуальной, как Луис себе представлял, и устало улыбнулась ему, прижимаясь теплым лбом к его шее. Долгое время они просто дышали вместе, и ничего больше. Луис, у которого никогда в жизни не было секса на одну ночь, задумался, испаряется ли ночная страсть при свете дня.

– Завтрак? – пробормотала Шарлин.

Кухня, раковина, его мама… Луис сглотнул.

– О, точно, извини. Я схожу за кофе. Побудь здесь.

Огромная футболка Розы колыхалась на ягодицах Шарлин, когда та выходила из комнаты. Луис сел. Хоть он и был врачом, но по-прежнему упрямо верил, что может заставить себя побороть недуг. Он придвинул диван вплотную к телевизору, расшвырял деревянные обломки, нашел пульт и попытался включить. Экран был черным, сигнала не было. Луис переключал каналы: ничего, ничего. Наконец, где-то после двузначных цифр, был пойман сигнал, яркий и четкий. Симпатичный мужчина сидел, ссутулившись, за письменным столом, его глаза блестели, несмотря на усталое выражение лица.

Шарлин вплыла в комнату с двумя кружками; каким-то образом ей удалось выбрать его любимую кружку и любимую кружку Розы.

Присоединившись к нему на диване, она указала кружкой на телевизор.

– Что у нас тут?

Луис указал на логотип WWN.

– О, это хороший знак. – Напускной энтузиазм ради блага больного.

Шарлин держала кружку за ручку, а Роза всегда держала ее двумя руками. Небольшая разница, но достаточно небольших различий, чтобы внести существенные изменения. Опустившись на диван, Луис притворился, что смотрит WWN, чувствуя себя все хуже.

Было много веских причин хранить молчание, но Шарлин, верная своей натуре, была в ярости от всего, что вещал ведущий Чак Корсо. Из-за сильной головной боли Луис услышал только половину ее слов.

– Какого черта они посылают патологоанатомов? Там нет никаких тел, которые можно было бы разобрать! Трупы возвращаются к жизни, придурки!

– Это не «массовый психоз, вызванный вирусом». Центр контроля заболеваний может поцеловать меня в задницу!

– Слушай, говнюк, если бы ты сутками не проматывал трагедии внизу экрана, возможно, мы бы распознали эту проблему быстрее, врубаешься?

– Вознесение. Это вознесение. Конечно. Ага. Идиоты. Прямо-таки божественное дерьмо.

– Грязная бомба? Грязная бомба? Этот парень не узнал бы правды, даже если бы она откусила ему палец! О, прости, Акоцелла.

Луис улыбнулся, но не смог выдавить из себя ожидаемое «м-м-м-м-м». Он терял сознание. Его термин «саркофагиды» был заменен на «упыри» с легкой руки ведущего WWN – вот все, что он мог сейчас осознать. Пришли глюки. По потолку в замедленном темпе летали синие птицы. Из ковра росла сочная, мягкая трава. Все было хорошо. Луис закрывал воспаленные, ноющие глаза и кутался в одеяло, укрывая замерзающее тело. Он делал это, понимая, что на самом деле может полюбить Шарлин Рутковски. Он уже немного любил ее за то, что она куда сильнее многих сопротивлялась жестокому миру.

«Ну что там?»

Вопрос не шел у Луиса из головы. Жить с Шарлин – это одно. А вот умереть с ней – совсем другое.

46. Вторая Гражданская война

Первые несколько часов после того, как они расстались с Конаном (и Касимом), Грир была хорошей, приличной девушкой, ехала на велосипеде из города по залатанной гудроном, изрытой выбоинами двухполосной дороге, то и дело путаясь в спортивной сумке, висевшей у нее за спиной. Но цивилизованный путь был хреновой идеей. Второстепенные магистрали были перекрыты из-за столкновений автомобилей, которые Грир объезжала, перелетая на велике Фади Лоло через канавы, а в другом месте поперек дороги упал телефонный столб. Ей пришлось перетаскивать велосипед через это препятствие.

Грир уже два часа крутила педали на юг, когда наткнулась на подростков-тройняшек, двигавшихся по двухполосной дороге. Даже с расстоянии сорока сантиметров она видела Их белые глаза. Подростки выглядели голодными, размахивали руками с необычным рвением, и, чтобы не рисковать, Грир съехала с асфальта и проехала сквозь хрустящие на солнце посевы. Однако езда на велосипеде по траве была для нее тяжелым испытанием, и Грир так сильно снизила скорость, что одна из тройняшек сунула палец в спицы заднего колеса, и он отвалился.

Сам этот сраный мир говорил ее глупой заднице держаться подальше от шоссе, где все белоглазые твари в мире могли ее заметить. Грир выбирала проселочные дороги, узкие полоски асфальта, а то и грязи, хотя ездить на велосипеде там было сложнее. И ей все нравилось – пока мужчина на крыше сарая не начал палить в нее из ружья. Велосипед занесло, и она начала орать, что живая. Парень продолжил стрелять. Грир развернулась и стала крутить педали так, как никогда раньше. Она громко кричала, понимая, что темнокожая и, что бы мужчина ни охранял, он видит угрозу.

После такого – к черту дороги. Грир пошла пешком, катя велосипед рядом. Это замедлило ее, но зато дало возможность более внимательно осмотреть окрестности. Ей нужно было поесть, и осторожный осмотр фермерского дома позволил убедиться, что хозяева отсутствуют. Она вкатила велосипед прямо на кухню и нагрузила на него столько пакетов с едой и емкостей с водой, сколько смогла. Велик превратился во вьючное животное.

Собирая вещи, Грир включила телевизор и целый час смотрела единственный действующий канал – WWN. Судя по любительским видеороликам, дерьмово дела обстояли повсюду. Люди выбирались из руин, разрушенных циклоном, в Шемроке, штат Оклахома, и выглядело все так, словно им чудом удалось выжить, пока не напали Они. Видеоролики на YouTube с хэштегом #DroneTheDead, в которых любители запускают дроны над толпами белоглазых, а также кадры, на которых Их лица режут лезвия дронов, – это забавно, не так ли? Трагикомический абсурд творился в Диснейленде, когда принцессы Ариэль, Белль, Жасмин и Мулан набросились на детей, впиваясь в них зубами.

Грир взяла спальный мешок, вышла из дома, пару часов шла подальше, а затем устроилась на ночлег в лесу. Она ночевала в лесу и следующую ночь, и дальше тоже. Тяжелые выдались ночи: Касим слышался Грир в каждом треске сломанной ветки. Виделось, что кишки вываливаются у него из живота и он жаждет ее больше, чем когда-либо. Сегодня Грир проснулась с лицом, замерзшим от пролитых слез, отяжелевшим от утренней росы, пахнущим древесной корой. И не поверила своим ушам: блям-блям-блям-блям.

Звучало так, будто дождь падает на сайдинг. Но его и близко рядом не было, а последние три дня и ночи были ясными и холодными.

Грир с промокшими насквозь носками и джинсами катила велосипед по заросшей сорняками земле и перебирала версии. Это был «блям», с каким разворачивают проволочное ограждение, чтобы удержать таких, как она, за пределами безопасной зоны. Это был «блям», с которым кто-то заряжает арбалет, которым можно убить ее хоть за полтора километра. Это был «блям» белоглазых, отрывающих плоть от кости. Как раз перед тем, как Грир увидела источник звука, к «бляму» присоединился долгий, низкий вой, который она сначала приняла за скрип ржавого забора. Оказалось, это был голос.

Впереди был самый запущенный перекресток, какой Грир видела в своей жизни, – две извилистые грунтовые дороги, пригодные только для фермерских тракторов. Глубокие лужи грязи и разросшиеся сорняки свидетельствовали о том, что им давным-давно никто не пользовался, кроме человека, который сидел на одной из дорог и наигрывал одинокую мелодию на гитаре цвета слоновой кости. Поверх черной футболки на нем была черная кожаная куртка, на шее повязан шарф с выцветшим рисунком американского флага. Под черными джинсами пыльный черный ботинок отбивал ритм в грязи. Длинные пальцы перебирали струны гитары с дразнящей медлительностью, каждый «блям» едва попадал в такт. Лицо музыканта было скрыто черной фетровой шляпой, и он раскачивался в такт своей песне.

Здесь, на этом пустыре, не было ничего, что могло бы отражать эхо, а влажная земля поглощала все отзвуки, придавая пению мужчины сходство с птичьим щебетанием. Музыка завораживала. Должно быть, это было видение, мираж, но Грир не чувствовала страха. У мужчины не было ничего похожего на оружие, разве что потрепанный футляр для гитары, на котором он сидел, и гитара, о которой он явно слишком заботился, чтобы рисковать ее повредить.

Грир остановилась в полутора метрах от него, и мужчина приподнял свою широкополую шляпу, кинув на нее взгляд из-под полей. Грир поняла, что он уже давно слышал, как она приближается, но решил не сразу показаться ей. Возможно, чтобы не напугать. Это требовало мужества, подумала Грир. Это ему стоило бояться ее.

Грир ожидала, что мужчина будет темнокожим – она видела его проворные коричневые пальцы, – но никак не ожидала, что ему на вид меньше двадцати пяти и что он самый горячий парень, которого она когда-либо видела. Он удивленно изогнул брови над маленькими глазами, моргнул покрасневшими веками и скривил губы в застенчивой усмешке под короткой, редкой бородкой. Хотя парень перестал петь, он продолжал играть, сильно натягивая струны, позволяя им резинками щелкать по гитаре. Кадык заходил на тощей шее, когда парень сымпровизировал: «Хмм-ммм-ммм-ммм».

После трех дней выживания в одиночку Грир привыкла к учащенному пульсу и приливам адреналина; она уже и забыла, что эти же факторы могут вызвать румянец. Грир вспомнила, что у нее есть двухколесный транспорт, нагруженный пакетами с едой и водой.

– Хочешь пить? – Ее голос был отчетливо немузыкальным.

Парень перестал напевать, но продолжил играть.

– Наоборот, нужно отлить.

«Мило», – насмешливо подумала Грир.

– Что насчет еды? – спросила она. – Ты голоден?

Парень подмигнул ей.

– В одном из этих пакетов жареная индейка?

Грир заглянула в ближайший пакет.

– Арахис.

Он скользнул пальцами по шее и пропел что-то вроде:

– Арахис… В моих мыслях арахис… Мм-мм, мама, прошу, не губи… Дай мне весь арахис, что сможешь найти.

Прошло так много времени с тех пор, как Грир улыбалась, что у нее на щеках словно треснула корка. Кем бы ни был этот парень, он обладал обаянием, которое редко встретишь на северо-западе Миссури. Она достала банку с арахисом и кинула ему. Как говаривал папа, немного «закрутила» ее, но левая рука парня соскользнула с грифа гитары и схватила банку, прижав к пиджаку, а пальцы правой руки продолжали перебирать струны: блям-блям-блям. Он ухмыльнулся над пластиковой крышкой банки и, продолжая пощипывать струны пальцами правой руки, подбородком скинул крышку.

Он засы́пал в рот чуть ли не полбанки.

– Ты ешь как собака, – сказала Грир.

– Гав, – прочавкал он, продолжая жевать.

– Ты живешь тут? – Грир огляделась.

Парень сглотнул, поморщился, вытащил из-за гитарного чехла банку из-под супа и отпил из нее. Жидкость – судя по цвету, дождевая вода – потекла по шее и оставила на рубашке темные пятна. Он поперхнулся, закашлялся и вытер губы. Правая рука, словно одержимая каким-то отдельным духом, продолжала пощипывать струны. Парень одарил Грир дразнящей полуулыбкой.

– Ага, это моя будка.

Грир вцепилась в руль.

– Я не обязана делиться, знаешь ли.

Парень провел пальцем по ладам, извлекая замирающую, исполненную сожаления ноту: «бля-а-а-ам».

– Нет, я тут не живу. Просто бродил вокруг и, знаешь, почувствовал что-то фаустовское. Я готов заключить сделку, как Роберт Джонсон.

– Я не знаю, кто это.

Он приподнял бровь и провел рукой по грифу гитары, извлекая из нее несколько нот, которые, по-видимому, должны были быть ей знакомы. Она пожала плечами. Парень облизнул губы, пробуждая в Грир плотское желание, и спросил:

– Что ты здесь делаешь?

Она снова пожала плечами.

– Я убежала.

– Из Кей-Си?

Она помотала головой.

– В другую сторону.

– От чего ты бежишь?

От ободранного черепа Фредди Моргана, от забытой печали Конана Моргана.

– Городок под названием Балк, – сказала она. – Примерно в шестидесяти километрах к северу.

– И мы встретились здесь, на Перекрестке дьявола? Это похоже на столкновение двух машин в пустыне. – Он присвистнул. – У тебя есть имя?

– А у тебя?

Парень щелчком пальца приподнял поля своей фетровой шляпы.

– Мистер Арахис.

Грир нахмурилась. Он рассмеялся и протянул ей банку обратно. Она прикинула, как делает любая девушка, прежде чем приблизиться к мужчине на расстояние вытянутой руки, и решила рискнуть. Подошла и выхватила банку, но не раньше, чем почувствовала его запах. И сморщила нос, прежде чем успела подумать о вежливости. От парня несло пивом. Жидкость в банке из-под супа была не водой, и чехол от гитары, на котором он сидел, тоже пустым не был.

– Ты пьян, – обвиняюще бросила она.

– О да. Я работаю над этим.

– Ты знаешь, как это глупо? Когда вокруг такие твари? И еще орешь песни?

– Ору. Черт. Давненько я не получал плохой отзыв.

– Да, я понимаю. Ты играешь на гитаре. Видимо, это значит, что ты можешь быть пьяным и счастливым, в то время как остальные едва сводят концы с концами.

– Вот почему я выбрал это место. – Он обвел руками поля вокруг, и пауза в музыке словно стала вздохом этого одинокого мира. – Я решил, что лучшее место, где можно спрятаться, – у всех на виду. Ты уже сказала, как тебя зовут?

– Грир. А кто ты?

– Доброе утро, Грир. Я КК.

– КК? Как ККК?

– Совершенно верно. Я на две трети принадлежу к ККК. Теперь, когда ты знаешь страшную правду, я должен сообщить, что у меня есть очень-очень веская причина для того, чтобы напиться. Когда расскажу, ты скажешь себе: «Мисс Грир, КК заслужил свое пиво, и с этого момента я буду относиться к нему намного дружелюбнее».

– Сомневаюсь.

Он нажал на лад и придал сцене настроение мотивом фламенко.

– Вроде день прошел или чуть больше с тех пор, как началась вся эта заварушка, и где же в итоге оказался этот парень? На пивоварне «Уотерфолл» в Уэст-Боттомсе. Возможно, ты поддашься соблазну подумать, что я пришел туда специально, чтобы выпить. Прощаю тебя за эти мысли, мисс Грир, но это неверно. Я только что потерял Талла, черт возьми. – Он сильно дернул струны гитары, зазвучал печальный блюз. Грир, возможно, рассмеялась бы, если бы глаза парня не потускнели от боли. – Честно говоря, я даже не знал, что это пивоварня. Там, в переулке, была дверь, куда они, видимо, загружали бочки, и тут – раз! – мистер Король-Мьюз оказался в окружении огромных бочек с пивом.

– Король-Мьюз? Это твое настоящее имя?

Мьюз уже затерялся в своем мире, рассказывая историю по правилам грустной песни.

– Пиво никогда не было моим коньком, понимаешь? Бурбон – вот это дело, я даже не особо привередлив. Проводишь ночи, распевая песни за ужином, голос срывается, и немного виски помогает. Итак, я подвинул несколько коробок к двери, начал искать бутылку – даже не вздумай косо смотреть – и услышал тихий звук, неприятный звук. А в звуках уж Кинг-Конг понимает.

– Кинг-Конг? Сколько у тебя имен?

– Ты когда-нибудь пинала машину, чтобы оставить вмятину? Тебе знаком этот металлический треск? Это был такой звук: одиннегромкий удар, потом два, потом три. Так вот, Талл был любителем пива. Мы проехали вместе пятнадцать миллионов километров, и, клянусь, восемь миллионов из них он только о солодовом экстракте и привкусе и болтал. Я обычно говорил: «Эй, чел, нам нужен один из тех лимузинов, где я смогу заткнуть тебя перегородкой». В любом случае кое-что о ферментации я узнал. Ты знаешь о ферментации, мисс Грир?

– Нет. Но у меня хотя бы только одно имя.

– Талл говорил о варке пива так, словно это производство тротила. Когда занимаешься ферментацией, ты должен выдерживать высокую температуру. Температура повышается, давление повышается. На этой пивоварне было несколько сотен чанов, за которыми никто не следил в течение нескольких дней. Я только нашел свой бурбон, как и предполагал, и вдруг… – Парень сильно хлопнул по корпусу гитары. – Бум!

Грир достала пластиковую двухлитровую бутылку, наполненную водой, и сделала большой глоток. Это было обычное действие, которое заставило ее заметить, насколько комфортно она себя сейчас чувствует. Грир могла представить себе этого парня на сцене, рассказывающего истории из жизни в перерывах между песнями, отвлекающего ее от всего того дерьма, которое не давало ей покоя. Грир стало грустно, что она, возможно, никогда с таким не столкнется: клубы, выпивка, все эти взрослые штучки, которые так забавно выглядят по телевизору. Тем приятнее было, что сейчас она все-таки могла глотнуть этого чувства, которое было лучше воды.

– Оно пробило крышу. Слышишь, что я говорю? Пиво проделало дыру в крыше. – Мьюз хихикнул. – Сейчас это звучит забавно, но позволь сказать: тогда это было и близко не так смешно. Это было похоже на взрыв бомбы. Не успел я даже спрятаться, как взорвался второй чан, то же самое, свист, дыра в крыше, и все здание начало рушиться, понимаешь? Дерево, черепица, металл, стекло, а затем кирпичные стены начали складываться внутрь. Ты знаешь, что Канзас-Сити называют городом фонтанов? Это правда. Только на этот раз были фонтаны пива, черт, оно брызгало повсюду, как из брандспойта. Это был пивоапокалипсис. Просто хочу сказать, что я насквозь пропитался пивом. Вот почему от меня так вкусно пахнет.

– А еще ты пьян.

– Да, но это потому, что перед тем, как сбежать, я положил в чехол для гитары парочку бутылок бурбона. Возможно, этого запаса мне ненадолго хватит.

– Не такими темпами.

Мьюз рассмеялся.

– Верно, верно. Может быть, я буду толкать велосипед, а ты понесешь чехол.

– Черт, – сказала Грир. – Тогда я тоже начну пить.

Она улыбнулась, сперва сдержанно, потом повеселее, и Мьюз улыбнулся в ответ, по-крокодильи радостно. Грир снова почувствовала потрясение – не только от неуместного желания, но и от ощущения, что на нее свалилась огромная удача. Если, как Мьюз сказал, она будет нести его чехол, а он будет толкать ее велосипед, они станут командой. Фредди Морган говорил до заключения Вены, что два человека вместе не в два раза сильнее, чем один, а в двести раз. Король-Мьюз, или Кинг-Конг, или КК, как бы его ни звали, может, и был пьян, но рядом с ним волоски на шее и руках не вставали дыбом от опасности.

В чувстве благодарности была какая-то уязвимость. Грир отвела взгляд и посмотрела на велик. Поразмыслив, сняла с крючка спортивную сумку, села и расстегнула молнию.

Мьюз потряс гитарой, чтобы сделать последнюю ноту неровной.

– А тебе можно пить, мисс Грир?

Она вытащила мачете.

Мьюз поднял руки.

– Виноват. Пей что хочешь.

Она закатила глаза и положила мачете на траву.

– Расслабься. Просто всегда надо быть начеку.

Он посмотрел на нее ясным взглядом, затем положил гитару на землю тем же движением, что она – оружие. Потер озябшие руки и подышал на них.

– По правде говоря, никому из нас не стоит пить ни капли, – сказал он. – Когда наступают тяжелые времена, правильный напиток ценится дороже золота.

– Это тебе Талл сказал?

Ухмылка Мьюза больше походила на любезность.

– Коньком Талла было крафтовое пиво. А мой конек – американская история. Я мог бы написать об этом пару пластинок. Кофе и алкоголь, крошка. Люди душу за это продадут. Некоторые говорят, что Гражданскую войну выиграл кофе. Повстанцы пили холодное коричневое пойло из желудей и коры, в то время как северяне поглощали из больших горячих чашек напиток «Доброе утро, Америка». Если правильно разыграем наши карты с этим бурбоном, мы с тобой можем стать лордом и леди Обамой.

– А кто будет сидеть за большим столом?

Грир флиртовала. Она не могла в это поверить. Ее семья погибла из-за саморазрушительной мести, смертельного вируса и тюрьмы, и Грир не слишком верила, что ей удастся пережить надвигающуюся зиму. И все же из горла рвался тот же жесткий, дразнящий голос, что и в школе, на вечеринках у костра, с Касимом. Казалось чудом, что этот дух в ней выжил.

– Овальный кабинет в твоем распоряжении. – Мьюз потер лицо, огляделся и вздохнул. – Миссури. Вот обязательно должен был случиться конец света именно тогда, когда я выступал в этом гребаном Миссури. К слову о Гражданской войне, да.

– Могло быть и хуже. Миссури был на стороне Севера, верно?

– Так тебе говорили твои учителя?

– Не вини меня, раз моя школа была дерьмом.

– В твоем прекрасном родном штате Миссури солдаты Союза, конечно, были, но в нем также было полно конфедератов. Это был рабовладельческий штат, окей? Миссури был и остается средоточием всего этого американского кошмара. В Канзас-Сити, родная моя, я видел, как черные убивали черных и белые убивали белых. Брат на брата, сестра на сестру. Если это не вторая Гражданская война, то я не знаю, что это такое. Что ты видела в Саке?

– Сак?

– Твой город. Сак?

– Балк, – фыркнула она. – Та же херня. Никто даже не пытался разобраться с белоглазыми. Слишком увлеклись, обвиняя друг друга в конце света.

– Белоглазые. Так Их в Балке называют?

– Есть название получше?

– Люди в новостях называли Их упырями.

Это была самая обнадеживающая новость, которую Грир когда-либо слышала. Где-то все еще показывали новости. Где-то умные люди все еще давали имена катастрофам, и Грир вытянула руки над головой, наслаждаясь тем, как расслабляются мышцы, напряженные после сна на лесной подстилке. Когда толстовка задралась и обнажила ее живот, она знала, что Мьюз это заметит, и ей это тоже нравилось. Опустив руки, Грир легла на траву. Ее правая рука коснулась одной из велосипедных сумок с припасами, и Грир поняла, что проголодалась.

Мьюз подошел к ней, как она и ожидала. Свет, который теперь был бледно-желтым, стал серым в его тени. Казалось, ему было так же комфортно опускаться на землю рядом с девушкой, как и играть на гитаре цвета слоновой кости. Он лежал рядом, подложив локоть Грир под шею, и на его лбу появились морщинки.

– Я быстро трезвею, – сказал он. – Но, если честно, я, наверное, все еще пьян.

– Я тоже хочу напиться, – сказала Грир, берясь за молнию его куртки и притягивая Мьюза к себе, давая черной коже, черным ботинкам, черным джинсам, черной рубашке и черной бороде стать всем ее миром.

47. О, Юбилейный год

Через пять дней после того, как мертвецы начали пировать, Карлу Нисимуре показалось, что у всех на «острове» разыгрался не меньший аппетит. Запасы еды иссякали. Арахис продолжал поступать, но с каждым так называемым приемом пищи его становилось все меньше. Нисимура слизывал с ладони пригоршни крошек только для того, чтобы почувствовать, как они падают с языка, который больше не выделял слюну. Количество воды сократилось до редких брызг из ковша, покрытого коркой соли. Он и люди на метеорологическом уровне пусть и погибнут первыми, но люди выше ненадолго их переживут.

Поэтому Нисимура не удивился, когда Томми Хенстром и его телохранитель подняли его с обведенного мелом ложа и потащили по мосткам к лестнице. Солнце было как острие ножа размером с галактику, но его организм жаждал витамина D, как воды, и Нисимура подставил лучам лицо и ладони. Теперь эти ладони обрели достаточно сил, чтобы ухватиться за перила лестницы, и, пока Хенстром жестикулировал сверху, а снизу подталкивало дуло пистолета, Нисимура преодолел следующие четыре палубы. Ощущение было такое, будто он плывет в белых, как вата, облаках.

ЦУП был тщательно отмыт от крови Клэя Шульчевски, Уиллиса Клайд-Мартелла и Джакобо Лизердейла. Нисимуру завели в кабину и удерживали в вертикальном положении. Отец Билл сидел в мягком кресле Шульчевски, заметно изможденный, но двигался плавно, как человек, не испытывающий проблем с нехваткой воды. Его поврежденное ухо было аккуратно перевязано, а водолазка сменилась на щегольскую гавайскую рубашку, украшенную попугаями и пальмовыми листьями. Хенстром тоже был в такой рубашке – розовые фламинго на пляже. Рубашки, должно быть, принадлежали Шульчевски и Клайд-Мартеллу – дешевые сувениры с острова Оаху, которые теперь стали регалиями правящего класса.

Отец Билл жестом пригласил Нисимуру сесть в кресло Клайд-Мартелла, выглядя при этом озадаченным, словно недоумевал, почему этот неряшливый японо-американец вообще оказался перед ним.

– Это рулевой Нисимура. – Хенстром сказал это так, будто обращался к слабослышащему старцу. – Он собирается помогать с миссиями.

Отец Билл улыбнулся.

– Как чудесно. Миссионерская работа – лучшая традиция католической церкви.

– Я не… – У Нисимуры перехватило дыхание. – Воды. Пожалуйста.

– Вода – это одна из проблем, – согласился отец Билл. – Я склонен полагать, что стоит дать воле Господней себя проявить. Если нам суждено пить, сказал я, небеса разверзнутся. Но Томми – защитник таких людей, как вы, настоящий апостол. Возможно, когда-нибудь вы решите омыть его ноги.

Хенстром ухмыльнулся, демонстрируя зубы. Нисимуре захотелось оторвать ему губы и утолить жажду струящейся кровью.

– Томми напомнил мне, что церковь развалится, если строить ее только на голой вере, – сказал священник. – Что ты сказал, Томми? Что-то о ржавчине.

– Коррозия, святой отец, – сказал Хенстром, – от соленой воды.

– Давайте не будем забывать о коррозии души, – добавил священник. – Если душа слишком долго остается неподвижной, она тоже подвергается разрушительным воздействиям природы. Вот почему миссии так важны. Долг тех, кто избран Богом, как мы, обитатели этой башни, – покинуть свои безопасные места и нести благую весть по всему миру, невзирая на опасность. И наши миссии будут особенно опасными, знаешь почему, рулевой?

– Воды, – сказал Нисимура, – пожалуйста.

Хенстром нахмурился, как будто его до предела измучили дряхлый старик и капризный ребенок. Он взял с прилавка металлический термос. Внутри было достаточно жидкости, чтобы расплескаться, по металлу стекали капельки конденсата; подобно тому, как Иисус умножал рыбу и хлеб, эта вода порождала воду. Нисимура ахнул: возможно, здесь и правда рай, потому что это точно небесная реликвия. Он был готов лизнуть термос, вот только бы дотянуться языком.

– В истории человечества именно мы, христиане, всегда рассказывали о воскресении и вечной жизни, – сказал отец Билл. – Демоны, однако, рассказывают ту же историю, только с другой стороны! Они проповедуют нам единственным известным Им способом. Руками и зубами.

Нисимура наблюдал, как отдельные капли воды, жирные, как сладкий сироп, соскальзывают со дна термоса и исчезают на полу. Всхлипнул, представив, как по его красному горлу пробегают мелкие белые трещины. С мольбой повернулся к отцу Биллу, который был погружен в свои мысли.

– Сложность задачи не имеет значения, миссионеры гибнут. Так было всегда. В этом их слава. Томми сказал мне, что ты, рулевой, именно тот человек, который может возглавить моих миссионеров. Ты покинешь островок безопасности нашей башни и обменяешь вести о наших братстве и любви на еду и воду, которые нам нужны. Как мне сказали, ты добровольный посланник Христа?

Нисимура снова уставился на термос. Взгляд Хенстрома был так же ясен, как туманен взгляд отца Билла. Нисимура пытался осмыслить услышанное. Хенстром не верил в бред священника. Во что он верил, так это во власть, и она была у него в руках, прямо здесь, холодная и запотевшая. Наградой за согласие на безумное предложение отца Билла было не благословение священника. Это была вода, чистая и простая.

– Да, – сказал Нисимура. – Да, да.

Хенстром протянул ему термос, и Нисимура потянулся к нему пальцами, потерявшими всякую ловкость. Непослушная левая рука стукнула по нему, выбив из рук Хенстрома, и на секунду термос повис в воздухе. Струя воды выплеснулась из носика. Но Нисимура поймал термос правой рукой, и вот он уже пьет, но не чуть-чуть, как из ковша, а набирает полный рот воды, потом еще, смачивая язык и омывая горло. Напиток был сладким и шипучим, как ледяная кола, и с каждым глотком Нисимура чувствовал, как худшие симптомы проходят. Головная боль, накатывающая, как океанские волны. Посиневшие ногти на руках. Неспособность даже отлить. Усталость, смятение. Жизнь возвращалась.

Отец Билл тихонько захлопал в ладоши. В своей рубашке с попугаями он выглядел так, словно аплодировал прыжкам внуков.

– О, Юбилейный год. Одно личное одолжение, если позволишь. Как ты знаешь, в нашей башне нет женщин. Это очень прискорбно, они должны участвовать в нашем восхождении. Если найдешь женщин внизу, ты скажешь мне, так? Приведешь их сюда, даже если для этого потребуется приложить немного силы? Есть одна женщина, с которой я был бы особенно рад встретиться вновь.

Нисимура кивнул. Отец Билл просиял.

– Юбилейный год, Святой год. Томми, ты разобрал мою постель? Боюсь, меня снова беспокоит ухо.

Хенстром стиснул зубы и помог отцу Биллу перебраться из кресла главного пилота в заднюю комнату, где, по-видимому, была приготовлена раскладушка. Телохранитель остался, но Нисимуре было все равно. Он поднес термос ко рту и не собирался прекращать, пока не вытрясет все до последней капли. Хенстром вернулся, жестом попросил охранника оставить их наедине и прислонился к окну, скрестив руки на розово-фиолетовой рубашке. Нисимура хватал ртом воздух, его желудок наполнился водой.

– Он сумасшедший, – сказал Нисимура уставившись на противника.

– Не говори так, – ответил Хенстром, – никогда так не говори.

– Проблема не в одном сумасшедшем священнике, а в том, что все остальные это допускают. Коппенборг по счастливой случайности прошел невредимым по палубе. По счастливой случайности. Это все, что нужно, чтобы сойти с ума? Мы же моряки.

– «Долгая прогулка» была священной. Мне жаль, если ты этого не видишь.

– Ты поддерживаешь его только потому, что иначе тебя никто не будет слушать. Никто никогда не слушал тебя.

– Ты никогда не слушал меня.

– Я слушаю тех моряков, которые этого заслуживают.

– Ну, и кто же теперь этого заслуживает, а? Кто на этот раз сделал правильный выбор? Мы должны возобновить производство пресной воды. Я знаю это. Мы должны убедиться, что двигатели охлаждаются.

– Итак, ты это признаешь. Эти миссии не имеют ничего общего ни с Богом, ни с демонами. Они нужны для ремонта. Они нужны для еды и воды.

– То, что я сказал о коррозии, правда. Ты никогда не воспринимал меня всерьез.

– Хенстром. Ты говоришь о коррозии. Люди умирают.

– И мы решаем эту проблему. Вот почему ты отправляешься на эту миссию.

– Нам не нужна миссия. Все, что нужно сделать этому идиоту падре, – мчаться на полной скорости в Калифорнию!

– Ты же сам не хотел ехать в Сан-Диего.

– Я думал, что это наш корабль разносчик! Думал, мы будем распространять болезнь!

– Нам здесь лучше, – сказал Хенстром.

– Тебе здесь лучше. Во всяком случае, ты себя в этом убедил.

Хенстром скрестил руки на груди.

– Ты знаешь корабль лучше, чем кто-либо другой. Ты получишь дополнительный паек. Дополнительный запас воды. Ты и еще несколько человек, на два дня, пока вы не окрепнете. А затем вы отправитесь вниз. Паства отца Билла находится во многих критических зонах под палубами. Мы должны убедиться, что у них есть еда. Нам нужно отправить пару человек на электростанцию. Диспетчер по реакторам не отвечает. Я не знаю, что произойдет, если реакторы будут захвачены демонами.

– Этого не случится, – сказал Нисимура, – потому что демонов не существует.

– Не говори так.

– Так получилось, что я знаю, что произойдет, если реакторы будут перегружены. Мы прекратим производить обедненный уран. Первое, что мы потеряем, – турбогенераторы. После этого корабль не сможет двигаться, даже если мы захотим. Второе – электричество. Мы теряем электросеть, все электросети. Третье – старая добрая горячая вода. И вот теперь начинается самое веселое. Теперь мы на пути к цинге и голодной смерти. Конечно, до этого может и не дойти, если сердечники не будут охлаждены. У нас там два ядерных реактора «Вестингхаус» A4W. Как думаешь, что может с ними произойти?

Тихо, как вода, стекающая по корпусу, отец Билл напевал себе под нос, чтобы уснуть.

– Грешников принимает мой милостивый Господь, блудниц, мытарей и воров…

– Ты знаешь свое дело, Святой Карл, – сказал Хенстром. – Вот почему ты возглавляешь миссию.

– Да, я и «еще несколько человек». Да мне понадобится пятьдесят человек минимум. Останься с нами морские пехотинцы, возможно, у нас и был бы шанс, а раз их у нас нет…

– Морские пехотинцы ушли на десантных кораблях. Не я один это видел!

– Пьяницы и вся адская рать, у меня для вас весть…

– Только после того, как твои люди, салага, открыли по ним огонь!

– Думаю, тебе лучше называть меня «сэр».

– Приходи и прими участие в евангельском празднике, избавься от греха в покое Иисуса…

– Я же говорил, салага, что мое уважение надо заслужить.

Хенстром рванулся вперед, его лицо покраснело, руки сжались в кулаки.

– Теперь я сэр! Я сэр!

– О, вкусите доброту нашего Бога, ешьте его плоть и пейте его кровь.

– Когда ты этого заслужишь, салага, и ни секундой раньше.

Голос Нисимуры, надтреснутый после нескольких дней молчания и пустынной сухости, сорвался, в горле зашипела желчь и кровь. Когда он подавился и закашлялся, чистый пол в комнате отца Билла покрылся красными пятнами, и в память хлынули воспоминания: тело Шульчевски, порубленное на куски, дымящаяся дыра на месте лица Клайд-Мартелла. Вот так и будут развиваться события на борту «Олимпии», как бы он ни сопротивлялся. Кровь хороших, плохих и средних будет литься потоком, пока корабль не станет багровым Летучим Голландцем в глубоком красном море.

48. Свадьба, без которой никак

Лучше Луису не становилось. Он никак не мог избавиться от головной боли, боли в горле, скачков температуры. И холод, его постоянно преследовал холод. Луис был нытиком, сколько Шарлин его помнила. Теперь же он просто молча страдал. Когда он чувствовал себя достаточно хорошо, то устраивался рядом с ней на диване и отпускал мрачные шутки, комментируя новости Чака Корсо. Но с каждым днем проводил все больше времени в спальне наверху, потея под одеялом, и совсем не жаловался.

То, что любимый парень слег с простудой, не самое страшное в мире, это скажет любая девушка. Надо давать ему есть и пить, смотреть, как твои самые простые усилия приносят ему огромную радость. Уход за больным – одно из проявлений любви, даже если кажется дешевкой, и Шарлин видела, как ее любовь отражается в глазах Луиса. Не такая сильная, но, впрочем, его любовь к Шарлин всегда была слабее, чем ее любовь к нему. С некоторыми истинами просто приходится жить.

Это, конечно, была никакая не простуда. Саркофагид, упырь, называйте как хотите, но часть заразы попала Луису в кровь, и каждый день – если не каждые пять минут – Шарлин думала о решающих секундах, в течение которых колебалась, отрезать ли ему большой палец. Иногда она ругала себя так сильно, что ей приходилось прятаться в кладовку, чтобы Луис не подслушал: тупая, дебилка, сраная сука, ссыкуха. Она сотни часов полностью доверяла своему боссу, где и когда нужно резать, и в тот единственный раз, когда это действительно было важно, проявила нерешительность.

Шарлин бы все отдала, чтобы вернуть прежнего Луиса Акоцеллу, сообразительного, проворного, как кузнечик, не подозревающего о том, насколько он сексуален, когда смотрит на труп и за считаные секунды узнает все его секреты. Даже ослабев, Луис Акоцелла все еще был вполне неплох, и ее раздирало невыносимое желание. Она так долго хотела его, и не только для бесед в прозекторской. Шарлин хотела, чтобы они жили вместе в таком доме, как этот.

На Хеллоуин, через восемь дней после Джона Доу, отключилось электричество.

Чак Корсо, по-прежнему единственный в стране ведущий на этом адском фестивале, был в ударе. Оставленные без присмотра шлюзы на реке Чикаго затопили центр Второго города. Морская живность утонула в нефти, выливаемой из танкеров без капитанов. Миллионами погибал домашний скот, поскольку фермеры умирали или бежали со своих ферм. Корсо читал отчеты о том, как заброшенные дома взрывались из-за утечек газа, когда телевизор, лампа, которую они с Луисом осмелились зажечь ночью, и гудящий холодильник внезапно испустили дух. В первые ошеломляющие секунды безмолвной темноты к Шарлин вернулся старый кошмар: похожий на труп Фред Астер протягивал ей свою иссохшую руку.

Потанцуем, Шарлин? Потанцуем?

Голос Луиса приобрел дюжину новых граней: из-за болей в горле раздавались рваные октавы, а из-за воспаления легких – басовитое урчание.

– Чет Масгрейв. У него есть дизельный генератор.

Шарлин собралась с духом, прежде чем ответить, не желая слышать свой испуганный голос:

– А далеко живет этот мистер Масгрейв?

– Через дорогу.

– Разве он не станет бороться за свой генератор?

– Он уехал. Навещает свою дочь в Окленде.

Единственный раз они сняли доски и вышли на улицу, чтобы похоронить маму Акоцеллы. Могила была настолько неглубокой, что Луис и Шарлин, слишком хорошо знакомые с трупами, подозревали, что рано или поздно ее разграбят падальщики.

Они воспользовались черным ходом и проделали это посреди ночи, и Шарлин все это время была в ужасе. Теперь она пыталась набраться смелости, но ту как ветром сдувало при каждом вдохе.

– Черт, Акоцелла! Я не узнаю генератор, даже если он попытается меня укусить! Отправиться туда, в темноту, искать какое-то таинственное устройство? Не знаю, смогу ли я.

– Я сам.

– О, прекрасно. Дави на чувство вины. Ты едва до туалета можешь дойти.

Луис вскочил на ноги, пытаясь доказать Шарлин, что та неправа, и пошатнулся. Но твердость руки, которой он оперся о стену, свидетельствовала о его решимости. Луис моргал, пока не стал видеть все вокруг четко.

– Мы пойдем вместе, – сказал он. – Если у нас отключилось электричество, то и в других домах тоже. Ты хочешь дождаться, пока Феликс Маккирди, живущий в соседнем квартале, вспомнит о генераторе Чета? Может, у нас и есть револьвер, но у Феликса есть штурмовые винтовки. Нам нужен этот генератор, прямо сейчас.

– Мой сраный герой, – с сарказмом ответила Шарлин, но ведь она стояла на ногах, не так ли?

Ночью они сделали стремительную вылазку. Луис погрузил генератор Масгрейва и все его топливо в детскую красную тележку, пока Шарлин загружала сумки едой и фляги водой. Они старались вести себя как можно тише, но за пятнадцать минут вокруг дома уже собралось пять упырей. В доме Масгрейва Шарлин разбила посуду в раковине, чтобы выманить Их из пристроенного гаража, через который они с Луисом затем сбежали.

Детали приключения были неважны. Важны были лишь иные моменты. Как они находили слова, чтобы пошутить в самые пугающие минуты. Как работали вместе, не обмениваясь ни единым словом. Как злились на неудачи друг друга. Как спорили о том, как отвлечь упырей, – первая ссора, с которой они справились, как только оказались в безопасности. И если это де-факто не семья, то что тогда?

Мэй Рутковски этому бы не поверила: ее дочь-бунтарка наконец-то решила остепениться.

Шарлин и Луис снова заколотили входную дверь, а затем прижались друг к другу на диване, наблюдая, как дребезжат оконные доски под ударами шести или семи упырей. Каждый раз, когда доски вздрагивали, оба смеялись, словно смотрели фильм ужасов. Шарлин знала, что любят делать подростки, когда смотрят фильмы ужасов. Она запустила руку Луиса себе под рубашку, и он, воодушевленный преодоленным страхом, начал стаскивать с нее пропотевшую одежду.

Упыри долбились и стонали. Шарлин и Луис долбились и стонали. Это было похоже на секс во время грозы или на пляже с бьющимися волнами на фоне, оргазм напоминал предсмертные конвульсии. Когда Шарлин кончила, она подумала о французском термине, обозначающем оргазм, le petite mort – маленькая смерть, – потому что именно так она себя чувствовала, как будто умерла и вернулась в образе упыря, изголодавшегося по плоти Луиса. Она сожалела только о позе во время оргазма – догги-стайл. Ей бы хотелось увидеть его лицо в этот знаменательный момент первой брачной ночи: первый секс мужа и жены.

На следующий день медовый месяц закончился.

Шарлин разбудил свистящий хрип, вырвавшийся из груди Луиса, и, пока она держала глаза закрытыми, ей удавалось убеждать себя, что это из-за напряженных поисков и праздничного секса. Но в конце концов ей пришлось открыть глаза. Кожа Луиса приобрела сероватый оттенок, а морщины на щеках стали глубже и темнее. Его рот – может быть, только из-за контраста – был кроваво-красным, и когда Шарлин дотронулась до его лба, то, ахнув, отдернула руку: кожа была холодной, а пот горячим.

– Как же мне хреново, – пробормотал Луис.

– Я принесу воды, – сказала она, вставая. В ванной, закрыв дверь, Шарлин прижала ладони к лицу, чтобы заглушить звук, и плакала, и плакала, и плакала, пока глаза не распухли, а рубашка не промокла от слез. Наконец-то она была с мужчиной, которого любила, и он умирал. Шарлин больше не могла притворяться, что это не так. За одну ночь Луис постарел на пять лет. Еще одна ночь унесет десять. Через неделю утекут уже тридцать пять. К тому времени Луису будет семьдесят лет, он будет на пороге смерти, а они ведь только начали.

А Линдоф и все помешанные на власти ублюдки вроде него сейчас прятались где-нибудь в безопасном месте, толстые и счастливые. Шарлин это знала.

Это было нечестно, так нечестно.

Взяв наполненный стакан, она вернулась к постели. Она держала стакан, чтобы Луис мог отпить из него, но бо́льшая часть воды пролилась ему на шею. Он посмотрел на Шарлин пожелтевшими глазами с красными прожилками.

– Прости, – прохрипел он.

– Это не твоя вина, говнюк. – Она утерла слезы рукой.

– С тобой все будет в порядке.

– Не вешай мне лапшу на уши! У нас нет на это времени! Говори прямо, придурок.

– Я правда так думаю. – Луис слабо улыбнулся. – Ты самая крутая сучка, которую я знаю.

Она скользнула на кровать, обвила его дрожащие ноги своими и прижала его холодную голову к своей теплой, влажной шее.

– Не оставляй меня, Акоцелла, мы с тобой еще не закончили. У нас еще столько впереди.

– Это все плотское, – сказал он. – Ты сама знаешь.

– Мы встретились слишком поздно.

– Шансы один к миллиарду, что кто-то кого-то встретит. У нас все вышло не худшим образом.

Шарлин отстранилась, чтобы заглянуть в его выцветшие глаза.

– Нам просто нужно поторопиться. Втиснуть сорок лет в тот срок, что у нас остался.

– М-м-м-м-м.

– Вместо свадьбы по залету у нас будет поспешный брак. Мы сделаем все, как обычно, но в два раза быстрее.

– Хорошо. Звучит мило. Утомительно, но приятно.

Как вообще правильно строить брак? Шарлин помнила только, как это было у Мэй и Мори Рутковски. Они были женаты до самой смерти Мори. Шарлин тогда было двадцать два года. В основном Шарлин вспоминала недовольное молчание своих родителей, их пихание локтями, усталое согласие не обращать внимания на взаимные оскорбления.

Но были и вспышки нежности. Шарлин достала блокнот и записала все, что смогла вспомнить. Праздничные каникулы: она каталась по Геттисбергу с сестрами и, оглядываясь, увидела своих родителей, держащихся за руки в живописных сумерках. Отмечание годовщины: традиционные шоколадные конфеты с розовой лентой или букеты роз, но Мэй все равно была благодарна за этот должным образом проведенный обычай.

Отлично, неплохое начало. Начнем операцию «Поспешный брак». Шарлин нашла в подвале рождественскую елку, поставила ее в гостиной и стала рыться по всему дому в поисках каких-нибудь безделушек, чтобы завернуть их в подарочную обертку. Тело Луиса без конца сводило судорогой, пока она помогала ему спуститься, но, когда он увидел мерцающие огни и «Эту замечательную жизнь» по телевизору – включили на DVD – и услышал Бинга Кросби из старого проигрывателя – музыку было слышно даже за пыхтением генератора, – Шарлин почувствовала, как его тело расслабилось. Бам – вот тебе и рождественское воспоминание. А потом у них был День святого Валентина, а еще через день – канун Нового года.

Праздники отмечались по утрам. Ужины устраивались по случаю годовщин, которые они отмечали каждый день. Шарлин решила, что в поспешном браке нужно отказаться от такой ерунды, как бумажная, кожаная и льняная свадьба, и сразу перейти к главному. Пять лет – деревянная свадьба. Двенадцать лет – шелковая свадьба. Двадцать пять – серебряная свадьба. Шарлин все смогла найти: деревянный череп со Дня Мертвых, забавную шелковую футболку для ночных клубов начала девяностых, раскрашенную серебром игрушку-трансформер, вероятно, из детства Луиса. Сами ужины прошли не очень хорошо: у Луиса не было аппетита, и ему было трудно глотать. Однако ему, похоже, нравилось смотреть, как Шарлин ест, поэтому она делала вид, что наслаждается двойным печеньем «Орео» с пятью свечками или пудингом, на котором она выложила «12» кусочками белого шоколада.

«Это знак любви, – говорила она себе, – что Луис держится молодцом на каждом празднике». Только после того, как она помогала Луису вернуться в постель, он сжимал простыни жилистыми руками, корчась от боли, которую не мог описать.

– У меня густеет кровь. – Это было все, что он смог выдавить.

Шарлин представила, как личинки забивают вены Луиса. Нужно действовать быстрее. Сейчас это уже было ради ее блага, а не ради блага Луиса.

Дети были краеугольным камнем в жизни многих супружеских пар, но с этим она мало что могла поделать. С домашними животными тоже не вышло: собаки, которых Шарлин встречала, выглядели слишком озверевшими, а кошки – слишком слетевшими с катушек. Еще один мозговой штурм. Музыка и фильмы! Они с Луисом были «поспешно женаты» уже двадцать или тридцать лет, и у них все еще не было ни своей песни, ни своего фильма. Она собрала все до последнего винилы, CD-, DVD- и Blu-ray-диски, MP3-плееры в корзину для белья и отнесла их к кровати Луиса, чтобы ознакомиться со всем по порядку и выбрать достойное.

– «Страна Садов»? – спросила она, показывая DVD.

– Я бы предпочел, чтобы меня покусала сотня упырей, – простонал он. – Тысяча.

– «Свадебный переполох» с Дженнифер Лопес и Мэттью Макконахи в главных ролях? О, Луис, у нас ведь так и не получилось настоящей свадьбы. Это может оказаться поучительным.

– Унылым, – сказал он. – Точно говорю.

– Слушай, это ведь твоя коллекция. Может, «Правила съема: Метод Хитча»?

Луис прищурился.

– Уилл Феррелл?

– Уилл Смит. «Познакомьтесь с Хитчем, величайшим сводником Нью-Йорка. Любовь – это его работа, и он найдет вам девушку мечты всего за три простых свидания, гарантирую!»

– Теперь я не только болен, но еще и унижен.

– О, вот оно. Тут прямым текстом написано «наш фильм». «Адам Сэндлер – преданный отец с потрясающей новой домработницей в фильме… “Испанский английский”».

– Убей меня. Просто убей.

– Включает двенадцать вырезанных сцен, Акоцелла! Двенадцать!

– Принеси мне револьвер. Принеси сраный револьвер.

Это было дико смешно и сокрушительно грустно. Луис рассмеялся, но смех перешел в кашель, и ему удалось пожать плечами, как бы говоря «что поделаешь», хотя по подбородку текла кровь, а ноги под одеялом дергались в приступах невыносимой боли. Он не хотел, чтобы Шарлин это видела, поэтому она притворилась, что ничего не замечает, и смеялась до слез, а потом прикрыла лицо салфеткой и расплакалась. Как оказалось, при небольшой практике плач можно выдать за еще более откровенный смех.

Продолжение следует

Примечания

1

Grand Ole Opry – одна из старейших американских радиопередач в формате концерта в прямом эфире с участием звезд кантри. – Здесь и далее – прим. пер.

(обратно)

2

Матерь божья (исп.)

(обратно)

3

После смерти (фр.)

(обратно)

4

Мой бедный милый мальчик (исп.)

(обратно)

5

Заблокирован на территории РФ за распространение ложной информации и дискредитацию российских СМИ.

(обратно)

6

Иностранный владелец ресурса нарушает закон РФ.

(обратно)

7

Все время, постоянно (исп.)

(обратно)

8

Добро пожаловать! (исп.)

(обратно)

9

Входите! (фр.)

(обратно)

Оглавление

Акт первый Рождение смерти Протяженность: две недели

  Джон Доу

    1. Отпусти мне грхи, еслии сомжешь

    2. Чужая душа – потемки

    3. Это место, где…

    4. Тебя клинит на этом «пока»

    5. Кто будет смеяться последним?

    6. Невидимые руки

    7. Выкидыш

    8. Шестьдесят четвертый этаж

    9. Вперед, краснокожие

  Mi corazón

    10. Благородных кровей

    11. Нет зубов

    12. Стать кем-то совершенно другим

  Больше правила не работают

    13. Сон кончается

  Услышишь – и да поверишь

    14. Мразь против еще большей мрази

    15. За гранью

    16. Chucksux69

    17. Ожидание угнетает

    18. Яйца покрепче

    19. Случаи непостижимого

    20. Вспышка, ужас, секс

    21. Упыри

  Бабах и вжух

    22. Упокой всякия смертную плоть

    23. Какой-нибудь птичий грипп

    24. Просто Дженни

    25. Виноваты будем мы

    26. Любовь – это океан

    27. О големах

    28. Ты проголодался

    29. Маменькин сынок

    30. Очертания

    31. Во всеоружии Божием

    32. Управляемое крушение

    33. Океан крови

    34. Миллениалисты

    35. Тело – хлеб, кровь – вино

    36. Бог берет командование на себя

    37. Ты не один

  Убей нас взорви все покончи с этим

    38. Если мир пойдет под откос

    39. Саркофагиды

    40. Уршляйм

    41. Оказаться порядочным

    42. Весь мой

    43. Выпускной

    44. Капризные боги

    45. Может, это навсегда

    46. Вторая Гражданская война

    47. О, Юбилейный год

    48. Свадьба, без которой никак

*** Примечания ***