Беглый в Гаване 3 [Азк А_З_К] (fb2) читать онлайн

А_З_К Беглый в Гаване 3

Глава 1

Последние кадры с Коралиной были отсмотрены, откалиброваны «Другом» и упакованы в надёжный чип памяти, плюс копия на видеокассете у Вальтера. Камера выключена, наступила тишина.

— Спасибо, — тихо произнесла Кора, поднимаясь из кресла. — Пусть будет толк от всей этой трагикомедии.

Мужчины переглянулись. В её голосе не было ни истерики, ни слез — только усталость и достоинство. Она ушла в соседнюю комнату, оставив нас троих наедине.

Генерал посмотрел на часы.

— Время пошло. Разъезжаемся.

— Вальтер, — добавил Костя, — тебе в офис. Документы для второго аукциона, подтверждение полномочий фонда, обновлённый список ювелиров и связь с представителем Катара.

— К началу аукциона всё будет подготовлено, — кивнул Вальтер, застёгивая плащ.

— Костя, — генерал повернулся ко мне, — тебе с Фридрихом — по больным. Только не привлекай лишнего внимания, особенно в Лозанне, в клинике доктора Марио Делькура. Кора несколько дней назад ему звонила и договорилась с ним о сотрудничестве.

— Понял. Возьму минимальный комплект: сканер, переносной блок терапии и «Медсороку». Остальное — через дронов, дистанционно. Фридрих не в теме, просто водитель и проводник.

— Хорошо. А я — в «Восход Хандельсбанк», — генерал надел перчатки. — Взять у Вальтера франки, и сделать предложение от которого трудно отказаться и заодно узнать, как они смотрят на эмиссию инвестиционных сертификатов под франкики. Заодно вручим ящик рома и коробку сигар.

Мы коротко пожали друг другу руки. Без лишних слов.

* * *

Все вместе, мы собрались после обеда в офисе фонда. В помещении пахло свежей краской и новыми коврами. На столе — папки, кофе и принесённая с собой коробка шоколада. На стене — временно повешенный герб фонда: стилизованное дерево жизни с инкрустацией серебром.

Я был, усталый, с заломленным воротником, в сопровождении молчаливого Фридриха.

Вальтер уже был там. Он разбирал пакет с документами, рядом лежала как я понял по логотипу жёлтая папка из типографии. Последним, через пятнадцать минут вошёл генерал, с дипломатом, в котором что-то негромко и глухо звякнуло.

— Лозанна — тяжелый случай, — тихо сказал я. — Женщина 52 лет, две дочери, бухгалтер. Диагноз — под вопросом, но «Друг» нашёл вмешательство. Мы начали курс, есть шанс.

— Таких уже тридцать восемь, — буркнул Фридрих, садясь у окна. — Я запомнил их глаза.

Вальтер тем временем разложил на столе бумаги.

— У меня все прошло отлично. Аукцион проведен, представитель Катара доволен, «Твидовый» тоже. Ювелиры прощупывают почву. Пора начинать следующую волну.

Генерал налил всем кофе.

— Тогда, джентльмены, продолжаем работу.

— Урожай в Альпах ждёт жатвы, — добавил я, поправляя наручные часы.

* * *

Филипп Иванович неспешно шёл по улице Шюценгассе, сверяясь с табличками на фасадах. Номера домов сменялись чётко, словно бойцы на параде. На углу, между кафе с медными подносами на столах и ювелирной лавкой в витражах, высилось треугольное здание номер один — шестиэтажный офисный центр из стекла и стали.

Он задержался на секунду. Архитектура выдавала эпоху прагматизма — никаких излишеств, только прямые линии и многочисленные отражения неба на полированной поверхности окон. Внутри — десятки офисов, бюро, консультационных центров и адвокатских практик.

Но вход — не с этой улицы, с нее был только въезд во двор через полутемную арку. Генерал обогнул здание и свернул на Beatengasse — совсем не широкую, тенистую улочку, почти без прохожих.

Вход в центр нашелся под номером 4. Металлический козырёк, стеклянная панель с вырезанными именами фирм, разблокированный замок и внимательный взгляд охранника в глубине холла.

Генерал неторопливо поднялся по трём широким ступеням к входной стеклянной двери. Он остановился, поправил воротник пальто, убедился, что коробка с сигарами и ящик рома надёжно закреплены в портативной тележке. На лице — лёгкая улыбка, глаза спокойны.

На ресепшене он назвал фамилию, указанную в паспорте Белиза:

— Mr. Gustavo Enrique, appointment with Mr. Karnaukh.

Девушка в очках кивнула, проверила список, и спустя пару минут генерал стоял напротив офисного лифта.

Он поднял взгляд на табло лифта. С этого дня и места начиналась новая глава — в жизни фонда, и, возможно, в гораздо более широкой игре.

Генерал чуть поправил пиджак, удостоверился, что ящик в руках крепко закрыт, и нажал на кнопку вызова.

* * *

Дверь с эмблемой в виде стилизованного восхода солнца и надписью «Wozchod Handelsbank» на латинице и кириллице распахнулась с мягким скрипом. Генерал неспешно вошел, держа в одной руке тяжёлый ящик с ромом, а в другой — коробку сигар, перевязанную золотистой лентой.

В помещении пахло воском, плотной бумагой и временем. Перед генералом стоял мужчина лет сорока с небольшим, плотный, но не рыхлый — скорее крепкий, с тем самым советским типом уверенности, который не нуждается в громких словах. Короткая, слегка волнистая причёска, аккуратно уложенная набок, начинала седеть у висков, но это только добавляло авторитета. Лоб широкий, взгляд прямой, с лёгкой прищуриной, как у человека, привыкшего читать между строк и не удивляться ни одной строчке.

Губы — плотно сжатые, но не злые. Скорее решительные. В лице — черты харизматичного управленца эпохи позднего застоя: человек, умеющий держать слово и держать удар. Костюм в тонкую полоску, галстук завязан идеальным узлом, ворот рубашки накрахмален, как в инструкциях для молодых дипломатов. На левом запястье — часы с кожаным ремешком, не вызывающе дорогие, но качественные.

Он выглядел не как банкир в западном понимании — больше как партийный функционер старой школы, оказавшийся в новой обстановке, но всё ещё держащий ситуацию в руках. В его голосе звучал мягкий баритон, с хрипотцой от сигар или долгих совещаний. Слова подбирал точно. И когда протянул руку генералу, в этом было не только приветствие — это был жест равного, возможно даже союзника.

Юрий Юрьевич Карнаух подошел. Его взгляд был внимательным, но доброжелательным.

— Lassen Sie mich mich vorstellen. Gustavo Enrique, ich vertrete die Interessen der Longevity Foundation.(Позвольте представиться. Густаво Энрике, представляю интересы фонда «Долголетие»)

— Guten Tag, Herr Enrique. Willkommen bei Wozchod Handelsbank.(Добрый день, господин Энрике. Добро пожаловать в Торговый банк «Восход».)

Он говорил по-немецки, но без акцента — видимо, много лет работал в Швейцарии.

Генерал кивнул:

— Danke. Ich bin sehr froh, dass Sie Zeit für mich gefunden haben. Ich habe ein kleines Geschenk mitgebracht — aus Kuba.(Спасибо Я очень рад, что вы нашли для меня время. Я привез небольшой подарок — с Кубы.)

Филипп Иванович поставил на стол плетёную коробку с ромом и лакированную шкатулку с сигарами, открыв крышку. Пахло тропическим деревом, крепким табаком и дорогим алкоголем.

Карнаух не выказал эмоций, но в уголках глаз мелькнуло явное одобрение.

— Das ist sehr großzügig. vielen Dank. Der Havaneser Club 15 Años ist selbst in der Schweiz nicht leicht zu finden. (Это очень щедро. Большое спасибо. Гаванский клуб 15 Años — это непросто найти даже в Швейцарии.)

— Ebenso wie eine zuverlässige Zusammenarbeit.(Так же, как и надежное сотрудничество.) — усмехнулся генерал.

— Der Zweck Ihres Besuchs?(Цель вашего визита?)

— Unser Fonds hatte die Notwendigkeit, Schweizer Franken in US-Dollar umzuwandeln. Die Bank, in der wir betreut werden, konnte uns keine akzeptablen Bedingungen bieten. Ich hoffe, dass Ihre Bank es besser machen kann…(У нашего фонда возникла необходимость конвертировать швейцарские франки в доллары США. Банк в котором мы обслуживаемся не смог предоставить нам, приемлемые условия. Я надеюсь, что ваш банк сможет сделать это лучше…)

— Um welche Summe geht es?(О какой сумме речь?)

— Sechshunderttausend Franken.(Шестьсот тысяч франков.)

Мужчины уселись друг напротив друга. На столе — папка с документами и две чашки чёрного кофе без сахара. Разговор продолжался на английском, уже менее формально.

— So, Mr. Henrique, I understand you're looking to exchange Swiss francs for US dollars?(Итак, мистер Энрике, я так понимаю, вы хотите обменять швейцарские франки на доллары США?)

— That's right. Preferably in cash and today.(Правильно. Желательно — наличными и сегодня.)

Карнаух поднял бровь, но не удивился.

— This is possible, but you must understand that the availability of cash has its limits. We can arrange this at the State Bank's exchange rate converted into rubles. However, we only have small denominations of banknotes. Most of them are worth up to ten.(Это возможно, но вы должны понимать, что наличие наличных денег имеет свои пределы. Мы можем организовать это по курсу Госбанка, пересчитанному через рубли. Но… у нас есть только банкноты мелкого достоинства. В основном номиналы до десятки.)

— It doesn't scare me. I treat a hundred bills with respect.(Это меня не пугает. Я и к сотне купюр отношусь с уважением.) — кивнул генерал. — Provided that it is real green paper, as well as the accepted market discount.(При условии, что это будет настоящая зеленая бумага, а также принятый рыночный дисконт.)

Карнаух усмехнулся. На мгновение в нем проскользнул дух советского чиновника, для которого всё — вопрос договорённости и дисциплины.

— The figure will be minimal — ten percent. (Цифра будет минимальной — десять процентов.)

— Acceptable.(Приемлемо.)

— But… you won't be the one to collect the money, will you?(Но… вы не будете тем, кто будет забирать деньги?)

— No. I have to leave the country. The transaction will be completed by the Chairman of the Longevity Foundation — Mr. Walter Müller. His credentials are in the folder.(Нет. Я вынужден покинуть страну. Оформлением сделки займется председатель Фонда долголетия г — н Вальтер Мюллер. Его документы находятся в папке.)

Карнаух пробежался глазами по документу, и прочитав, аккуратно положил его на место.

— I got it. The money will arrive tomorrow morning.(Понял. Сумма прибудет завтра утром.)

Они пожали руки. В рукопожатии было больше понимания, чем формальности.

— Welcome to Switzerland, Mr. Henrique.

— Thank you. And — спасибо, товарищ председатель. Мы ещё сделаем много полезного.

Карнаух чуть заметно улыбнулся, но ничего не ответил.

* * *

Следом за генералом, о сделанном сообщил Вальтер. Он, неспешно подавая чашки с крепким кофе, сдержанно улыбнулся:

— Второй аукцион прошел спокойно. Без неожиданностей.

— Обошлось без катарских интриг? — уточнил генерал.

— Обошлось. Оба покупателя выкупили свои лоты по заранее согласованной цене. Один залетный участник попытался взвинтить ставку — но его быстро отшили, культурно. В итоге на счет фонда поступило чуть меньше полутора миллионов франков.

— Неплохо, — кивнул Костя. — Что с антиквариатом?

Вальтер потянулся к папке, но ответил на память:

— Предметы будут выставлены на следующих торгах. Представитель Катара уже положил на них глаз. Сейчас идут переговоры по цене.

— То есть фонд уже на плаву, — с довольной ухмылкой заметил генерал.

— Более того, — продолжил Вальтер, — я официально покинул свой гроссбанк. С сегодняшнего дня полностью на службе в фонде.

Я огляделся по сторонам, отмечая уютную, но строго оформленную обстановку:

— А это что за помещение?

— Новый офис фонда. Арендую через подставную структуру. Раньше здесь располагалась страховая компания, здание старое, с хорошей юридической историей.

Филипп Иванович вскинул брови, а потом криво улыбнулся:

— Идеально. Теперь можно собирать необходимую информацию под вывеской геронтологического проекта. Официально — оздоровление, восстановление, долголетие. А неофициально — анализ сетей, где людей «списывают» за ненадобностью.

— Именно, — подтвердил Вальтер. — Без этого фонда нам было бы не пробиться.

Генерал перевёл взгляд на окно:

— Пока кое-где оседает пыль, у нас с вами есть шанс сыграть на другом поле.

Глава 2

Атмосферник шёл на минимальной тяге, плавно огибая ночные склоны Юры. Под нами блестели огни кантонов, будто кто-то рассыпал во тьме пригоршню крошечных монет. В кабине было тихо, только низкое гудение стабилизаторов да мягкое дыхание генерала рядом.

— Ну что скажешь, — наконец нарушил молчание Филипп Иванович, глядя вперёд, где по горизонту тянулась тонкая линия тумана. — Наш банкир Карнаух, он кто по твоему?

Я оторвал взгляд от панели связи:

— Осторожен. С виду — человек системы, но держит дистанцию и с Москвой, и с Берном. Я отметил пару деталей: когда упомянули фонд, он слегка оживился. Значит, в теме. Когда заговорили о транзите через рубль — напрягся. Значит, есть для него какой-то риск.

Генерал усмехнулся, не поворачивая головы:

— Хорошее наблюдение. А его швейцарцы?

— Его помощник — явно не из простых. Чисто говорит по-русски, но делает вид, что понимает лишь половину. А девушка-секретарь… у неё слишком хороший акцент для переводчицы. Скорее, контролёр с их стороны. Думаю, над Карнаухом стоит негласный надзор, вопрос только чей?

— Значит, действуем по схеме «тонкая паутина», — сказал генерал, глядя на зелёный отсвет приборов. — Плотное наблюдение, прослушивание, но без шума. Пусть думают, что мы и вправду из Белиза.

Я кивнул:

— «Помощник» уже повесил над Цюрихом один из зондов и с его помощью просканировал периметр их офиса. Можем установить автономные узлы наблюдения через линию электросети и вентиляцию.

— Пусть твои искины возмут под наблюдение весь штат банка…

— Понял, а контроль финансовых каналов пойдёт через снятие копий всей финансовой документации: движение сертификатов, участие в аукционах, валютные переводы. Всё — в виде статистики.

— Прекрасно, — сказал генерал спокойно. — Если Карнаух чист — выйдем на доверие. Если нет — выловим на первом всплеске. У таких всегда дрожит рука, когда начинают считать чужие деньги.

Он помолчал, потом добавил с лёгкой усталостью:

— Слушай, Костя… Этот парень не похож на случайного. Либо его поставили специально, либо он сам решил стать полезным. Проверим оба варианта.

— Тогда активирую наблюдение с прямо сейчас, пока они не разбежались из офиса. Нужен только доступ к линии их телекса.

Генерал посмотрел на экран с координатами и коротко кивнул:

— Согласен. И ещё — проследи за контактами с его швейцарскими контрагентами. Особенно если появится кто-то из старых «восходовцев». Там, говорят, остались люди с двойной бухгалтерией.

— Граждан СССР в банке всего четыре, остальные местные. Швейцарцы, как и миграционные власти других стран, где находятся советские учреждения существенно ограничили количество советских граждан в персонале и большую часть работы в банке выполняют местные.

— Приму к сведению, — ответил он.

Мы летели над ночной Женевой, и под нами отражалось в озере красное кольцо посадочных огней. В этих спокойных, почти стерильных водах таилось куда больше тайны, чем в тропических бурях над Кубой.

Генерал потянулся, откинулся в кресле и сказал уже вполголоса, почти задумчиво:

— Проверим Карнауха. Главное не спугнуть. Пусть думает, что он — наш человек. Иногда вера в доверие делает больше, чем шантаж.

Я усмехнулся:

— Как в старой шутке разведки: «Главное — не ловить рыбу. Главное — дать ей поверить, что она сама хочет на крючок».

Измайлов усмехнулся, поднял взгляд к прозрачному куполу кабины. В отражении панели мелькнуло его лицо — спокойное, но сосредоточенное.

Атмосферник плавно взял курс на север. Впереди тянулись цепи Альп — холодные, неподвижные, как секреты, которые мы собирались открыть.

* * *

Ранним утром в Овальном кабинете Белого дома, атмосфера была тревожная и наэлектризованная. За окном — осенняя прохлада, но внутри — жарко от эмоций. За столом президента собрались практически все ключевые фигуры: советник по нацбезопасности, директор ЦРУ, представитель ВМС, глава DARPA и глава проекта «Морфеус». В центре этой группы был президент США. На его столе лежала красная папка с надписью «CONFIDENTIAL — EYES ONLY».

— Итак, Джордж, — голос президента был глухой, но в нём отчетливо присутствовали стальные нотки. — Объясните мне медленно и по буквам, как, чёрт возьми, эта махина в которую мы вбухали средства наших налогоплательщиков стоимостью больше чем миллиард долларов оказалась в распоряжении Советского Союза?

Глава проекта «Морфеус», сухопарый человек в очках и с запотевшим лбом, перелистывал документы, не глядя в глаза президенту.

— Господин Президент… Мы считаем, что… в момент передачи объекта 'Морган'на автономное патрулирование, субмарина вышла из-под контроля.

— В момент чего⁈ — взорвался президент. — Вы мне это объясняете, как будто она ушла в отпуск! Подлодка, которую мы готовили к операции на Гренаде, выныривает прямо перед советским флотом! Вы в своём уме? Помимо этого пропало судно управления, набитое ценнейшим оборудованием чуть ли не всей нашей «оборонки».

Советник по национальной безопасности вмешался, стараясь вернуть тон в дипломатическое русло:

— Господин Президент, дело не в техническом сбое. Мы подозреваем утечку. Возможно — на уровне доступа к командной секции. Протоколы «Морфеуса» могли быть скомпрометированы…

* * *

— Кем? — резко. — Назовите имя. Не стройте теорий. Факты, Джон!

Резко наступила пауза, во время которой глава ЦРУ срочно начал прокашливаться.

— У нас есть основания полагать, что в этом может быть замешан Штайнер. Сотрудник DARPA, занимавшийся программированием нейросетевой логики боевого модуля. Исчез три недели назад. Перед этим был в Панаме. Возможен контакт с кубинской стороной. Или… с кем-то, кто действовал через них.

— Вы подозреваете, что этот немецкий ублюдок мог передать русским коды активации «Морфеуса»⁈ — голос президента был похож на грохот грозы.

— Не исключено. Он имел доступ к блоку привязки и управления глубинными командами. — Почти шепотом высказался DARPA-специалист.

— У нас есть хоть какая-то возможность вернуть «Морган»?

— Нет, сэр. Он уже в территориальных водах Кубы. Мы предполагаем, что его поведут к тому месту, где мы его… где мы взяли его под свой контроль более четырех лет назад. Возможно сейчас он под контролем КГБ.

— Что еще вы можете сказать?

— Анализ сигнатуры движения показывает… явное человеческое вмешательство. Им уже управляют. И это не мы…

— Значит, — подытожил президент, вставая из-за стола, — русские не просто вытащили свой беспилотник из жопы океана. Они знают, как он устроен. И у них есть к нему «ключик»…

Повисла гнетущая тишина. Она длилась ровно пять секунд, пока президент не бросил фразу, в которой прозвучал приговор:

— Если всплывёт хоть один из наших планов по Гренаде — я лично уволю каждого из вас. Без пенсий. Без побрякушек. Поняли?

И, бросив взгляд на висящую в углу карту Карибского бассейна, он добавил:

— И проверьте всё и всех. Каждого, кто знал о «Морфеусе»… Даже уборщицу и корзину в которой она выносит мусор.

* * *

Измайлов узнал о приказе срочно вылететь в Москву внезапно. Шифровка с ним пришла по закрытому каналу связи через тот же спутник, и к полудню следующего дня он уже сидел в салоне Ил-62М, вылетевшего из Гаваны с двумя «Мухами» по воротником. Остальное сопровождение («Птичка» и еще пять «Мух» были в атмосфернике, который по высокой орбите сопровождал «Шестьдесят второй».

Никто не объяснял, зачем его так срочно вызвали. Но генерал догадывался: «Морган» вышел слишком громким подарком, слишком явной пощёчиной кому-то, там на верху. И кто-то там, почувствовал, что это дело не принесёт ему плюсов в карьере, если в нем будет лежать рапорт генерала Измайлова.

В Москве встреча прошла не на Лубянке — туда бы звали не обсуждать, а указывать, а в здании на Кузнецком мосту. Это было одно из ключевых зданий Первого главного управления КГБ СССР — внешняя разведка. Оно входило в комплекс так называемого «центра внешней разведки», и являлось сейчас негласной штаб-квартирой ПГУ КГБ. Официально его не афишировали, но именно туда вызывали сотрудников КГБ, работающих по линии разведки, а также гражданских специалистов, сотрудничавших с «конторой» за границей, — особенно если вопрос касался чувствительных международных дел или технологических трофеев, как раз вроде нашего «Моргана».

Здесь был «рабочий формат», но из тех, где ошибаться нельзя категорически. В приёмной — молчаливая женщина с лицом библиотекаря. Она кивнула ему и, не поднимая головы, сказала: «Второй этаж, направо». Там уже ждали трое — два генерала и один полковник. Никто из них не представился, но опыт как говорится — не пропьешь. Есть масса признаков по которым без труда можно определить «ху из ху».

Старший начал говорить сразу, без вступлений:

— Мы внимательно ознакомились с вашим рапОртом.

«Наверняка начинал на флоте… РапОрт… Показательно…» — На автомате подумал генерал.

— В целом, изложено последовательно. Однако есть моменты, вызывающие… скажем так… определённые вопросы.

Измайлов молчал. Его научили слушать, когда говорят такими фразами.

— В частности, формулировки, касающиеся принадлежности устройства, характера обнаружения, других обстоятельств…

Самый молодой их этой троицы — полковник листал копию рапорта, помеченную красными подчеркиваниями. — И особенно вот это: «Объект, предположительно, управлялся удалённо, с использованием элементов компьютерного управления, происхождение — американское, структура — экспериментальная».

— А что не так? — спросил Измайлов ровно.

— Слишком прямолинейно, не находите, товарищ генерал? В случае, если информация всплывёт в западной прессе, этот текст станет доказательством, причем не косвенным, а прямым.

Один из генералов счел нужным вступить в разговор:

— Нас не устраивает сценарий, при котором кто-то будет тыкать пальцем и говорить, что советский флот нашел то, что не должен был терять. Что в этой истории мы — охотники за технологиями, а не суверенная держава, действующая в своей зоне ответственности.

Измайлов промолчал, глядя в окно. Потом сказал, всё так же спокойно:

— Во-первых: я в рапорте отразил правду, во-вторых: что значит «если информация всплывёт в западной прессе, этот текст станет доказательством, причем не косвенным, а прямым… "? В-третьих: что значит ваша фраза 'в этой истории мы — охотники за технологиями, а не суверенная держава, действующая в своей зоне ответственности»? Насколько я понимаю, нам удалось вернуть свое, и при этом не раскрыты наши секреты…

— В этом и проблема, — сказал полковник. — Мы просим вас… внести некоторые правки. Формулировки, которые не будут никого раздражать. Вместо «советский экспериментальный комплекс» — «неустановленный объект, обнаруженный в ходе плановых учений». Вместо «средства компьютерного управления» — «встроенные элементы автоматизации». Без догадок о ЭВМ. И конечно же без слова «Морфеус» и никаких намёков на будущие операции.

Молчание повисло в комнате. Измайлов встал.

— Я подумаю.

— Мы бы хотели видеть новый вариант в течение суток, — сказал генерал. — Не позже.

Измайлов не ответил. Выйдя из кабинета, он прошёл мимо женщины с лицом библиотекаря, спустился по лестнице и только на улице выдохнул полной грудью. Осенний московский воздух был сырой и тяжёлый. Словно весь город терпел эту тяжесть, не зная сколько это надо делать и зачем.

Оглянувшись по сторонам он принял решение пройтись — успокоиться, привести в порядок мысли, и только после этого выйти на связь с Костей через нейроинтефейс.

Через пару часов он связался с Костей и коротко пересказал суть. Без эмоций, как хирург до операции:

— Переписывать ничего не буду. Я не отступлюсь.

В трубке повисла пауза.

— Понял, товарищ генерал, — ответил Костя.

— И, Костя… — Измайлов вдруг сменил тон. — Мы с тобой оба знаем, что нашли. Пусть бумага молчит, но мы — нет.

На этом генерал связь прервал.

Глава 3

После срочного отлета генерала в Москву в доме воцарилась непривычная тишина. Суеты стало меньше, телефонные звонки стихли, а атмосфера напоминала паузу между двумя актами пьесы. Я решил не терять время и закончить возиться с машиной — то самое дело, которое давно требовало последних штрихов.

Мастерская встретила запахом масла, металла и чего-то знакомо-родного, будто я снова оказался в своем гараже в Минске. Машина в центре мастерской, с приоткрытым капотом, словно ждала финального штриха. Пару пробных поездок с карбюратором Огла показали, что система работает уже намного ровнее, мотор больше не кашляет, а наоборот тянет как надо, с очень приличной скоростью и весьма скромным расходом. Залитая литровая бутылка бензина позволила проехать расстояние как до ценьра и обратно дважды. Еще, я и ремботы доработали впуск — добавили новый фильтр и небольшой резонатор, и теперь звук был не просто громкий, а бархатный, с приятной глубиной.

В верхней точке рамы лобового стекла, в аккуратной нише, скрывался датчик дождя. Провода уходили в блок, спрятанный под приборкой. Я провёл ладонью по капоту, и в голове сразу мелькнула команда: «Включить тест». Щёлкнул реле, дворники ожили, прошлись по сухому стеклу, а складная крыша, с лёгким шорохом гидравлики, плавно раскрылась и снова легла на место. Работает.

— Вот и всё, красавица, — пробормотал я, вытирая руки тряпкой. — Теперь ты не только быстрее всех в квартале, но и умнее.

— Красавица? — раздался голос с порога.

Я обернулся — Инна стояла, облокотившись на косяк, в легком платье, волосы собраны в хвост, глаза блестят.

— Ты теперь со мной разговариваешь или с этим железным монстром? — усмехнулась она. — Больше времени проводишь в мастерской, чем с любимой женой!

— Так это ради тебя, — отозвался я, делая невинное лицо. — Чтобы возить с комфортом. Вот смотри: дождь пошёл — дворники включаются сами, крыша закрывается. Ни одна кубинская лужа не испортит тебе причёску.

Она рассмеялась и подошла ближе, проведя пальцами по крылу машины.

— Скажи честно, Костя, если бы пришлось выбирать: я или эта железка… кого бы ты оставил?

Я наклонился к ней и, стараясь скрыть улыбку, шепнул:

— Конечно тебя. Но только при условии, что ты не будешь включать фары ночью без нужды.

Инна ударила меня ладонью по плечу, а потом неожиданно прижалась к щеке, всё ещё пахнущей машинным маслом.

«Система транспорта завершена, — ровно сообщил „Друг“ в голове. — Контроль всех узлов в норме. Автомобиль интегрирован в сеть мониторинга. При необходимости — дистанционное управление доступно.»

— О, слышал? — сказал я вполголоса, но она тут же приподняла бровь:

— Опять твой невидимый комментатор?

— Ага, — ухмыльнулся я. — Теперь у нас ещё и третий совладелец машины.

Инна засмеялась, взяла меня за руку и повела к двери:

— Ладно, инженер-конструктор. Хватит на сегодня железа. Пора уделить время живому человеку.

Я оглянулся на машину — та стояла тихо, блестела под светом ламп, и казалось, что даже фары смотрят с лёгкой насмешкой: «Ага, ага, всё равно вернёшься».

* * *

Утро выдалось по-кубински шумным и липким от жары. Едва солнце показалось из-за крыши соседнего квартала, улицы уже заполнились криками торговцев, запахом жареных лепёшек и бензина, перемешанного с ароматом манго. Я завёл мотор, и салон тут же наполнился низким ровным урчанием, будто машина сама радовалась, что её наконец выпустили на свет.

Инна устроилась рядом, поправила волосы и с усмешкой посмотрела в зеркало:

— Вчера до ночи в гараже, а сегодня гордо везёшь меня на службу. Смотри, только не взлети.

Я пожал плечами, переключил передачу, и машина мягко покатила по разбитой брусчатке.

На повороте у рынка стояла компания подростков. Они враз повернули головы, один даже присвистнул:

— Oye, mira ese carro! (Эй, глянь на эту тачку!)

Я заметил, как у них загорелись глаза, словно мы проехали на космическом корабле. Кто-то даже махнул рукой, будто хотел прокатиться на капоте.

Инна рассмеялась:

— Смотри, скоро они будут просить автограф у твоей машины.

Через пару кварталов старик в выцветшей рубашке, присевший у стены, проводил нас взглядом и медленно кивнул:

— Настоящая советская техника… — сказал он больше себе, чем нам.

Я улыбнулся, не сбавляя хода. Улица гудела, пахла фруктами и бензином, но внутри машины было прохладно и тихо — словно мы двигались сквозь два разных мира.

Мы выехали на широкую улицу, и поток машин стал ощутимо плотнее. Я краем глаза заметил силуэт мужчины у газетного киоска — тот как-то слишком пристально смотрел на нас, потом что-то записал в блокнот и спрятал под газету.

«Фиксирую: интерес к транспортному средству. Сделана фотография номера, направление взгляда — на заднюю часть кузова», — спокойно сообщил «Друг».

Я сделал вид, что ничего не заметил, лишь чуть сильнее надавил на газ.

И тут небо словно порвалось. За секунду разразился настоящий тропический ливень — крупные капли забарабанили по капоту, улица потемнела, а встречные машины замигали фарами.

Щёлкнуло реле — и система сработала сама: дворники ожили, складная крыша плавно поднялась, закрывая нас от потоков воды. Салон остался сухим и тихим, лишь по стеклу струились косые потоки.

— Работает! — воскликнула Инна, радостно посмотрев вверх. — Даже волосы не успели намокнуть.

— Так и должно быть, — ответил я, но сам с улыбкой отметил, что испытание прошло идеально.

Правда, боковые зеркала тут же покрылись мутной пеленой капель, видимость резко упала. Я поморщился.

«Помощник», — сказал я вполголоса, — надо установить подогрев боковых зеркал и подключи его к датчику дождя.

«Принято. Синхронизация — десять секунд. Установка сегодня ночью в мастерской. Тестовый запуск при следующем осадке», — ответил он.

Зеркала мигнули еле заметным отблеском, от чьих-то фар.

Инна только качнула головой:

— Теперь это точно не машина, а живое существо. Осталось научить её подавать тебе кофе в дорогу.

Я засмеялся:

— Если это случится, ты меня точно бросишь.

Дождь барабанил так, что казалось — по крыше лупит целый оркестр. Дворники едва справлялись, улицу залило потоками, и ехать дальше стало рискованно. Мотор тихо урчал, а в салоне царила уютная полутьма.

— Инна, душа моя, — повернулся я к ней с загадочной улыбкой, — как думаешь, что положено инженеру-конструктору за то, что у одной сеньоры даже прическа не намокла?

Она прищурилась, сделала вид, что раздумывает, и вдруг усмехнулась:

— Думаю, награда должна быть достойная. Чтобы стимул был делать этой сеньоре приятное и дальше.

Я откинулся на спинку, и всё получилось само собой. Ливень гремел, стекла запотели, улица превратилась в аквариум, а на заднем сиденье произошло ровно то, ради чего стоило остановиться. В такие минуты машина и правда становилась живой — надежным укрытием от всего мира.

Спустя время, когда дыхание выровнялось, я коснулся панели приборов и через нейроинтерфейс отдал распоряжение:

«Помощник», зафиксируй. Доработка кондиционера: при повышенной влажности начинать нагнетать сухой тёплый воздух в салон, чтобы стекла не запотевали.

«Принято. Оптимизация займёт два часа. Тест возможен при следующем осадке», — отозвался он ровным голосом.

Я глянул на Инну, поправлявшую платье и прядь волос, и подмигнул:

«И второе. Доработать подвеску. Чтобы при некоторых… нагрузках, машина не раскачивалась.»

Словно подслушав мои мысли, Инна рассмеялась и шлёпнула меня по плечу:

— Ты неисправим. Даже после такого думаешь как конструктор.

— А ты неисправима, потому что вдохновляешь, — ответил я.

Дождь уже не лил стеной, но внутри было также тепло и спокойно. Машина, как и мы, явно запомнила этот день.

* * *

У ворот центра дежурный, в белой рубашке и выгоревшей на солнце фидедьки, с уважением посмотрел на машину, которая мягко подкатила к КПП. Он только присвистнул и, проверив документы, махнул рукой:

— Проезжайте, товарищ Борисенок. Вон как у вас техника поёт, аж караул заулыбался.

— Запиши, Инна, — сказал я, когда мы медленно ехали по аллее, — первый успех нового отдела пропаганды: сержанту понравилось, значит, дело сделано.

— Главное, чтобы генерал не узнал, как ты караул веселишь, — хмыкнула она.

У корпуса нас уже ждали. Первым навстречу выскочил радист Петька, веснушчатый, в расстёгнутой до пупа рубашке.

— Ну, Борисенок, теперь ты не только зубодёр, а ещё и шофёр! — почти выкрикнул он и с любопытством обошёл машину кругом. — Скажи честно, где украл такую красавицу?

За ним подтянулся Иванихин, но даже у него уголки губ дрогнули.

— Я думал, что у зубных техников максимум велосипед. А тут — целый лимузин. Ты, Костя, не иначе как «связи в ЦК» имеешь…

— А то, ты Дима не видел как я по вечерам в мастерской пропадаю…

— Ага… на пару с нашим генералом…

Щеглов, как всегда, не упустил момента, чтобы уколоть:

— Лично наблюдал: вчера вечером Борисенок на заднем сиденье…

— Попросишь ты у меня машину щегол!

Инна вспыхнула, но тут же парировала:

— Зато у нас всё официально: семейные отношения и испытания техники в полевых условиях. Вот вам и научный прогресс.

Смех прокатился по двору, кто-то даже хлопнул в ладоши. Я поднял руку, словно дирижёр, и закончил:

— Всё, концерт окончен. Техника в порядке, жена в порядке, теперь пора заняться вашим здоровьем. Радисты, по одному в медпункт, пока зубы не отвалились.

Мы поднялись по ступеням и вошли в прохладное помещение медпункта. Пахло йодом и табаком.

Первым сел в кресло Петька. Я надел маску, проверил инструменты и сказал:

— Открывай рот, герой автоклуба.

— А больно будет? — пробормотал он неразборчиво, глядя на бур, как на пистолет.

— Только если будешь дергаться, — ответил я и щёлкнул переключателем. — У тебя пломба откололась, вот и ноет. Сейчас поставим новую, держись.

Инна подала мне зеркальце и шприц, ловко включила свет и, видя, что пациент нервничает, подмигнула:

— Потерпи, Петька, потом будешь улыбаться, как американский киноактер.

Щёлкнула бормашина, запахло горячим эмалем. Я работал спокойно, не спеша, и через несколько минут в зубе уже сидела аккуратная пломба.

— Всё, можешь закрывать. Проверяй.

Петька смял в ладонях салфетку и, осторожно ощупав зуб языком, засиял:

— Костя, ты волшебник. Ни боли, ни дырки.

— Не я, а стоматология, — подмигнул я. — Следующий!

На кресло плюхнулся сержант с радиостанции. У него жалобы были другие — головные боли и усталость. Я подключил к его вискам небольшой блок, выглядел он как обычные датчики ЭКГ, только «Друг» внутри уже включил мягкую терапию.

— Что это за штука? — спросил сержант, морщась.

— Профилактика, — сказал я буднично. — Пять минут, и у тебя будет голова ясная, как у младенца.

— А младенец-то откуда у вас? — хмыкнул Щеглов из дверей.

Инна тут же отрезала:

— Щеглов, выйди на улицу и проверь, не протекает ли твоя крыша. У нас тут медицина, а не балаган.

Он буркнул что-то, но послушно вышел, а мы продолжили процедуру. Через пять минут сержант уже улыбался и кивал:

— Словно из головы туман выгнали. Силы вернулись.

— Значит, работает, — подвёл итог я и записал в карточку: «Профилактика — курс продолжить».

Инна тем временем аккуратно протерла приборы и приготовила новые инструменты. Она работала чётко и уверенно, и я поймал себя на мысли, что без неё всё шло бы вдвое дольше.

Мы обменялись взглядом. В её глазах было и уважение, и тихая гордость.

— Видишь, — сказала она негромко, пока я снимал перчатки, — ты не только машины оживляешь. Людям тоже силы возвращаешь.

Я усмехнулся, открыл окно, впуская запах мокрых пальм с улицы, и ответил:

— Просто делаю свою работу. А рядом со мной всегда есть лучший ассистент.

Она коснулась моей руки, и в этот момент я понял: именно такие минуты — самое настоящее счастье. Даже если вокруг — шпионские игры и чужие войны, здесь у нас была своя маленькая победа.

Когда последний пациент вышел из кабинета, и мы с Инной остались одни. Я сел на край стола, вытирая руки полотенцем, она присела рядом на кушетку.

— Слушай, — сказала она тихо, — а с какого бодуна твой Щеглов вдруг начал срываться на эти свои… «шутки ниже пояса»? Он ведь обычно интеллигентный, вежливый, даже в чём-то застенчивый.

Я пожал плечами:

— Не знаю. Может, пытается казаться своим среди молодёжи. Или думает, что так выглядит бравым спецназовцем.

Инна скривилась и поправила волосы:

— Если это его новая маска, то она ему совсем не идёт.

Я усмехнулся:

— Значит, в следующий раз получит от тебя «курс профилактики», только не медицинской, а воспитательной.

Она улыбнулась, и в глазах её сверкнул тот самый огонёк, который я любил больше всего.

Глава 4

В коридоре пахло табаком и мокрой формой — дождь всё ещё не до конца отпустил Гавану. Личный состав толпился у курилки, где обычно обсуждали футбол и последние сплетни, но теперь все разговоры сводились к одному.

— Слыхали? Генерал в Москву дернул, — сказал лейтенант-радист, зажав папиросу в зубах. — Вроде бы по «Моргану».

— Ага, проверки идут, — добавил старший лейтенант, понизив голос. — То ли комиссия, то ли спецзаседание. Всё скоро прояснится. Но раз дернули его срочно, значит, дело серьёзное.

— Вот и посмотрим, вернётся ли с новыми погонами или с седыми волосами, — усмехнулся третий.

Я прошёл мимо, будто не слышал, но уловил настроение: все ждали новостей, и это ожидание давило личному составу центра на нервы сильнее любой жары.

У крыльца штаба стоял резидент Рыжов. Лицо, как всегда, добродушное — прямо образец завхоза. Но глаза — внимательные, цепкие. Он кивнул мне и отозвал в сторону:

— Костя, держи ухо востро. — сказал он негромко. — В Гаване сейчас не всё так спокойно, как кажется. Слухи ходят, что не только американцы нос суют. Вроде и немцы отметились, и кто-то ещё. Так что смотри по сторонам, даже если едешь просто за хлебом.

Я кивнул:

— Понял, Пётр Тимофеевич. Учту.

Он задержал взгляд и неожиданно улыбнулся по-домашнему:

— Кстати… молодец. Машину отладил — ровно идёт, не кашляет, как новая. Я вчера вечером сам убедился, когда смотрел, как ты её гонял по плацу. Всё сделано с умом.

Я удивлённо приподнял бровь:

— Ну… спасибо. Стараюсь.

— А ещё, — добавил он вполголоса, — жена моя тоже заметила. Говорит: «Эта машина будто из кино». Сказала, что даже с удовольствием бы прокатилась. Так что, Костя, ты теперь не только зубы лечишь, но и сердца покоряешь.

Я рассмеялся, пытаясь скрыть лёгкое смущение:

— Передавайте ей, что катание возможно только в рамках профилактической программы.

— Уговорю, — подмигнул Рыжов. — Она у меня на профилактику согласна хоть каждый день.

Мы оба рассмеялись, и только тогда он снова принял серьёзный вид, возвращаясь к теме про осторожность.

Тут же, как по заказу, из-за угла выскочил Щеглов. Улыбка до ушей, руки в карманы, шаг пружинный. Не заметив Рыжова, он выдал:

— О, сам хозяин персоналки! — громко объявил он так, чтобы слышали все в коридоре. — Ну что, Борисенок, теперь будешь нас всех катать? Я первым записываюсь: по Гаване, по набережной, под музыку!

Кто-то прыснул от смеха, кто-то поддакнул:

— Верно, Костя, пора устраивать экскурсии.

Инна, выходя из медпункта с кипой карт, бросила на Щеглова взгляд, от которого тот сразу сбавил обороты.

— Тебе, Саша, лучше записаться в очередь на медосмотр, — сказала она сухо. — А машину Костя использует по назначению.

Щеглов поднял руки, изображая сдачу:

— Ладно-ладно, понял намёк. Но если что — я готов быть водителем на общественных началах.

Я усмехнулся и хлопнул его по плечу:

— Сначала научись шутить без намёков, а потом садись за руль.

Смех снова прокатился по коридору, но напряжение не исчезло. Оно витало в воздухе, в коротких переговорах и взглядах исподлобья. Все понимали: пока генерала нет, всё как будто зависло. А вернётся он — и станет ясно, что за игра затевается на самом деле.

* * *

На второй день пребывания генерала Измайлова в столице, ближе к полудню, в плотной тени кабинета на Кузнецком мосту трое сидели у окна, пропуская мимо ушей шум за стенами и сквозной гул новомодного кондиционера. Самый старший из них, широкоплечий, с мрачным лицом и шрамом на виске у линии брови, держал в руках отпечатанный на машинке рапорт — с грифом «секретно».

— Ну, слушайте, — произнёс он, усевшись глубже в кресло. — После встречи здесь наш объект пешком прогулялся от нашего здания по набережной, вышел к Кремлю, постоял на мосту — без сопровождения. Потом вернулся, поймал такси и поехал в свою квартиру на Гоголевском. Никого не принял, ни к кому не зашёл. Через полтора часа — на дачу в Переделкино. Переоделся, и начал работать на участке — собирать опавшую листву и жечь ее. На ночь остался там же. Ночью к нему никто не приезжал, он никуда не отлучался, по телефону ни с кем не разговаривал. Проснулся в семь ноль-ноль. Оделся, позавтракал в одиночку. Затем растопил мангал. Сейчас, по словам наблюдателя, жарит шашлык. Всё.

— Это всё? — переспросил второй, в очках с толстой оправой. — Даже от соседа не пытался связаться?

— Ни одного звонка, — покачал головой третий, полковник. — Телевизор в доме включал только чтобы посмотреть прогноз погоды. Всё чисто.

Старший из всей тройки, генерал-лейтенант медленно опустил лист на стол и принялся крутить в пальцах перьевую ручку. Секунд десять в кабинете стояла тишина.

— И вот скажите мне, братья по разуму, — наконец заговорил он с сухой усмешкой, — это кто у нас, Измайлов? Кто его крыша? Почему он может позволить себе не скрываться и всё равно оставаться вне досягаемости? Мы, значит, тут комиссию собираем, конструкторов на Кубу шлём, летаем на бортовые испытания, а он… жарит шашлык. Один.

— Может наоборот, он… приглядывает за нами, а не мы за ним? — тихо заметил полковник.

Генерал посмотрел на него поверх очков.

— Ты думаешь? Поэтому и рапорт свой написал спокойно, без помарок. Потому и в Москве ведет себя спокойно — чтоб мы тут покрутились, как тараканы под стаканом.

Он встал, подошёл к окну, отодвинул плотную портьеру и глянул вниз.

— Этот генерал — он ведь не просто ветеран нашей конторы с отличным послужным списком, — добавил он. — У него за спиной, думается мне, явно не одна башня. Я чувствую, как за ним тень стоит. Густая, старая… очень кремлёвская тень. А может, и вовсе не наша.

Он снова повернулся к остальным.

— Действуем с ним аккуратно. Пусть жарит. Пусть думает, что мы не догадываемся. Пусть даже думает, что мы проглотили весь этот «Морган». А потом… посмотрим.

Полковник чуть склонил голову:

— Прикажете усилить наблюдение?

— Не стоит, — генерал усмехнулся. — Он и так знает, что мы за ним смотрим. Просто запишите: день второй. Контакт ни с кем не установлен. Поведение — спокойное. Объект проявляет уверенность.

Он снова взял листок с рапортом, сложил его вдвое и бросил вкорзину.

— А мы пока подождём. Всё-таки шашлык — это святое. Даже у нас в разведке.

* * *

Ближе к вечеру того же дня, когда тень от крыльца дачного дома Измайлова растянулась до мангала, генерал стоял у себя в беседке с чашкой очень горячего кофе. Комары уже исчезли, воздух стал прохладнее, и в саду снова наступила тишина. Он сел в шезлонг застеленный пуховым спальником, укрылся толстым пледом, прижал пальцами виски и мысленно активировал имплант.

Еще в обед он связался с Костей напрямую и озадачил его необычной просьбой: взломать систему связи центрального аппарата КГБ и устроить неконтролируемый ребятами из ПГУ, телефонный разговор с председателем.

Костя хмыкнул, но не отказал. И вот сейчас должны были соединить…

«„Друг“ в канале, даю соединение. Код особой важности. Взлом канала — как при ЧП.» — Прозвучал голос системника в голове.

«Понял.»

«Выход на внутреннюю защищённую сеть. Маскировка — как внутри маршрута аппаратной связи „Горизонт“. Поиск абонента — Чебриков. Точка входа — под видом канала от аппарата резидентуры в ГДР.»

Прошло двадцать семь секунд.

«Соединение установлено. Председатель КГБ на связи.»

У Измайлова от волнения слегка изменился тембр голоса и сам он подался вперёд, как будто говорил по обычной линии:

— Виктор Михайлович, вечер добрый. Это генерал-майор Измайлов. Прошу простить за экстренность. Разговор — личный и строго конфиденциальный.

— Слушаю, Филипп, — голос Чебрикова был чуть напряжён, но узнаваем. — Ты где?

— На даче, в Переделкино. Ситуация нестандартная. Вопрос требует не бумаги и не аппарата. Лично. Очень прошу — подъезжайте. Только вы. Всё объясню.

— Ты ведь понимаешь, Измайлов, это… даже не по уставу.

— Понимаю. Но или мы встретимся сейчас — и вы узнаете правду от меня. Или через пару недель она прилетит с другой стороны… Уже не по вашей воле.

Пауза на том конце была тяжёлой и долгой.

— Хорошо. Жди. Через сорок минут буду.

Связь оборвалась. Измайлов откинулся в кресло, и глубоко выдохнул.

«„Друг“, канал зачистить. Следов — ноль.»

«Выполнено. Пакеты данных уничтожены, сигнатура связи эмулирована под тестовый обмен с архивом в Потсдаме.»

* * *

Ровный голос «Друга» в нейроинтерфейсе прорезал тишину:

«Зафиксированы первые сигналы активности на банковских линиях Швейцарии.»

Голос генерала ворвался в мой диалог с «Другом»:

«Конкретнее.»

«Трафик исходящих сообщений с телетайпа „Wozchod Handelsbank“ увеличился на сорок семь процентов за последние четыре часа. Два новых канала связи активированы вне рабочего времени. Один — через Лозанну, второй — по маршруту на Берн.»

«Время активности?» — уточнил я.

«С двадцати трёх тридцати до нуля сорока по местному. Пакеты данных маскируются под бухгалтерские отчёты. Внутри — шифр старого американского формата, времён 'Лугового проекта».

По связи было слышно как генерал хмыкнул и сто пудов при этом слегка усмехнулся:

«Быстро реагируют. Ещё вчера мы только зашли к ним, а уже проверяют каналы. Похоже, кто-то решил перестраховаться.»

«Или наоборот,» — сказал я. — «Передаёт отчёт туда, где его не ждут.»

«Друг» продолжил с привычной точностью:

«Также зафиксирована попытка подключения к линии внутреннего телекса фонда 'Долголетие». Доступ отклонён. Источник сигнала предположительно из офиса «Wozchod Handelsbank».

«Отлично,» — произнёс генерал, явно уже без улыбки. — «Значит, не зря ставили уши на их сеть.»

Я внес метку в журнал и тихо добавил:

«Сеть реагирует на прикосновение. Теперь можно тянуть нитку, пока не дёрнется.»

«Пусть „Друг“ наблюдает дальше,» — произнес генерал. — «Полные логи, сравнение с аукционами и сертификатами. Если движение повторится — дублировать данные на кубинский зонд.»

«Принято,» — подтвердил «Друг». — «Мониторинг активирован. Следующий отчёт — через восемь часов.»

Мы молчали. По низким облакам скользили огни Гаваны, отражаясь затем а темных окнах. Ночь была предельно спокойной, но под этой тишиной уже гудели цифровые токи — первые признаки того, что кто-то, кроме нас, начал игру.

Генерал произнёс вполголоса:

— Ну что, Костя… кажется, Восход действительно начал восходить.

Я посмотрел на голограмму, где мерцали зелёные линии связи, и ответил так же тихо:

— Главное, чтобы не оказался закатом.

* * *

Тем временем, в здании на Кузнецком мосту…

Полковник ворвался в кабинет без стука, запыхавшийся, держа в одной руке перфоленту телекса.

— Товарищ генерал-лейтенант! Сеть «Горизонт»… только что прошёл несанкционированный вызов. Адресат — председатель. Запрос с линии… ГДРовской резидентуры. Но маршрутизация нестабильная, лог цепляется за внутренние узлы, как будто…

— … как будто это подмена, — закончил за него самый старший из тройки и вскочил с кресла. — А Чебриков сейчас где?

— Отменил вечернее совещание. Сел в свою «Чайку» и выехал. По косвенной информации — в Переделкино. Встреча без сопровождения.

— В… Переделкино? — Генерал-лейтенант перевёл взгляд на остальных. — Он поехал… к Измайлову?

— Да, — подтвердил полковник. — Один. Без охраны. Сказал, личное…

В кабинете наступила мёртвая тишина.

— Вот это уже… шах и мат, — выдохнул один из сидевших.

— Нет, — покачал головой хозяин кабинета. — Это только начало партии.

Он подошёл к окну, посмотрел на вечернюю Москву и добавил:

— Кажется, мы не знаем, кто у нас на доске ферзь.

Глава 5

«Чайка» подъехала к даче Измайлова на закате. Машина остановилась у кованых ворот, из салона вышел Виктор Михайлович Чебриков — усталый, хмурый, с тяжёлым взглядом. Пока Измайлов отворял ворота, председатель тихо перебирал в голове варианты:

«Кто? Кто из моих мог протолкнуть Измайлова? Кто выстрелил через него? Первый? Второй, Девятый? Может — даже не из наших… А если вообще не из башен?..»

Его прервал голос Измайлова:

— Виктор Михайлович, рад видеть. Проходите, шашлык уже на подходе.

Они пожали руки. Без формальностей — крепко, по-стариковски. Встреча началась без охраны, без ксив и папок. Просто встретились два человека с очень большим грузом за плечами.

Минут через двадцать, на террасе в тени вечнозеленого плюща, они уже сидели за столом. Перед ними дымилась посуда с мясом, салаты, бутылка домашнего вина, запотевший графин с водкой.

— Смотрю, вроде как помолодел Филипп, или кажется?

— Есть такое…

— Поделишься секретом, а?

— А вы на Кубу прилетайте, поправим вам здоровье Виктор Михайлович, я не шучу… Сами видите результат.

Чебриков задумался, но вопрос задал другой:

— Как Жанна Михайловна?

— Жанна Михайловна держит всех в кулаке. Инна, жена одного моего… специалиста — у неё как дочка. Готовят пельмени, варят варенье, потом ругаются — как две школьницы.

Они посмеялись.

— А как ваша жена? — спросил Измайлов, наливая Чебрикову вино.

— Да старается. Правда сердце шалит в последнее время… Внуки теперь ей всё.

— Так присылайте ее ко мне на Кубу, уверен результат будет…

— Дети, внуки, шашлыки, — вздохнул Чебриков. — Вот бы всё так и было…

Наступила пауза.

— Но ведь не всё так, да? — добавил он уже жёстче, глядя Измайлову в глаза.

— Не всё, — подтвердил Измайлов. — Пойдёмте в дом. Там… тише.

Подвал под домом был вырыт и звукоизолирован самим генералом. Генератор белого шума, в корпусе старого радиоприёмника на лампах гудел пустым эфиром. На столе — только пепельница, стакан с водой и плотная папка.

— Слушай внимательно, Виктор Михайлович. Без прекрас.

Он пересказал всё. Про «Морган», всплывшего не по чьей-то воле, а по команде. Про реакцию комиссии. Про версию, которую уже готовят на Кузнецком мосту — что, мол, это передовая разработка американцев, добытая ценой героизма. И про то, что по факту это была советская разработка — засекреченная, якобы потерянная, а на самом деле украденная американцами прямо с госиспытаний в Северном Море, еще четыре года назад и перегнанная в Мексиканский Залив.

— Ушла у них, как с дачи табуретку вынесли. Во втором главке, по линии контрразведки — ни слухом, ни духом. После того, как «Шарик» пропал на испытаниях, всё списали на аварию, закопали. Кто закопал — неизвестно и непонятно. А главное, Виктор — никто не вскрыл замысел противника. Ни в Первом главке, ни в других службах. «Морган» не просто увели. Им пользовались. И мы об этом не знали четыре года!

Чебриков молча смотрел на Измайлова.

— Так что, Виктор Михалыч, у меня только один вопрос. Это всё — просто русское распи####ство? Или у нас крот? Где-то там, в командной рубке. В аналитике. В бюро. В резидентуре. Где?

Он выдохнул, подался вперёд:

— Загоризонтный радар — попытка хищения, с участием нашего полковника. Потом — «Гавиота». Теперь — «Морган». И во всех случаях, как по нотам: мы выходим на место чуть раньше, чем они. И знаешь почему?

— Потому что у вас «другой» уровень доступа, — тихо произнёс Чебриков.

— Потому что у нас в голове нет страха. Только аналитика, точный расчет и настрой на результат.

Председатель встал, подошёл к двери. Помолчал.

— Я… понимаю. Завтра соберу коллегию. Всё, что ты сказал — останется между нами. Рапорт переписывать не надо.

— Спасибо.

Чебриков повернулся.

— Но Филипп… это пока не победа. Это только начало. Начало чёртовой чистки.

Он протянул руку. Измайлов пожал её. Молча.

* * *

Утро выдалось московским до боли. Свинцовая хмарь висела над городом, как государственная тайна над личным делом. Измайлов встал ещё затемно, привычно отжался пятьдесят раз, принял душ и без суеты надел с иголочки свежий костюм, пахнущий ветивером и ментолом.

Через двадцать минут он уже сидел в «Волге», присланную комитетским гаражом. Дворники машины неспешно гоняли с лобового стекла влажный сентябрьский нонсенс, пока машина катила по Ленинградке.

В зале международных вылетов он был, как рыба в воде — деловито, без суеты, но с таким видом, будто опаздывает на заседание Политбюро.

Билет, полученный от водителя и оформленный на левую фамилию Петров, он взял в левую руку, правой поправил воротничок, бросил взгляд на серое небо сквозь стеклянную стену терминала, тихо сказал себе:

— Домой.

И двинулся на регистрацию, через зону «D». До трапа его сопровождал офицер из «семерки», и это была стандартная практика, а не пристальное внимание компании с Кузнецкого…

Рейс до Гаваны вылетел точно по расписанию — что было фирменной фишкой в «Аэрофлоте». Измайлов устроился в кресле первого ряда, сразу отверг попытки соседа из числа партийных туристов начать беседу о международной обстановке и взял в руки газету. Слева уже маячила стюардесса.

Она была из породы тех, кого в инструкциях называли «бортпроводник», но в реальности это была женщина, способная затмить собой весь салон. Белоснежная блузка, платочек под воротником, юбка, как влитая — и ноги, от которых можно было забыть, куда ты летишь.

— Товарищ Петров? — наклонилась она к нему, с улыбкой и особым блеском в глазах. — Меня предупредили. Если что — всё к вашим услугам.

— Осетрина и «Арарат», — сказал генерал с ленивым полувзглядом. — И побольше льда. В иллюминаторе — только тучи, развлекать себя больше нечем.

Она тихо расхохоталась и ушла в хвост салона, будто модель по подиуму. Через десять минут принесла поднос с идеально нарезанной рыбой, хлебом, лимоном и маленькой бутылочкой янтарного.

— Коньяк армянский. Особый. Говорят, Черчилль хвалил, — почти прошептала она, наливая.

— Черчилль бы влюбился в тебя, а не в коньяк, — не сдержался Измайлов. — Ходят обоснованные слухи, что старина Винстон был еще тот ходок… несмотря на наличие пятирых детей. И что-то мне подсказывает, что мимо вас девушка, этот толстяк ни за что бы молча не прошел…

Она ухмыльнулась, и, чуть наклонившись, прошептала одними губами:

— Рейс длительный, через восемь часов у меня пересменка, если что — я свободна до конца рейса, и в Гаване…

* * *

Незаметно наступил вечер. Гавана после дождя напоминала огромный аквариум — воздух влажный, густой, фонари отражались в лужах, а с моря тянуло свежестью и солью. Мы с Инной ехали молча, уставшие, но довольные. Машина катилось мягко, будто скользила по бархату. Ветер тёплый, а в салоне пахло манго и озоном от кондиционера.

К дому добрались, когда солнце уже садилось. На нашей террасе горел мягкий свет, и там, как всегда, царил уютный порядок, который могла навести только она — Жанна Михайловна. В белом платье, с собранными волосами, она встретила нас с тем самым выражением, от которого исчезала вся усталость.

— Наконец-то мои хорошие, — сказала она, подавая нам по бокалу свежего сока. — Идите, мойте руки, ужин уже на столе.

Мы уселись на террасе. На столе — жареные бананы, салат из авокадо, рис с креветками и неизменный кувшин с холодной водой и лаймом. Разговор шёл легко: про погоду, про последние новости и сплетни в советской колонии, про то, как «настоящие мужчины» умудряются тратить часы на карбюраторы, а не на отдых.

— Вы оба у меня, как дети, — улыбалась она, глядя то на меня, то на Инну. — Костя, ты ведь, я знаю, моего упрямца вечно заставляешь делать процедуры. А сам-то ему под стать — тоже не отдыхаешь.

— Работа, Жанна Михайловна, — развёл я руками. — Мы тут все люди подневольные.

После ужина, когда стол убрали, она вдруг замолчала, глядя на звёздное небо над пальмами. Потом обернулась ко мне, уже совсем другим голосом — мягким, чуть смущённым:

— Костя… у меня просьба. Филюша уехал, а я чувствую — организм требует того самого сеанса. Ты ведь знаешь, что я имею в виду. Сделаешь, как ему? Только недолго.

Инна подняла глаза, и в её взгляде мелькнуло понимание. Без ревности, просто лёгкая тень настороженности.

— Конечно, — ответил я спокойно. — Но всё — строго по протоколу. На террасе, чтобы воздух был. И ты, Инна, останься, ладно? На всякий случай.

— Естественно, — сказала она, и в голосе прозвучала деловая нотка, будто мы снова в медпункте.

Жанна Михайловна легла на шезлонг, укрывшись лёгким пледом. Вокруг потрескивали свечи, где-то внизу, у дороги, стрекотали кузнечики. Я подключил переносной блок, тот самый, что когда-то тестировал на генерале, проверил показатели и мягко коснулся контактов к вискам.

— Просто дышите ровно, — сказал я. — Сейчас пойдёт слабый импульс, потом станет тепло.

Она закрыла глаза, расслабилась. В лёгком освещении террасы лицо её казалось моложе, черты сгладились, дыхание стало глубже. Инна сидела чуть в стороне, с блокнотом на коленях, следила за параметрами, хотя я знал — она скорее наблюдает за мной, чем за прибором.

— Вот так, — тихо произнёс я. — Пошло.

«Ритм стабилен. Мозговая активность — в норме. Сердечный поток усилен на шесть процентов», — отчитался «Друг».

Я слегка убавил мощность, наблюдая, как кожа на лице Жанны Михайловны приобретает здоровый оттенок, и, не поднимая голоса, спросил:

— Жанна Михайловна… а можно один нескромный вопрос?

Она приоткрыла глаза, лениво улыбнулась:

— Костенька, после такой терапии можешь задавать даже два.

— Просто сегодня Рыжов, резидент, упомянул, что его жене «очень понравилась» моя машина. И… судя по интонации, она знает не только о машине.

Жанна чуть нахмурилась, потом фыркнула, откинув голову на подушку.

— Ах, это старая кашелка… да, проболталась я, — призналась она без особого раскаяния. — Представляешь, встретились мы на приёме у кубинок, она жалуется: «мой Пётр Тимофеевич всё время уставший, ничего не хочет». Ну, я и брякнула — мол, а мой, наоборот, после процедур у нашего Кости опять стал озорным и опасным, как двадцать лет назад.

Я с трудом удержался от улыбки:

— Озорным и опасным? Это вы, Жанна Михайловна, сейчас про физиологический результат или про темперамент?

— Про всё сразу, — парировала она, не открывая глаз. — У нас с Филюшей всё взаимосвязано. Но главное, Костенька, ты не бойся. Если вдруг твой Рыжов начнёт строить из себя начальство — знай: его полномочия на Филюшу и всех вас не распространяются.

— В смысле? — уточнил я, хотя ответ уже угадывался.

Жанна повернула голову, посмотрела прямо, с той фирменной смесью иронии и твёрдости, которая мгновенно напоминала, чья она жена.

— Контора у нас одна, это да, — сказала она спокойно. — Но управления разные. Мой Филюша работает по особой линии, напрямую с Центром, а ваш добрейший резидент — представитель Первого главного. У нас с ними… разные этажи ответственности. Так что пусть он себе резидентствует, где хочет, а ты, Костя, продолжай делать своё дело.

Я кивнул, делая вид, что просто фиксирую показатели прибора, а не отмечаю каждое её слово.

— Понял. Тогда работаем дальше.

— Вот и умница, — тихо ответила она и закрыла глаза. — Делай своё чудо, инженер. Я потом всё равно скажу Филюше, что я теперь тоже хожу на твои процедуры.

Инна, сидевшая чуть поодаль, притворилась, что делает запись, но уголки её губ дрогнули от улыбки.

Я лишь усмехнулся и переключил частоту на завершающий цикл. Свечи чуть дрогнули от лёгкого ветерка, и в их отблесках лицо Жанны Михайловны выглядело так, будто с неё действительно сняли пару лет усталости и пару десятков килограммов забот.

Через десять минут сеанс был завершён. Я снял контакты, помог Жанне Михайловне сесть. Она улыбнулась — в глазах свет, кожа будто зажила изнутри.

— Как же хорошо, — прошептала она. — Точно, как после Филюши. Спасибо, Костенька. Ты настоящий волшебник.

Я опустил взгляд, а Инна уже подала ей воду.

— Только не увлекайтесь, — сказала она мягко, но с лёгкой строгостью. — У волшебников тоже есть нормы нагрузки.

Жанна Михайловна засмеялась, приложила руку к щеке Инны:

— Береги его, Иннушка. Таких, как он, не делают нигде. Он у тебя фенОмен…

Ветер шевельнул занавески, где-то вдали пропел ночной петух, и стало ясно: Куба засыпает.

А у нас на террасе касы царил тот самый покой, которого так не хватает людям, живущим среди тайн и тревог.

Глава 6

Ирландию проскочили почти вслепую — заправка, технический осмотр и снова в небо.

Ночь была долгой, а сон все не шёл. Измайлов, прикинув по часам, поднялся с места и тихо направился в хвост самолёта. Там, за служебной перегородкой, на откидных креслах, дремала отдыхающая смена бортпроводников. Две девушки, укутавшись в синие теплые пледы, спали: одна — темноволосая, с резкими скулами, другая — светлая, с мягкими чертами и чуть растрепанными волосами, спадавшими на щёку. Кто-то из них тихонько посапывал.

На последнем ряду, где обычно никого не сажали, уже ждала Алена — та самая, пылкая, уверенная в себе, с дерзким взглядом. Она подняла глаза, когда генерал сел рядом. На ней не было формы — лишь светлая кофта и джинсы, и от этого она казалась совсем другой. Младше. Обычнее. Настоящее.

Измайлов тяжело вздохнул и заговорил первым:

— Алена… Я всё понимаю. Правда. Но и ты постарайся понять меня.

Она отвернулась на секунду, глядя в маленькое иллюминаторное окно, где лишь чёрная пустота неба и редкие огоньки. Потом произнесла негромко:

— Годы идут. Я не девочка уже. Хочу семью. Хочу детей, пока ещё могу.

Он медленно кивнул, не споря. Потом посмотрел прямо:

— Давай я тебя познакомлю с хорошим парнем. Перспективный, толковый. Умный, и даже симпатичный.

— Хочешь меня «пристроить», — усмехнулась она с ноткой грусти. — А мне хочется, чтобы кто-то захотел меня не потому, что я «удобная» или «в тему».

Он посмотрел в сторону спящих девушек, потом снова на неё:

— Это как раз понятно. Знаешь какая основная ошибка мужчин при знакомстве, и они об этом как правило не догадываются?

— Удивите!

— Они считают, что выбирают женщину они, а на самом деле, мы себя только предъявляем, а уж выбираете вы…

— Сами до этого додумались или подсказал кто?

— Жена, только другими словами…

— Интересно какими?..

— Все в доме решает папа, а кто будет папа — решает мама!

Алена кивнула, прижалась щекой к спинке кресла, не глядя уже в его сторону.

— Так и есть.

— Так что душа моя, посмотришь на моего парня и решишь, последнее-то слово за тобой.

— Хорошо.

— Вы где обитаете в Гаване?

— На этот раз база отдыха «Тарара», что-то в левом шасси, обнаружили в Ирландии.

— Отлично! Там тебя и найдет мой парень.

Он помолчал, потом встал, осторожно опёрся на подлокотник.

— Отдыхай. Ещё лететь долго.

— Спасибо, — её голос был чуть тише, чем прежде. — Ты хороший. Просто…

Он ничего не ответил. Лишь коснулся спинки кресла и медленно ушёл в темноту салона, где уже начинали светлеть края иллюминаторов — внизу просыпалась земля.

Что бы не откладывать дело в долгий ящик, Филипп Иванович вызвал Костю.

— Лечу назад…

— Я встречу.

— Супругу мою возьми обязательно Костя.

— Договорились.

* * *

Поздно ночью, когда дом уже погрузился в тишину, я стоял у окна, глядя на огни Гаваны. Они мерцали внизу, как тлеющие угли — город дышал жаром, выдыхал влажный воздух и не спешил засыпать. Где-то на улице гремела старая «Шеви», вдали гудела сирена портового буксира, а над крышами ползли тяжёлые облака.

«Авиарейс Москва-Гавана, на котором летит генерал Измайлов вошёл в зону возврата, — спокойно сообщил „Друг“. — Предполагаемое время прибытия в Гавану — завтра, 10:40 по местному».

Я кивнул, хотя «Друг» этого не видел.

— Понял. Значит, тихие дни закончились.

Инна вышла из ванной в халате, с мокрыми волосами и чашкой травяного чая. Улыбнулась:

— С кем опять разговариваешь?

— С тем, кто никогда не спит, — ответил я. — Генерал возвращается, завтра встречаю.

— На служебной или на нашей?

— На служебной.

Она подошла ближе, заглянула в окно, прижалась плечом.

— Знаешь, мне кажется, Жанна Михайловна после сегодняшнего вечера выглядит лет на пять моложе. Даже походка изменилась.

— Замечательная терапия, — усмехнулся я. — Думаю, организм генерала почувствует это на расстоянии. Читал в каком-то фантастическом романе… У них там, были парные корабли в далекой галактике, связь двусторонняя — если один обновился, второй уже настораживается.

Инна тихо засмеялась:

— Тогда завтра будет интересно посмотреть на генерала. Представляю, как он посмотрит на неё: «Ты что, опять влюбилась?»

— Именно, — ответил я, отставляя чашку. — И, зная Жанну, она ответит честно. Даже слишком честно.

— Опасно искренняя женщина, — сказала Инна, задумчиво глядя в темноту. — С такой, наверное, и Центр не спорит.

Я повернулся к ней, обнял за талию и шепнул с улыбкой:

— Поэтому, любимая, с такими секретами лучше молчать даже во сне. Иначе потом «товарищ майор» будет делать отчёт по нашим ночным разговорам.

— Тогда, может, научи и его спать? — усмехнулась она, касаясь моих губ. — Хочу хотя бы одну ночь без докладов.

— Попробую, — ответил я, выключая свет. — Но гарантий не даю. У него, в отличие от нас, бессонница — служебная.

За окном медленно стихал город, ветер качал пальмы, и казалось, будто сама Куба ждёт рассвета. Завтра всё снова закрутится — с приказами, сводками, тревогами.

А пока была только ночь, запах морской соли и тёплое дыхание рядом, напоминание о том, ради чего стоило держать удар в любых бурях.

* * *

Цюрих жил своей размеренной жизнью — кофе, часы и точность до секунды. В маленьком ресторанчике на Нидердорфштрассе, где пахло обжаренным хлебом и свежим базиликом, Вальтер Мюллер сидел за угловым столом. За окном тянулся поток деловых костюмов и велосипедов — обычное швейцарское утро.

Но это для него был уже обед: местное время — 12:10, а в Гаване — шесть утра, правда где сейчас находятся Тино и Коста Вальтер не знал. Как не знал, что там только начинали готовить кофе, здесь же фонд «Долголетие» уже крутил через свои счета миллионы.

Вальтер, аккуратный, выглаженный, как банковская ведомость, раскрыл папку. На лице — удовлетворение и осторожность одновременно. Для маскировки коммуникатора, он попросил принести ему за столик телефон.

— Господа, — начал он негромко, — третий аукцион прошёл спокойно. Предметы антиквариата ушли. Оба покупателя выкупили свои лоты по заранее согласованной цене. Никаких внешних вмешательств.

Он сделал паузу, глотнул воды, и добавил, уже с лёгкой улыбкой:

— На счет фонда поступило почти полмиллиона швейцарских франков. Представитель Катара снова проявил интерес — ведём переговоры.

Вальтер листнул отчёт, достал из папки узкий конверт и положил его на стол.

— Ещё одна деталь, — сказал он. — Обмен в «Восходе» прошёл успешно. Франки переведены в мелкие доллары — номиналы по одному и пять. Всё лично, никаких внешних следов.

Он чуть понизил голос, хотя рядом никого не было:

— Каждый день я забираю из ячейки ровно десять тысяч листов. Не больше. Счёт идёт на купюры, не на суммы. Пакеты мелкие, по сто штук, запечатаны в банке, без отметок происхождения. После — в условленное место, как мы и оговаривали.

Я приподнял бровь:

«Рискованно возить лично.»

— Потому и мелкими партиями, — ответил Вальтер спокойно. — Контроль за движением купюр отсутствует, а транспортировка на уровне частного лица не вызывает вопросов.

Я посмотрел на него внимательнее:

«Место передачи то же?»

— Да, — кивнул он. — Старый сарай у озера. Там тихо, а персонал считает, что это склад яхтенного клуба. Никто не интересуется, что лежит в контейнере.

Снова хмыкнул, и произнёс:

«Главное, чтобы не заинтересовались те, кто слишком любит считать чужие деньги. Молодец Вальтер. Держите темп, но без показухи. Пусть всё выглядит как обычная банковская рутина.»

Едва Вальтер замолчал, на экране связи вспыхнул индикатор активности — подключился «Друг». Голос его прозвучал ровно и безэмоционально, но в словах чувствовалась уверенность:

«Подтверждаю. Первые партии однодолларовых купюр успешно получены. Транспортировка выполнена по скрытому каналу через северный коридор. Груз доставлен на орбиту без потерь.»

Чуть приподняв подбородок, взглядом дал знак продолжать.

«Купюры прошли фазу репликации,» — продолжал «Друг». — «Бумага идентична оригиналу, водяные знаки восстановлены с точностью до микрослоя. Серии изменены в пределах статистического допуска, что исключает массовое совпадение.»

Я тихо присвистнул, глядя на цифры на панели.

«Значит, орбитальный печатный блок справляется с поставленной задачей?»

«Именно,» — ответил «Друг». — «Перепечатанные доллары уже готовы к следующей операции. Целевое назначение — сделка по закупке двадцати тысяч крюгерандов через посредников в Южной Африке. Расчётная дата проведения трансфера— через сорок восемь часов.»

«Двадцать тысяч золотых монет… значит, начинаем работать по-взрослому. Орбитальный сектор готов к продолжению цикла?»

«Да,» — ответил «Друг».

«Отлично. Пусть орбитальный блок работает в автономном режиме. А мы подготовим наземную часть сделки. Слишком много глаз вокруг.»

Я кивнул, вытянувшись в постели.

«Хорошее начало. Главное — не шуметь. Пусть фонд растёт естественно, как сад. Без чудес и сенсаций.»

— Согласен, — сказал Вальтер. — Любое резкое движение сейчас привлечёт ненужное внимание.

Вальтер осторожно поправил очки.

Я посмотрел на спящую жену:

«Идеально. Теперь можно собирать информацию о наших покупателях не вызывая особых подозрений. Никто и не подумает, что за нашим интересом прячется анализ финансовых сетей.»

Было отчетливо слышно как Вальтер усмехнулся, медленно размешивая ложечкой кофе.

— Прекрасно сказано, Коста.

Я видел как Вальтер чуть улыбнулся — осторожно, как швейцарец, которому чужие иронии кажутся экзотикой. Сопровождавшая его одна из «Мух» давала прекрасную картинку.

— Тогда, господа, я должен вас предупредить. Уже появились первые запросы на проверку происхождения капитала фонда. Пока от формальных структур — комиссия по прозрачности. Проявили интерес и пара журналистов. Но это только начало.

«Пусть проверяют, — спокойно сказал я. — Чем больше проверок, тем чище мы выглядим. Главное — чтобы документы были безукоризненны.»

И добавил:

«Чем больше бумаги — тем чище задница.»

Вальтер заржал…

«Друг» в это время тихо озвучил новое сообщение:

«Отмечены три новых запроса к банковским архивам по линии фонда. Источники — Цюрих, Берн, Базель. Вероятно, анализируют полученные переводы от частных лиц.»

Я коснулся уха, и не меняя выражения лица, добавил:

«Что ж, Вальтер, значит, фонд действительно живёт. А живых всегда проверяют.»

Вальтер собрал бумаги, аккуратно застегнул папку и посмотрел в сторону официанта поверх очков:

— Тогда я начну готовить Следующий аукцион. Темы — минералы, редкие породы дерева и медицинские артефакты. Всё законно, всё красиво.

За окном пробило полдень. Город шёл своим чередом — точный, чистый, нейтральный. А где-то там, за океаном, Гавана только просыпалась. На её рассвете уже отражались наши обеды, наши сделки и чьи-то попытки вычислить, кто же на самом деле управляет фондом «Долголетие».

* * *

Когда в иллюминаторе показались зелёные переливы Карибского моря, Измайлов только усмехнулся:

— Дома, чёрт побери…

В аэропорту Хосе Марти было тепло и пахло тропиками. И тут он через иллюминатор увидел знакомые фигуры — кожаная куртка, светлая рубашка, улыбка до ушей. Костя стоял, опершись о дверцу служебной машины и ждал. А рядом с ним невероятно привлекательная, с чуть ироничной полуулыбкой, в платье из тончайшего lino супруга генерала.

Пассажиры вставали, доставали сумки, кто-то потягивался, кто-то уже суетливо выстраивался в очередь к выходу.

У трапа, в зоне выхода, стояла Алена. Уже снова в форме, строгая, собранная — как будто и не было ночного разговора в хвосте самолета. Только глаза всё ещё выдавали усталость и что-то другое — несказанное.

Генерал подошёл к ней не спеша.

Измайлов кивнул на встречающих его, коротко, почти незаметно:

— Моя жена.

Алена, не ожидавшая, резко подняла взгляд.

— Очень хорошо выглядит, и самое главное молодо…

— Этой «молодушке» скоро будет шестьдесят.

На её лице промелькнула целая гамма — удивление, укол женской зависти, короткая вспышка почти ненависти и снова — безупречная профессиональная маска.

— Завидую, — произнесла она честно, с почти незаметной улыбкой и чуть сжатыми губами.

Он ответил только лёгким движением бровей — вроде бы и всё сказал, но не произнес ни слова.

Алена отступила на шаг, пропуская его к выходу. А потом осталась стоять у трапа, глядя, как под колёсами самолёта формируется тень нового утра.

Генерал сошёл с трапа не спеша, с портфелем в руке, по давней привычке, взглядом просеевая встречающих. Аэродром в Гаване встретил тёплым, густым воздухом, который сразу нырнул в лёгкие, будто кто-то щедро плеснул тропического рома в глотку свежего утра.

— Здравия желаю, товарищ генерал! — весело сказал Костя. — Добро пожаловать обратно в реальность.

— Чёрт возьми, Борисенок, ты бы ещё с барабанами вышел встречать.

— Мы подумали, что после «Арарата» и осетрины — только так, — хмыкнул Костя. — Машина вон там, всё готово.

— Пойдём — Жанна Михайловна взяла мужа под руку, — тебя на кухне ждут манго и кофе, по новым рецептам…

Они направились к выезду, где машина ждала под пальмами. За спиной осталась очередь прилетевших, кубинцы в белых рубашках и пара заспанных туристов.

* * *

Дом генерала встретил мягким светом, запахом жареных бананов и чем-то уютным, семейным, что никак не вязалось с подковерными интригами большого мира. Пока он переодивался и принимал дущ с дороги, на террасе, в плетёных креслах, уже сидели Инна и Жанна Михайловна. На столе стояли чайник, пара бутылочек чего-то домашнего и тарелка с закуской — кольца кальмаров, жареный сыр, гуакамоле и тонкие хлебцы.

Измайлов сбросил пиджак, прошёлся в сторону коридора и вернулся с коробкой под мышкой.

— Жанна, это тебе, — сказал он, передавая супруге аккуратно запакованный свёрток. — Из Москвы. Говорят, лучшее платье этого сезона.

— Ты у меня лучший сезон, — засмеялась она, принимая подарок.

— Инна, Костя, не обижайтесь — для вас тоже кое-что есть.

Он вытащил вторую коробку — там оказался японский набор стоматологических инструментов, новенький, хромированный, с гравировкой.

— Это чтоб ты, Костя, знал: если уж лечить зубы врагам, то по высшему разряду, — усмехнулся генерал.

— А это тебе, Инна, — ещё один, поменьше свёрток — белоснежный медицинский халат с вышитой эмблемой. — Не знаю, будет ли как в Париже, но в Гаване точно ты будешь самой стильной студенткой и фельдшерицей.

Женщины засмеялись, благодарили, а Измайлов сел поудобнее, налил себе и Косте по стопке и стал серьёзен.

— Может быть, скоро будем принимать важных гостей, — начал он, глядя в стакан. — Говорят, Чебриков подумывает о том, чтобы прилететь сам. Или жену прислать. Официально — поправить здоровье. Неофициально — убедиться, что мы не свихнулись с этим вашим космосом и ползучими буями.

«Хотя, что-то мне подсказывает, что все будет по факту наоборот».

Глава 7

Отдав должное гастрономии, мужчины вышли на террасу.

— Хорошо бы заранее подготовить вариант сканирования кабеля с Гуантанамо, что бы было чем блеснуть перед Председателем…

— Уже думал Филипп Иванович. Сканер, что сделали на орбите. замаскирован под вулканический камень. Поставим его на дно, в одной из подобранных расщелин. Как раз там проходит кабель.

— Дело не сорвётся? — спросил Измайлов.

— Не должно. Сканер автономный, питается от ядерной батареи, рассчитанной на пятьдесят лет, работает дистанционно и круглосуточно. Связь через зонд, выходящий по ночам в верхние слои атмосферы. «Друг» подберёт момент, когда в этом секторе минимум спутников.

— Ловко… — генерал приподнял брови. — Только установку сделаем без шума. Может, ночью, под видом рыбалки. Или вместе с осмотром берега после шторма.

— Есть ещё одна идея, — добавил Костя. — Если зонд засечёт передачу по кабелю, сканер начнёт запись за 15 секунд до сигнала и 30 секунд после. Будет больше шансов уловить контекст.

Измайлов помолчал.

— Вот за что я тебя ценю, Борисенок. Не только за руки золотые, но и за мозги…

Гости ушли, Жанна принесла кофе. Вечер медленно перетекал в ночь. Лёгкий бриз качал листву манговых деревьев, где в тени уже стоял дрон под маскировкой.

Мир готовился ко сну. Но не эти люди. У них впереди была работа. И кое-что ещё поважнее — план по раскрытию одной из самых тихих, но опасных нитей холодной войны.

* * *

Жанна Михайловна переодевалась в ванной, а Измайлов уже лежал в постели, не раздеваясь до конца, с бокалом — остатками домашнего вина из кубка, который был когда-то подарком от коллег из ГДР. Он не пил — глядел в потолок, слушая, как шумит ночная Куба за окнами.

Дверь ванной щёлкнула.

— А что это была за стюардесса, с которой ты так… мило переговаривался на выходе из самолета? — спокойно, без ревности, но с интересом спросила Жанна, вытирая волосы полотенцем.

Измайлов усмехнулся.

— Алена. Хорошая девочка, упрямая. Сейчас вот летает — Гавана, Ла-Пас, Каракас.

Жанна подошла ближе, бросила полотенце на спинку кресла, и, уже расстёгивая халат, спросила:

— И что, хорошая девочка тебе глазки строит?

— Она… хочет жизни, семью, своих детей. А я… я ей не могу этого всего дать…

— Но разговаривал ты с ней очень даже мило…

Он повернулся к ней, посмотрел внимательно. Жанна уже стояла в кружевном белье, с той самой осанкой, от которой когда-то у него по коже шёл ток.

— Ревнуешь?

— Нет. Просто думаю. У тебя в голосе была нежность. А это — редкость. Даже для тебя.

— У нас с тобой нежность всегда была другая. Без слов. Глубже. А с этой девочкой… Я ей как отец, точнее как дед. У меня же нет внучки?

Он молчал. Потом произнёс:

— Хочешь честно?

— Конечно…

— Я тобой хвастался, как пацан.

— Неожиданно… а ты друг мой милый не врешь?

Он встал. Подошёл. Положил руки ей на талию.

— Ты — мой самый любимый человечек. Единственный. Единственная. Та, которая знает, где у меня болит, даже когда я не показываю.

Жанна улыбнулась, обняла его за шею, шепнула на ухо:

— Тогда прикажи мне.

Он поднял брови.

— Что?

— Прикажи, товарищ пассажир. Я — стюардесса. Вы — спецпассажир с особым заданием. Строгий, молчаливый. Устали от долгого полёта, от людей, от системы. Я приношу вам воду… а вы просите остаться.

Он выдохнул.

— Жанна…

— У нас всё под контролем. Мы дома. Мы можем играть, Филюша…

И он не смог устоять. Он знал: сейчас будет не просто ночь. Будет выдох всего, что копилось неделями. Тревог, перелётов, ответственности, боли в поджелудочной, которой давно пора заняться. Он подхватил её, как в молодости, положил на кровать и, отстёгивая пуговицы, прошептал:

— Тогда снимите форму, товарищ стюардесса.

— У меня под формой — только ремень безопасности.

То, что было дальше, было и игрой и страстью, в которой не было ни границ, ни времени. Он приказывал — она подчинилась. Она сопротивлялась — он доминировал. Грудь её пылала от его ладоней, зубы касались шеи, он крепко держал запястья, но всё — с тем знанием, как далеко можно зайти, чтобы не сломать. Чтобы сделать только жарче.

Когда всё закончилось — не сразу, и не быстро — Жанна лежала на груди мужа, выдыхая неровно, с лёгкой дрожью в ногах.

— Ну что, командир, — сказала она уже хриплым голосом. — Летать будем и дальше?

— Пока не сядем на вечную стоянку, — ответил он. — Но я пока даже не включал аварийные огни.

Они рассмеялись. И за окном, над Гаваной, стало совсем тихо.

Утром генерал долго смотрел в зеркало, вглядываясь в лицо, которое выглядело как после бани, свадьбы и победы на чемпионате по борьбе сразу.

Жанна прошла мимо с чашкой кофе и совершенно спокойно произнесла:

— Привыкай. Я теперь молодая. И вообще — ты у меня ещё ого-го! Особенно вот так… после полуночи…

* * *

Утро в медпункте началось спокойно. Инна ушла на приём в соседний кабинет, а я пил чёрный, крепкий как курсовая у медбрата, кофе и перебирал отчёты. В дверь кабинета раздался осторожный стук, и она тут же открылась. В проеме стоял Измайлов, в белой гуаябере навыпуск, с папкой в руках.

— Здорово, зубодёр. Я якобы на плановый осмотр, если кто спросит, — бросил он, кивая в сторону двери.

— Ну что ж, присаживайтесь, пациент, — ухмыльнулся я, доставая чистую карту и делая пометку: «осмотр — внеочередной».

Он молча опустился на стул, положил папку на стол.

— Ложитесь, товарищ генерал, — сказал я, облокотившись на дверной косяк. — Постелил вам свеженькое, хрустящее.

— Костя, ты же зубной техник, какого хрена ты теперь ещё и массажист с уклоном в космическую медицину? — бурчал он, укладываясь на кушетку. — У меня после тебя, понимаешь, молодая жена на стенку лезет, а я уже в окно смотреть начал — не выносит организм таких нагрузок.

— Так я же обещал «мягкое омоложение», не «монахом сделаю». Тут уж извините. Нормальная регенерация, чистка сосудов, немного тонуса — и вот вы уже почти как кандидат в олимпийскую сборную.

— Кандидат, блин… после тебя и в пионеры страшно. Жена третий день улыбается, как в кино про любовь. Соседка уже намёки делает. Я вообще жить хотел спокойно — под пальмами, с ромом, книжкой и остеохондрозом!

Я включил прибор, дотронулся до генерала и кивнул:

— Всё, пошёл процесс. Сейчас только не вставайте, пока пульсации не пройдут. А то опять будет, как в прошлый раз — в коридоре «кубанская казачка» с демонстрацией.

— Да-да, — ворчал он, закрывая глаза. — Самое обидное, что работало всё… как часы. Даже страшно, что в следующий раз сработает ещё лучше.

— Тогда рекомендую вам записаться к себе на повторный приём. Ну или сразу на Кубок по латине. У нас тут сальса… очень бодрит.

— Борисенок, если ты мне к следующему разу хвост отрастишь, я тебя сам в Лубянку сдам, под грифом «чудо советской биомедицины»!

Мы оба рассмеялись, и я чуть добавил мощности на резонансной частоте, чтобы до вечера у генерала была ясная голова, крепкая спина и… лёгкий блеск в глазах.

* * *

— Всё, отдыхайте. Запись следующая — завтра, в то же время. И скажите жене, чтобы халат в клеточку больше не надевала.

— А что с халатом?

— Ммм… генералу сложно сосредоточиться на терапии, когда всё внимание сосредоточено… в других местах.

Он снова рассмеялся, встал, хлопнул меня по плечу:

— Ладно, доктор. Только учти — я тебя запишу в свой персональный список, с формулировкой. «медик-волшебник». — и уже абсолютно серьезно добавил:

— «Помощник» передал всё?

— До последнего винтика. Сканер готов, обшит «кожухом» из серого базальта, внешне — валун, как у дороги. Внутри — полный набор: приёмник, шифратор, буферный блок и датчики активности кабеля. Передача — только по лазерному лучу на зонд.

— Кабель живой?

— Да. Проверили ночью. Сигнал идёт. Это не резерв, а рабочий канал между Гуантанамо и узлом в Джексонвилле. Причём по нему гонят не только служебку, но и каналы АНБ. Установим — будем знать, кто с кем и о чём.

Измайлов вздохнул, растирая переносицу.

— Надо ставить. Быстро и тихо. Кубинцы выделяют группу, «камень» — у тебя. Когда?

— Ночью через три дня. Будет облачность, без луны. Мы засечём их дежурный патруль, подстроим «нештатку» — отключим наружный датчик теплового потока. Группа быстро вброд, на точку, ставит, маскирует. Через 60 секунд — уход. Всё.

Филипп Иванович кивнул.

— В эту игру мы должны играть только белыми. И на опережение. Всё, что нужно — сделай. И чтоб из них никто не догадался, что у него под брюхом ухо выросло.

Генерал встал, поправил рубашку и направился к двери, уже на ходу бросив:

— Кстати, жена просила передать: ужин у нас на касе, не отвертишься. Со всеми прибамбасами. Жанна обещала пельмени. Настоящие.

— Я уже боюсь её пельменей, — отозвался я, — они вызывают привыкание.

— А ты всё равно приходи. Скончаешься — хотя бы дома.

Дверь за ним закрылась, а я поймал себя на мысли: вот такие разговоры у нас и называются «служебное взаимодействие».

* * *

Утро в Цюрихе выдалось безмятежным — ровный свет на мраморных фасадах, запах свежеобжаренного кофе и спокойствие, которое могли позволить себе только те, кто уверен в стабильности банковских счетов. Но внутри «Wozchod Handelsbank» всё кипело.

В два часа ночи поступил экстренныйсигналот «Друга».

— Костя, — прозвучало у меня в голове, — выявлены расхождения в бухучёте банка. Несоответствие в отчётных документах на сумму один миллион пятьсот сорок две тысячи франков. Данные дублируются с разных документах, и обновляются в разное время.

«Началось,» — произнёс я. — «Пробоина изнутри.»

Пока сотрудники банка пыталась понять, что происходит, наши дроны-наблюдатели уже передали визуальные данные. В кабинете главного дилера Вальтера Петерханса, царил образцовый порядок: ровные стопки бумаг, запертый сейф, фотографии семьи. Только один ящик оказался заперт на дополнительный замок. Дрон — самая маленькая «Муха» смогла проникнуть внутрь.

Там она нашла флакончик с мутной жидкостью и едва заметным следом от нее на горлышке.

Она взяла пробу. Данные экспересс-анализа показали, что это симпатические чернила. Старый разведывательный инструмент, но этот факт был слишком точным, чтобы быть просто курьёзом.

«Не похоже на коллекционера,» — заметил я. — «Чернила свежие, производство не позднее двух месяцев.»

«Друг» хмыкнул:

«Значит, писали недавно. И явно не любовные письма.»

Проверка бухгалтерских книг подтвердила подозрения: дилер вел два учёта одновременно — один официальный, другой, скрытый под слоем «корректирующих ведомостей». Финансовые потоки маскировались как технические расходы по валютным операциям с несколькими внешними клиентами.

Самое неприятное для Карнауха — всё выглядело законно. До тех пор, пока не обнаружилось, что подписи на ряде документов принадлежат не ему, а человеку по имени Вальтер Петерханс, швейцарскому дилеру, известному в узких кругах за «серые» схемы с конверсией наличности и подменой активов.

«Петерханс…» — протянул я, глядя в окно. — «Этот тип мелькал пару лет назад в другом банке, и вместо него был валютным дилером был француз Труан (переводится, кстати, 'прохиндей»). В конце концов, он начал оправдывать свою фамилию, проводя хитрые операции, и швейцарский адвокат вовремя их раскрыл. Были еще два дилера: хитроватый итальянец Микаэли Фабрикоторе (его до этого выгнали из «Свисс банка Крпорейшн») и Уве Майер. он курирует валютные обмены через Берн.

«Совпадение?» — спросил я сам себя, хотя ответ был очевиден.

— На этой планете совпадений не бывает, — отрезал «Друг». — Американцы создают заговоры с той же аккуратностью, с какой ваши предки смазывали часы.

Дальше всё пошло быстро. Дополнительная проверка подтвердила: с самого начала этих махинаций велась «двойная» бухгалтерия. На одних бумагах отражались реальные поступления, на других — фиктивные потери, прикрытые кодами внутреннего резерва. В итоге банк формально сам себя «обокрал» на полтора миллиона франков.

— Умышленный убыток, — подвёл я итог. — Отвлекающий манёвр. Кто-то готовит платформу для банкротства банка.

«Ищи кому выгодно!», — так говорили еще в древнем Риме. — «Карнаух не дурак, он не стал бы палиться таким примитивом. Значит, работает против него кто-то рядом, но не под его контролем.» — На пару со мной рассуждал «Друг».

«Друг» вывел через нейроинтерфейс имя Петерханса, связанное с серией операций через валютную биржу.

«Есть вероятность, что часть средств ушла на покупку активов подставных компаний, зарегистрированных на юге США,» — сообщил он. — «Трассировка продолжается.»

Я перевёл взгляд на потолок спальни.

«Что прикажете делать медик-навигатор второго ранга?»

Я не спешил с ответом. Медленно взял с прикроватной тумбочки часы, Взъерошил волосы и сказал спокойно, почти задумчиво:

«Поставь тотальное наблюдение на Петерханса. Пусть „Друг“ прослушает его каналы и проверит, не всплывает ли он рядом с Карнаухом. А с бухгалтером позже поговорим лично.»

«А он заговорит?»

«Мы точно узнаем, кому он пишет невидимыми чернилами в банковских стенах,» — сказал я. — «А если нет — пусть испарится так же тихо, как его симпатические записи.»

Глава 8

Я стоял у стола, заставленного инструментами, и смотрел на блестящий, почти игрушечный «камень», в который была встроена начинка, способная выловить даже шёпот в кабеле связи. «Помощник» тщательно подогнал форму, текстуру и даже микроцарапины, чтобы тот идеально сливался с остальной прибрежной каменной россыпью.

— Ну что, красавец, — пробормотал я, беря сканер в руки. — Завтра ты станешь частью подводного ландшафта. А заодно — страшным сном всего АНБ.

«Друг» отозвался негромко, но с лёгким оттенком удовлетворения:

«Модуль завершён. Внутри — спектральный анализатор, буферная память на 128 часов записи, система сжатия потока, энергоячейка на шестьсот месяцев работы и передатчик узконаправленного типа на частоте, имитирующей шум биологических объектов.»

«Это значит, его не услышат?»

«Это значит, что даже если услышат — решат, что это киты переговариваются.»

Я усмехнулся.

«А как будет крепиться к кабелю?»

«Электромагнитные лапки, с обратным притяжением и адаптацией под форму. Минимум следов. Внешне будет выглядеть, как будто кабель лежит на камне. Установка — через подводного дрона.»

В это время в помещение вошёл генерал. Он молча осмотрел макет камня, взял его в руки, постучал пальцем, молча кивнул.

— Завтра утром дрон доставит камень в заданную точку. Будем работать «по-тихому».

— И это хорошо. А то скоро даже пальму посадить нельзя — это ваша антенна засечет…

Он аккуратно положил «камень» обратно, уселся в кресло и выдохнул:

— Знаешь, Костя, я в этой жизни многое видел. Но чтобы вот так, — он махнул рукой в сторону оборудования, — слушать их через собственный кабель… Элегантно.

— Главное — чтобы вовремя подключились.

«Друг» тут же выдал:

«Планируемая установка — в 4:20 утра. В 4:27 начинается короткий тестовый обмен между Гуантанамо и Флоридой. Идеальный момент.»

Генерал встал и поправил рубашку:

— Хорошо. В 4:30 хочу видеть первую порцию американских секретов. С кофе.

— С сахаром? — уточнил я.

— С чувством глубокого удовлетворения, — бросил он через плечо.

Мы продолжали сидеть на террасе, готовый к работе сканер уже лежал в ящике под замком, как будто обычный камень после прогулки у моря. Генерал молчал, перекатывал в ладонях чашку с крепким кофе.

— С установкой понятно, — сказал он наконец. — Кабель будет под контролем. А дальше? Оставим «камень» тут навечно?

Я пожал плечами:

— Автономность позволяет. Пятьдесят лет работы без вмешательства. Тут «Помощник» подал идею. После выполнения миссии по установке сканера, дрон переправить…

— Куда? — прищурился Филипп Иванович.

— В Балтийское море. Там на прибрежном шельфе залежи белого янтаря. Чистейшие. Никем толком не тронутые. Дрон может аккуратно поднять куски, никем не замеченный.

Генерал хмыкнул, сделал глоток:

— И что нам янтарь? На сувениры?

Я улыбнулся, качнув головой:

— Не только. Белый янтарь работает как проводник, усиливает обменные процессы. Из него можно сделать тонкие пластины, а из них простыни, жилетки, апликаторы… Они поднимут тонус организма без всякой химии. Это будет наш запас прочности для команды. И прикрытие: медицинские изделия, полезные для здоровья.

— Значит, пока «камень» работает у янки на кабеле, а мы будем повышать себе тонус и возможности организма? — генерал откинулся в кресле и даже усмехнулся. — Хорошая трансформация.

— Рыцари Ливонского Ордена перед битвой толкли янтарь в ступе и пили его с водой. Это придавало им дополнительную силу и выносливость. К тому же, — добавил я, — лишний янтарь можно пустить через фонд «Долголетие». На аукционах это пойдёт за редкость.

Он кивнул уже намного серьёзнее, убрал чашку и сказал уже тоном приказа:

— Решено. После установки — перегон на север. Под контролем «Друга» и с прикрытием со стороны Вальтера. Янтарь нам пригодится, Борисёнок. И для дела, и для жизни.

Мы переглянулись. Ночь шумела за окнами, но в голове уже складывался новый маршрут — от тропического кабеля к холодному морю, где среди скал и тумана ждали древние запасы силы.

* * *

На побережье ещё не рассвело, но дышалось легко и вкусно — как будто вся тропическая ночь разлила по воздуху густой сироп из манго, соли и свежей морской воды. На сером песке стояли мы вдвоём — я и генерал Измайлов. «Птичка», наш верный летающий птиц под прикрытием, уже кружила высоко над заливом, проверяя чистоту района. Никого. Даже рыба решила поспать.

— Ну что, пускаем зверушку? — спросил генерал, закуривая сигару и хитро кося глазом на дрон, — Или ещё по душам поболтаем?

— Да не… потом поболтаем. Сейчас пусть работает, — сказал я, и мысленно дал команду «Помощнику».

На экране появилась зелёная метка: зона кабеля подтверждена, Специальный дрон из комплекта атмосферника, и приспособленный для работы под водой на небольших глубинах без всплеска ушел на глубину. Под брюхом у него — наш «камень». Точнее, устройство, внешне замаскированное под камень — гениальное творение орбитального искина, собранное из инженерной смеси космических технологий и самой продвинутой элементной базы 80-х, Такой себе гибрид. Подойдя к точке установки, «Дельфин» — так его мы назвали и запрограммировали, выпустил буй с антенной, соединенный с ним оптоволокном для передачи трансляции.

Когда он вложил сканер под кабель, я почувствовал, как по коже пробежал мурашечный ток. Вот теперь они заговорят.

Сканер защёлкнулся на оплетке подводной линии, и «Помощник» подтвердил:

«Установка завершена. Начало приёма данных через 42 секунды».

— Шепни ему, чтобы ничего там не сжёг, — буркнул генерал.

— Скажите спасибо Филипп Иванович, что в сканер жабу не запихали. Представляешь, такой сидит на кабеле и квакает в эфир…

— Слушай, а неплохая маскировка, — фыркнул генерал. — В следующий раз так и сделаем. Только пусть кваканье шифрует.

Я хихикнул в кулак.

Через пару минут в наших головах развернулась голограмма. «Друг» первым подал голос:

«Приём установлен. Перехват. Передача между узлом ВМБ Гуантанамо и спутниковой ретрансляцией. Обнаружено ключевое слово: „Марлин“. Сообщение зашифровано, начало расшифровки…»

Мы молчали.

«Сообщение: „Марлин-3 перемещён. Канал установлен. Протокол M-117. Передача данных дважды в сутки. Объект: сектор 'Charlie-Five“.»

Генерал поднял бровь:

— Кто у нас из рыболовов знает, что за «Марлин-3»?

— Может, дрон. Может, буй. Может, подводный крот с антеннами… — я пожал плечами. — Но не рыба, точно.

* * *

— Надо связаться с моряками, пусть пробьют по своим базам — у них бывали такие обозначения?

— Уже, товарищ генерал.

— Кстати, Костя, — продолжил Измайлов, — ты же умеешь не только слушать, но и… немного говорить?

— Подкинуть дезы в эфир? Ну… если аккуратно и в нужный момент, то можно.

Он встал, отряхнул руки от песка.

— Не сейчас. Сейчас просто слушай. А вот когда они поверят, что это канал для связи — подкинь что-нибудь… чтобы они побежали искать. В заливе с акулами, желательно.

— Может, «Марлин-4 активирован. Объект в секторе Bravo-Two»? — предложил я.

— Да, и не забудь приписку: «Обратный отсчёт начат». Они ж обожают такие формулировки.

Я снова прыснул.

— Вот ты смеёшься, — подмигнул мне Измайлов, — а у этих перцев все процессы автоматизированы. Стоит им воспринять такой сигнал всерьёз — и пойдут гонять свои лодки по всему Карибскому бассейну. Главное — подкидывай аккуратно. И с интервалом. Чтобы было похоже на настоящую боевую сеть.

— А если на крючок попадётся их агент в Гаване? — предположил я. — Вдруг кто-то тут связан с этим каналом?

— Вот тогда, Костя, ты и узнаешь. Прямо изнутри. Это ж тебе не под водолазами дрон гонять.

Я только усмехнулся. Всё идёт по плану.

Теперь у нас в кармане — жила связи. У них — уверенность, что никто не слушает. И это пока наш главный козырь.

— Ладно, — вздохнул Измайлов, — пошли завтракать. А то опять рвота будет на голодный желудок. Эти твои «Марлины» аппетит не возбуждают.

Мы двинулись домой. А «камень» на дне Карибского моря уже спокойно делал своё дело — слушал, фиксировал и готовился в нужный момент сказать своё веское слово.

* * *

В кабинете было жарко, даже несмотря на вентилятор под потолком. Измайлов, сидя в полутени, листал какие-то бумаги, но, услышав стук в дверь, поднял глаза:

— Заходи, Саша.

Щеглов вошёл, как всегда подтянутый, в аккуратной кубинской форме, но с лицом, на котором читалась лёгкая тревога. Генерал указал на стул:

— Садись. У меня для тебя местная командировка. Короткая, но с нюансом.

— Слушаю, товарищ генерал.

Измайлов выдвинул ящик стола и достал аккуратную пачку купюр — доллары, «оперативный фонд».

— Вот. Сходишь в посольский магазин, используешь своё удостоверение — да, цинично, но для дела. Возьмёшь две бутылки Havana Club 15 Años — в коробке, с восковыми печатями. И сигары — Upmann Sir Winston, целую коробку, не дешеви.

— Понял. Всё упаковать?

— Да, скажи, чтобы красиво завернули. Не для начальства, но и не для базара. Потом берёшь машину — возьмёшь «Победу» у Борисенка, она сегодня не в ходу — и едешь в «Тарара».

— База отдыха?

— Она самая. Там у них сейчас отдыхает экипаж, найдешь стюардессу. Имя — Алена. Познакомились в полёте.

Щеглов удивлённо вскинул бровь, но ничего не сказал.

— Не крути глазами, — усмехнулся генерал. — Это не женщина моей жизни. Это женщина, которой я просто кое-что обещал. Найдёшь её — невысокая, спортивная, волосы тёмно-русые, вьющиеся. На левом запястье — маленькое родимое пятно в форме полумесяца. Не перепутаешь.

— Принято. Что сказать?

— Скажи, что это от благодарного пассажира. Всё. Свободен.

Щеглов кивнул и поднялся. Перед уходом всё же бросил:

— А сигары не дешёвые.

— Я не дешёвый человек, Саша, и она тоже не дешёвая…

* * *

Жара в этот день была не просто жарой, а наказанием. Воздух вибрировал над шоссе, пальмы лениво дрожали в мареве. Щеглов, выруливая на «Победе» из переулка, чувствовал, как руль под ладонями нагревается быстрее, чем совесть у прапорщика на складе.

Посольский магазин сработал чётко — коробка из-под рома была обтянута светлой бумагой, с золотым логотипом, сигары — в деревянной лакированной шкатулке с шелковой лентой. Упаковали так, будто посылка летела через Шереметьево 2 на приём к министру.

Тарара встретила гулом насекомых и запахом солнцезащитного крема. Стены домиков выцвели, окна — в решётках, но в этом была своя курортная ностальгия. На КПП проверили документы — и пропустили, едва бросив взгляд на старую машину с кубинскими номерами.

Щеглов припарковался у небольшого домика с террасой, где за столом сидели две девушки в купальниках. Одинокая фигура в тени — точно не она. Щеглов вышел, оттер лоб и начал поиск.

* * *

Щеглов шёл по дорожке между корпусами, неся аккуратно упакованный ром и коробку сигар. Ужасно хотел пить, но не воду, и не ром — а чтоб просто отпустило. По жаре такой, даже мысль о службе казалась чем-то далёким, вроде сугробов в Сибири.

Он свернул к пляжу, и спустя десять минут — нашёл. Она стояла на берегу, где пальмы кидали пятна тени на песок, босиком на песке, в светлой рубашке нараспашку и бирюзовом закрытом купальнике, который только подчёркивал, а не скрывал. Русые волосы — высоко закручены, как у танцовщицы. На солнце кожа чуть сияла — оттенок не кубинский, но явно натренированный южными рейсами.

— А вы, случайно, не курьер? — спросила она, щурясь и стряхивая с ноги песок.

— Курьер — он и есть. С ромом, сигарами и лёгким налётом стеснения, — Щеглов поднял и протянул свёрток. — От благодарного пассажира. Ром. Сигары. Без условий, но с тёплыми словами.

Она кивнула, присела на край лежака, заглянув в глаза Щеглову.

— Вы с ним служите?

— Иногда.

Алена рассмеялась — низко, гортанно.

— Почему вы молчите, молодой человек? — Девушка кокетливо наклонила голову на бок.

— Генерал велел вручить и не задавать лишних вопросов.

— Генера-ал!⁇ — Ее удивление было настолько мощным, что Саша растерялся.

Алена провела пальцем по восковой печати, чуть склонив голову.

— Он молодо выглядит для генерала… Значит, он всё-таки решился. Я уж думала, оставит только тень.

— Решился на что?

Она подошла ближе, взяла коробку с ромом, понюхала, снова провела пальцем по печати, как будто ощупывала не воск, а почерк.

— Познакомить меня с кем-то подходящим. Как он сказал — «надёжным, но не зажатым».

— И это я?

— Пока не знаю. Но посмотрим, — она кивнула в сторону корпуса. — Пойдём, поставим это в холодильник. Здесь жарко, а вдруг всё вскипит?

Щеглов шёл за ней, чувствуя, как его взгляд цепляется за каждое её движение — бедро, завиток волос, лёгкую родинку под правой лопаткой.

Коридор домика пах солнцезащитным кремом и чем-то клубничным.

В номере на первом этаже — была прохлада и девичий смех. Две другие стюардессы, в купальниках, сидели у вентилятора и ели манго, облизывая пальцы.

— А-а, это твой кабальеро? — одна хихикнула, глядя на Щеглова. — Хорошенький, только серьёзный какой-то.

— Как будто не знает, куда попал, — добавила другая и стрельнула в него глазами.

— Девочки, ведите себя прилично. Он пока не наш, — засмеялась Алена и захлопнула холодильник, уже с ромом внутри.

Глава 9

Щеглов огляделся. Место было непритязательное, но уютное — две койки, полотенца, открытая бутылка сока, шорты на спинке стула. И — детали: зеркало с помадой, ракушка, серьги в стакане.

— Ну что, товарищ доставщик, — Алена хлопнула себя по бедру, — купаться будем?

— Я в форме.

— Сними. Под формой наверняка мужчина.

Он растерянно усмехнулся, стянул рубашку. Алена уже стояла в дверях — развязывала узел рубашки и потянулась, показывая спину и плечи. Купальник сидел идеально. В этот момент Щеглов понял — если он не пойдёт за ней, то не простит сам себя до пенсии.

Они шли по песку плечом к плечу. Волны лениво омывали берег.

— Ты часто бываешь в таких командировках? — спросила она, поправляя волосы.

— Таких? Впервые.

— А хотел бы?

— Возможно. Всё зависит от… обстановки.

— А обстановка тебе как, улыбается?

— Пока да…

Она обернулась через плечо. И тут Щеглов впервые почувствовал не только интерес. Он почувствовал азарт. Как будто эта женщина была вызовом. Или подарком. Или и тем, и другим.

Вода была тёплой. Алена нырнула первой. Потом вынырнула, стряхнув с лица капли, и сказала:

— Если захочешь продолжения — не исчезай.

— Si hermosa! Cuba ama a los que no se pierden. (Куба любит тех, кто не теряется.)

Они стояли по колено в воде, солнце уже шло на убыль, но жара всё ещё держалась, как будто не хотела отпускать. Щеглов провёл рукой по мокрым волосам, глядя, как капли скатываются по ключицам Алены.

— Знаешь, — сказал он негромко, — если ты сегодня не занята… Поехали вечером в «Тропикану».

Алена приподняла бровь, с улыбкой посмотрела на него:

— Уверен?

— А зачем теряться? — пожал он плечами. — Мы оба в Гаване не навсегда. А пока здесь — надо жить.

— Согласна. Я обожаю «Тропикану». Только учти — я танцую до конца, а не сижу с бокалом.

— Так и задумано hermosa!(прекрасная!)

Они вернулись в номер. Девчонки уже ушли на кухню — слышались смех и чавканье манго. Щеглов вытряхнул песок из обуви, отжал футболку и пошёл в ванную.

Алена подкинула ему полотенце:

— Возьми сухую майку Федоры, она твоего роста. Только не надейся, что она чистая. Это курорт, Саша.

Он засмеялся и быстро переоделся — в зеркале от влажной кожи и чёткой линии плечей тянуло холодком, но ощущение было приятное.

На выходе он задержался у двери, посмотрел на неё:

— Я заеду к восьми.

— Хорошо. Только не опаздывай. У меня платье с вырезом — грех ждать.

Он кивнул и вышел, не оборачиваясь на пороге. Дверь за ним закрылась.

* * *

«Победа» катила по дороге обратно в Лурдес, а Саша сидел за рулём, раскрыв окно — жарко, даже ветер не спасает. Солнце клонится, на стекле пляшут тени пальм. Гавана дышит полной грудью — сладко, лениво, с ноткой бензина, цветов и лёгкого разложения.

А в голове у парня была уже совсем не служба.

«Боже… какие ноги… какая спина… А как она засмеялась, когда я сказал про „жить“…»

Он сам себя ловил на мысли, что за последние полчаса в уме прокрутил как минимум три варианта, где и как могла бы оказаться её родинка в форме полумесяца, если бы они… ну, допустим, не сразу пошли танцевать, а вдруг остались в номере…

— Пи#да… и пряники… — пробормотал он вслух, почти философски.

Улыбнулся. Потом спохватился, когда на повороте едва не врезался в «Москвич» с дипломатическими номерами, который неожиданно вынырнул из-за грузовика. Щеглов резко дал по тормозам — колёса заскрежетали, автомобиль повело, но он вырулил.

— Еб… твою Кубу! — выдохнул он, оседая на спинку.

Водитель «Москвича» высунулся, что-то крикнул на смеси русского и испанского, но Щеглов лишь махнул из окна рукой:

— Живы? Живы. Не мешай думать.

Он вновь выжал сцепление и поехал дальше, теперь правда уже чуть медленнее. С губ не сползала ухмылка.

"Главное — успеть переодеться, сдать документы… и к восьми быть как штык.

Потому что если эта девочка уйдёт с другим — я себе этого не прощу.

И генерал тоже не простит. Он же в меня верит, старый черт… и сводник!"

А где-то на обочине качались пальмы. А на небе висела жара. А в голове — уже была чёткая цель, в душе бескрайняя вера в себя, и все препятствия к цели были по#уй!

* * *

Щеглов, переодевшись в чистую рубашку и успев смыть пот с лица в умывальнике, уже был на месте. Центр гудел как улей — кто-то возился с радиосводками, кто-то готовил отчёт для Москвы. Он шёл по коридору, привычно кивал, но внутри всё ещё чувствовал, как в крови пульсирует коктейль из песка, запаха женской кожи и манго.

В кабинете Измайлова — привычная тишина, только вентилятор крутится под потолком, гоняя горячий воздух по кругу.

— Разрешите, товарищ генерал.

— Заходи, Саша. Ну что, доставил, как велено?

— Доставил. Вручено лично в руки. Сопровождено лёгкой беседой. Контакт установлен, — отчеканил Щеглов с лёгкой иронией.

Генерал, не поднимая головы от бумаг, хмыкнул:

— Контакт, значит… А понравилась?

— Сеньорита с характером. Улыбка хорошая. Глаза — не дурочка. И ноги… в общем, да.

— Это я и сам видел, — поднял взгляд Измайлов. — Она в жизни немного больше, чем просто стюардесса. Но об этом потом. Не профукай.

Щеглов уже взялся за ручку двери, но голос генерала его остановил:

— Постой.

Измайлов выдвинул ящик стола и достал два входных билета в клуб «Тропикана» — на толстом глянцевом картоне, с красным тиснением и логотипом в виде танцовщицы в перьях.

— Думал сам пойти. Потом передумал. Отдаю в надёжные руки.

— А повод?

— Повод — пятница, Гавана и молодость. Ты сегодня заслужил.

Щеглов взял билеты, глядя на них, как на медали. Потом — на генерала:

— Спасибо, товарищ генерал.

— Иди, Саша. Только смотри, не влюбись сразу. У нас тут, знаешь ли, обстановка сложная. Шпионы, ЦРУ, радары…

— Да какие шпионы… — ухмыльнулся Щеглов. — Сегодня у меня только одна задача — не опоздать на встречу.

— Вот это правильно, — кивнул Измайлов. — И запомни, Саша: у каждого разведчика должен быть хотя бы один вечер, когда он просто живёт. Без кодов, позывных и тайн. Сегодня — твой. И вот еще что… Возьми под это дело у Борисенка его машину, скажи я очень его прошу.

Щеглов вышел с лицом, на котором читалась лёгкая гордость и ещё более лёгкое возбуждение. Билеты горели в кармане. Пальмы за окном уже начинали раскачиваться в вечернем бризе-блюзе.

«Ну что, Алена… Танцевать — до конца? Поехали.»

* * *

Возвращение в рабочий зал центра было как резкое пробуждение в казарме: ни тебе улыбок, ни пляжных теней — только звуки клавиш, щёлканье реле и лёгкий озоновый привкус работающей аппаратуры. На дверях шифровального зала висел лист с надписью «Приоритет: срочно. No flood. Только факты» — кто-то из ночных сменщиков явно устал.

Когда Щеглов вошёл, дежурный прапорщик поднялся из-за терминала, будто ждал его:

— Товарищ курсант, пока вас не было, у нас тут завал. Перехваты сыпятся как как из мешка. Мы не успеваем это обрабатывать.

— Какие темы? — сразу напрягся Щеглов.

— Большей частью — рутинка: снабжение базы, списки, передвижение транспорта. Но среди прочего прошли как минимум три пакета с пометкой «высокий уровень доступа» — шифровка сложная, военная терминология, и английский — не лондонский. Похоже, латиноамериканский театр.

Щеглов уже был у стола. Нашел по списку принятых перехватов, прищурился — строки с кодовыми заголовками:

— «OP-CAPELLA/53-Delta: Supply Transfer Authorization»

— «INTEL BRIEF — NIC/PAC RTE»

— «CC/MI/FLASHPOINT 7 — deliverable pending»

— Кто обрабатывал?

— Половину я, половину девчонки с первой смены. Но тут нужна голова, Саша, а не жопа, хоть и красивая… Не успеваем даже глоссарии проверять.

Щеглов без слов взял лист, начал пробегать глазами, одновременно открывая свои пометки. Пальцы уже бегали по клавишам чешского «Консула», ценимого за более высокую надежность и более мягкие клавиши. Его лицо вытянулось, взгляд стал резким, губы поджались.

Он включался в режим, который знали все: режим «Саша-робот».

— Так, смотри. Вот здесь — кодовое слово «Flashpoint». Было в июньских сводках по Гондурасу. Это либо прикрытие, либо имя оперативника.

— А вот — «Capella-53». Вариант названия промежуточной базы. Упоминалось в связи с поставками в Сальвадор.

— Ты это всё помнишь⁈ — поражённо выдохнул прапорщик.

— Это моя работа, прапорщик. А твоя — успеть подать чай, пока я не начал материться.

Тот тут же рванул к термосу, не споря.

Щеглов работал быстро, сосредоточенно, с холодной злостью, которая разлилась до самых кончиков пальцев. Мысли об Алене — будто кто-то задвинул в отдельный и самый дальний ящик. Сейчас он не мечтал. Он смотрел в структуру ложной информации, вылавливая правду.

Всё вокруг него стало как в туннеле: только свет ламп их «забоя», звук щелчков клавиш и шелест бумаги. Он снова был частью машины — умной, чёткой, беспощадной.

* * *

Через несколько часов анализ был готов. На голограмме нейроинтефейса выстроилась цепочка цифр и кодов — трассировка почтовых отгузок, пересекавших внутренние кантоны страны.

«Друг» вывел итог спокойным голосом, без эмоций:

— Адрес получателя установлен. Последнее письмо, содержащее зашифрованный отчёт о деятельности *Wozchod Handelsbank*, ушло на домашний адрес торгового атташе американского посольства. Конечный адрес — «U. S. Embassy Bern, Trade Attaché Department».

Генерал поднял взгляд и посмотрел на меня — спокойно, но в глазах мелькнул тот особый блеск, который появлялся у него только в моменты, когда ситуация выходила за рамки обычной операции.

— Американское посольство? — уточнил он, хотя мне всё уже было ясно.

— Именно, — подтвердил нам обоим «Друг». — Отправление выполнено через почтовый ящик рядом с банком. Маршрут проходил через два промежуточных отделения — одно в Люцерне, второе в Шпице. Применён шифр коммерческого стандарта, но внутри закладка советского формата. Предположительно, автор копировал внутренние отчёты банка под видом торговой корреспонденции.

Я сжал губы.

— Значит, Петерханс не просто мелкий дилер. У него есть крышевание.

Филипп Иванович кивнул, медленно вставая из кресла. Он прошёлся по кабинету, остановился у окна. За стеклом мерцал ночная Гавана — яркий, чистый, будто вымытый до блеска город, где каждый фонарь стоял на своём месте.

— Видишь, Костя, — сказал он тихо, глядя на отражение города в стекле. — В Швейцарии тоже всё чисто, но только на поверхности. И под их стерильной плиткой лежат такие стоки, что никакой дезинфекции не хватит.

— И что теперь? — спросил я.

— Теперь мы не трогаем бухгалтерию. Пусть они думают, что всё под их контролем. А «Друг» пусть отслеживает весь трафик между Берном и Цюрихом. Если хоть одно письмо пойдёт обратно — мы узнаем точно, кто его получает.

«Принято,» — ответил «Друг». — «Канал мониторинга активирован. Создан фильтр на ключевые фразы: 'Trade balance», «project longevity», «South route».

Генерал опустился обратно в кресло и с задумчивым видом закурил сигару.

— Вот тебе и нейтральная территория, — произнёс он. — Каждый швейцарец мечтает быть посредником, даже если посредничает между предательством и прибылью.

Я посмотрел на голограмму — бегущие строки данных медленно превращались в карту сети. Красные точки мигали на линии Берн — Люцерн — Цюрих, словно кто-то соединял невидимые узлы.

— А ведь всё это начиналось с фонда «Долголетие» и пары лотов, — сказал я вполголоса.

— Всё так и начинается, — отозвался генерал. — С красивой вывески, за которой кто-то пытается прятать старую грязь.

Он стряхнул пепел, посмотрел в окно и добавил уже совсем тихо:

— Ладно, Костя. Завтра поработаем с Петерхансом. А сегодня пусть Швейцария думает, что мы спим.

Глава 10

Саша вышел из центра ближе к семи. Голова гудела — в «забое» он отработал по полной. Расшифровки, аналитика, отчёт на стол. Кто-то бы после такого пошёл пить чай или спать, но не он.

Он ехал через вечернюю Гавану на костиной машине с кондиционером, по улицам, где всё пахло жареным рисом, бензином и остывающим асфальтом, а внутри было непривычно прохладно и пахло чем-то приятным. Машину вёл сам — руки делали всё автоматически, а в голове уже прокручивались варианты: какая музыка будет в «Тропикане», что скажет Алена, когда он появится, и как бы так аккуратно намекнуть, что он не просто «парень на вечер», а что-то посерьёзнее.

Инна стояла у крыльца, когда «Dual Ghia» мягко вырулила на подъездную дорожку воз касы. Она прищурилась и, махнув рукой, заставила Щеглова затормозить.

— Саша… извини, конечно, но что это за чудеса? — она обвела взглядом салон и постучала пальцем по дверце. — Почему ты едешь именно в нашей машине?

Щеглов чуть смутился, но изобразил привычную ухмылку:

— Так получилось. Костя разрешил. Сказал, мол, «пусть Саша прокатится, проветрится».

— Разрешил? — Инна вскинула брови. — А он сам в курсе, что у него планы на вечер с «Тропиканой»?

— В курсе, — уверенно соврал он, хотя знал, что Костя лишь мельком кивнул, не вдаваясь в детали. — Ты же понимаешь, у меня после смены башка кипит. А тут — воздух прохладный, мотор мурлычет… и ещё это… очень важная встреча впереди.

Инна покачала головой, и усмехнулась:

— Знаю я эти важные кобелиные встречи! Смотри, только не вляпайся. Машина у нас одна, новая. И если вернёшь с помятым крылом, я первая тебя сдам генералу.

— Договорились, — кивнул Саша, заводя мотор. — Верну в лучшем виде. Может, даже чище, чем взял.

Она постояла ещё секунду, наблюдая, как машина плавно тронулась, и пробормотала вполголоса:

— Ну, Щеглов… если уж Костя доверил, значит, и мне придётся поверить.

Дома — душ, дезодорант, рубашка с коротким рукавом. Белая, почти праздничная. Натёр ботинки. Посмотрел в зеркало — лицо чуть осунулось, но глаза светятся.

— Поехали, — сказал сам себе.

«Dual Ghia» мягко зашелестела по дороге к «Тарара». У въезда знакомый охранник уже кивнул без проверки, но брови от удивления поднял. Саша запарковался, поднялся по знакомой лестнице и постучал в дверь.

Открыли быстро. Но не Алена.

— Ааа, это ты! — завизжала одна из её подруг — та самая с манго. — Дамы, наш красавчик пришёл!

— Ты что орешь, как на карнавале? — из ванной комнаты крикнула Алена.

Она вышла босиком, в лёгком летнем платье с открытой спиной, волосы ещё влажные, будто только из душа. Увидев Сашу, улыбнулась — не просто вежливо, а с теплом.

— Я почти готова.

— У нас… — вмешалась вторая подруга, — к тебе предложение. Мы тут подумали, а не взять ли тебе с собой небольшой эскорт?

— Что? — Щеглов даже не сразу понял.

— Нас трое. У нас как раз выходной. Ну и… мы тоже хотим в «Тропикану».

Саша перевёл взгляд на Алену. Та пожала плечами, почти невинно:

— Они правда хорошие. Сидеть в номере обидно. Мы же не в ссылке.

— Но билеты… — начал он.

— Купим на месте. В худшем случае — девчонки постоят. Они не обидятся, если мы с тобой сядем отдельно. Правда?

— Мы вообще готовы сидеть у сцены, — подмигнула одна из них. — Или на сцене. Вопрос бюджета.

— Вот именно! С вас на входе потребуют от 20 до 50 баксов, или столько же в конвертируемых песо, и это цена за просто постоять на задних рядах. Бесплатно Havana Club 3 años и мохито. Все остальное за СКВ…

— Ой, а что же делать Сашенька?

— Не знаю девочки…

— Сашуня, ты же у нас умненький — придумай что нибудь…

Щеглов выдохнул. Всё, конечно, шло не по сценарию, но с другой стороны — чего он ждал? Что стюардесса с характером будет сидеть одна и ждать его в углу, как школьница?

— Ладно… Подождите тут…

Саша направил свои стопы к помещению охраны, где был телефон. Предъявив свой «вездеход» он набрал телефон своего однокурсника по ВИИЯ, который проходил как и он стажировку, только при аппарате Главного военного советника.

Сейчас застать его на службе было маловероятно, но попытаться стоило. К его удивлению трубку сняли после третьего гудка.

— ¿Quién habla?(Кто говорит?)

— Влад это я Щеглов.

— Привет земеля!

— Что делаешь?

— Ничего, на хате тоже самое, только кондиционера нет.

— Сходил бы куда-то, с кем-то…

— Ты что не знаешь наших реалий? С местными не поощряется, причем с двух сторон.

— Ну а наши дамы?

— Почти все наши дамы замужем, а те которые еще нет — дочки всяких родителей, а к ним только с самыми серьезными намерениями… А оно мне надо?

— Слушай, тут рядом со мной есть две наши сеньориты, но есть нюанс…

— Они хотят в «Тропикану»!

— Ого! Как говорится «губа не дура», но вопрос можно решить…

— Как?

— Возьмем Валерку Гущу, у него, как я знаю и входные есть.

— Это то у которого…

— Да, папа генерал…

— Связывайся с ним, я через пять минут перезвоню.

Положив трубку я пошел на воздух:

— Vuelvo en cinco minutos, una llamada más.(Я вернусь через пять минут, еще один звонок.)

— Sí.(Да.)

На улице, возле своего домика стояла Алена и смотрела на океан. Я тихо подошел сзади… Она сама тихо прислонилась к парню.

— Должно все получится mi belleza…(моя красота…)

— Ты знаешь, ты как вышел, я как-то сразу поняла что ты решишь эту проблему.

В комнату я вернулся через семь минут.

— Значит так, — вполне серьезно сказал я. — У меня машина, но не автобус. Влезем — едем. Кто не влезет — тот останется грустить с манго.

— Мы худенькие, — сказала одна, подпрыгнув.

— Влезем хоть в «Победу», хоть в рай, — добавила другая.

— А я сяду спереди, — спокойно сказала Алена и туь же потянулась за сумочкой.

— А вопрос не только в вас, будут еще два кавалера…

— А-а-а-а-а!!! — Заверещали обе Аленины подружки.

— … с входными билетами!

И моментально обе щеки Щеглова были в помаде.

* * *

Щеглов смотрел на неё — через это лёгкое безумие вокруг него, на её спокойную решимость быть с ним даже среди хаоса. И это вдруг понравилось. И даже очень.

Он с усилием кивнул.

— Тогда поехали.

Девчонки взяли клатчи, один флакон духов на двоих в сумку — и вся наша четверка вышла к машине.

— Мама дорогая!!! Какая красота… Ты сколько секретов продал, парень? — Спросила одна из подруг Алены.

Щеглов склонился к Алене и прошептал:

— Генерал приказал дать покатать тебя…

* * *

В условленном месте парни их уже ждали. Игорёк Головин и Валера Гуща — его сокурсники по ВИИЯ.

— А чего ты не сказал раньше, что нужны парни? — ухмылялся Игорёк, поправляя ремень. — Мы думали, это всё шутка.

— Это и есть серьёзно, — сказал Щеглов, — если не облажаетесь, будет все ок.

— У нас костюмы чистые, зубы почищены, настроение на девять баллов, — Женька хлопнул меня по плечу. — Показывай, где они.

Внутри машины стюардессы уже были при полном параде — платья лёгкие, яркие, волосы распущены. При виде двух парней засмеялись:

— Ну ничего себе доставка!

— Нам можно выбрать? — подмигнула другая, глядя то на Игорька, то на Женьку.

— Можете даже поменяться в пути, — усмехнулся я. — Но без остановок, немного опаздываем.

«Dual Ghia» стояла у бордюра, сверкая свежим кузовом. Алена устроилась спереди — скрестила ноги, подложила под них сумочку. Парни открыли задние двери, но девчонки вдруг, с хихиканьем, нежданно-нагло уселись им прямо на колени.

— Ты не против? — спросила одна у Валерки, облокотившись на его грудь.

— Я уже благословлён! — тот театрально прикрыл глаза.

— Саша, вези нас скорее, пока мы тут всех не развратили, — бросила другая.

Машина при этом немного просела, хотя один Валера был за сотню кэгэ, пневмоподвеска не сдалась — бодро и почти неслышно отработала компрессором и выравняла клиренс, и машина тронулась в путь.

На заднем сиденье сразу поселился смех, духи, щекотка, длинные ноги на весу и игривые руки на плечах кавалеров. Саша вёл машину спокойно, но с ухмылкой. Алена, не поворачивая головы, сказала тихо:

— Редко вижу, чтобы трое мужчин так честно радовались своей судьбе.

— И это хорошо.

— У тебя тут комфортно как в салоне самолета…

— Работает кондиционер…

Они весело ехали через вечернюю Гавану, где фонари давали золотой отблеск на капот, а впереди уже пульсировал огнями клуб «Тропикана», где нас ждала музыка, перья, коктейли, и что-то такое, что нельзя спланировать.

Но именно ради этого и стоило ехать.

* * *

Клуб «Тропикана» сиял, как алмаз в бархатной шкатулке. Неоновый свет отражался от мокрого асфальта, в пальмах пели какие-то ночные твари, а на входе — очередь, гомон, смех и цоканье каблучков. Женщины в платьях, мужчины в костюмах, танцы уже слышались изнутри — музыка лилась как густой, сладкий ром.

Саша припарковал «Dual Ghia» у служебного входа — по-офицерски, типа «мне туда можно».

Охранник в белом пиджаке и с золотой бляхой на груди было напрягся, но, увидев Щеглова и блеснувший военный пропуск на лобовом стекле, кивнул:

— Служивые? Проходите. Там боксы свободны ближе к сцене.

— Мы туда и целимся, — бросил Игорёк, придерживая под руку свою спутницу, которая уже не ходила, а вилась вокруг него, как плющ.

Внутри — полумрак, запах духов, алкоголя и разогретых тел. Музыка — смесь джаза, румбы и чего-то дикого, что невозможно было разобрать, но хотелось двигаться в ритме. Щеглов держал Алену под локоть — не крепко, но так, будто знал: если отпустит, может потерять.

Им дали столик сбоку, чуть выше сцены. Слева — выступающие девушки с перьями и шейками, как у лебедей, справа — толпа уже пьяных канадцев, визжащих от восторга.

Алена сняла шаль с плеч и закинула её на спинку стула. Оголённая спина блестела под светом ламп. Щеглов почувствовал, как у него пересохло во рту.

— Ну что, товарищ офицер, — сказала она, склонившись ближе, — танцуем или сначала разминаем моральный стержень?

— Он уже морально размят. Физически — тоже, — он кивнул на оркестр. — А ты?

— Я сейчас покажу тебе, что такое «аэрофлотская хореография». Только держись.

Она поднялась, протянула руку. Щеглов встал. На мгновение их взгляды встретились — и всё вокруг для него исчезло.

На танцполе их подхватила румба. Не просто шаги, а движения — с мимолетными, дразнящими обеих прикосновениями, с подыгрыванием бедра, с кручением запястья. Алена двигалась легко, плавно, но с напором — будто не просто танцевала, а провоцировала.

Щеглов держался — не хуже. Он подхватывал, вёл, делал повороты и шаги, которые казались случайными, но были точно просчитаны. Их тела то сближались, то отдалялись — но между ними уже струился, весело искрясь, как разгорающейся фейерверк ток. Он чувствовал её дыхание, жар кожи, а она — его взгляд, тяжёлый, хищный.

За столик вернулись — оба вспотевшие, раскрасневшиеся, возбуждённые. Алена отпила глоток мохито и провела языком по губе.

— Ты неплох. Даже лучше, чем ожидала.

— А ты… — Щеглов провёл пальцем по её запястью, — не догадывался, насколько опасна.

— Я знаю. Но ты — первый, кто не испугался.

Они смотрели друг на друга, и между ними уже не было вечернего знакомства. Только притяжение. Настоящее, уверенное, без пустых и лишних слов.

На сцене начался канкан, Игорёк и Женька хлопали, подруги визжали им в ответ.

А Щеглов склонился к уху Алены и тихо спросил:

— У нас будет продолжение?

Она повернула голову, коснулась его губ носом и прошептала:

— Если ты меня увезёшь отсюда до полуночи — будет всё. Но только не спеши. Я не хочу разочароваться, пока все идет великолепно…

Глава 11

После второго танца они с Аленой возвращались к своему столику. Щёки горели, кожа на спине под платьем влажная, но взгляд ясный. Алена смеялась, на ходу поправляя серёжку, и вдруг — чуть сбилась с шага.

Он заметил, как к ним, не спеша, направляется здоровяк в расстёгнутой гавайке, с коротко остриженной головой и золотыми зубами. В глазах — наглый блеск.

Тот уже загородил дорогу, повернувшись прямо к Алене:

— Ты сегодня самая caliente, muñeca(жгучая куколка, дословно «горячая, кукла»). Это твой вечер. Танцуй со мной. Mi amor(Любовь моя).

Она отступила на полшага, не испугавшись, но сдержанно:

— У меня кавалер.

— Это? — он окинул Щеглова взглядом снизу вверх, с прищуром. — Он мальчик. А я — мужчина.

Щеглов встал между ними. Спокойно, без резких движений:

— Отойди. Мы уходим.

— О, вы уже у-у-уходите… — пропел тот. — Тогда проводите даму как положено. А то я её сам отведу. Вон туда.

Он кивнул куда-то вглубь зала, где музыка звучала глуше, а свет был тусклее. Щеглов не стал повторять. Он просто шагнул вперёд.

Первый удар нанёс не он — но был готов.

* * *

Кулак верзилы летел к нему как паровоз — мощно, но немного медленно. В кабацкой драке нет правил, тем более при такой разнице в весе. Когда-то, еще на срочной флотской службе, инструктор объяснил ему тактику боя с таким вот противником: нужно уйти вниз, но не сгибая ноги в коленях, а просто сведя их вместе, почти как в боксе, только из более широкой стойки. Тогда уход в низ будет глубже и быстрее. Мозг вспомнил и тело само выполнило таклй уход, и сразу молниеносный удар в пах как в карате — кулаком от плеча, доворотом плеч и криком «ки-я-я-я».

Из угла зала кто-то крикнул: «¡Eh!(Эй!)», и послышались возгласы, столы отъезжали в стороны, официанты мелькнули с подносами. Девчонки вскочили, а парни — наоборот, остались сидеть, затаив дыхание.

Щегловсхватил наглеца за рубашку, тот дёрнулся — но Алена уже крикнула:

— Саша, аккуратно — он с охраной!

Словно по команде, со стороны сцены вынырнули две тени. Щеглов резко толкнул одного из охранников плечом, отскочил в сторону, схватил пепельницу со стола и, без особого прицела, метнул — не в лицо, в грудь. Тот охнул, сгруппировался, но отступил.

В этот момент появился пожилой метрдотель в белом, как капитан на мостике:

— Caballeros, caballeros! No violencia! Aquí no!(Господа, господа, господа! Никакого насилия! Только не здесь!)

Алена уже схватила Сашу за руку, увлекая к выходу:

— Быстро. Пока всех не выкинули.

Щеглов, шатаясь, с порванным рукавом и распухшей скулой, оглянулся на того, кто нарывался. Тот стоял, на коленях зажав руки между ног и уже выпрямляясь, глаза были злые, но неуверенные. Пацаны рядом были, но влезать не спешили — знали, что дальше не клуб, а участок.

На выходе Щеглов сплюнул кровь на плитку.

— Это было… не идеально.

— Это было прекрасно, — прошептала Алена, подхватив его под локоть. — Я еще не разу не видела, чтобы за меня так дрались. Серьёзно. Не из-за понтов, а потому что не принцип не позволяет.

— Да он ещё жив, — сказал Саша, протирая кулак. — Я в форме.

— Если бы ты был не в форме, мы бы не танцевали. Пошли, герой. У меня в номере есть лёд. И ещё кое-что, чтобы ты не забыл этот вечер.

Они шли по служебной стоянке. Голова гудела, но взгляд был светлым. Ночь была его. И девушка — тоже.

* * *

Машина легко катила по ночной Гаване, и только фары выхватывают узкие улицы, влажные тротуары и мозаичные стены домов. Щеглов держал руль одной рукой, а вторая спокойно лежала на колене Алены — она сама ее туда положила. Алена босиком, туфли — под сиденьем. Платье чуть задралось, и от бедра к плечу идёт тёплая кожа с лёгким привкусом моря и духов.

Они оба молчат. Оба ещё внутри музыки, танца, драки и чего-то, что не уловить словами. Алена первой нарушает тишину:

— Я не люблю, когда из-за меня дерутся.

— Я тоже не люблю драк, — ответил он. — Но на всякий случай умею.

Она усмехается и кладёт свою ладонь поверх его руки на ее колене. Её пальцы тёплые, скользкие от жара.

— Я думала, ты осторожнее…

— Что бы не сказать трусливее?

Она промолчала, а он понял что это было «да»

— А ты — что мягче.

— Мягкость у меня не на поверхности. Она внутри. Только для тех, кто умеет доходить до нее.

— Ты хотела сказать: для тех кому ты доверяешь?

И опять в ответ, только опускание пушистых и огромных ресниц. И глаза снова смотрят вперед на дорогу.

Кто-то помимо Щеглова затормозил на обочине, где пальмы шумят в темноте. Радио тихо играет старый болеро, окна открыты, воздух — густой, как сироп.

Он поворачиваеся к ней. Она смотрит прямо, потом медленно, нарочито плавно, поворачивает лицо к нему.

— Ну раз так, то я хочу нагло и цинично воспользоваться этим…

Он нежно коснулся её подбородка, и не срываясь в галоп поцеловал — совсем не как в кино. Они будто тянули коктейль через трубочки, который им налили в одном бокале на двоих.

Платье сползает с плеча, рубашка распахнута, и пальцы Алены касаются кожи — не торопясь, но уже без преград. Она перебирается на его колени — не полностью, а будто проверяя, можно ли там надежно устроиться с перспективой на всю жизнь.

— Ты уверен, что не хочешь сначала доехать?

— Если мы доедем… — он выдыхает, — я не смогу сдержаться.

— А сейчас сдерживаешься?

— Последними силами. Но эти силы уходят, Алена.

Она смотрит на него, медленно расстёгивая одну пуговицу на своей груди — не показывая ничего лишнего, но давая почувствовать — всё, что дальше, будет по их правилам.

— Дай мне слово, что ты не будешь обещать мне «навсегда».

— А если я захочу?

— Тогда поцелуй меня. Так, чтобы я забыла, что спрашивала.

И он целует. Глубже. Дольше. В этот момент за окном всё перестаёт для них существовать.

Машина слегка покачивается. Рука Алены упирается в стекло. Сиденье скрипит и где-то вдали лает собака, и по улице медленно ползёт что-то среднее между дрезиной и трамваем.

Но в этом металле и обивке сейчас живёт жар, настоящий и совсем не скоростной. А тот, что идёт изнутри, от слов, от взгляда, от танца. От желания, которое не нужно обсуждать. Оно просто есть.

* * *

Дальше ехать не стали, Щеглов сернул с шоссе, и поехал по старой асфальтовой полосе, которая вела к полуразрушенной лодочной станции. Здесь был пляж — дикий, пологий, с мелким песком и остатками бетонных плит у берега. Луна светила ярко, как прожектор, разгоняя облака и бросая длинные серебристые тени на воду.

Алена вышла первой, босиком, с платьем в руке. Под ним — ничего. Ни белья, ни фальши. Только мурашки на коже, тёплый ветер и уверенность в каждом движении.

— Мы же не взяли полотенца, — сказал я, подходя ближе.

— Нам не нужны полотенца, нам нужна ночь. — Она положила платье на песок и пошла в воду.

Линия спины — плавная, как у дельфина. Волны принимали её без звука, как часть своей стихии. Когда она обернулась по плечи в воде, Саня уже лихорадочно расстёгивал ремень.

Она поняла его без слов.

— Ты с ума сошел…

— Ты только сейчас это поняла?

Он вошёл в море, как в мед, тёплый, сладкий и мягкий. Вода обнимала их, как вторая кожа. Алена подплыла ближе, руки её легли ему на плечи.

— У тебя на спине шрам.

— Старая история.

— Мне нравятся мужчины с историями.

— Это было во время службы на флоте.

— Ты там ТАК научился драться?

— И не только драться… Но ты выделила слово «так»…

— Жестоко…

— Не жестоко… Жестко. Мой инструктор вбивал в наши бритые затылки, что побеждает не тот кто сильней, а тот кто идет до конца… Я победил, потому что готов был умереть за тебя…

Она целовала его в губы, шею, мочку уха. Руки касались груди, живота, бедра — в воде это было почти невесомо, как будто тела были под действием музыки, а не гравитации.

Он прижал её к себе, и они плыли, переплетённые, как два растения в водовороте. Без слов. Только дыхание, солёная вода и звёзды над головой.

— Если бы я умер сегодня, — прошептал он ей на ухо, — я бы умер довольным.

— Ты ещё не умер, — ответила она, — но сегодня я тебе позволю почти всё.

И он не стал спрашивать, что значит «почти».

Они остались в воде долго. До дрожи. До усталости. До той тишины, в которой уже нет ни флирта, ни игры, ни слов — только двое. Только настоящее.

* * *

Они вышли из воды, дрожащие как осиновые листочки от ветра и холода. Песок под ногами был уже прохладным, ночь постепенно выдыхалась, но тело — всё ещё горело. Парень на автомате нашёл старые обломки деревянного настила, сухую пальмовую листву и чиркнул зажигалкой. Пламя вспыхнуло быстро — пригодился опыт службы, которая научила хоть где развести огонь с одного щелчка.

Алена сидела, закутавшись в его рубашку, её ноги были прижаты к груди, волосы чуть тряслись от соли и холода. Луна светила нам в лица.

— Согрелась душа моя? — спросил он, кидая в огонь ещё щепку, и набрасывая ей на плечи старый джутовый мешок, а потом еще один.

— Ф-ф-и-и… они грязные и пахнут рыбой!

— Зато ты быстро согреешься и не будешь дрожать.

Через несколько минут Алена перестала дрожать.

— Ну как?

— Холодно только внутри. Но там всё уже начинает оттаивать, — она смотрела в огонь, задумчиво, почти по-домашнему. — Знаешь, я раньше боялась таких моментов. Молчания. Что он — конец. А теперь мне нравится. Молчание с тобой — это как будто кто-то выключил шум мира.

Я усмехнулся, и сел рядом. Огонь потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на песок.

— У меня такая ночь одна за всю жизнь.

— Значит, береги её. Себя. И меня, — она склонилась ко мне, положив голову на плечо.

Тишину разрезал звук мотора. Из-за прибрежных кустов выполз открытый «УАЗик» с кубинскими пограничниками — фидельки, автоматы, прожектор, сигара во рту у старшего. Машина остановилась в десятке метров от нашего костра. Двое вышли, третий остался за рулём.

— ¡Buenas noches, compañeros! — сказал сержант, улыбаясь, но с глазами, которые сразу выхватывали: костёр, полуобнажённую девушку в мужской рубашке, меня.

— Документы, por favor.

Я молча полез в карман брюк, и вытащил удостоверение. Сержант взял, осмотрел внимательно.

— Unión Soviética… centro militar… Muy bien. Но всё равно, señor, огонь — запрещено. Патрулируем берег — и нас видно за пять километров.

— Понял. Сейчас зальём.

— И chica… — он посмотрел на Алену, чуть склонил голову, — очень красивая. Но лучше в отель. Aquí hay mosquitos y problemas.

Я кивнул.

— Спасибо, товарищ сержант. Мы уже собирались.

— Buenas noches entonces. Y cuídense.

Пограничники ушли так же вежливо, как пришли. Только гул мотора растворился за холмом, я встал, нашел пустую консервную банку, набрал воды и залил костёр.

Огонь зашипел, ушёл в песок, как будто его здесь и никогда не было.

— Всё так быстро заканчивается, — сказала Алена, глядя на угли.

— Не всё. Просто некоторые моменты надо увозить с собой. Чтобы помнить, ради чего потом возвращаться.

Подал ей руку. Она встала. Обняла его крепко, прижавшись к моей груди.

Через некоторое время мы ушли с берега, оставив за собой только запах костра и пару следов на песке, которые к утру сотрёт прибой.

Глава 12

Мы добрались до домика на базе уже глубокой ночью. Тишина стояла такая, что даже скрип половиц казался громом. Лампочка под потолком на мгновение мигнула, что бы я щёлкнул выключателем ванной, оставив там мягкий свет.

Алена первой нырнула под душ. Горячая вода шипела, стекала по её плечам, груди, животу. Она стояла, уткнувшись лбом в кафель, пока пар не окутал всё вокруг, и только её голос прозвучал сквозь шум воды:

— Идёшь?

Я снял рубашку, подошёл, откинул штору. Вошёл к ней, обнял сзади. Горячие капли стекали по нам обоим. Мои ладони скользили по её животу, груди, шее, бедрам, пока дыхание не стало быстрее, а тело — тяжелее.

Она повернулась и поцеловала меня — глубоко, мокро, с напором. Душ бил нам по лопаткам, волосы намокли, приклеились к коже. Мы не торопились, но и не играли — это было всепоглощающие проникновение, ритмичное, полное желания, как будто каждый из нас это делал в последний раз.

В комнате пахло вином — Алена открыла бутылку, когда вытерлась и накинула тонкий халат. Я уже сидел на кровати, в одних трусах, с полотенцем на плечах. Оба молчали, глядя друг на друга, как будто пытались запомнить выражения лиц.

— Ты всегда такой? — спросила она, подавая мне бокал.

— Какой?

— Точный. Спокойный.

— Только когда внутри кипит.

Она села рядом. Коснулась губ своим пальцем. На автомате поймал её запястье, поцеловал в ладонь. Разговор перетекал в шёпот, потом снова в поцелуи. Постель стала жаркой. Мы снова слились — медленно, с мягкими стоном и полной отдачей. Уже не так резко как в ванной, из всех сил растягивая страсть.

Потом она уснула, уткнувшись носом мне в грудь, и обняв ногой. А я лежал, слушая, как она дышит, и гладил её по спине, медленно, словно убаюкивая.

Лишь к рассвету сам закрыл глаза. И впервые за долгое время уснул, не думая о службе, кодах, приказах и прочем. Потому что рядом была женщина. Реальная. Тёплая. И пока что — моя.

* * *

Утро накрыло, как мокрое полотенце: было липко, светло и противно.

Я приоткрыл один глаз. Потолок слегка качался, как палуба. Сбоку — было тепло. Повернулся к теплу, увидел — Алена лежала, уткнувшись в подушку, полуобнажённая, волосы спутаны, губы припухли от поцелуев. На спине — лёгкие следы от моих пальцев. Не думая, на рефлексе прижался губами к её лопатке. Она лишь что-то промычала, вытягиваясь.

Из соседней комнаты, дребезжащим будильником донёсся голос:

— Кто будет варить кофе⁈ Или мы тут сдохнем?

— Игорька спросите! — вяло отозвалась второй. — Он вообще говорил, что любит нас даже с похмелья!

Я сел, потянулся, потёр лицо ладонями… и тут взглянул на часы.

— Твою мать…

— Что? — Алена приподнялась, прикрываясь одеялом.

— Полдесятого! А мне надо было быть на службе в восемь. Перевод, справки, всё пошло к еб##ям!

— Забой зовёт? — усмехнулась она.

— Даже не зовёт. Он орёт в три иерехонские трубы.

Вскочил, начал искать штаны, рубашку, ботинки. Всё валялось по разным углам, в воздухе пахло духами, пеплом, сексом и вином.

Алена, не говоря ни слова метнулась на кухню собирать бутерброды, которые вынесла прижимая к груди:

— У меня сегодня вылет. В двадцать ноль-ноль. Домой. Москва. Снова рейсы, снова форма, снова улыбки через силу.

Я замер. Рубашка наполовину застёгнута, волосы мокрые, лицо — серьёзное.

— Восемь вечера?

— Да.

— Я приеду. Обещаю. За пару часов до вылета. Не провожать на вокзале, не махать с пирса. Я буду у трапа. И посмотрю, как ты уходишь. Не исчезаешь — а уходишь.

Алена смотрела на меня с лёгкой улыбкой.

— Ты романтик, Саша. Не ожидала.

— Это сказывается дефицит прекрасных сеньорит на Кубе. Начинаешь ценить каждую. Особенно тех, кто носит форму и умеет смеяться ночью, у тебя под мышкой.

Подошёл, поцеловал её в висок. Она не удержалась — схватила за руку.

— Только не опаздывай. Я знаю, как вы там в «забое» — увязнете, и привет.

— Клянусь. Буду. Даже если без носков и с тремя секретными под мышкой.

* * *

Я выскочил из комнаты, застёгивая ремень на бегу, чуть не столкнувшись в коридоре с подругой Алены, которая держала в руках кастрюлю с кофе.

— Утро доброе, герой. Ты хоть скажи — ты ей парень теперь или просто очень внимательный турист?

— Я… это… потом расскажу.

— Главное — не забудь тут, как она пахнет.

В ответ только махнул рукой и вылетел за дверь. Через минуту машина вырывалась с базы отдыха, и домик с Аленой за спиной остался позади.

* * *

Дневная смена в центре шла уже четвертый час. В рабочем зале центра радиоперехвата, который называли между собой «забоем», воздух был тяжёлым от напряжения и перегретой аппаратуры. Шум вентиляторов, шелест бумаг, постукивание пальцев по клавишам — всё складывалось в один общий фон, который как пульс — то нарастал, то убывал.

Измайлов стоял у стеклянной перегородки на галерее, наблюдая сверху. Ни одного крика. Ни одного расслабленного тела. Все — в рабочем ритме. Даже те, кто ещё неделю назад лениво тянули лямку, сейчас сидели с осунувшимися лицами и красными глазами. Он добился своего — личный состав работал. Как часы. Беспрекословно подчиняясь его воле.

Щеглова не было. Он знал, почему. И знал, где он. Как опытный командир, он отлично знал когда и как нужно спрашивать с подчиненных, и соответственно как их поощрять. Щеглов через год забудет большую часть всех этих перехватов, но то что начальник дал ему возможность устроить личную жизнь, он запомнит надолго…

Невысокий подполковник подошёл к нему и подал расшифрованный фрагмент.

— Вот, явно — чистая связь с континентом. В шифровке — тема поставок. Намёки на аэродром.

— Сальвадор или Гондурас? — спросил Измайлов, не глядя, уже читая глазами строки документа.

— Скорее Гондурас. Привязка по фамилии техника — есть совпадение с данными от агентурной сети по линии «Бета-Юг».

Генерал кивнул. Повернулся к пульту связи.

— Где Борисенок?

— В медпункте, на подмене. Попросил дежурство до конца второй смены.

— Хорошо. А Щеглов?

— Пока не появлялся, товарищ генерал.

Измайлов посмотрел на часы. Почти десять утра.

«Не появился», — мысленно повторил он. — «Значит, не только ночь была хорошей. Значит, есть что терять. Молодец парень. А ведь была мысль, что не потянет…».

Он ничего не сказал. Лишь взял одну из папок с пометкой «приоритет» и направился вниз.

Внизу, среди стоек аппаратуры и жгутов кабелей, пахло металлом, потом и — всё чаще — тревогой. Он чувствовал её по воздуху. Как зверь чувствует приближение охоты.

Кто-то из операторов обернулся, заметив генерала — и сразу выпрямился. Рабочий ритм на секунду замер, а потом снова задвигались пальцы по клавишам пишмашек.

— По новому массиву выделить ключевые глаголы. Сравнить с августовской шифровкой по линии «Сатурн-2». Доложить до конца часа.

— Есть!

Он прошёл мимо, не останавливаясь. Пальцы коснулись металлического поручня.

В голове — тысячи строк, схем, имен. Но на краю сознания — лицо девушки, на которую он недавно смотрел, но не стал ей дурить голову, хотя она и была не против. И парень, которому он решил ее доверить.

«Не подведи, Саша. Не исчезни. Успей. И сделай выбор, пока он твой».

* * *

В «забой» Саша Щеглов вошёл в 10:14, без спешки, и без оправданий. В коридоре кто-то мельком кивнул — не удивлённо, не одобрительно, а просто по-деловому. Он перекинул папку под мышку, поправил прическу и прошёл к своему месту.

На нём уже лежала стопка распечаток, черновиков и скрепка с жёлтым флажком — «приоритет по Гондурасу». Щеглов присел, открыл первую страницу, глянул мельком — мозг тут же щёлкнул и перешел в рабочий режим «Саша-робот».

Но по нему всё равно было видно: он не спал, глаза чуть покрасневшие, хотя и ясные.

Подошёл прапорщик из дежурной смены:

— Щеглов, вы бы так всегда приходили — бодро.

— Как дела?

— Нам тут весело. Новая шифровка на «базу двадцать семь», прямой трафик по Латинке. А ещё… кажется, американцы потеряли что-то большое.

— Что именно? — спросил Саша, не отрывая глаз от текста.

— Пока неясно. Но в тоне их переписки — паника.

— Проверим. Давай всё, что с меткой «Gamma» и «Flashpoint». Плюс прошерсти по упоминаниям «Capella» за последние 48 часов.

— Уже в процессе.

Саша листал документы быстро, точечно, делая пометки, обводя фразы. Всё — по памяти. Всё — по наработке. Но где-то на границе сознания всё ещё была тёплая кожа, волны на плечах, и шёпот в ночи:

«Если не придёшь — я всё пойму.»

Он кивнул сам себе. Потом достал маленький блокнот, глянул на номер рейса, написанный вчера карандашом, и мельком на часы. 10:29.

— Ещё есть время.

Он снова ушёл в работу. Спокойно. Механически. Почти без эмоций.

Но в каждом движении была решимость. До вечера — быть идеальным солдатом. А в восемнадцать — стать мужчиной, который не врёт любимой и не опаздывает к ней.

* * *

Генерал стоял на бетонном балконе над «забоем», прислонившись к металлическому перилу. Ни курил, ни пил, ни говорил — просто смотрел, как внизу кипит работа. За стеклом — мозаика лиц, приборов, бумаги и света от настольных ламп. Центр жил своей жизнью.

Рядом, слегка приторможенный, стоял Костя. В белом халате, с чашкой крепкого кофе и измятым блокнотом в руке.

Измайлов наконец нарушил тишину:

— Что такой задр####ный, молодая жена спать не дает?

— Есть такое Филипп Иванович…

— А ведь у нас тут, Костя, проблема.

— Какая? — Костя потянул кофе. — По-моему, всё даже слишком эффективно.

— Вот именно. Сканер, что ты впендюрил на кабель, выдаёт вал трафика — в три раза выше нормы. Всё идёт через нашу точку. А по отчётам — тишина. Парадокс?

— Ну… — Костя почесал затылок. — Он как бы не числится. Как бы не существует.

— А информация — существует. И кодовые заголовки, и имена, и координаты. Мы не можем этим не пользоваться, но и объяснить не можем. Потому что в техническом плане у нас этого оборудования нет. Ни на балансе, нигде.

Он взглянул на Костю, в глазах — ирония и тревога.

— У тебя, случаем, нет плана «Б»?

Костя помолчал. Потом выдохнул:

— Можно попробовать выдать это за побочный эффект совместной модернизации с кубинцами. Типа: обвязка по прибрежному кабелю дала побочный эффект. Всплеск радиосопутствующего трафика, так сказать.

— Бред и ху##я.

— Угу. Но научное.

Измайлов усмехнулся.

— Начальство в Москве, может, и проглотит. Особенно если одновременно дать им пару хороших отчётов с «доказательной базой». Но тогда нам придётся занести сканер на баланс — а значит, придётся его «найти».

Костя пожал плечами.

— Или случайно «обнаружить». Например, кубинцы найдут якобы старую американскую заложенную аппаратуру — и передадут нам. А мы уже разберёмся.

— Слишком кинематографично.

— Так у нас и жизнь, Филипп Иванович, пошла — как кино.

Измайлов на мгновение помолчал. Потом кивнул.

— Нас пока спасает то, что операторы несут весь перехват сначала мне, а уже я отдаю его на дешифровку, добавляя наш материал.

И снова замолчал.

— Ладно. Давай работай над легендой. Надо будет задействовать и посольство, и военных. А пока — глушим разговоры. Всё, что касается «лишнего сигнала» — под гриф, без обсуждений даже среди своих.

Он обернулся, глядя вглубь «забоя»:

— Пусть работают. Но не задают вопросов.

Костя кивнул и тихо ушёл. А Измайлов остался. Один. Глядя вниз, он подумал:

«Мы слишком хорошо начали слышать. Вопрос теперь — кто услышит нас».

Глава 13

Давно запланированная встреча с союзниками, состоялась в отдельной комнате на втором этаже административного корпуса «башенки» — без флагов, без табличек, без лишнего официоза. Только стол, зеленый чай в узбекских пиалах и папка с грифом «Секретно».

С одной стороны сидели Измайлов и Костя, с другой — кубинский куратор по линии взаимодействия, полковник Рауль Мендоса, и инженер-электронщик из технического отдела, молодой, вихрастый, с кличкой Эль Гато — «Кот», тезка полковника, за свою манеру появляться там, где его не ждали, и чинить то, что уже списали.

Рауль курил медленно, со вкусом, без пепельницы — пепел стряхивал прямо в пустую пиалу.

— Señor Izmailov, вы, как всегда, загадочны. У вас с недавних пор внезапно и в большом объеме увеличился трафик перехвата, а вы не делитесь с нами информацией. Так союзники себя не ведут.

— Неофициально могу подтвердить, да. Было. Тестировали новаторский способ съёма сигнала. Сработало. Даже слишком хорошо.

— Генерал положил папку на стол. — Проблема в том, что информация действительно идёт. И ее действительно много. Слишком много. Но она «сырая». Ее прежде всего надо расшифровать, потом рассортировать, а персонала у меня мало… Пока проблема только в этом.

— Мы могли бы помочь вам, но…

— Товарищ Рауль, я не жадный и готов делиться… но неофициально, вы понимаете меня?

— Вполне, главное дело, а кто и как ее предоставит туда… — он небрежно ткнул прокуренным пальцем в потолок, и замолчал в ожидании.

— Полностью согласен с вами полковник!

Эль Гато кивнул, поглаживая усы:

— Я слышал об этом. Один из ваших инженеров — Семенов — просил доступ к распределительным ящикам вдоль южной линии. Потом была повышенная активность на подводной трассе, наличие которой стало для нас очень неприятным сюрпризом.

Костя улыбнулся с видом человека, вина которого не доказана.

— У нас говорят: Не пойман — не вор…

— О да коллега, я когда учился у вас в Союзе, слышал эту поговорку. Из всего нашего разговора, мне стало понятно, что теперь вас беспокоит ситуация, когда вы знаете больше, чем вам разрешили знать?

— Нас беспокоит, что если кто-то сверху спросит, откуда такие объёмы перехвата — у нас не будет ответа.

Рауль затушил сигарету, потом наклонился вперёд:

— Тогда сделайте по-кубински.

— Это как?

— Найдите старое американское устройство. Можно вырыть из земли — якобы ржавое, списанное. Оформите как «находку при совместной зачистке». Мы передаём его вам, вы модернизируете, получаете сигнал, и — всё красиво. И не врёте. Просто… достаёте правду из песка.

Костя посмотрел на Измайлова:

— Это почти то, что я хотел вам предложить.

— Почти. Но с латиноамериканским шармом.

Эль Гато добавил:

— Я могу даже собрать корпус. Старый, с разбитыми клеммами. Станет «макетом уцелевшего прослушивающего блока времён Плайя-Хирон». В архивах таких полно.

Измайлов кивнул медленно:

— Хорошо. Мы еще подумаем над деталями. Только без утечек. Если эта история всплывёт — нам всем будет больно.

Рауль рассмеялся, взял ещё одну сигарету:

— Мы кубинцы. Мы умеем хранить секреты. Особенно те, которые сами придумали.

Они поднялись, пожали руки. На выходе Измайлов шепнул Косте:

— А Гато — мозги. Надо его подтянуть поближе. Таких не хватает даже у нас.

Костя кивнул:

— И вообще, с такими друзьями — и враги не страшны.

— Согласен. Задержись амиго, давно хочу с тобой обсудить одну идею.

* * *

В кабинете генерала, жалюзи сейчас были опущены, на столе появилась карта кабельных трасс и список штатного состава центра.

Измайлов сейчас перелистывал листы списка молча, вчитываясь в имена, навыки, уровень владения языками.

— Тут половина с английским уровня «yes, no, London is the capital». Вторая половина — бывшие радисты, которые читают с ключа как боги, но не понимают, что именно шлют. Это всё хорошо до тех пор, пока не надо делать выводы.

— Вот именно, — сказал Костя, — сейчас объёмы растут, структура сообщений усложняется. Нужно либо троекратно наращивать штат, либо повышать квалификацию тех, кто уже есть.

— Повышать — хорошо. Но как? Нам не дадут открыть тут ВИИЯ. Сроки, деньги, бюрократия…

Костя вынул тонкую папку с неприметной серой обложкой и аккуратно положил на стол.

— У меня есть решение. Но оно… неофициальное.

Генерал посмотрел на него пристально.

— Что именно?

— Индивидуальные нейроподкрутки. Не полноценная установка, а легкая интеграция модуля обучения — технология из Открытых миров. Вживление не требуется. Работает на границе сна и бодрствования, используется пара часов в сутки. Я уже проверил на Инне — испанский пошёл в лёгкую. Сейчас читает и слушает лекции без словаря.

— И ты молчал?

— Ждал момента. Сейчас момент — подходящий. Я могу незаметно встроить эту систему в режим отдыха персонала. Формально — аудиотренинг с погружением, никаких внешних вмешательств. Минимум аппаратуры. Устройства — скрыты в масках сна или наушниках. Эффект — к концу месяца: прирост словарного запаса, автоматизация анализа текста, распознавание ключевых структур, повышение IQ.

Измайлов провёл пальцем по столу, думая.

— Не боишься, что кто-то из них почувствует «не то»?

— Если настройка будет индивидуальной — нет. Это как сны. Один думает, что ему приснилась преподавательница по грамматике, а второй — что его вызвали в отдел и заставили учить английский по приказу. Но оба просыпаются — и читают лучше.

— А работа на ключе?

— Там можно дать быструю нейроадаптацию — фиксация ритма, улавливание логических структур. Даже старики пойдут в рост.

Генерал наконец кивнул:

— Внедряй. Только без фанатизма. Держи руку на пульсе — если хотя бы один из них начнёт жаловаться на головную боль или странные сны — отключи всё к чёрту.

Костя усмехнулся:

— Будут жаловаться, если прекратим. Там процесс идёт через собственное «я» — мягко, как будто человек сам вспоминает, что знал когда-то в другой жизни.

— Может, так оно и есть, — пробормотал Измайлов. — В другой жизни мы уже знали всё. Просто теперь вспоминаем.

Он встал, подошёл к окну.

— Ладно. Будем умнее. Нам это пригодится.

* * *

Алена стояла у трапа, прислонившись к перилам, в стильной форме «Аэрофлота». Волосы — собраны в хвост, но пара прядей выбилась и играла на ветру. В руке — перчатки из комплекта формы и сумочка через плечо.

Она смотрела в сторону ангара, щурясь от солнца. Самолёт уже подали. Пассажиры начали собираться у входа в терминал. Экипаж подойдет немного позже. А она ждала.

Из-за угла медленно выехала, так хорошо ей знакомая, старая «Победа». Сердце девушки неожиданно пропустило удар. Машина прокатилась по бетону, остановилась аккуратно у самого носа самолёта. Щеглов вышел не спеша. Был в светлой рубашке, без пиджака, с помятой записной книжкой в кармане. Он прошёл мимо бортинженера, кивнул ему, но тот ничего не сказал.

Они встретились взглядом. Он шёл к ней, а она не двигалась — только чуть покраснели глаза.

— Я знала, что ты успеешь, — сказала она, когда он подошёл.

— Я дал слово. Я вообще много чего наобещал.

— Это да. Особенно вчера ночью.

Они оба рассмеялись, потом одновременно стали серьёзными. Он взял её за руку, провёл пальцем по запястью, где было то самое родимое пятно.

— Я буду писать, — тихо сказал он. — Даже если не сможешь ответить. Просто знай — я рядом, даже если далеко.

— Я тоже. Ты не подумай, я… уже была близка, но ты — первый, с кем я… будто бы вся.

— Потому что ты настоящая.

Она достала из сумочки бумажку, сложенную вчетверо.

— Адрес. Телефон — домашний, мама иногда поднимает. Пиши аккуратно, без названий и жаргона. Лучше просто: «Твой Саша». И я всё пойму.

Он достал свой блокнот, вырвал страничку. Написал быстро, без кривых букв, и вложил ей в ладонь. Она сжала.

Они обнялись — долго, крепко. Не так, как на вокзалах. Так, когда не уверены, сколько времени пройдёт до следующего раза.

Алена подняла голову, посмотрела на него ещё раз:

— Ты не забыл?

— Что?

— Как я пахну.

— Ни за что.

Они поцеловались. Без спешки, без жадности. Просто — чтобы запомнить.

Потом она провела его до машины, он сел в «Победу», вытер угол глаза, включил зажигание…

И тут — как удар кнута по телу — Алена вдруг резко нагнулась, нырнула в салон, склонившись к нему. Губы — горячие, настойчивые, поцелуй — быстрый, но не поспешный, как выстрел и с душой.

А снаружи осталась её спина, бёдра и округлая, по-лётному подтянутая попа, обтянутая мягкой тканью юбки цвета карибского заката — смесь кораллового и золотистого, точно того оттенка, что скользит по морю перед ночью.

Юбка чуть поднялась, открывая колени и кусочек бедра, словно случайно, но точно в нужном месте. Ткань играла на солнце, перекликалась с оливково-зелёным кузовом «Победы», и эта гармония была такая кубинская: пыльная, живая, пахнущая **ветром, морем и её парфюмом с лёгкой кислинкой лайма.

Он почувствовал, как к горлу поднимается щемящее чувство: вроде и смешно, что попа торчит наружу, а с другой стороны — до дрожи трогательно. Как будто сама жизнь заглянула к нему на минутку, дотронулась губами, а телом осталась в этой стране, где всё возможно.

И в этот момент снаружи прозвучал насмешливый голос, с явной издевкой:

— Опп-а! Так это наша недотрога, нашла себе местного мачо!

Алена мгновенно замерла:

— Ч-черт!!!

— Кто это душа моя?

— Командир…

— И чего он такой… неравнодушный?

— Я не захотела с ним… — в этом месте на мгновение запнулась, — … продолжать отношения…

— Понятно… А почему?

— Ну… у него это… со спичечный коробок…

Тут Щеглов не выдержал и прыснул:

— С углами?

— Н-н-нет…

— Ладно Ален, хватит ему глазеть на мою попу, дай на него взглянуть.

Алена отстранилась, вынырнула наружу и, не оборачиваясь, стала у задней двери.

— Здравствуйте уважаемый, смотрю вы неравнодушны к красоте?

— А ты кто такой?

— Аленкин парень…

— А ты в курсе что у нее там тоннель метро?

— Я в курсе, что у нее первые три сантиметра немного разработаны, а остальные пятнадцать — целка.

Когда экипаж переварил мой ответ, все прыснули, не особо скрываясь от этого надутого индюка. Особенно стюардессы. Командир краснел, бледнел, широко открывал рот, но конструктивного ответа так и не дал.

Плечи Алены ходили ходуном — она смеялась от души.

— Ну что душа моя, удачного полета.

— Спасибо Саш… Ты знаешь, так красиво еще никто не посылал его, потом расскажу как наши девки ему все кости перемоют.

— Договорились. Надеюсь скоро тебя увижу.

— Ага… — и она пошла к трапу — своим лёгким, чуть приподнятом шаге, четко выпрямляя ногу в колене, будто бы танцуя только для меня.

У трапа обернулась — я стоял у машины, руки в карманах, со спокойным лицом, но в глазах — буря.

По просьбе кого-то из экипажа убрал машину. Через какое-то время самолёт взревел, выкатился на полосу. Я стоял до последнего, пока воздушное судно не скрылось за горизонтом.

А потом — поехал обратно. Работать. Помнить. Жить.

Глава 14

— Слушай, — заговорил генерал, не отвлекаясь от карты на стене штаба центра, — если мы хотим выбить Петерханса и этого торгового атташе из игры, нам нужна операция, которая оставляет мало следов и много последствий. Никакой крови, никакого криминального шлейфа. Понимаешь? Нам нужна публичная реакция — экономическая, дипломатическая, имиджевая.

Я кивнул. Мы уже сами убедились, что гладкая швейцарская поверхность скрывает массу грязи. Теперь требовалось заставить её всплыть самой, красиво и без излишней жестокости. Дроны у нас были не только «ударные» — они идеальны для наблюдения, для тихой доставки прямых улик и доказательств. Для создания синхронных эффектов на местности. Но порядок действий должен быть очень аккуратным: один неверный шаг — и мы превратим задачу в международный скандал с обратным эффектом.

— Какую легенду будем использовать? — спросил я.

— Ужин в каком нибудь заведении, — ответил он. — Петерханс и торговый атташе наверняка регулярно кушают вместе. Классика шпионского жанра — куратор обязан выказывать своему агенту уважение и заботу. В идеале — не сделать им плохо физически, а организовать такой повод, при котором их «делишки» всплывут сами: документы, переводы, переписка — всё это должно оказаться на виду. Если к моменту десерта у приглашённых журналистов появится неопровержимый кусок фактуры — вечер закончится для них не запахом кухни, а звонками ревизоров и запросами из Вашингтона. Это мы и замаскируем под «случайный» информационный вброс.

Инна молча сидела в уголке на единственном диване в кабинете генерала, ее руки были сжаты в кулаки — ей не нравилась моральная серость таких решений. В её глазах читался вопрос: «Сколько людей пострадает, даже если физически никому не станет хуже?» Генерал взглянул на неё как на соратника, не как на судью.

— Мы действуем двумя линиями, — продолжил генерал. — Наблюдение и вброс. Наблюдение — плотное, постоянное: наблюдатели у посольства, мониторинг входов, запись личных встреч. Ничего подробного по технической части — просто фиксация и ретрансляция в наш архив. Вброс должен быть — аккуратный, юридически весомый ансамбль: документы, которые уже подтвердили наши аналитики, будут окажутся внезапно у правильных людей: у банковского аудитора, у корреспондента, в офисе торгового атташе. Это не подделка, это — правильная, тщательно архивированная выборка. Реакция будет молниеносной: проверки, изъятия, замораживания активов. Вальтер Петерханс и Майкл Тёрнер окажутся вынуждены защищаться публично, а пока они это делают — мы смотрим и собираем, кто на что пойдёт.

Я задержал дыхание. Это была стратегия не для слабонервных: магия обличения, а не физической нейтрализации. Но она работала в наших условиях — банки и посольства боятся больше всего одного — огласки с документами.

— А посольство? — спросил я. — Как быть с американцами? Любой шум из-под посольской двери подберут их службы. Они могут начать играть по-другому.

— Поэтому мы и увеличиваем наблюдение за посольством, — ответил генерал. — Наблюдение — не только фото и запись. Это семантика: фиксируем, какие документы у кого появляются, кто с кем встречается, какие внешние номера активируются. И, самое главное, ставим «слепок» — коллекцию безупречных копий, которые можно предъявить публично. Если после этого ужина посольство начнёт отмалчиваться — это будет красная метка. Если начнут гонять официальные ноты — значит, попали по живому.

Я представил себе хореографию: дроны в небе, как невидимые официанты; шифрованный канал, по которому «Друг» в реальном времени передаёт метаданные; маленькие контейнеры с архивами, которые будут «случайно» обнаружены у парочки прямо в ресторане — и потом превращаются в цепочку инспекций, законных запросов и корпоративных ответов. Никаких ядов, никаких ран — только голая правда на бумаге, и она действует сильнее многих ударов.

— Еще раз прикиним, — сказал я. — Сначала — плотное наблюдение за периметром посольства: потоки посетителей, список гостей, кто заходит в гости к Петерхансу, кто выходит из офиса Карнауха. Затем — точечный вброс: легально собранные документы, развёрнутые для аудиторов и прессы. Пусть внешнее общественное давление сделает свою работу.

Генерал долго смотрел на карту. Наконец сказал тихо:

— Да, сделаем именно так. Никакой прямой агрессии. Только свет. Пусть швейцарская помада высветит всё то, что прячется под дорогим лакировочным слоем.

На его лице не было весёлой жестокости — лишь та холодная решимость, которая бывает у людей, привыкших действовать в зонах, где цена ошибки — не только провал операции, но человеческие жизни.

— И ещё, — добавил я, — если американцы попытается переложить вину на нас через дипломатические каналы — мы просто предоставим всем задокументированную нашу роль чисто наблюдателей. У нас есть записи, хронология и метаданные. Тогда мы будем выглядеть как свидетели, не как подстрекатели.

— Ладно, — сказал генерал и встал. — Запускай в работу команду наблюдателей. Плотный режим вокруг посольства и Петерханса. Наша цель — чтобы их собственные бумаги съели их репутацию.

* * *

Ночь в Берне пахла прохладой и чем-то стерильным — памятники и фасады казались вырезанными из одного камня. За фасадом посольства лежала иная жизнь: приглушённые шаги, свет в окнах, машины, которые вроде бы ничего не выдают. «Мухи» встали на позиции ещё до полуночи — с целью увидеть, как двигается паутина.

Сеть наблюдения не была обеспечена одними «Мухами» — это была организованный рой дронов и приборов. Над американским посольством кружили пара дронов типа «Птичка», их звук — ровный, сдержанный, не агрессивный, был просто фоном. За этим всем следили два искина —!Друг' и «Помощник».

— Костя, — прошептал «Друг» в ухе, — «Муха-7» держит вход в посольство. Движение стабильное. Петерханс пока не выходил.

Я прижался к стеклу окна и смотрел на голограмму, где время от времени появлялись силуэты. Внутри меня было смешение спокойствия и лёгкого беспокойства: наблюдать — значит держать ответственность за то, что увидишь.

Мы с генералом распределили роли: кто ведёт визуал, кто проверяет входы в банк, кто держит лист с именами и контактами. Вся наша работа — наблюдать, собирать, не вмешиваться. Но иногда достаточно одного взгляда, и уже нельзя отгородиться от последствий.

Вальтер Петерханс появился неожиданно легко: из дверей одного из домов вышел невысокий мужчина в плаще, с плотной походкой и бумагой в руках. Внешне он производил хорошее впечатление, был очень домашним, играл на флейте, женился на сотруднице банка, разведенной австрийке, вместе они усыновили вьетнамского мальчика. Но… все местные дилеры сидели за одним круглым столом и не могли не видеть фокусов Петерханса. Так что наверняка среди них был сговор! Сейчас он оглянулся, как тот, кто знает, что за ним следят, но не уверен, кто именно. Я почувствовал, как напряжение сжалось в груди.

— Он идёт по маршруту Б. Проверка документов у входа — минута, — сообщил «Друг».

Маршрут Петерханса легко читался: он шёл к ресторану, где был назначен ужин. В углу экрана — малая точка с меткой «атташе»; Майкл Тёрнер, торговый атташе, появился чуть позже: строгий, сдержанный, с идеальной галстуковой петлёй. Такие встречи для него были частью рутинной дипломатии, но мы с генералом знали, что под ней могут прятаться другие ритуалы.

— «Муха-5», усилить световой режим на камере, — коротко отдал команду генерал. — Хочу чистую картинку на их лицах при входе.

— Принято, — ответил «Друг». Его голос был ровный. Мы все понимали: здесь нет места эмоциям — есть только аккуратный сбор фактов.

Дроны сменяли друг друга: один опускался, второй уже поднимался, видеопоток переключался, и везде — архив, маркеры времени, геолокация. «Друг» где-то на фоне собирал метаданные: номера машин, номера телефонов, совпадения в списках гостей. Я видел, как строки бегут по экрану, и понимал: эта ткань наблюдения постепенно становится доказательной базой — не для нас самих, а для того, кто придёт после нас и захочет проверить.

В какой-то момент «Друг» выдал:

— Петерханс на месте. Встреча началась. Аташе вошёл через запасной вход. Запись аудиоканалов в режиме пассивного мониторинга.

Мы замерли. Вечер превратился в чистую сцену: двое мужчин за столом, официанты, свечи, разговоры на вежливом английском и немецком. Камеры фиксировали каждое движение рук, каждую подавленную улыбку. Но самое важное — мы не вмешивались. Наша задача была не сорвать ужин, а позволить ужину показать то, что скрыто.

Ночь в Берне текла, и мы держали позиции до тех пор, пока свет за быстрой дверью ресторана не погас, люди не вышли и не разошлись по машинам. Дроны вернулись, линии видеопотока закрылись, смена записала отчёт. У нас были кадры, метки времени и список людей, которые в ближайшие часы станут объектами проверок. Мы сделали свою работу — тихо, без визга.

Генерал, не забыв про формальности, положил руку мне на плечо и сказал почти по-отечески:

— Хорошо сделано, Костя. Но помни — наблюдение работает обеими сторонами. Сегодня они под прицелом. Завтра — мы.

Я кивнул и в ту же секунду понял: в этой игре цена — не только результат, но и то, что ты оставляешь после себя в чужих жизнях. Уличный фонарь на перекрёстке мерцал ровно, как будто ничего и не было, а в моей голове уже родился новый план, который уже в ближайший день-лва начнет давать ответы на наши вопросы в этом деле.

* * *

Дроны плотно облажили все посольство не только снаружи, но и внутри. Практически не было помещения внутри, куда бы они не имели доступ. «Друг» постоянно предоставлял новую информацию об их внутренней кухне: метки времени, номера машин, записи разговоров.

В какой-то момент на одном из каналов появилась не просто речь, а последовательность коротких фраз, обрывков, которые, сложенные вместе, дали картинку, от которой стало холодно:

'— Да, Nizensen просил зайти именно к ним…

— В офис Карнауха? Да, туда…

— Он попросил выяснить как можно полнее информацию о их запасах золота и по планам его продаже…

— С нами будет Бицек, секретарь посольства — тот самый, который часто летает в Москву и Вашингтон…

— Держать в секрете. Только послу и нам.

— Мы хотим понять, насколько они готовы к крупной продаже и какие контакты у них для вывода запасов…'

Голос, снятый с пассивного канала, был глухим, деловитым; где-то фоном слышались шаги и шелест бумаги. На экране «Друга» высветились имена — Nizensen и Bicek — и рядом, почти машинально, отметка: FED-delegation / U. S. Embassy.

Я ощутил, как в груди кратно растёт напряжение. Генерал опустил голову нагрудь, видимо, перебирает в уме варианты и лишь сухо бросил:

— Они приезжали. И не просто «посмотреть».

— «Прощупать» — уточняет «Друг». — Цель визита: оценка планов банка по продаже золота и возможные каналы для конвертации. Временные метки визита — три дня назад, приём закрытый, присутствовали: один из директоров Федеральной резервной системы Низенсен(Nizensen), двое его ассистентов и секретарь посольства, явный црушник Бицек(Bicek).

Генерал встал, и сделал пару кругов по кабинету, слева — карта, справа на столе список контактов. Мне было слышно, как он тихо говорит сам себе:

— Это меняет уровень. Здесь не просто коммерческая интерес — стратегический.

«Помощник», отвечающий за аудио-архив, перематывает запись и выделяет участки с ключевыми фразами. Я слышу уже знакомые наборы слов: «запасы», «вывод», «посредники», «цена за унцию». Похожая лексика, но в этих контекстах она звучит как приговор: когда указывают на золото — всегда на кону крупные деньги и ещё большие планы.

— Какой у них мотив? — спрашиваю я. — Чего они хотят добиться у банка «Восход» лично?

— Понять потенциальность продажи, — отвечает «Друг». — Если банк действительно готовит крупную эмиссию золота, это может стать инструментом для перераспределения активов. Для кого — вопрос политический. Для кого-то — экономический. Для нас — разведывательный.

«Друг» тихо дополняет:

«Бицик(Bicek) не просто дипломатический секретарь. Его профиль в базе показывает связи в службах. Он не появляется на уровневых мероприятиях просто так.»

Генерал внимательно его слушает и не спешит делать выводов вслух. Он знает цену слуху и цену тишины. Потом, не отрывая взгляда от голограммы нейроинтерфейса, произносит:

— Значит, у нас теперь не только швейцарская плоскость — есть внешнее давление. Надо понимать, кто ведёт этот танец. Если FED — значит, игра выходит на более высокий уровень. Мы не можем позволить себе удивиться позже.

«Друг» даёт ещё один кусок: запись короткой реплики, где, судя по голосу, Низенсен говорит что-то вроде:

«…we need guarantees regarding supply chains and confidential channels. If „Wozchod“ makes an intervention, the market reaction will be uncontrollable… we will coordinate our actions through Biczik.(…нам нужны гарантии в отношении цепочек поставок и конфиденциальных каналов. Если „Wozchod“ осуществит интевенцию, реакция рынка будет неуправляемой… мы будем координировать свои действия через Бицика.)»

Слова «guarantees» и «confidential channels» — как красный маркер. Они однозначно указывал что это не просто интерес, а нацеленность на механизмы вывода активов. Я чувствую, как все внутри дрожит от неприятного предчувствия: он может привести к моментальным корректировкам, санкциям, или к неожиданным сделкам, которые разом сменят владельцев очень крупного капитала.

«Наши действия?» — спрашивает «Друг», но его голос не звучит ни требовательно, ни робко — просто ровно и по делу.

Генерал медлит секунд десять, потом спокойно отвечает:

— Увеличиваем плотность наблюдения вокруг посольства и вокруг входа в банк. Ставим акцент на людей, которые сопровождали делегацию. Фиксируем все — номера машин, гостиницы, встречи. Никаких резких движений. И параллельно — проверяем внутренние транзакции банка за последние два месяца. Нужны все аномалии.

Запись снова повторяется, мы слышим смех, звук бокалов, затем шёпот: «keep this between us»(пусть это останется между нами) — и звук закрывающейся двери. Это — маленький финал, но за ним уже тянется шлейф следующих актов: проверки, звонки, перекладывания бумаг, служебные ноты.

Я понимаю, что ситуация переступила границу локальной интриги: к нам пришли интересы, которые могут разом изменить правила игры. И в этом — не страх старого мира, а предвестие новой игры, где статусы и позиции будут меняться под шум ровных, почти бесшумных решений в кабинетах и на дипломатических приёмах.

Глава 15

«Друг» молчал, аккуратно раскладывая по файлам то, что он успел снять за последние сутки. Генерал курил, как всегда, почти церемониально, и палец его постукивал по карте, словно по нотной тетради.

— Слушай, — наконец сказал он, не отрывая взгляда от голограммы, — это не просто интерес у ФРС. Они пришли, чтобы проверить, кто в банке дергает за нитки. И если они решили, что «Восход» — лишняя фигура на поле, то последствия будут быстрые и жёсткие.

Я уже видел ту картину в голове: приезжали люди в деловых костюмах, вежливо задавали вопросы не ради любопытства, а ради получения информации для принятия решения. Я рассказал о том, как это перекликалось с нашими данными по Петерхансу и «двойной» бухгалтерии.

— Они не просто «прощупывали», — продолжил генерал медленно. — Когда такие люди приезжают во главе с директором — это больше, чем проверка. Это сигнал: пора принимать решение.

В кабине было слышно только дыхание и слабое шипение аппаратуры. Я подумал о тех миллионах, которые Петерханс недавно с лёгкостью переложил с листа на лист; и понял: если ФРС решит «закрыть» банк, это будет не локальная операция — это будет смена правил игры для всех, кто считался частью этого экономического поля, это будет толстый намек всем гроссбанкам Швейцарии, кто тут хозяин курятника.

— И ещё, — добавил я, — у нас появилась новая деталь. Сразу после их визита — сменился посол США. Новый — не карьерный дипломат, а банкир по образованию. В его резюме — долгие годы в банковском секторе, сделки, управление рисками. Это не совпадение.

Генерал прикоснулся к подбородку:

— Меняют человека в посольстве на banker-friendly фигуру — значит, центр за океаном хочет иметь дело с людьми, которые понимают тонкости финансового поля. Это только подтверждает мой вывод: вопрос с «Восходом» для них не локальный. Это вопрос глобального доминирования.

Мы оба знали, что банк — не просто здание с сейфами. Это узел, сеть связей, возможность вывода и приёма — и если кто-то решил убрать этот узел, то последствия будут огромными.

— Что это нам даёт? — спросил я. — Понимание масштаба? Тогда какой вариант действий?

— Да и то, и другое, — Филипп Иванович говорил спокойно, но в его голосе слышалась железная логика, которую не перебить эмоцией. — Во-первых: мы должны ожидать попыток молниеносных сделок — продажа активов, заморозки, внезапные аудиты. Во-вторых: появится давление на подпольные каналы. Те, кто думал, что «темные» ходы останутся незаметными, внезапно окажутся в зоне риска.

Я представлял, как в ближайшие часы пойдут распоряжения: проверки, вызовы менеджеров, служебные записки. И ещё — тонкая, подковёрная дипломатия: звонки, закрытые встречи, улыбки, которые за секунду могут превратиться в ультиматумы.

— Посол-банкир, — тихо сказал я, — это говорит о готовности Вашингтона управлять риском с точки зрения экономики, а не политики. Они вложат экономический инструмент в руки политической фигуры.

Генерал кивнул:

— Значит, мы должны действовать не только как разведчики и технари, но и как кризис-менеджеры. Сохранить контроль над активами, минимизировать утечки, обеспечить цепочки, которые не развалятся при первом толчке. И параллельно — подготовить публичную линию защиты банка.

Я сидел сбоку и слушал молча, только сказал тихо:

— Это означает, что мы можем потерять «Восход» как партнёра. Или он станет чужим орудием.

— И это самое опасное, — ответил генерал. — Если банк перейдёт под управление чуждого нам интереса, у нас в кулаке останется только наш фонд. И тогда придётся играть по их правилам.

Я посмотрел на тёмную карту перед нами, на точки и линии, которые «Друг» аккуратно вырисовывал из цифр и перехваченной информации. Где-то там, среди точек, сплошным шнуром тянулась наша сеть. Теперь она могла быть перерезана сверху.

— Значит, готовим другой план, — сказал я.

Генерал глубоко вздохнул и выпустил кольцо дыма:

— Хорошо. Но помни: в таких играх не всегда побеждает тот, начинает первым. Иногда победа — за теми, кто первым поймёт, что правила поменялись, и перестроится.

Мы замолчали. Ночь шевелилась, и над безмолвной картиной Берна где-то витал новый, холодный расчет — расчет тех, кто готов жертвовать одним банком ради стабильности другой игры.

* * *

Через двенадцать часов «Друг» вывел через нейроинтефейс видеопоток, снятый в Базеле.

«Зафиксирована встреча нового посла США с председателем совета директоров Swiss Bank Corporation,» — сообщил он ровно. — «Продолжительность — сорок минут.»

Посол прибыл без охраны, в сером костюме, с дипломатическим кейсом, и с той манерой движения, которую можно перепутать с неторопливостью, но только до первой паузы.

Банкир, господин Ретлингер, принял его лично — улыбался, но держал руки на подлокотниках, как будто защищаясь невидимым щитом.

Их беседа практически сразу коснулась интересующей для нас темы:

— «We heard that Wozchod Handelsbank has been quite active lately… unusual for an Eastern institution, isn't it?»(«Мы слышали, что в последнее время Wozchod Handelsbank проявил большую активность… необычно для восточного учреждения, не так ли?»)

— «Activity is not the same as transparency, Mister Ambassador. We prefer to watch their flow, not to compete with it.»(«Активность — это не то же самое, что прозрачность, господин посол. Мы предпочитаем наблюдать за их потоком, а не конкурировать с ними».)

Дальше — тихие голоса, звон ложек, потом смех, натянутый, как струна.

Посол задавал вопросы профессионально: о происхождении капитала, об источниках золота, о связях с южноафриканскими трейдерами.

Ретлингер отвечал уклончиво, но всё же проговорился:

— «If they keep growing, Washington will want to understand who feeds them.»('Если они продолжат расти, Вашингтон захочет понять, кто их кормит.)

Генерал, слушая запись, только усмехнулся:

— Вот тебе и нейтралитет.

* * *

Сразу, американский дипломат поехал в Цюрих и провел вторую встречу. Он посетил центральный офис «Credit Suisse». Посол прибыл с официальным визитом, но вход оформлен по частному пропуску. Встреча длилась ровно 62 минуты.

Банкир — Ханс Штадлер, типичный представитель швейцарской верхушки: идеальная осанка, ледяная улыбка, глаза, привыкшие считать не людей, а активы.

Посол не стал ходить вокруг да около.

— «Voskhod Bank seems to be successfully processing growing volumes of gold bars. Do you have any idea of their actual reserves?»(«Банк „Восход“, похоже, успешно обрабатывает растущие объемы золотых слитков. У вас есть какие-либо представления об их реальных резервах?»)

Штадлер снял очки, протёр их медленно и ответил:

— «In Zurich we don't speculate, Mister Ambassador. We observe.»(«В Цюрихе мы не занимаемся спекуляциями, господин посол. Мы наблюдаем.»)

Пауза. Потом — короткий обмен фразами.

Посол снова упомянул фамилию Карнауха, и в голосе банкира мелькнуло лёгкое раздражение.

— «Ah, Karnaoukh… yes. Too smooth, too silent. A man who never leaves fingerprints.»(- А, Карнаух… Да. Слишком спокойный, слишком молчаливый. Человек, который никогда не оставляет отпечатков пальцев.)

В этот момент, на кадрах, посол чуть наклонился вперёд, улыбнулся — не дружелюбно, а как хирург перед разрезом.

— «That's precisely what interests us, Mister Stadler.»(Именно это нас и интересует, мистер Штадлер.)

После встречи Штадлер звонил в Берн. «Друг» отследил канал и состоявшийся короткий разговор:

— «They are going to dig, and it won't be pretty.»(Они собираются копать, и это будет некрасиво.)

Личность абонента устанавливается.

* * *

Третий визит произошёл вечером того же дня, под видом приёма.

«Женева, центральное здание „UBS“. Присутствовало восемь человек, среди них президент совета, два вице-директора и посол США,» — доложил «Друг».

Формат — неофициальный ужин: свечи, вино, ровные фразы на трёх языках. Но запись микрофона в цветочной вазе дала почти чистый звук.

Посол вёл разговор мягко, но с хирургической точностью:

— «Gentlemen, Washington is concerned about liquidity shifts through smaller Eastern channels. You know the name — Wozchod Handelsbank. We want to understand its position.»(«Джентльмены, Вашингтон обеспокоен перемещением ликвидности по более мелким восточным каналам. Вам знакомо название — Wozchod Handelsbank. Мы хотим понять его позицию».)

Глава банка, господин Мейер, человек с лицом старого нотариуса, вздохнул и сказал прямо:

— «We heard they move gold without intermediaries. That makes them both efficient and dangerous.»(«Мы слышали, что они перевозят золото без посредников. Это делает их одновременно эффективными и опасными».)

— «Dangerous for whom?»(- Опасен для кого?) — тут же уточнил посол.

Мейер улыбнулся:

— «For those who prefer to know where the gold sleeps.»(Для тех, кто предпочитает знать, где спрятано золото.)

За столом повисла пауза. Потом все рассмеялись — слишком дружно, чтобы это было искренне.

* * *

Когда «Друг» закончил свой доклад, генерал коротко бросил:

— Три визита за день. Значит, Вашингтон получил сигнал. Теперь они не просто интересуются банком — они составляют досье.

Я глядел на карту, где «Друг» отмечал точки встреч.

— И везде одна и та же линия вопросов: золото, Карнаух, происхождение активов.

— Всё верно, — сказал генерал. — Люди из ФРС решили, что пора с «Восходом» кончать. Они уже роют под него, только делают это вежливо — с шампанским и нотками ванили.

Он затушил сигару и добавил:

— В Швейцарии всё чисто, но только на поверхности. Под полом банкиров уже скребутся когти их покровителей. Надо нанести визит в «Восход»…

* * *

Через несколько часов после встреч посла с банкирами «Друг» вывел на нейроинтерфейс новые данные, которые оказались очень интересными.

«Зафиксирован разговор американского посла в Берне по зашифрованному каналу,» — сообщил он. — «Участники: американский посол в Швейцарии и представитель Госдепартамента США, уровень — заместитель руководителя департамента по финансовым операциям.»

Генерал посмотрел на меня поверх очков.

— Включай фрагмент.

Запись шла с глухими паузами — как будто сам эфир сопротивлялся.

Голос посла — уставший, но уверенный, с оттенком удовлетворения от проделанной работы:

— … Да, встречи прошли продуктивно. Наши опасения подтвердились. Русские действительно продают своё золото через швейцарский пул. Причём делают это тихо, обходя Лондон и не уведомляя ни ФРС, ни Банк международных расчётов. Объёмы растут. Я получил от Карнауха косвенные подтверждения — у них есть запас металла.

— …

— Да, понимаю…

— …

— Нет, не думаю, что это чисто коммерческая схема. Похоже, часть сделок идёт в пользу третьих структур…

На экране вспыхнули временные метки, «Друг» отметил интенсивность сигнала — код дипломатической линии «Bern — Washington/Level 2».

Генерал медленно поднялся и прошёлся по кабинету, вглядываясь в строчки отчёта, будто читал между ними.

— Значит, всё-таки нашли, — сказал он тихо. — Американцы узнали про золото.

Я кивнул.

— Они не только узнали. Они уже выстраивают линию против нас.

«Друг» включил следующую запись.

— Параллельный канал. Исходящий трафик из Берна на Лэнгли. Отправитель — сотрудник ЦРУ, идентифицированный как Томас Бицик (Bicek, Thomas R.)

Фрагменты доклада звучали чётко, без дипломатических оборотов, в манере людей, привыкших говорить цифрами, а не словами:

— «…Удалось склонить к сотрудничеству главного дилера банка „Восход“. Контакт устойчивый, подтверждённый. Источник имеет прямой доступ к сводным реестрам операций с драгметаллами. Мы теперь знаем всё: кто покупает, по каким ценам, в каких объёмах, и через какие счета проходят переводы. Русские используют швейцарский золотой пул, минуя лондонский фиксинг. Да, сэр, об этом не знают даже в Женеве. Мы получаем данные в реальном времени…»

Генерал выслушал до конца, не перебивая. Потом медленно снял очкики, положил их на стол и тихо произнёс:

— Вот и всё. Линия вскрыта. Теперь у них есть глаза в самом сердце нашего банка.

— Значит, «Восход» теперь под контролем ЦРУ?

— Не напрямую, — ответил он. — Но если их дилер перешёл на их сторону, то каждая сделка будет известна в Лэнгли ещё до того, как чернила высохнут на бумаге.

Генерал выпрямился, потёр висок и добавил негромко, но жёстко:

— Тогда теперь у нас нет выбора. Как говорится: «Если драка неизбежна — бей первым!»

«Друг» подтвердил ровным тоном:

— Связь Бицика с Лэнгли продолжается. Могу предложить возможный сценарий: внедрение ложных пакетов данных для дезинформации.

— Именно так, — сказал генерал, — пусть кормятся фальшивыми цифрами, пока мы перешиваем настоящие.

Он закурил новую сигару, глядя в темноту за окном, и произнёс уже почти себе под нос:

— И всё это — ради того же самого золота, за которое люди веками сходили с ума. Только теперь без огня, без крови — всё в цифрах и улыбках.

Я молчал. В отражении окна виднелись линии городских огней, словно золото, растянутое по земле.

И стало ясно: новая фаза началась — не война металлов, а война зеркал.

Глава 16

Вечер выдался липкий. Воздух словно держали в плену между пальмами, и даже вентилятор не справлялся — только разгонял тёплый, уставший от жизни воздух. Я сидел у окна, в полутьме, в одной майке, слушал радио на испанском, не особо вникая. Кубинцы тараторили, как всегда: сахар, туризм, урожай кофе, новость из Панамы…

И тут диктор вдруг изменил интонацию, замедлился, и среди общей ленты прозвучало:

— … el gobierno de Nicaragua ha presentado una demanda formal contra los Estados Unidos de América ante la Corte Internacional de Justicia en La Haya, exigiendo una compensación de 17 mil millones de dólares por agresiones y sabotajes documentados… (…правительство Никарагуа подало официальную жалобу на Соединенные Штаты Америки в Международный суд в Гааге, требуя 17 миллиардов долларов в качестве компенсации за документально подтвержденную агрессию и саботаж…)

Я поставил чашку. Не потому что обжёгся, а потому что это уже было интересно.

Поднял трубку:

— Филипп Иванович?

— Слушаю.

— Идите ко мне. Прямо сейчас. Одна тема всплыла. Нужно ухо без акцента.

— Иду.

Минут через пять он был у меня. В джинсах, в чёрной футболке, пах морем и сигаретами. Глаза — синие, уставшие, но ясные. На лице — чуть напряжённости. Видимо, думал, что есто новости их Швейцарии.

— Всё нормально, — сказал я. — Слушайте.

* * *

Я включил магнитолу с функцией перемотки, нашёл запись. Щёлк. Громкость на полную. Диктор снова зачитывал:

— … ante la Corte Internacional de Justicia… demanda formal… agresiones militares, sabotajes, minado de puertos, financiación de grupos armados…(…в Международный Суд… официальный иск… военная агрессия, диверсии, минирование портов, финансирование вооруженных группировок…)

Генерал слушал внимательно, морщился.

— Они подали иск в Гаагу. Требуют компенсации — за подрывную деятельность, минные поля в территориальных водах, финансирование контрас. Цифра — 17 миллиардов. Повторяю: миллиардов.

— Семнадцать. — Он кивнул. — Для маленькой страны вроде Никарагуа — это небесная цифра.

— А для США — мелочь на карманные расходы. Но не в этом суть. Сам факт подачи иска — прямой политический удар. Мировое право. Против глобального шерифа.

Он взял сигару, не зажёг — просто держал в пальцах.

— Думаешь, дадут ход?

— Формально — да. Международный суд ООН не можно просто так игнорировать. Но реального взыскания не будет. США просто скажут, что не признают юрисдикцию.

— Как всегда. Признание — выборочное. Там признаём, тут — «не уполномочены».

— Но шум поднимется. Будут статьи, обсуждения, на трибунах ООН заговорят. А самое главное — этот иск узаконит моральное право никарагуанцев. Они смогут говорить: «Мы действуем в ответ на агрессию, признанную международным правом».

— То есть контрас теперь будут просто бандиты, а не «оппозиция, защищающаяся от коммунистического давления»?

— Именно. И если США начнут поставлять им новое вооружение, а мы это засечём — можем кидать им обратно: «Вы нарушаете то, что сами признали в суде».

Я встал, подошёл к окну. За пределами касы горели огни города. Кто-то вдалеке гудел на грузовике.

— То есть, — сказал я, — война продолжается. Но теперь с судебным приложением.

— Серьёзный шаг. Информационная операция. Очень умная.

Он обернулся ко мне:

— А ты не думаешь, что под этот шум они прикроют что-то куда более грязное?

Я кивнул:

— Думаю. И мы это увидим. Через трафик. Через людей. Через внезапные перемещения.

Я сел обратно, включил тихо радио. Там заиграла грустная кубинская песня о любви и разлуке.

— Запиши эту новость. Сохрани дословно. Пусть в сводке будет. А сам — проверь линии по Центральной Америке. Особенно — всё, что идёт мимо официальных каналов. Сигналы, пароли, смены маршрутов.

— Уже в работе.

— И… — он посмотрел на меня, — ты молодец, что сообразил… Я знаю, что ты понял, в чём суть.

Я кивнул. Уже хотел закрыть блокнот, когда на кухне зазвенела посуда. Послышался лёгкий шорох у входа, и в комнату вошла Инна. Как всегда — уверенная, но мягкая, с тем выражением лица, которое говорит: «Вы тут умничайте, а я позабочусь, чтобы в горле не пересохло».

В руках — поднос с двумя кружками, чайник с мате и блюдце с мёдом.

— Вот. Остынете — только хуже будет. А ты, Костя, чего такой потухший? Опять генерал загрузил?

— Да нет, Инна. Просто мир не становится лучше.

— Так он никогда не был хорошим и не будет лучше. Просто вы раньше его не слушали в таком количестве и таком качестве.

Она налила нам мате, поставила чашки, провела рукой по моему плечу, тепло. И ушла, оставив за собой аромат эвкалиптового крема.

Я отпил, обжёгся слегка, но приятно. Горечь под язык — как раз то, что нужно было под конец дня.

— Знаешь, Костя, — сказал Филипп Иванович, глядя в темноту за окном, — если бы я был не генералом, а каким-нибудь богом из мелких пантеонов, я бы…

— Что бы?

— Я бы им… — я поставил чашку и медленно, с удовольствием сказал, — зажал яйца в двери. Всем этим крючкотворам, вертким штабным крысам, поставщикам оружия, генералам с золотыми ручками, которые руками не воюют.

Я хмыкнул.

— Желательно — не одновременно, а по очереди. Чтоб почувствовали.

— Да. Чтобы успели осознать. Чтоб был момент, когда один из них смотрит в щель, и понимает: сейчас — хруст, и ты уже не элита.

— По справедливости.

— Нет. По-человечески.

Мы выпили ещё. Мате уже не обжигал, только грел.

Мы сидели в полумраке, мате остывал, радио стихло. За окном — ночной шелест пальм и далёкий лай собаки. Я смотрел на чашку, и не поднимая глаз, тихо сказал:

— Есть одна мысль.

Измайлов чуть повернул голову:

— Это ты сейчас тихо так… А у тебя обычно, когда мысль — то потом три дня не спим. Ну, выкладывай.

— Помните, тот спутник. Который я отвёл с орбиты над Сочи. Или Севастополем… Честно, не помню, надо будет сверить в журнале.

— Было. Ты тогда ещё сказал: «Пусть теперь Стамбул покрутится под объективом».

— Вот. А что, если пойти дальше? — Я отставил чашку, потёр шею, выдохнул: — Первое. Взять под негласный контроль всю их спутниковую группировку. Тихо, без показухи, главное что бы они не догадались об этом. Просто зафиксировать — кто за что отвечает, какие уязвимости в каналах управления, кто обслуживает, какие частоты резервные.

Измайлов прищурился:

— Но пока не трогать?

— Пока — нет. Просто полный контроль. До миллиметра. Чтобы в нужный момент сделать ход не в одном месте, а сразу по всему полю.

Он молча кивнул, а я продолжил:

— Второе. Через Рауля Мендосу — полковника, выйти сугубо неофициально, на руководство Кубы. Без протокола. Предложить им взять на себя представление интересов Никарагуа в этом суде. Юридически это можно обыграть как «согласованное дипломатическое сопровождение», но политически — это будет как плевок в сторону Штатов.

— Куба и Гаага, — сказал генерал. — Красиво. И никому в ООН не придёт в голову, что за этим стоит Москва.

— А ее на самом деле не будет.

— То есть…

— Именно… А у кубинцев хватит риторики, чтобы закрутить. Особенно если мы дадим им досье.

— На судей? — спросил он, чуть наклонившись.

Я кивнул:

— Да. Это — третье. Использовать все наши ресурсы, включая внешние каналы, чтобы изучить состав суда. Биографии, контакты, поездки, скандалы, долги, связи на стороне, неафишируемое участие в бизнесе, состояние здоровья. Всё. Любой скелет, который можно положить на стол в нужный момент.

Измайлов вздохнул. Медленно, как будто дым выпускал, хотя сигара в этот вечер так и осталась незажжённой.

— Значит, включаем на полную?

— Это не мы включаем. Это они дали повод. А мы просто… берём из рук выпавшее оружие.

Он встал, прошёлся по комнате, посмотрел в окно. Потом тихо сказал:

— Если мы всё сделаем правильно… То эта история с иском станет не международным курьёзом, а ударом по всей их внешней политике.

— А если нет?

— Тогда хотя бы будем знать, что боролись красиво.

Он развернулся ко мне, лицо уже собранное, командное:

— Готовь служебку на первую часть — по спутникам. По второму — завтра встреча с Раулем, нужна схема контакта. А третье… берём в работу тихо, через архивы и личные каналы. От имени прессы — неважно, кто даст инфу, важно — как это сработает.

— Всё сделаю, — сказал я.

И в ту секунду я понял: это уже не просто ответ. Это была наша наступательная операция. Только не с оружием — с информацией, логикой и терпением. А иногда это страшнее любой ракеты.

* * *

Следующий день выдался жарким, как кастрюля с гуандулес, забытая на плите. Ветер с залива не спасал. Генерал Измайлов приехал в маленькое здание управления технической координации на моей машине, что бы не привлекать лишнего внимания. Хотя как мне думается, всем кому надо, уже давно известно чья это машина. Это была старая испанская постройка с балконом, облупленными ставнями и въедливым запахом табака внутри.

Рауль Мендоса уже ждал. В белой рубашке, не застёгнутой на одну пуговицу, с неизменной сигарой и лёгким прищуром, как у человека, который знает, что все вокруг временные, а он — вечный. На столе — чашки. Крепкий чёрный кофе с запахом гвоздики и чего-то неофициального.

— Bienvenido, compañero.(Добро пожаловать, приятель.) Садись. Ты сегодня не как разведчик, а как представитель Клуба Морских Млекопитающих?

— Почти, — сказал генерал, опускаясь в плетёное кресло. — У нас кандидатура на героя социалистического труда. Морская. С зубами и чёрным юмором.

— Уже заинтриговал. Рассказывай, а я пока добавлю ром в кофе. Для правдивости истории.

Рауль налил из фляжки прямо в турку. Запах пошёл сильный, как в купажном цехе.

— На юге, в районе подводной трассы Гавана — Варадеро, у кубинских биологов выловился кашалот.

— Ну слава Богу, что не Киссинджер. А то я уже испугался.

— И не просто кашалот. Он не ел две недели из-за введенного кликой мирового империализма эмбарго, был злой, и решил заглотнуть всё подряд. Включая… ящик.

Рауль чуть поднял бровь.

— Какой?

— Такой, что по весу явно металлический, а по содержимому — очень похож на американский сканер. Причём с куском вашего кабеля Гавана-Варадеро. Видимо, амеры подсунули его глубинным методом, надеясь, что никто не найдёт. Но тут в дело вмешалась природная революционная сознательность кашалота.

Рауль начал смеяться. По настоящему, от души, с кашлем и стуком по столу.

— То есть ты хочешь сказать… что морское млекопитающее совершило акт международного саботажа?

— Абсолютно верно. И теперь оно всплыло — и буквально, и по факту. Кашалота освободили, ящик — к вам в лабораторию. Мы, конечно, не признаем, что это был их сканер. Но можем представить это как находку. Типа: биологи нашли странный объект внутри животного. Сигнал шёл на частоте, используемой разведкой США — чистейшее совпадение.

— Coincidencia revolucionaria.(Революционное совпадение.)

— Exactamente.(Точно.)

Рауль отставил чашку и задумался.

— Ты хочешь, чтобы мы оформили эту находку как совместную операцию? Передали вам, как технологический мусор, найденный в кубинских водах?

— Да. Без шума, без прессы. В рамках научного обмена. Мол, советские специалисты взяли на себя технический анализ. Никакой разведки. Только океанография.

— И сам кашалот?

— Уже на реабилитации. Жив. Ест, спит, пускает пузыри. Если надо — можем присвоить ему звание почётного участника борьбы с электронным империализмом.

Рауль встал, потянулся, пошёл к балкону. Оттуда был виден порт, в котором лениво шевелились баржи.

— Я поговорю с Институтом морских исследований. Они озвучат официальную версию. Но ты мне должен.

— Уже должен, — кивнул я.

Он повернулся.

— А этот ящик… ты же его разработаешь?

— Уже разрабатываем, и твой парень может присоединиться. Думаю наши с тобой технари справятся с этим делом…

— Но там не только приёмник, там еще…

— Ребята справятся, я в них верю. И это будет реальное устройство, которое будет стоять на вооружении и у нас, и у вас.

Рауль стал серьёзным.

— Я понял… и вот еще что… получается там будет ещё и попытка влезть в магистраль. То есть — сбор и активное вмешательство.

— Тогда поторопимся. Мне нужно хотя бы пару дней что бы запустить процесс.

— Сделаю. В обмен — сводка о всех контактах американских биологов с военно-морскими атташе в последние три месяца.

Он протянул мне руку и мы пошли к выходу.

Глава 17

После посещения генералом кубинского коллеги, у нас образовалось пару не напряженных дней, и мы решили посвятить их полностью Цюриху. Жанну Михайловну оставили на «шухере», вручив ей для экстренной связи урезанный вариант коммуникатора, замаскированного под футляр для очков. Как сказал генерал, ничего особо ей объяснять не надо — не первый год замужем за офицером КГБ.

Атмосферник шёл на крейсерской высоте и скорости, без турбулентности.

Генерал сидел напротив, в расстёгнутом комбинезоне, и держал в руках кожаный портфель.

— Двадцать тысяч крюгерандов, — произнёс он, словно проверяя звучание цифры. — Почти шестьсот восемьдесят килограмм золота в монетах и столько же веса «зеленой бумаги». Надо решить, как это все доставить, чтобы ни один швейцарец не догадался, что внутри не просто металл, а будущее фонда.

— «Друг» предлагает разделить грузы, — ответил я.

Филипп Иванович кивнул.

— Хорошо.

Пока он рассматривал карту Цюриха, я открыл нижний отсек и достал контейнер с тонкой матовой крышкой. Внутри, под мягким светом, лежали камни — не просто бриллианты, а прецизионные оптические приборы. Пятикаратные, но с огранкой, которую ни один земной геммолог еще не видел.

— Вот это, — сказал я, — будет нашей основной темой. Затраты плевые, а выход огромный…

Генерал приподнял бровь.

— Неужели снова алмазы? У нас уже есть золото, доллары и фонд. Что ещё?

Я нажал на сенсор крышки — контейнер раскрылся, и в кабине вспыхнуло свечение. Камни не просто отражали свет — они его дробили на сотни оттенков, создавая вокруг нас поле, похожее на медленный калейдоскоп.

— Эти выращены в хвостовом отсеке корабля, — объяснил я. — Метод молекулярно-лучевой эпитаксии. Послойная сборка, атом за атомом, в сверхвысоком вакууме.

— На орбите? — уточнил генерал.

— Да. В обычной атмосфере такой чистоты не добиться. Даже один случайный атом на миллиард может разрушить решётку. А в космосе — идеальный вакуум, бесплатный и стабильный.

Генерал наклонился ближе, глядя, как камни рассыпают по стенам кабины отражения.

— Красиво. Слишком красиво, чтобы быть просто минералом.

— В этом и смысл, — сказал я. — Ни один эксперт на Земле не отличит их от природных. Параметры те же, только структура — без изъяна. А огранка — новая, четыреста граней вместо привычных пятидесяти восьми. По сути, это сверхточный оптический прибор, не камень.

Филипп Иванович взял один, поднёс к глазам, медленно поворачивал.

— Вижу. Он сам играет светом. Как будто живой. Сколько стоит такой на аукционе?

— Зависит от страны. В Нью-Йорке — от пятидесяти до ста тысяч за камень, в Лондоне — больше. А этот, с его световой игрой, может уйти и за… Будем просить миллион, а там посмотрим.

Генерал присвистнул.

— Значит, ты принёс на борт маленький музей, замаскированный под лабораторию.

— Скорее — лабораторию, замаскированную под музей, — поправил я. — Их можно легализовать по линии фонда «Долголетие». Пусть думают, что мы исследуем влияние света на нейронную активность.

Филипп Иванович улыбнулся краем губ.

— И заодно проверяем, как блеск влияет на поведение аудиторов. Хорошо, Костя. Пусть эти камни будут нашим третьим щитом — на случай, если золото и доллары не спасут.

Я закрыл контейнер с камнями. Свет погас, и на несколько секунд в кабине стало по-настоящему темно.

Под нами осталась Франция — чернильная, с редкими россыпями городских огней. Впереди, на юго-востоке, уже темнели зубцы Альп.

Кабина была полутёмной, приборная панель рисовала на наших лицах карты изумрудных и желтоватых отблесков. Базель остался позади, а перед нами — Цюрих, ровные блоки зданий, чёткие линии старых крыш и серые глади фасадов. Более 8000 километров за час. На дисплее мелькали точки — маршруты дронов, трафик сообщений, и одна линия, подсвеченная красным, — от офиса банка «Восход» в Цюрихе к посольству США в Берне.

Атмосферник пошёл на снижение. Под нами начали мерцать огни долин — ровные, как узор схемы. Вдалеке белели заснеженные вершины, и свет луны отражался от них, как от гигантских зеркал.

— Посадка через семь минут, — сообщил «Друг». — Район Жексам, южный склон, частный сектор. Метеоусловия — оптимальные.

Генерал притушил свет, и кабина погрузилась в мягкий сумрак. Лишь камни продолжали мерцать в контейнере, как маленькие планеты.

Когда аппарат вошёл в плотные слои воздуха, стекло иллюминатора заискрилось от конденсата. Снаружи мелькнули снежные гребни, затем — тёмные силуэты елей, серебро замёрзшего ручья. Посадка была плавной, почти бесшумной.

— Добро пожаловать в Швейцарию, — произнёс я.

Атмосферник скользнул на автопилоте по узкой долине и мягко остановился у каменной площадки. Внизу, среди елей, виднелись огни шале Коры — ровный прямоугольник света, будто вырезанный из ночи.

Генерал посмотрел туда и сказал:

— Ну что, Костя, теперь у нас есть всё: золото, бумага, камни и ночь, которая ничего не расскажет. Осталось придумать, как превратить это в легенду.

* * *

Когда мы вышли из атмосферника, холод ударил в лицо, но воздух пах хвоей и камнем. Кора встретила нас у двери — в шерстяной кофте, с привычной непоказной улыбкой. Она выглядела спокойной, как всегда, но я уловил в её глазах ту настороженность, с которой смотрят люди, умеющие чувствовать перемены раньше других.

— Вы вовремя, — сказала она. — Ещё немного, и дорогу бы залило. Проходите, согрейтесь.

Внутри горел камин. Сухие поленья потрескивали, воздух пах смолой и кофе. Мы поставили часть груза который взяли с собой и разделись. Кора принесла чай и глянула на контейнер, который я держал в руках.

— Что это у вас за сокровище? — спросила она, с лёгкой иронией. — Или я не должна знать?

— Наоборот, — ответил я. — Вы как раз тот человек, кто сможет сказать, что это на самом деле.

Я открыл контейнер. Тёплый свет камина упал на кристаллы, и они вспыхнули. Стены шале засверкали отражениями, будто внутри зажгли ещё десяток огней. Кора прижала ладонь к щеке.

— Они живые, — прошептала она. — Не просто бриллианты. В них нет… дефекта.

— Это вы сразу видите? — удивился генерал.

— Да. У любого природного камня есть «дыхание» — микропомехи, напряжения, маленькие искажения в решётке. Они дают блеск, игру, несовершенство. А эти… — она взяла один маникюрным пинцетом и поднесла к свету. — Чистые, как будто без места в пространстве. Ни внутренней тени, ни вибрации. Такое ощущение, что они — не отсюда.

Филипп Иванович тихо хмыкнул.

Она поставила камень обратно, но взгляд не отвела.

— Такие вещи не носят, — сказала тихо. — Их можно только хранить, и бояться.

Генерал снова усмехнулся, опускаясь в кресло у камина:

— Бояться поздно. Мы уже живём среди таких вещей.

Я сел напротив. Огонь отражался в очках Коры, как миниатюрное солнце. Она долго молчала, потом спросила:

— И что вы собираетесь с ними делать?

— Выставить на аукцион, — ответил я. — Один-два камня, чтобы создать имидж и финансировать фонд. Остальные останутся пока у нас.

— Тогда придумайте им историю, — сказала она. — Люди не любят совершенство без легенды. Им нужен миф, чтобы поверить.

— Уже придумали, — усмехнулся генерал. — «Проект „Долголетие“». Чистота как символ продления жизни.

Кора улыбнулась едва заметно.

— Тогда пусть хотя бы миф будет добрым.

Огонь шевелился, потрескивая в тишине. За окнами тянулась ночь, и над долиной стояли звёзды — такие же холодные, как камни в контейнере.

Филипп Иванович налил всем по бокалу коньяка.

— За чистоту, — сказал он. — И за то, чтобы она не оказалась слишком совершенной.

Мы выпили. Кора всё ещё держала взгляд на кристаллах. Они отражали пламя, и казалось, что свет в них не умирает даже тогда, когда огонь в камине гаснет.

* * *

Утро началось рано, ещё до рассвета. В горах стояла тишина, густая, как стекло. Долина дымилась туманом, и только «Фиат» у шале тихо гудел, не давая остыть двигателю.

Генерал, Вальтер, Фридрих и я перегружали контейнеры. Всё шло без слов. Каждый понимал, что сейчас — не просто транспортировка.

Фридрих, несмотря на ранний час, выглядел безупречно — в кожаном пиджаке и перчатках, с аккуратной тростью, будто шёл не на погрузку, а на премьеру.

— Вы знаете, — сказал он, когда мы загрузили последний контейнер, — швейцарцы умеют хранить тайны.

Дорога вела вниз, к Цюриху, по узким серпантинам. «Друг» держал весь маршрут под контролем. Солнце медленно поднималось из-за гор, бросая длинные лучи на зеркальную гладь озера. Когда мы въехали в город, утренний свет уже бил в окна банковских фасадов — словно золото само подсвечивало дорогу.

Хранилище гроссбанка встречало нас холодом и порядком. Вальтер предъявил документы фонда, служащий без слов провёл нас вниз, через два уровня безопасности. Стальные двери, и внизу — длинный коридор с ячейками, каждая под своим номером. Но нам была нужна наша комната-сейф с толстой бронированной дверью в торце коридора.

Мы распределили груз: золото — в нижний отсек, доллары — выше, камни — в герметичный бокс с пометкой «Научное оборудование». Подписи, печати, контроль. Всё заняло меньше часа.

Когда двери хранилища закрылись, генерал выпрямился, бросив взгляд на Вальтера:

— Вот теперь можно сказать, что у фонда есть не только скилет, но и мясо.

Мы пожали руки Фридриху — он уезжал своим ходом, обратно в свое шале.

Оставшись втроём, мы поехали в центр.

* * *

Банк «Восход» распологался на тихой улице, с современным фасадом и зеркальными окнами. Внутри пахло кофе, полированным деревом и бумагой.

Карнаух встретил нас лично — в сером костюме, с фирменной, чуть ленивой улыбкой.

— Доброе утро, господа, — сказал он, и в голосе прозвучала искра иронии. — Ранние пташки, вижу. Пойдёмте, согреемся, утро сегодня прохладное.

Мы прошли в его кабинет — просторный, но без показной роскоши. В шкафу — бутылка рома, четыре рюмки и хрустальная ваза с лимоном, и все это моментально оказалось перед нами.

— Ваш, кубинский, — сказал Карнаух, наливая.

Генерал кивнул, поднял рюмку.

— За точность расчётов и хладнокровие в турбулентности.

Выпили молча. Ром был тёплый, мягкий, с лёгким дымным вкусом.

Карнаух отставил рюмку и заговорил уже деловым тоном:

— К сожалению, господа, с мелкой купюрой всё. Всё вывезено. Дальше — ни логистики, ни каналов. Если честно, даже удивляюсь, как удачно все прошло.

Я посмотрел на генерала. Тот кивнул едва заметно: пришло время переходить к сути.

— Можно воспользоваться вашим видеомагнитофоном?

— Да пожалуйста.

Я достал кассету и включил воспроизведение — отфильтрованные сигналы, собранные «Другом». На экране пошли метки, имена, фразы. Карнаух слушал внимательно, не перебивая.

Фразы звучали без прикрас: «Wozchod Handelsbank — conduit for Russian bullion»(«Wozchod Handelsbank — канал сбыта российских драгоценных металлов»), «target: Karnaoukh personally»(«цель: Карнаух лично»), «documents ready for Treasury briefing»(документы готовы для брифинга в Казначействе).

Когда запись закончилась, он долго сидел, глядя на потухший экран.

— Значит, всё-таки дошли, — произнёс тихо. — Я думал, у нас есть ещё пару недель.

— Нет, — сказал генерал. — Они уже всё собрали. Через посольство, через Бицека, через твои же отчёты. Теперь вопрос не «если», а «когда».

Карнаух налил себе ещё, но не пил.

— Забавно. Десять лет я строил этот банк как нейтральный мост между Востоком и Западом. И вот теперь — мост решили подорвать, чтобы никто не мог им воспользоваться. Обидно…

— У них свои расчёты, — сказал я. — Твоя структура мешает новой конфигурации их потоков. Они хотят закрыть «Восход», чтобы убрать из Швейцарии советского конкурента.

Карнаух усмехнулся, но глаза его остались холодными:

— Я, выходит, «советский конкурент». Что ж, по большому счету так оно и есть. Только вот непонятно — за что именно бьют: за наше же золото или за то, что мы не вписываемся в их игру?

Генерал посмотрел прямо:

— И за то и за другое. И если мы хотим сохранить хоть часть этой системы, придётся действовать иначе.

— И как? — спросил Карнаух.

— Перенаправить фокус. Пусть они найдут то, что ищут, — только не там, где оно есть на самом деле. Мы дадим им данные, которые «подтвердят» их версию. А настоящие потоки уйдут через наш фонд.

Карнаух задумался, провёл пальцем по краю рюмки.

— Значит, играем типа в поддавки? Хорошо.

Генерал чуть улыбнулся.

— Тут главное, чтобы всегда было видно, кто стоит за спиной.

Мы переглянулись. Генерал поставил рюмку, провёл пальцем по ободу стакана — и тишина в кабинете сразу стала гуще.

— Герр Карнаух, — сказал он ровно, без нажима, — мне нужно помещение. Изолированное. Без связи, без сигналов, без людей. На пару часов.

Карнаух насторожился:

— С какой целью, если не секрет?

Генерал чуть улыбнулся.

— С целью профилактической беседы. У вас есть один бухгалтер, господин Вайс, если не ошибаюсь? Тот самый, что недавно слишком часто пересекался с Вальтером Петерхансом.

Карнаух медленно откинулся в кресле.

— Значит, дошло и до вас…

— «Друг» зафиксировал их совместные встречи, — сказал я. — Без повода, без отчётности, на нейтральной территории. Всякий раз — после закрытия торгов.

Карнаух не стал притворяться.

— Вайс — опытный сотрудник, но характером мягкий, а Петерханс умеет уговаривать, особенно если за ним кто-то стоит.

— Вот именно, — отозвался генерал. — И мне нужно убедиться, что уговаривали его словами, а не купюрами.

Карнаух посмотрел на нас сусталой иронией, но без возражений.

— Понимаю. Внизу есть комната для архивных аудитов — глухие стены, ни одной антенны. Там даже радио не ловит. Подойдёт?

— Вполне, — кивнул генерал. — Проведите нас туда. Только тихо, без лишних глаз.

— Я сам отдам распоряжение, — сказал Карнаух. — Через десять минут всё будет готово.

Он нажал кнопку вызова, и секретарь безмолвно вошла, выслушала короткое распоряжение и исчезла.

Генерал тем временем достал из внутреннего кармана блокнот и сделал одну короткую запись.

— Костя, — произнёс он тихо, — как только окажемся внутри, свяжись с «Другом» пусть еще раз проверит последнюю неделю по Вайсу и Петерхансу. Мне нужно знать всё: кто звонил, кто переводил, кто принимал и отсылал авизо по телетайпу.

Я кивнул.

Карнаух посмотрел на нас обоих, вздохнул и сказал тихо:

— Только осторожнее. В этом здании стены действительно имеют уши.

Генерал усмехнулся.

— Зато у нас — глаза.

Он поднялся, застегнул пиджак, и мы направились к двери.

Глава 18

Мы спустились по узкой лестнице вниз. Воздух здесь был прохладный и сухой, пахло бумагой и старым деревом. В стенах — толстые слои бетона, а на потолке — лампы, дающие ровный, почти медицинский свет. Архивная комната напоминала операционную без скальпелей.

Карнаух сам проводил нас до двери, бросил коротко:

— Никто посторонний не спустится. Линии связи обесточены.

Через пару минут появился Вайс — аккуратный, подтянутый мужчина лет сорока, с портфелем под мышкой и выражением лёгкой растерянности на лице. Он пытался держать осанку, но глаза выдавали тревогу.

— Сергей, — сказал я тихо, — не волнуйтесь. Это не допрос, а разговор. Просто разговор.

Он кивнул, глядя на меня и на генерала.

— Мне сказали, что нужно уточнить детали по отчётности.

— Именно, — подтвердил я. — Только речь не только о цифрах.

Он сел. Генерал остался стоять в тени, давая понять, что говорить буду я.

— Сергей, вы все знаете, что происходит в банке, — начал я спокойно. — Я хочу, чтобы вы помогли разобраться, пока всё можно объяснить без официальных протоколов.

Он кивнул, но не ответил. «Друг» уже работал: в моем ухе тихо щёлкнул сигнал — подключение к биоэмоциональному фону.

— Начальные показатели: учащённый пульс, блокировка дыхания, всплеск адреналина, — сообщил тихо «Друг». — Эмоциональное состояние: ожидание угрозы.

Я чуть подался вперёд.

— Скажите, Сергей, Вальтер Петерханс действительно приходил к вам сам, или это происходило по распоряжению сверху?

Он поднял глаза, удивлённо — слишком быстро, будто не ожидал точности вопроса.

— Сверху? Нет, он… просто заглянул. Мы раньше пересекались по отчётам.

— И заглядывал не один раз, — мягко уточнил я.

Он замер, опустил взгляд. «Друг» тут же дал сигнал: всплеск тревоги, подавление левого полушария — попытка соврать.

— Понимаете, — продолжил я, не меняя интонации, — иногда нам кажется, что небольшая услуга не имеет значения. Чашка кофе, устное одобрение, невинная просьба. Но потом эти мелочи превращаются в цепочку, за которую тянут уже другие люди, как правило не такие уж безобидные.

Он вздохнул.

— Я… не думал, что всё так серьёзно.

— А ведь думали, — сказал я мягко. — Просто не хотели видеть.

Пауза. Лёгкое дрожание пальцев. «Друг» отозвался: эмоциональный сдвиг — готовность к признанию, пульс снижается.

— Он сказал, — начал Вайс, — что им нужно сверить данные по движению резервов. Убедиться, что объёмы совпадают. Я показал только сводку — без подписи. Он сказал, что это важно для общего аудита. Потом… предложил за это оплату.

— Сколько? — спросил генерал из тени.

— Пять тысяч франков. Я не взял. Но… — он запнулся.

— Но позволили скопировать документ, — тихо подсказал я.

— Я думал, — Сергей говорил медленно, как тот, кто всё ещё пытается убедить себя, — что это — шанс. Мелкая сумма, а мы получим оборот. Петерханс казался надёжным. Он говорил словами, которые казались мне, бухгалтеру, знакомыми: «авизо», «аудит», «сверка». А когда начали просить закрытые копии и скрытые срезы — я уже не видел, где граница.

Он сжал руки.

— Да. Я… не думал, что это попадёт не туда.

— А теперь знаете, куда, — сказал я. — Прямо в Лэнгли.

— Кто конкретно выходил на тебя? — спросил я, мягко поворачивая наш разговор к логике. — Был ли у тебя контакт прямо с Бицеком?

Он вздохнул, и в голосе его прозвучала смесь страха и облегчения — облегчения от того, что хоть кто-то теперь знает правду.

— Сначала — через Петерханса. Потом — пара личных встреч. Я видел бумаги, я делал копии. Они не просили подписей — просили доступы. Гарантировали, что «это останется между нами».

Молчание. Только гул вентиляции.

— Они должны были прикрыть тебе жопу, как они это делали?

— На наш телетайп приходила телеграмма от покупателя, вернее от банка покупателя, у нас это называется авизо. В ней указывалась такая же сумма, которая отправлялась покупателем, менялось только назначение платежа, точнее за какой объем она заплачена.

— Мухлевал покупатель?

— Не думаю…

— А как тогда?

— Диллер продавал металл по чуть более низкой цене, реальный покупатель с радостью приобретал и честно оплачивал. Весь фокус думаю был в том, что это были не внутрибанковские переводы, а переводы через SWIFT…

— Ты думаешь?..

— А кто там учредители, вы в курсе?

— Американцы… Сучьи дети!

Мы с генералом переглянулись.

— Хорошо… Допустим… Но вы же ведете учет и денег, и количества металла. У вас должна вылезти либо недостача денег, либо недостача металла в товарных остатках?

— Петерханс уверял, что к моменту ревизии он перекроет либо то, либо то…

— Сергей, — сказал я уже почти по-дружески, — вы не враг. Просто человек, попавший в чужую игру. И у вас ещё есть возможность помочь её правильно закончить. Мой друг создаст зеркальный след. Вы просто скажете, что всё это — часть внутреннего теста на устойчивость системы безопасности. Скажете спокойно, с уверенным лицом. Я вам помогу.

«Друг» подал короткий сигнал: эмоциональное выравнивание достигнуто, тревожность минимальна.

— Хорошо, — выдохнул Вайс. — Если так… я готов.

— Вот и прекрасно, — сказал генерал, выходя из тени. — Тогда мы считаем, что разговор состоялся.

Он подошёл, положил руку на плечо Вайсу — спокойно, но весомо.

— Запомни, Сергей: иногда спасают не те, кто громче всех клянётся в верности, а те, кто вовремя замолкает.

Мы вышли из комнаты. Когда дверь за нами закрылась, «Друг» передал сухую сводку:

«Контакт стабилен. Ложный след готов к активации. Эмоциональные маркеры согласованы.»

Генерал кивнул, и в голосе его звучала усталость.

— Всё. Теперь пусть говорит только то, что мы напишем ему в сценарии.

Я глянул на экран нейроинтефейса. Вайс остался внизу, неподвижный, с усталым лицом человека, который впервые понял, как тонка граница между бухгалтерией и разведкой.

«Друг» добавил через мгновение, ровно и без лишних деталей:

Он также доложил, что задача по инфильтрации объекта «Вальтер Петерханс» выполнена. Произведена незаметная инъекция легкого препарата, в результате чего, объект придя из туалета на рабочее место потерял сознание. Его забрала скорая помощь — пациент доставлен в ближайшую клинику, помещён в отдельную палату. По данным на текущий момент, причина состояния не выяснена. Медики оценивают стабильность; безопасный доступ к палате ожидается через полтора часа — ориентировочно в обеденный перерыв, когда назначены плановые обходы и запись посетителей минимальна.

* * *

Палата была тихой, словно согрета мягкой погодой за окном. Белые простыни, ровный гул аппаратов, за окном — серая плоскость больничного двора. Вальтер лежал полусидя, глаза полузакрыты, но когда мы вошли, сразу — сдвинул брови и попытался улыбнуться.

— Вы как будто из кино, — попытался пошутить он, но голос предательски дрожал, вместе с аптечной кружкой и трубкой в носу. Его кожа выглядела бледной.

Генерал прошёл вперёд спокойно, как тот, кто всегда держит темп. Я стоял чуть в стороне — не как наблюдатель, а как врач, чьи инструменты — слова и тишина. «Друг» был в фоне: лёгкие сигналы в ухе, поток маркеров, не более.

— Вальтер, — заговорил Филипп Иванович ровно, — никто не пришёл сюда с угрозой. Мы просто хотим понять, что произошло. Ты знаешь нас достаточно давно, чтобы не ломаться как юнная барышня.

Он молчал несколько секунд, потом кивнул: показное спокойствие — это его защитный костюм. «Друг» кратко шепнул мне в ухо: повышение частоты дыхания, миковсплески в голосе — следи за усталостью. Я не стал озвучивать это вслух; объем информации и так давил.

Я сел на стул напротив и позволил тишине заполнить комнату. Мягкий голос — не допрос, не лекция, просто разговор.

— Вальтер, — начал я, — ты помнишь тот вечер в Лозанне? Не про детали, они нам и так известны, просто: кто подошёл первым?

Он закрыл глаза, как будто перебирая листы памяти, затем медленно выдохнул и проговорил тихо, почти по инерции:

— Он подошёл — тот, что из посольства. Майкл Тёрнер. Но главный был не он. У них там есть человек, которого зовут Бицек. Он… он говорил от имени других. Я не сразу поверил. Сначала были слова — «поможем», «возможности», «сеть». Потом — само предложение.

Генерал не перебивал. «Друг» в ухе дал нейтральный маркер — снижение речевых оборотов, переход к фактам. Мне этого хватило, чтобы держать нить: люди обычно рассказывают правду, когда у них нет выгодной лжи под рукой.

— Что предлагали? — спросил я спокойно. Не «как», не «когда», а «что» — чтобы он сам дал систему.

Вальтер вздохнул и, с трудом улыбнувшись, произнёс:

— Доступ к информации. Гарантия, что слитки уйдут, что никто не станет ковыряться. За это — деньги. И защита. Они говорили про гарантии из Лэнгли: мол, ты работаешь с ними — тебя никто не тронет. Да и ещё — страховка на случай, если что-то пойдёт не так.

Он назвал цифры — я их не читал, оставил как шум, но суть была ясна: предлагали ему спокойствие и отдельная плата за канал, который уводил покупки мимо лондонского фиксинга. «Друг» зафиксировал эмоциональный пик — гордость, смешанная с содроганием. Я видел это в нём: человек, который продал не только услугу, но и иллюзию контроля.

— И ты согласился, — сказал генерал мягко, но прямо. — Почему?

«Друг» в этот момент выдал короткий сигнал: повышение уровня стресса при упоминании конкретных имён и проводов. Я считывал его показания, но не выставлял это на показ; считывание — не приговор, а путеводитель.

— Был ли у тебя контакт прямо с Бицеком или только с атташе?

— Да.

— Да, что?

— Сначала с атташе, потом с Бицеком.

Генерал кивнул медленно:

— Что они обещали взамен? Кто другой в цепочке?

Вальтер назвал ещё несколько имён — осторожно, как тот, кто боится произнести слово вслух и тем самым вызвать последствия. Я фиксировал, «Друг» шёптал о совпадениях с тем, что уже было в базе. Всё сходилось по линиям: телефоны, временные метки, номера гостиниц.

Когда он закончил, в палате повисла тяжёлая тишина. Мы не торопились с выводами. Моё вмешательство было не для того, чтобы добить человека, а чтобы дать ему безопасный выход — возможность признаться и получить не клеймо, а шанс исправить. В этом наша практика отличается от тех, кто ломает людей ради сенсации.

— Сергей Вайс уже дал нам свою версию, — сказал я, — и она ляжет в общий пакет. Ты можешь сейчас полностью рассказать обо всём — и мы поможем, насколько сможем. Или — держать молчание и озираясь ждать, что случится дальше.

Вальтер посмотрел на нас обоих, затем на окно, где свет все еще казался холодным. Он сглотнул и тихо произнёс:

— Я расскажу всё. Я больше не хочу быть тем, кто ведёт меня к яме.

Его голос был не столько признанием, сколько просьбой о пощаде — не юридической, а человеческой. «Друг» пометил эмоциональную стабилизацию — шаг к честности.

Мы договорились о формате: полная запись, затем — синхронизация с «Другом», который сопоставит его слова с другими показаниями и данными наблюдения. Никаких насильственных мер, никаких вынужденных показаний — только факты, которые он готов подтвердить. Это было не столько помилованием, сколько шансом сделать из ошибки инструмент защиты: если информация будет использована правильно, то она однажды прикроет тех, кого пытались использовать как инструмент.

Генерал положил руку ему на плечо: не угроза, а обещание — что-то, что передаётся между взрослыми, у которых слишком много общего с ошибками.

Когда мы уходили, Вальтер держал в руках стакан воды и смотрел нам вслед.

За дверью «Друг» тихо отрапортовал: «Эмоциональная линия устаканилась. Совпадения фактов и данных — 82 %. Рекомендуется дальнейшая сверка с архивными логами.» Я не сказал вслух то, что думал: иногда откровение одного человека — это та ниточка, которой можно перешить весь узел. Иногда правда — единственное, что остаётся работоспособным.

* * *

Балтийское море в тот вечер дышало ровно и тяжело, как старый зверь, уснувший под шепот ветра.

Под толщей серой воды, среди глиняных склонов и остатков старых корабельных обломков, тихо шёл по маршруту дрон-сборщик.

Его корпус мерцал мягким светом — реактор работал на малом режиме.

«Друг» вёл телеметрию и коротко докладывал:

«Содержание янтаря — 78 %. Обнаружены крупные фрагменты в зоне рифа Коса-Балтийск. Продолжаю отбор.»

Я смотрел на экран, где медленно проплывали золотистые точки — будто огоньки, утонувшие в холодной воде.

Генерал стоял рядом, молчал, держа руки за спиной.

— Белый янтарь, — сказал Костя. — Редчайший. Идеален для конденсаторов поля.

— А женщины подумают, что просто украшение, — усмехнулся Измайлов. — И пусть так думают.

Через трое суток дрон вернулся.

Из-под стеклянного купола шлюза выкатили контейнер, внутри — полупрозрачные пластины, отливавшие молочным светом.

При дневном освещении они выглядели скромно, но при тепле ладони начинали светиться изнутри.

Глава 19

Не успели мы отойти и ста метров от клиники, как «Друг» вывел сигнал на общий наш канал нейроинтерфейса, и в тишине старинной улочки послышалось ровное, чуть глухое дыхание двух мужчин. Перехваченный канал шёл через дипломатическую линию связи — короткий разговор, без вступлений и без фамилий. Но по голосам было ясно: это торговый атташе Майкл Тёрнер и сотрудник ЦРУ Томас Бицек.

— What the hell happened to him?(Что, черт возьми, с ним случилось?) — раздражённо бросил Бицек. — One moment he's in the office, next moment — clinic. You call that «stable asset»?(Только что он был в офисе, а в следующий момент — в клинике. Вы называете это «стабильным активом»?)

Тёрнер отвечал спокойнее, но в голосе звенела напряжённая сухость человека, на которого теперь смотрят сверху:

— He lost consciousness, that's what the doctors say. No visible trauma, no poison, nothing. Just collapsed. They keep him under observation. Might be stress.(Он потерял сознание, вот что говорят врачи. Никаких видимых травм, никакого отравления, ничего. Просто потерял сознание. За ним наблюдают. Возможно, это стресс.)

— Stress doesn't shut down a man like Walter(Стресс не останавливает такого человека, как Уолтер), — парировал Бицик. — He's been doing double-entry accounting for two months. We promised him that he was «safe»(Он уже второй месяц ведет двойную бухгалтерию. Мы обещали ему, что он «в безопасности»).

Тёрнер вздохнул.

— He was safe. Until someone started checking his network from the inside. This Russian bank isn't as blind as we thought. It seems they've gotten wind of something. And our friend at Wozchod… has stopped responding.(Был в безопасности. Пока кто-то не начал проверять его сеть изнутри. Этот российский банк не так слеп, как нам казалось. Похоже, они что-то пронюхали. И наш друг из Wozchod… перестал отвечать.)

На экране передо мной метались строки — спектральный анализ речи. «Друг» отметил всплески напряжения, потом выдал тихо:

— Субъекты проявляют признаки паники. Уровень контроля ситуации у Тёрнера — 37 %, у Бицика — 12 %.

Генерал напрягся, впитывая в себя бегущие волны звука.

— Any connection to the visit last week?(Есть какая-нибудь связь с визитом на прошлой неделе?) — спросил Бицик после паузы.

— The gold reports, the Fed inquiry?(Отчеты по золоту, расследование ФРС?)

— Could be. Maybe Wozchod is cleaning house. Maybe someone tipped them off.(Может быть. Может быть, «Восход» убирает в доме. Может быть, кто-то предупредил их.)

— Or maybe your «insurance» failed,(Или, может быть, ваша «страховка» не сработала) — резко ответил Бицик. — If Walter talks, it's both of us on the line. You understand that, right?(Если Уолтер заговорит, на кону будем мы оба. Ты это понимаешь, да?)

Тёрнер промолчал пару секунд, потом тихо сказал:

— He won't talk. Not yet. But if he does, we have to move fast. Washington won't wait for explanations.(Он не хочет говорить. Еще нет. Но если он это сделает, нам придется действовать быстро. Вашингтон не будет ждать объяснений)

Генерал медленно выдохнул дым, так и оставшись с застывшим взглядом.

— Значит, они уже нервничают, — произнёс он негромко. — Это хорошо. Нервный разведчик как правило источник ошибок.

«Друг» добавил:

— Разговор окончен. Канал закрыт. Подтверждаю: уровень доверия между ними падает. В течение суток предпологаю внутренние утечки.

Я глянул на генерала.

— Они не понимают, что Петерханс просто выбит из игры. Думают, что он ещё где-то между клиникой и допросной.

— Пусть думают, — сказал Филипп Иванович. — Чем дольше они гадают, тем глубже закопают сами себя.

Он поднялся, подошёл к парапету, где в отражении воды всё ещё мерцали крыши набережной.

— Знаешь, Костя, — сказал он, — когда противник начинает бояться тишины, значит, тишина работает на нас.

Я кивнул. Внизу на панели «Друг» уже раскладывал перехват по слоям: метки, время, тембр, интонацию. Из этих сухих линий рождалась следующая глава — не допрос и не удар, а длинная, медленная игра, где беззвучный страх становился самым громким звуком.

* * *

Я выехал в Лозанну на авто взятым на прокат. Воздух на набережной был тонкий и холодный. Дорога на юго-запад сначала несла меня по плато, мимо аккуратных ферм и мелких деревушек, затем стала течь ровной лентой асфальта вдоль шоссе A1 — швейцарская автомагистраль тянется, будто нитка, связывающая города и озёра. По мере движения горизонт расширялся: справа мелькали холмы, слева иногда проглядывала гладь воды — и ощущение было такое, будто ехали внутри карты, где всё выверено до миллиметра.

Чем ближе я подъезжал к берегам Женевского озера, тем чаще по сторонам выстраивались террасы виноградников — лаво (Lavaux) — их ступени светились под солнцем и казались выложенными человечьими руками. Ветер шёл от озера, уносил запахи влажной земли и резких трав; где-то внизу, над витиеватыми рядами лоз, мерцали домики и дорожки для тракторов. Долина перед Лозанной открывалась постепенно, с тем же аккуратным, чуть холодным величием, которое есть только у швейцарских склонов.

Я подъехал к клинике доктора Марио Делькура как к небольшому анклаву порядка: старинный каменный дом, расширенный оцинкованными крыльями, аккуратный подъезд и вывеска на французком, спокойно говорящая: «Centre de Soins — Dr Mario Delcura»(Медицинский центр-доктор Марио Делькура). Еще в первое посещение страны, отметил, что многие жители Швейцарии терпеть не могут немецкий язык. Кстати, местный диалект «швицер дючь» слабо похож на классический немецкий. Не существует и его письменного варианта. Большинство немцев из Германии «дючь» не понимают и считают, что это не язык, а болезнь горла. На нем швейцарцы разговаривают только в быту, хотя пару раз слышал, как некоторые сотрудники разговаривали на нем между собой и в банке.

Внутри пахло антисептиком, кофейным фильтром и бумагой — рабочая тишина медиков. Дежурный администратор кивнул мне, быстро сверившись со списком, и я уже знал: сюда свозят самых проблемных — тех, кому в обычной клинике не найдёшь решения, тех, чей диагноз требует не только лекарства, но и «человеческой руки».

Доктор Делькура встретил меня в коридоре — худой, с серыми висками и голосом, который одновременно убаюкивает и настораживает. Он провёл короткий бриф: «Критических пациентов — три. Диагнозы — неврологическая коллапс-синдром, атипическая интоксикация и массивное вегетативное нарушение. Все они требуют не просто медикаментов, а нашей комбинированной терапии — ваш сканер + наш терапевтический блок». Мы не стали педалировать: все имена и диагнозы уже были в базе «Друга», это была стандартная профессиональная переполненность тревоги.

Сканер мы развернули в приёмной лаборатории — компактный, но сложный прибор: массивная антенная «корона», модуль для приёма биопотоков и платформа для контактных электроотводов. Я поставил на рабочую панель терапевтический блок — он выглядел как тонкая консоль с поручнями и прозрачным куполом, внутри которого мы могли задавать частоты, длительности и амплитуду мягких импульсов. Инструмент сочетал нейрорезонанс и мико-стимуляцию — не «чудодейство», а инструментальная точность.

«Друг» в это время тихо докладывал мне в ухо: «Синхронизирую датчики; уровни фонового шума чисты. Режим сканирования — нейтральный. Для пациента № 1 рекомендована ступенчатая коррекция частоты: от 0,8 Гц к 3,5 Гц в течение десяти минут». Я кивнул и начал процедуру.

Пациент № 1, это мужчина среднего возраста с выраженной вегетативной нестабильностью — лёг под сканер. Контакты аккуратно уложили на виски, подключили датчики к грудной клетке. На экране бежали кривые: сердце, дыхание, ЦЭГ-отрезки. Я стал подавать мягкую коррекцию — тонкий ряд импульсов, которые не «ломают», а аккуратно перестраивают ритмы. «Друг» комментировал каждое изменение: «Реакция на начальную стимуляцию — позитивная: снижение фрагментации дыхания на 18 %; нейронная синхронизация в лобной области — +12 %».

Терапевтический блок работал, как аккомпаниатор: небольшая тепловая волна, тихие инфразвуковые тона и легкая модуляция магнитного поля в диапазоне, безопасном для окружения. Пациент вздохнул глубже, лицо его смягчилось, мышцы шеи отпустили. После двадцати минут процедуры «Друг» отрапортовал: «Стабилизация достигнута. Переведён в наблюдение.»

Я озвучил вслух:

— Рекомендация — две поддерживающие сессии массажа в сутки'. Доктор Делькура сделал заметку и кивнул с уважением: «Вы снова сделали невозможное, Коста».

Следующий случай — женщина с атипической интоксикацией — потребовал другого режима: более локальных флэш-импульсов и точечной детокс-стимуляции сосудов. Мы провели калибровку, «Друг» дал подсказку по частоте и времени: «Уменьшить амплитуду на 15 % и увеличить интервал между сериями на 8 секунд». Я сжал пальцы на ручке контроля, и прибор отозвался тихим жужжанием. Женщина, которая ещё утром едва могла держать ложку, спустя час уже пыталась улыбнуться. В её глазах мелькнуло то, что не показалось бы на том же экране — небольшое возвращение «я».

При этом «Друг» вёл журнал вмешательств как хирург — спокойно, без эмоций: «Сеанс № 2 завершён. Параметры изменены: f1=1.2Гц; f2=3.0Гц. Побочных реакций не отмечено. Пациент реагирует в пределах нормы». Его цифры позволяли нам не гадать, а выбирать следующий шаг. Для врача это — как иметь второго ассистента, который никогда не устаёт.

Доктор Делькура подошёл после третьего пациента — он кивнул, глядя на экраны: «Ваш сканер и блок — это не массовая магия, Коста. Это инструментальная медицина нового типа. Но будьте осторожны с протоколами — кто-то может потребовать документы и объяснения». Я ответил просто: «Документы будут потом. Результаты — здесь и сейчас».

За окном медленно опускалось солнце над озером. Мы держали ритм: короткие часы процедур, перерывы на анализ данных, разговоры с медсестрами о дозах и последующих наблюдениях. «Друг» не умолкал ни на секунду: он сопоставлял биомаркеры с архивом, искал соответствия в базе и — когда находил — тихо отмечал это в нашем логе: «Пациент № 2 — метаболический маркер схож с кейсом PRIME_042 из архива. Рекомендуется контроль через 24 часа».

По окончании всех процедур доктор Делькура провёл нас по коридору, в котором висели фотографии студентов медицины и тесты — и сказал низко: «Вы приходите с техникой, которую ещё не все понимают. Это и есть ваша сила». Я посмотрел на него и подумал, что действительно — иногда самое сложное не изобрести прибор, а научить мир доверять ему.

* * *

Зал аукциона был всё тем же — холодный мрамор, бронзовые перила, хрусталь на потолке. В Цюрихе знали, как делать видимость спокойствия, даже когда рядом кружится миллион.

4000 монет лежали в витрине — аккуратные, одноунцевые крюгерранды, в идеально одинаковых капсулах. Всё шло по сценарию: два постоянных клиента — «Твидовый» и представитель Катара — не торопясь, подняли таблички, обменялись формальными взглядами и, не устраивая шоу, закрыли лот. Сумма прошла точно по оценке, без надбавок, как будто эти слитки уже давно имели своего владельца.

— Всё чинно, — шепнул генерал, сидевший рядом с Вальтером Мюллером. — Деньги любят порядок.

Он кивнул, глядя на экран, на котором проецировался слайд очередного лота. «Друг» сообщил генералу:

— Переводы подтверждены покупателями. Деньги поступят на счет ориентировочно через три часа.

Следующим лотом вышли два камня. Казалось бы, всего пара бриллиантов — не крупнее вишни, но свет в них работал иначе. С первого взгляда они притягивали к себе взгляды всех в зале: не было того мелкого «искрения», к которому привыкли эксперты, — свет в них жил глубже, плотнее, как в дыхании.

Аукционист начал спокойно:

— Лот номер семь. Два камня с экспериментальной огранкой, происхождение — частное собрание. Начальная цена — двести пятьдесят тысяч франков за камень.

Первые ставки пошли вяло, пока не поднялся представитель Катара — в белом тхобе, с золотым агалем на голове, глаза внимательные, холодные. Почти одновременно — другой табличкой — отозвался человек из левой ложи, с чёрной бородой и орденской булавкой на лацкане. Саудовская Аравия.

Генерал слегка улыбнулся:

— Началось.

— Двести семьдесят, — сказал катарец.

— Триста, — тихо, но твёрдо произнёс саудит.

Аукционист не успел объявить шаг, как оба подняли таблички почти одновременно.

— Триста двадцать!

— Триста пятьдесят!

— Триста семьдесят!

Зал ожил, словно разом проснулся. Даже постоянные коллекционеры, привыкшие к рутине торгов, стали переглядываться. Сотрудники аукциона пытались держать вид деловитости, но воздух уже загустел от азарта.

— Удивительно, — шепнул генерал, — как быстро духовное превращается в финансовое. Стоит им только почувствовать запах власти.

— Или бессмертия, — тихо ответил ему Вальтер. — Такие камни нельзя просто купить — ими пытаются купить судьбу.

— И очень часто проигрывают, — заметил генерал.

Тем временем ставки перевалили за полмиллиона. Катарианец уже говорил громче, чем хотел, пальцы у него дрожали, он шептал советнику что-то на арабском. Саудит сидел спокойно, но глаза у него были острые, как лезвие: не азарт — принцип.

— Шестьсот пятьдесят тысяч! — крикнул он.

— Семьсот! — почти сразу перебил его катарец.

Аукционист поднял молоток, уже чувствуя шоу:

— Семьсот тысяч франков! Есть ли выше?

Зал замер. Саудит медленно поднялся.

— Семьсот двадцать. И точка.

Катарианец выдохнул, оглянулся на своего помощника, тот кивнул.

— Семьсот пятьдесят.

Генерал тихо усмехнулся:

— Игра пошла на самолюбие. Теперь не про деньги.

— Верно, — сказал Вальтер. — Теперь — кто больше верит в легенду.

Саудит ещё мгновение смотрел на сцену, потом пожал плечами и сел. Аукционист опустил молоток с тем пафосом, на который хватало его швейцарской выдержки:

— Продано! Семьсот пятьдесят тысяч франков! Полтора миллиона за лот…

Аплодисменты были приглушённые — уважительные, но с оттенком шока. Генерал подался вперед и высказался через нийроинтерфейс:

'Вот и всё. Теперь один из них повезёт домой бриллианты, созданные в космосе, и будет верить, что купил кусочек вечности.

«Друг» вмешался:

'Подтверждаю: идентификатор лота зарегистрирован в базе Sotheby's. Транзакция оформлена. через ЦБ Катара. Реакции в СМИ нет.

Генерал поднял брови:

— Нет, значит, ещё не осознали, что купили.

Они поднялись из ложи, оставив зал в полумраке, где всё ещё пахло бумагой, деньгами и свежим кофе. Снаружи Цюрих светился витринами банков, и даже снег казался там не снегом, а тонким слоем золота.

Глава 20

Вчера, мы вернулись из Европы с огромным чувством выполненного долга. Нам удалось нахлобучить Госдеп и ЦРУ, при этом остаться целыми, невредимыми, в хорошем финансовым плюсе, обзаведясь кучей полезных связей для дальнейшей работы. Американцев окоротил Фриц Лейтвиллер, который был председателем Национального банка Швейцарии и хорошим знакомым Карнауха, к которому испытывал искреннюю симпатию. Он показал ему собранное нами досье и тот взялся за дело.

* * *

Над Цюрихским озером стояла приятная прохлада. Воздух был плотный, звенящий, с лёгким привкусом воды и камня. Биржестрассе в это время выглядела как всегда: респектабельная тишина, прохожие редки, ветер колышет флаги над стеклянным фасадом Национального банка.

Карнаух шёл рядом с Фрицем Лейтвиллером — высоким, седым человеком с правильными чертами и той особой осанкой, которую придают годы в банковском кресле и уверенность в неприкосновенности цифр.

Разговор двух банкиров начался с несколько отвлеченной темы. Лейтвиллер был высоко профессионально образованным. Он почти гордился тем, что докторскую диссертацию готовил в той же библиотеке, где Ленин писал свои труды. В то же время имел хорошее чувство юмора. Во время этой непосредственной беседы, он толкнув советского банкира локтем в бок, хитро улыбнулся и сказал: «А ведь социализм построили мы, а не вы!» Юрию Карнауху, глядя на ухоженные средневековые районы Цюриха, по которым они в тот момент прогуливались, сложно ему было возразить.

После этого вступления председатель национального банка Швейцарии перешел к делу.

— Знаешь, Юрий, — сказал он тихо, глядя на воду, — мне не нравится, когда кто-то пытается превращать Швейцарию в сцену для чужих игр.

— А мне не нравится, когда чужие игры бьют по моим людям, — ответил Карнаух спокойно. — Мы с вами слишком долго в этой системе, чтобы не понимать, откуда дует ветер.

Лейтвиллер усмехнулся уголком рта.

— Американцы, — произнёс он почти безэмоционально. — У них сейчас сезон охоты на золото. Только не на металл, а на тех, кто им распоряжается.

Карнаух достал из папки тонкую прозрачную папку — аккуратный набор распечаток, графиков, имён, временных меток и отдельно две кассеты — компакт с аудиозаписями и VHS с видеоматериалами. На первой странице — «Внутренний отчёт». И рядом штамп: «Строго Конфиденциально».

— Вот это и есть наши железные доказательства, — сказал он. — Контакты, транзакции, все авизо. И каналы, через которые шли на нас попытки давления.

Лейтвиллер листал бумаги молча, только иногда кивал. Ветер трепал края страниц, и Юрий Карнаух заметил, как лицо швейцарца стало чуть жёстче.

— Твоё досье — аккуратное, — произнёс он наконец. — Но слишком прямое. Они не любят, когда им показывают их собственное отражение, тем более в таком неприглядном свете.

— Пусть посмотрят и сглотнут, — спокойно ответил Карнаух. — Мы не на их территории.

Фриц остановился у парапета, посмотрел на воду.

— Ты понимаешь, Пётр, что этим я ставлю себя между двумя огнями?

— Понимаю, — ответил Карнаух. — Но если сейчас не ты, то кто? Через месяц этот город станет ихней поляной, на которой они будут резвиться как им заблагорассудится.

Лейтвиллер помолчал. Ветер чуть усилился, и с озера потянуло запахом бензина — мимо на редане прошел катер-красавец.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я займусь этим. Но официально — ни одного документа, ни одной подписи. Только личные разговоры, никаких официальных бумаг.

— Этого достаточно, — ответил Карнаух. — Главное, чтобы они поняли, вас правильно.

Конфликт должен был быть замят — задача швейцарской стороны совпадала с нашей: не дать кризису развиться и уменьшить его публичный резонанс. Скандал сейчас не был нужен никому.

Кстати, ни один из предыдущих провалов не был засвечен в печати!!! В Швейцарии на это было табу. Только случай с Credit Suisse был предан гласности. И тогда началась паника. Так гросс-банки сложились тогда по миллиарду, предоставили коллеге кредит и тем спасли банк от разорения. Такова банковская жизнь! Иногда ты выигрываешь, иногда проигрываешь. И трагедии из этого делать не следует.

Лейтвиллер медленно сложил папку, постучал ею по ладони.

— Поняли — это одно. Испугались — другое. Но я дам им понять, что они уже перешли ту грань, где заканчивается экономическая дипломатия.

Они стояли несколько секунд молча. Мимо проходил трамвай, колёса звякнули по рельсам, и звук растворился в прохладном и прозрачном воздухе.

— И всё-таки, — сказал Лейтвиллер, поворачиваясь, — я не думал, что когда-нибудь буду защищать русских от американцев.

Карнаух улыбнулся без веселья.

Лейтвиллер пожал ему руку.

— Береги своих, Юрий. А остальное — оставь мне.

Когда он ушёл, ветер принес лёгкий звон колоколов со стороны Гроссмюнстера. Карнаух стоял у парапета и смотрел, как по воде плывёт отражение флагов — красное, белое, и чуть дальше — синее с белыми звёздами.

«Друг» тихо отметил в журнале:

— Контакт «Фриц Лейтвиллер» активен. Вероятность нейтрализации давления со стороны США — 71 %.

Я передал генералу короткое сообщение: «Американцев окоротят. В игру вступил Национальный банк.»

* * *

Заседание проходило в зале для приёмов на верхнем этаже UBS. Большие окна выходили прямо на Цюрихское озеро, и отражение воды играло бликами по стенам, словно напоминая присутствующим, что спокойствие здесь — лишь отражённая иллюзия.

За длинным овальным столом сидели трое: Фриц Лейтвиллер, американский посол Роберт Митчелл и директор банка UBS Курт Бруннер. На столе — кофе, минеральная вода, и тонкая папка с документами, не отмеченная ни гербами, ни логотипами.

Лейтвиллер начал первым, спокойно, без привычных прелюдий:

— Господа, я пригласил вас не ради протокола. Мы все взрослые люди и понимаем, что вокруг Швейцарии сейчас разворачивается больше, чем просто экономическая конкуренция.

Митчелл кивнул, но взгляд его был жёсткий.

— Фриц, вы знаете нашу позицию. Мы не вмешиваемся. Но золото, уходящее из-под контроля Лондона, — это вопрос мировой стабильности.

Лейтвиллер улыбнулся — почти тепло, как человек, который уже знает ответ:

— Мир редко рушится из-за стабильности, господин посол. Чаще — из-за тех, кто путает её с собственным контролем.

Бруннер тихо поправил очки.

— Господа, — вмешался он, — я вижу рост активности в валютных потоках, особенно со стороны независимых фондов. Но, простите, вмешательство дипломатии в работу банков — это то, чего наш закон не предусматривает.

Посол чуть подался вперёд:

— Мы не говорим о вмешательстве. Мы говорим о предотвращении. В Швейцарии действует банк, через который проходят нестандартные золотые операции — «Wozchod Handelsbank». Нам хотелось бы убедиться, что вы, как регулятор, понимаете возможные риски.

Лейтвиллер сделал короткую паузу и ответил, не повышая голоса:

— Я понимаю. Так же, как понимаю, что «возможные риски» возникают всякий раз, когда кто-то за океаном решает, что может проверять наши счета без приглашения.

Митчелл попытался сохранить ровный тон, но в голосе зазвенело раздражение:

— Мы не требуем доступа. Мы просим сотрудничества.

— Сотрудничество — это когда партнёры договариваются, — парировал Лейтвиллер. — А не когда один партнёр присылает в конкурирующий банк своих агентов под видом валютных диллеров. И одного из них, потом пытаются убрать в швейцарской клинике на территории моей страны официальные сотрудники вашей дипмиссии. Это господа Бицик и Тернер… Кстати, они уже покинули страну?

В зале повисла тишина. Бруннер опустил глаза в чашку, Митчелл нахмурился.

— Фриц, — тихо произнёс посол, — вы ведь не хотите политического конфликта?

— Если бы я хотел политического резонанса, то вы бы были в здании нашего МИДа, а не здесь на частной территории. Я хочу, — спокойно продолжил Лейтвиллер, — чтобы Швейцария осталась Швейцарией, а не филиалом казначейства США и не пристанищем для чужих разведок.

Он открыл папку, которую принёс, и сдвинул к послу: несколько страниц, аккуратно отпечатанных, с пометками «конфиденциально».

— Это список вопросов, которые вы, возможно, захотите обсудить со своими коллегами из Лэнгли. Я не настаиваю. Просто рекомендую прочитать до того, как пресс-служба посольства начнёт комментарии о «вмешательстве советов».

Посол мельком взглянул на первую страницу — и лицо его напряглось.

— Откуда у вас эти сведения?

— Из тех же источников, из которых вы берёте свои, — сухо ответил Лейтвиллер. — Только я умею читать их до конца и делать правильные выводы.

Бруннер кашлянул, отвёл взгляд. Митчелл медленно закрыл папку, не сказав больше ни слова.

Лейтвиллер встал, подал руку обоим.

— Благодарю за встречу. Уверен, что после этого… наша взаимная прозрачность только укрепится.

Когда американцы вышли, Бруннер выдохнул:

— Ты знаешь, что сделал?

— Знаю, — ответил Лейтвиллер. — Я напомнил им, где проходит красная линия.

Он подошёл к окну. На воде отражались облака, и казалось, будто весь город дышит ровно, спокойно — как пациент, у которого стабилизировались показатели.

Через минуту «Друг» передал короткий отчёт:

— Переговоры завершены. Американский посол сообщил в Госдепартамент о «высокой готовности швейцарской стороны к сотрудничеству. Что практически означает отступление.»

Я переслал сводку генералу. Он ответил одной фразой:

«Швейцарцы сделали то, что умеют лучше всех — сказали „нет“ так, будто это комплимент.»

* * *

Ночь в Цюрихе стояла еле теплая, с тонким звоном трамвайных рельс и запахом подогретого металла от мостовых. В окнах банков уже давно погас свет, только редкие сигареты отражались в стекле, будто звёзды упали прямо в город.

Карнаух сидел у окна своего кабинета на втором этаже здания «Восхода». На столе — открытая бутылка минеральной воды, папка с последними отчётами банка и телефон с тусклой подсветкой.

Когда он зазвонил, Пётр Николаевич даже не удивился — знал, кто это.

— Да, слушаю, — сказал он спокойно.

Голос Лейтвиллера был ровный, без эмоций:

— Юрий, всё улажено. Сегодня у меня состоялся разговор с послом и Бруннером. Американцы получили ответ, который поймут даже в Вашингтоне.

Карнаух молчал секунду, потом медленно кивнул, будто собеседник мог это видеть.

— Спасибо, Фриц. Вы сделали то, что не под силу даже целой армии.

— Просто напомнил им, что мы — не филиал, — коротко ответил Лейтвиллер. — Швейцария будет стоять на своём, пока есть люди, которые умеют держать паузу.

— И пока у них есть друзья, которые умеют действовать тихо, — добавил Карнаух.

— Именно, — ответил тот, и в трубке послышался лёгкий щелчок зажигалки. — Передай своим, что с сегодняшнего дня им можно работать спокойно. Но пусть не забывают — тишина тоже требует дисциплины.

— Я передам, — сказал Карнаух. — И передам правильно.

Линия оборвалась. В кабинете стало совсем тихо. Только часы на стене отбивали секунды, как отголоски тех самых пауз, о которых говорил Фриц.

Через минуту ожил мой коммуникатор.

Голос «Друга» был сух и точен, как всегда:

— Фиксирую резкое снижение трафика по аналитическим каналам США. Системы Госдепартамента и ФРС сняли внутренние приоритеты по объекту «Wozchod Handelsbank». Наблюдается отвлечение интереса к золотовалютным потокам в Швейцарии.

Генерал, получив эту же сводку, вышел на связь сразу.

— Значит, всё прошло?

— Прошло, — ответил я. — Один телефонный звонок — и вся разведка остановилась.

Филипп Иванович усмехнулся:

— Вот что я люблю в Европе, Костя. Здесь войны выигрывают не армии, а люди, которые умеют вовремя сказать «нет». И желательно — на правильной бумаге.

Я глянул на экран. «Друг» добавил последнюю строку в журнал:

«Операция завершена. Система стабилизирована. Баланс восстановлен».

Я выключил терминал, посмотрел в окно. За водой Цюрихского озера отражались огни старого города. Ветер гнал лёгкие волны, и в них дрожали зеркала — такие же чистые, как кристаллы, которые мы когда-то выращивали на орбите.

Глава 21

Куба. Гавана

Солнце уже ползло к закату. Пыль на улице висела в воздухе, как марлевая вуаль. Генерал с Раулем спускались по узкой лестнице с деревянными перилами, и вышли на улицу. Он остановился, вытащил сигару из кармана, сунул в зубы — но не закурил.

— Ну, compañero(коллега), мы сегодня начали океаническую революцию. Будем ждать новостей от кашалота.

— Это ещё не всё, Рауль, — сказал Измайлов, глядя прямо перед собой. Голос у него был уже не лёгкий, вечерний, а сухой, будто он перешёл в другой режим. — Есть ещё одна просьба. Особого характера.

Кубинец прищурился. Не удивлённо, но внимательно.

— Говори.

— Мне нужно организовать встречу. Личную. Неофициальную.

— С кем?

Я немного помолчал, чтобы не спугнуть воздух. Потом произнёс спокойно, но чётко:

— С Эль Текнико.

Рауль чуть дёрнул уголком губ. Не в усмешке — скорее, в рефлексе. Имя было известно в очень узких кругах. Тяжёлое, как пресс. Не для мелких разговоров.

— José Mendoza Santamaría…(Хосе Мендоса Сантамария) — Повторил кубинец вполголоса, почти как заклинание. — Ты понимаешь, что он не просто офицер. Он структура. И тень. Даже я не могу взять трубку и сказать: «Привет, Хосе, приходи, генерал Измайлов хочет поговорить».

— Я это знаю и прекрасно понимаю, и именно поэтому прошу… неофициально. Ни бумажек, ни рапортов. Просто разговор, шепотом, о теме, которая касается иска на 17 миллиардов долларов. И того, что за ним может стоять.

Рауль закусил мундштук сигары. Молча. Потом кивнул — коротко, чётко.

— Ладно. Я передам. Но только через свой личный канал, это без всяких подтверждений. Если он согласится — ты получишь точку и время. Без подробностей. Сам приедешь, сам войдёшь. Один.

— Мне этого и надо.

— Если он не согласится…

— Значит, я спрошу снова. Но уже другими словами.

Рауль выдохнул и, наконец, закурил. Дым пошёл в сторону моря, где чуть слышно бухали волны.

— Ты, Измайлов, упрямый. Не как дипломат. Как рыбак, который знает: крупная рыба неловится на первом забросе. Но если уж клюнула — не упускай.

— Вот именно, Рауль. Сейчас у нас клюёт такая рыба, что от её хвоста может тряхнуть пол-Латинской Америки. Да какое там… Полмира, если не весь.

Он кивнул.

— Буду на связи. Но если ты вдруг завтра исчезнешь — знай, что я предупреждал. Хосе не любит праздных разговоров.

— Я тоже.

Они пожали руки. Твёрдо. Без слов. Каждый знал, что теперь всё серьёзно.

А вечер над Гаваной становился тяжелее. Как будто воздух тоже понял, что в игру входит настоящая сила.

* * *

Место встречи Измайлову назвали вечером, через Рауля. Ни адреса, ни фамилий. Только координаты, время, и фраза: «Он будет один. Будь и ты один».

Машину генерал оставил за два квартала. Пройдя вдоль стены старого завода, он свернул в переулок, где гудел генератор и пахло мокрым бетоном. В углу стояло небольшое здание — как подсобка при причале в порту. Железная дверь. Ни вывески, ни охраны. Тишина. Только волны били в бетон внизу, и вдалеке перекликались чайки.

Филипп Иванович постучал. Один раз. Не громко.

Щелчок замка. Внутри — полумрак, стол, два стула, старый вентилятор, который гудел, как дизель. И человек. Он.

Хосе Мендоса Сантамария. Эль Текнико.

На вид — невысокий, худощавый, с седыми волосами, гладко зачесанными назад. Рубашка простая, военная. Без знаков отличия. Лицо — спокойное. Глаза — тёмные и неподвижные, как маски для сна.

* * *

Он не встал, не подал руку. Только кивнул на стул:

— Siéntese, compañero(Присаживайтесь, коллега.).

Генерал сел. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Он — оценивая. генерал — держа внутренний ритм.

— Меня предупредили, что вы хотите говорить неофициально, — сказал он. Голос низкий, почти бархатный, с едва уловимой глухотой. — Считайте, что у нас нет микрофонов, но каждое слово всё равно будет где-то жить.

— Я на это и рассчитываю.

Он чуть кивнул:

— Говорите.

— Вчера правительство Никарагуа подало иск в Международный суд, на семнадцать миллиардов, за агрессию США. Мы считаем, что это только начало. Они отвлекают.

— Кто — «они»?

— Ваши друзья на севере. Нам нужно сыграть на опережение. Не через официальную Москву. Не через официальную Гавану. А через тех, кто умеет думать быстрее, чем летают самолёты.

Он слушал не перебивая. Ни один мускул на лице не дрогнул.

— Я предлагаю, чтобы Куба, выступила защитником интересов Никарагуа на информационном уровне. Через юристов, через международные каналы, через правильную подачу. А мы, в свою очередь, готовы дать вам всю нашу аналитику, технические материалы, спутниковые наблюдения, каналы трафика, всё, что может подтвердить факт американской подрывной деятельности. Всё, что суду может понадобиться для принятия правильного решения.

Тишина. Только вентилятор продолжал гудеть, будто старик во сне разговаривал с кем-то на далёком берегу.

— Вы предлагаете, чтобы мы стали голосом, за которым стоит ваша тень?

— Да. И мы эту тень будем поддерживать крепко. Не дрожащей рукой.

Хосе чуть приподнял подбородок.

— Это опасно.

— Это красиво.

Он смотрел на меня долго. Потом достал из внутреннего кармана тетрадку, раскрыл на чистой странице, записал что-то карандашом. Я не видел, что именно.

— Вы говорите разумно. Но я не принимаю решений на основании одного разговора. Мы с вами ещё не друзья. Мы просто поняли, что ненавидим одних и тех же людей.

— Иногда этого достаточно, чтобы начать.

Он закрыл тетрадь. Встал.

— Ждите ответа в течение семи дней. Канал будет тот же. Ни писем, ни телефонов. Если вы сделаете утечку — следующей встречи не будет.

— Понял.

Генерал поднялся. Кубинец не проводил его к двери. Только сказал:

— С кашалотом было смешно. Но настоящий враг не глотает железо. Он глотает слабость.

Измайлов кивнул. Вышел. Закрыл за собой дверь.

А снаружи уже темнело. Воздух был плотный. И где-то, далеко в заливе, снова плеснуло море. Или, может быть, что-то под ним. И эта мысль уже не отпускала.

* * *

Утро было на удивление свежее. На балконе, что возвышался над рабочим залом центра, сейчас пахло металлом и кофе. Металлом от поручня, который только что зачистили шкуркой от облупившейся краски, кофе от чашек с дымящимся напитком, в руке генерала и моей. Под ногами — потёртый бетон, а внизу — настоящий улей.

— Смотрите, — сказал я, кивая вниз. — Как пчёлы.

Измайлов опёрся на перила, прищурился. Внизу, за стеклом, кто-то шевелил рулон с перфолентой, двое спорили у терминала ДВК-2, девушка в наушниках сверяла что-то с распечаткой. Работали. По-настоящему.

— Снижение ошибок по ключу — на двадцать два процента, — продолжил я. — По переводу с английского и испанского — прирост словарного объёма. Причём стабильный, а не как раньше: три слова выучили, два забыли.

— Ты хоть спишь Костя? — хмыкнул генерал, не отводя взгляда от зала.

— Иногда. Но результат того стоит. Люди не просто читают — они начинают понимать, что читают. А значит — и думают уже быстрее.

— Ладно, это радует. А что по кубинцам?

— Группа Семенова начала тесты новой версии сканера совместно с технарями из Варадеро. Техническая школа у них своеобразная, но подход правильный: меньше винтиков — выше надежность и больше смысла.

— Матчасть?

— И вот тут затык. Затык в элементной базе. Наши аналоги есть, но они толще, греются, шумят. Кубинцы предлагают искать американские — серым каналом.

— Контрабанда?

— Ну, скажем так… «отправка нелицензионных деталей в научных целях». У меня уже есть два варианта: через Коста-Рику и через Канкун. Первый — рискован, второй — дороже. Но с большей вероятностью, что товар доедет.

— Берём Канкун, — сказал Измайлов. — Надёжность важнее, да и со средствами у нас проблем нет.

— Кстати, мне уже мозг доскребают чайной ложечкой наши союзники, кто у меня такой умелец, который из старого хлама сделал такую лялю…

— В очередь сукины дети! После резидента! А что, сложить вроде бы два плюс два не сложно?

— Так я стрелки перевел на прапорщика, который убыл в Союз по замене, а ты только катаешься…

— Ну вы и хитрец, товарищ генерал. А я все думаю, чего кубаши просят открыть капот, смотрят там все и молчат…

Он усмехнулся. Потом повернулся ко мне:

— И что по орбите?

Я достал блокнот. Перелистал пару страниц.

— Начал с прослушки телеметрии. Три спутника — «глухие» по сигналу, но видны по спектру. У одного — сбой в стабилизации, у другого — странное дрожание на фоне приёмника. Подключил «Друга» — он слил инфу с дронов: у них дублирующиеся частоты связи. Примитивно, но глупо игнорировать.

— Перехватывать?

— Пока просто видеть. Но уже сейчас я знаю, какие спутники просматривают Центральную Америку и кто управляет их задачами. Через два-три дня смогу попробовать аккуратный переброс — один из спутников «потеряет задачу» и зависнет в режиме самотестирования.

— Главное — не заиграться.

— Не заиграемся. Всё под контролем. Но теперь мы видим, куда они смотрят, и можем встать в тень, когда нужно.

— Сколько всего у них спутников на орбите?

— Действующих мы насчитали 117, еще очень много мусора от всех.

— Интересно сколько это «железо» стоит?

— А тут получилось смешно…

— Поясни.

— Если учитывать все расходы — производство, вывод, сопровождение через ЦУП, посты телеметрии по всему миру, вышло более 40 миллиардов. Если само «железо» на орбите, то меньше

17-ти. Кстати, «Помощник» и «Друг» начали собирать мусор, правда пока очень выборочно.

— С какой целью?

— Зондов на все уже начинает не хватать. Спутники расходуют топливо для поддержания орбиты и в конечном счёте оно у них заканчивается. Для дорогостоящих спутников на геостационарной орбите количество топлива на борту обычно является ограничивающим фактором срока их службы, обычно в диапазоне 12–15 лет. Еще одной причиной вывода спутника из эксплуатации является деградация солнечных батарей. Поскольку есть собственная установка, кстати на которой выращивали алмазы, то под управлением «Помощника» делают новые элементы батарей, заменяют и перехватив управление использует в своих целях. Таким образом уже восстановлено семь аппаратов.

Генерал не сказал ни чего, только медленно выдохнул, глядя вниз, на кипящий центр.

— Работают хорошо.

— Потому что начали понимать, за что.

— А ты, Костя, — сказал он и чуть повернулся ко мне, — не просто зубной техник. Ты у нас теперь… архитектор переигровки мировой оптики.

— Ну а что остаётся? Мы же с вами только начали, товарищ генерал.

Он улыбнулся краешком губ.

— Да. Только начали.

* * *

Груз прибыл на Кубу не по воздуху, а по туристическому пути — через Канкун. Мужчина, зарегистрированный как инженер-электрик из Югославии, с чемоданом, забитым аккуратно проложенными слоями микросхем, встал в очередь на паспортный контроль в аэропорту Хосе Марти.

На таможне его встретили два местных «специалиста» по туризму — один в белой рубашке с фальшивым бейджем, второй — с надутым животом, игравший роль уставшего провожатого.

— Bienvenido a Cuba, señor Novak(Добро пожаловать на Кубу, мистер Новак), — сказал один из них и подмигнул, будто всё это просто экскурсия. — Ваш отель ждёт. И, конечно, ваши инструменты.

Чемодан перекочевал в багажник потрёпанного «Шевроле Бел Эйр» шестидесятых годов. Машина тронулась, проехав мимо стоящих на жаре таксистов и уехала по внутренней дороге, минуя терминал.

Весь путь до нужной точки занял не больше получаса. Каса, окружённая старым камышовым забором, стояла в стороне от шоссе. Внутри — тень, прохлада и стол, на котором уже лежал комплект для сборки опытного блока.

Чемодан открыли. Микросхемы были упакованы, как и договаривались — каждая в антистатическом чехле, с ручной маркировкой. Маркировка — ложная, под старые радиосистемы, но спецификации были те самые, что нужны для кубинско-советского сканера.

— Это настоящая прелесть, — пробормотал кубинский техник, просматривая первую плату. — Никаких запаянных сюрпризов. Чисто. Питание — низкое, шумы — минимальные. Америка, ты, конечно, сволочь, но умеешь паять.

Один из сопровождающих уже запирал двери, и включил генератор «белого» шума.

Я и Дима Семенов появились через десять минут после доставки. Оба в спортивных майках, с папками в руках и радостью на лицах.

— Всё доехало? — Спросил Дима.

— Доехало, compañero(коллега). И даже не вспотело.

— Отлично. Работаем.

Он взял первую плату, поднял к свету. На контактной дорожке проблеснул логотип американского завода — крошечный, еле заметный.

— Если всё пройдёт гладко, — сказал я, — мы загоним им под нос сканер, который будет видеть через их же систему. И это будет так элегантно, что они узнают об этом лет через десять. Или никогда.

— А если что-то пойдёт не так?

Я пожал плечами.

— Тогда скажем, что это была кубинская рыболовецкая антенна. Случайно попала в резонанс. Тоже бывает.

Микросхемы начали устанавливать в прототип прямо на месте. Никаких лабораторий. Всё — на кухне. На фанерном столе, как два Стива в гараже. Но из этого, сейчас рождалось новое поколение разведки, сделанное не по приказу, а из чистого желания обогнать тех, кто считает себя богами с неба.

Сигареты тлели. Инструменты мелькали в руках. Пот катился по вискам. И всё шло по плану. Пока что.

Глава 22

Пока мы с увлечением ковырялись с платами и лепли будущий сканер, в Цюрихе было обычное утро, которое началось как обычно — под мелкий ровный дождь, кофе с привкусом ореха, шорох бумаг в помещениях «Восхода». Только я и генерал знали, что за этой рутиной сейчас скрывается другое: в течение ближайшего времени весь персонал банка должен был пройти незримую, но очень тщательную проверку.

Генерал дал короткое распоряжение:

— Проверь всех, без исключений.

«Друг» подтвердил получение команды. На экране терминала появилась строка:

«Операция „Альпийская сетка“ активирована».

Дальше всё пошло без звука. За каждым сотрудником была закреплена своя «Муха». Плюс ко всему была развернута негласное наблюдение всех помещений банка. Также поставили под контроль все средства связи не только в банке, но и во всем офисном центре, ближайшие таксофоны, а заодно кондитерские, булочные магазины и магазинчики… — всё это для «Друга» было не шпионажем, а медицинской диагностикой. Он не вторгался — он слушал, измерял, сравнивал.

Через час сорок система мониторинга уже знала о людях больше, чем их собственные досье.

'Резюме № 01: Отдел валютных операций.

Сотрудники: 11. Эмоциональный фон стабильный. Двое демонстрируют признаки скрытой тревожности при упоминании ФРС.

Рекомендация: перевести на внутренний контроль, провести беседу под предлогом обновления безопасности.'

'Резюме № 02: Отдел отчётности.

Сотрудники: 8. Один выявлен с несоответствием в календарных логах. Наблюдается манипуляция со временем входа в систему.

Рекомендация: локализовать канал, запросить объяснение.

'Резюме № 03: Административный блок.

Секретариат. 100 % совпадение биометрических меток.

Рекомендация: без замечаний.'

'Резюме № 04: Управление кредитов.

Сотрудники: 6. Одна эмоциональная аномалия — подавление речевой активности при упоминании имени «Бицек».

Рекомендация: скрытое наблюдение 48 часов.'

Параллельно «Друг» анализировал трафик.

«Выявлены шесть попыток скрытой передачи данных за последние двенадцать дней. Все по каналу удалённого бэкапа, через шифр 'AES-192».

Источник — рабочие терминалы сотрудников среднего звена. Адрес получателя: терминал, зарегистрированный на фирму-оболочку в Люцерне. Конечная точка — Базель, дочерняя структура американского фонда «Horizon Trade».

Генерал просмотрел первые страницы отчёта, медленно убрал очки и сказал тихо:

— Они действительно полезли глубже, чем мы думали.

Я кивнул.

— «Друг» говорит, что следы обрываются внутри самого банка. Кто-то подчищает следы в реальном времени.

— Тогда копаем вглубь, — ответил он. — Пусть делает вторую фазу.

Через секунду на панели загорелась новая строка:

«Фаза II: корреляционный анализ — активирован»

На экране пошёл поток чисел, фамилий, дат. «Друг» комментировал сухо, как хирург:

«Сканирование поведенческих моделей завершено. Совпадение паттернов с базой „Лэнгли_82“ — два. Фамилии: Герхард Штольц, аудитор; Мариан Браун, ассистент отдела коммуникаций.»

— Подтверждение? — спросил генерал.

— С вероятностью 92 %, — ответил «Друг». — Активная координация с внешним контрагентом. Финансовая мотивация — высокая. Идеологическая — отсутствует.

Генерал откинулся на спинку кресла.

— Значит, не враги. Просто проданные суки.

Я глянул на экран. Последняя строка отчёта появлялась медленно, будто сама система хотела, чтобы её прочитали вслух:

«Итог операции „Альпийская сетка“: Объектов сканирования — 87. Скрытых связей с внешними структурами — 4. Риск утечки данных — устранён. Уровень внутренней безопасности банка — восстановлен. Рекомендация: поддерживать наблюдение в пассивном режиме ещё 14 суток.»

Я передал отчёт генералу. Он взял листы, прочитал до конца и сказал:

— Вот теперь «Восход» действительно наш.

«Друг» добавил последнюю строчку, будто подводя черту:

«Наблюдение завершено. Контур контроля восстановлен. Время полной стабилизации системы — шестьдесят две минуты.»

Мы с генералом переглянулись. Всё было по-швейцарски — точно, чисто и бесстрастно.

Только я понимал, что в этих шестидесяти двух минутах было не просто сканирование, а демонстрация того, как работает невидимая власть — власть тишины и информации.

* * *

Испытание прототипа сканера назначили на вечер — когда как раз жара спадёт, люди в округе станут ленивее, а эфир — тише. Это с одной стороны… С другой, в Цюрихе сейчас очень позний вечер, так что срочных докладов из Европы надеюсь не будет. Место первого испытания— бывший склад кабельного оборудования, переделанный под нашу временную техлабораторию. Стены — обшарпанные, проводка — поверху, от старого распределителя. В центре — стол с ящиком, похожим на советский усилитель радиопомех, но внутри уже сидело другое. Прототип сканера, собранный на новых микросхемах, из компонентов, которые сюда попадали по частям, поодиночке, через порты, друзей и псевдо-туристов, но с новой для этого времени архитектурой и топовым программным обеспечением.

Костя стоял у пульта. Эль Гато — у задней стены, с чашкой кофе. Кубинский инженер жевал сигарету, не зажигая — от нервов.

— Всё, подключили? — спросил я.

— Tierra lista. Sólo falta empujar el botón.(Земля готова. Осталось только нажать на кнопку.)

— Нажимай.

Семенов опустил большой палец на кнопку. Щелчок. И тишина.

Потом — низкое гудение вентилятора, тонкий писк старта и… заморгала зелёная лампочка на корпусе.

— П-пошло… — прошептал кто-то.

На мониторе — стареньком, с выгоревшими краями — пошли строки. Бинарные сигналы. Пачки шифрованного трафика.

Димка наклонился, пальцы вбили команду дешифратора.

На экране проявилась первая строка:

1982.06.14–19:03 UTC — ПАКЕТ № 4478 — ЧАСТНАЯ ТЕЛЕМЕТРИЯ — GEO-OPS-COM/CHARLESTON-AUX

Рауль присвистнул:

— Это же из Южной Каролины?

— Похоже. Спутниковый канал. Вторичный. Они явно не думали, что кто-то будет снимать его изнутри.

Семенов работал молча. Второй экран ожил — карта, линии, пульсирующие точки.

— Вот, смотри… — он указал. — Это орбита. Вон там — пересечение с нашими районами. Вот тут — начался трафик. И вот тут — мы его уже читаем.

— Sin interferencia?(Без помех?)

— Чисто, как по маслу.

Рауль отхлебнул кофе и выдохнул:

— Мы только что… заглянули в брюхо американской орбитальной собаки.

— Причём они даже не услышали, как мы открыли дверь, — добавил Димка.

В помещении стояла восхищенная тишина. Только слабый жужжание прототипа, да капель с потолка — где старый кондиционер подтекал. Все смотрели на экран.

— Теперь, — сказал я, — тест на надежность и длительность работы со стабильными параметрами. Если продержится хотя бы двадцать четыре часа — можно считать, что мы на правильном пути. И можно будет вплотную приступить к разработке системы охлаждения, что бы все элементы работали в зоне комфорта. А дальше…

— Дальше, — сказал Рауль, — мы станем слепыми только тогда, когда захотим закрыть глаза.

Он достал сигару. В этот раз — зажёг. Торжественно.

А в углу — сканер тихо моргал зелёным, будто говорил: я вижу всё. Просто ещё не всё показал.

* * *

Накануне вечером пришёл внезапно вызов явиться в посольство. Руководитель представительства КГБ при правительстве Республики Куба, по совместительству Советник-посланник посольства СССР на Кубе, он же — резидент КГБ Пётр Тимофеевич Рыжов, позвонил Измайлову лично.

— Филипп Иванович, информация строго для вас. Завтра с утра — визит. Будет сам. Каманданте. Без пресс-службы. Без фанфар. Инспекция по личной инициативе. Я бы на вашем месте уже через пять минут встал и пошёл наводить порядок.

— Что случилось?

— Наверное, услышал, что вы работаете лучше, чем положено. А может, просто решил проверить, не превратилась ли советская база в клуб по интересам.

На том разговор и закончился.

Ночь прошла в лихорадке. Уборка, покраска бордюров, замена перегоревших ламп, отключение сломанных кондиционеров, торжественное выдворение кошки из офицерской столовой и перенос всей контрабандной аппаратуры в подвал. К утру территория сверкала, как новая зубная коронка.

* * *

Фидель прибыл в девять двадцать, без опозданий, в своей привычной оливковой форме, с сигарой в пальцах и сопровождающими, больше похожими на учеников, чем на охрану. Высокий, сутуловатый, с уже заметной тяжестью в движениях — но глаза были те же: живые, цепкие.

— Comandante, добро пожаловать, — встретил его Измайлов, отдав честь не согласноустава, а темуважением, которое не скроешь под официальным протоколом.

— Сеньор General, приятно видеть, что ваша база жива. Хотя некоторые мне говорят — слишком жива, — усмехнулся Фидель, слегка хрипловато.

Он прошёл по основным точкам: Антенное поле, приемный центр, гермозона ЭВМ, рабочий зал. Два раза остановился, чтобы послушать, как работает дешифратор в «забое». Один раз — наклонился над плечом оператора. После этого посетилдаже медпункт. В нем его глаз дольше всего зацепился за Инну. Спрашивал чётко, местами резко, но с неподдельныминтересом.

Всё шло по протоколу — почти. Пока в коридоре между гермозоной и комнатой отдыха я не подошёл к Измайлову и негромко, на ухо произнес:

— У него сегодня спазмы в животе. Ночью почти не спал — бессонница, хромает немного из-за вен. Гипертония — держится, но близка к срыву. Плюс плечо опять тянет. И, похоже, начало диабета. Сухость во рту, глаза немногомутные.

— Всё это — точно? — спросил Измайлов, не глядя, и почти не шевеля губами.

— Проверено. Через данные из госпиталя и пару непрямых наблюдений. Скрывает. Но картина очевидна. Сегодня он почти не дожевал обед, а вон там — в рукаве таблетки.

Измайлов кивнул едва заметно.

— Значит, визит — не просто проверка. Это его способ сказать: «Я ещё здесь». Даже если тело уже не совсемслушается.

— Именно.

Фидель вернулся, словно почувствовал взгляд. Остановился, посмотрел в глаза Измайлову.

— Ваши специалисты работают молча. Это радует. Когда уши слушают, а язык молчит — значит, в голове порядок.

— Спасибо, товарищ Каманданте. Мы стараемся.

— Вы — из тех, кто не говорит зря. Мне это нравится. Москва вам доверяет?

— Москва мне не мешает.

Фидель усмехнулся. Потом на секунду потерял фокус в глазах. Как будто его качнуло. Но только на миг.

— Дайте воды. Без газа. И, пожалуйста, без этих ваших витаминок. Я всё ещё могу стоять на ногах без химии, — сказал он помощнику.

Он обернулся, посмотрел на Измайлова:

— У вас тут хорошо. По-армейски. И по-умному. Надеюсь, не только мне это нужно.

Измайлов стоял прямо, спокойно.

* * *

Фидель уже собирался к машине. Лимузин ждал на площадке перед главным зданием центра. Сигара была почти догоревшей, шаг — замедленным, будто каждое движение давалось немного с усилием. Помощник уже подался вперёд, но команданте поднял руку:

— Un momento.

Он повернулся к Измайлову, сделал несколько шагов в сторону. Они отошли на три метра в сторону от людей и техники. Встав прямо под пальмой. Ветер с моря трепал кроны, но снизу стояла тишина.

— Филипп, — впервые за весь визит он перешёл на имя. — Я слышал, ты знаешь, что стоит за иском никарагуанцев?

— Да, товарищ председатель. И кое-что знаю о том, что начнётся после. Сам иск — не цель. Это только повод для начала крупной политической игры. Но те, кто поднял эту тему, не смогут реализовать весь ее потенциал. В лучшем случае это будет выстрел хлопушки начиненной поносом. Много грохота, штаты в тонком слое дерьма, а их мощь по прежнему готова к использованию.

Фидель кивнул, закусил сигару, но не затянулся.

— И сколько, по-твоему, стоит такая игра?

— Ровно семнадцать миллиардов. Но не долларов. А возможностей. Если Ортега выиграет — получит право говорить от имени угнетённых. Если проиграет — станет очередным «маленьким диктатором». Америка это понимает. Потому и начнёт зачищать следы.

Глава 23

Фидель чуть склонил голову.

— Ты предлагаешь мне вмешаться?

— Нет. Я предлагаю вам быть на месте, когда они сделают ошибку. И использовать её, когда придёт время. Для этого нужен кто-то, кто не официально, но твердо и с достоинством, может говорить за них.

— От имени Никарагуа?

— И от имени справедливости.

Фидель смотрел на Измайлова долго. Потом проговорил:

— Это шаг в никуда, если за ним не стоит железо. Или… что-то сильнее.

— Стоит. У нас есть кое-что на орбите. И кое-что в головах.

Фидель усмехнулся:

— Я знаю, Измайлов. Я вижу, как ты смотришь на карту. Не как военный. Как шахматист.

Он затушил сигару, бросил огарок в урну.

— Через известный тебе контакт, ты получишь возможность говорить с советником по юридическим вопросам при ООН от имени Кубы. Неофициально. Пусть он получит всё, что у тебя есть. Досье. Снимки. Даже грязь. Если она поможет — она ценна.

— Я сделаю это.

— И ещё. — Он сделал паузу. — Я не верю в американское правосудие, но верю в слабости судей. Найдите их. Играйте через это. Ты же понимаешь, как.

— Лучше, чем хотелось бы.

Фидель протянул руку. Не властно, не формально — как мужчина мужчине.

— Тогда действуй. И помни: иногда нужно ударить, чтобы кто-то другой смог сказать слово.

Измайлов чуть наклонился к Фиделю, негромко, почти на ушко:

— Товарищ председатель… Если можно, прошу вас уделить ещё буквально несколько минут. У нас тут недавно оборудовали медпункт. Я бы попросил вас заглянуть — формально, конечно, для осмотра. А неформально… чтобы не пугать никого нашими разговорами о суде.

Фидель приподнял бровь, как человек, который давно не слышал, чтобы ему предлагали что-то неожиданное. Но в глазах промелькнул интерес.

— Раз у вас тут такой порядок — почему бы и нет.

Медпункт находился в соседнем корпусе, раньше это была кладовая, которая сейчас была укрыта от солнца дополнительным куполом и оборудована оригинальной системой вентиляции. Теперь — чистое, прохладное помещение с кушеткой, аппаратурой и парой неприметных устройств, замаскированных под советские медприборы.

Внутри уже ждал я. Белый халат, блокнот, доброжелательное лицо.

— Товарищ председатель, разрешите… Константин Борисенок. Медик. Гражданский специалист. Скромный зубной техник, как он себя называет, — усмехнулся Измайлов.

— Я вас видел издалека, — сказал Фидель, присаживаясь. — Вы смотрели на меня так, будто знаете больше, чем хотите сказать.

— Я иногда знаю то, что другие стараются скрыть от самих себя, — спокойно ответил я.

— Это опасно. Но крайне любопытно.

— Не больно, — добавил я и мягко кивнул на кушетку. — Только пару минут. Мы не фиксируем, не документируем. Просто… немного поможем вашему организму. Он, скажем так, уже просит поддержки. Особенно — в плечевом суставе, сосудах и… со сном.

* * *

Фидель сел. Снял куртку. Остался в майке. Его тело — худощавое, жилистое, но напряжённое, будто внутри — сплошная пружина.

Я приложил ладонь к его плечу. Пальцы лёгкие, но цепкие. Замер. Сконцентрировался. Пространство словно на секунду уплотнилось.

— Сейчас будет тёплая волна, а потом — пустота. Не пугайтесь.

Фидель не пошевелился. Только дыхание стало чуть глубже.

Я работал молча. Кончиками пальцев «прощупывал» нервные цепи, сбрасывал излишнее давление, глушил ложные сигналы в брюшной области, перенаправлял микропотоки. Это был не массаж. Это было… вмешательство на уровне тонкой настройки.

Прошло три минуты. Потом ещё две.

Фидель открыл глаза. Глянул на меня.

— Что это было?

— Перезапуск. Местный. Без побочных эффектов. Завтра вы, возможно, впервые за месяц, проснётесь не в четыре утра.

— А через день?

— Всё зависит от вас. Но система начнёт возвращаться в свой ритм.

Фидель уже собрался было встать с кушетки, но я мягко, не давая команду. а так будто просто предложил:

— Раз уж вы здесь… Я бы хотел уделить внимание ногам. Там есть проблема, которая не видна глазу, но она крадёт у вас силы медленно и неотвратимо.

Фидель посмотрел на меня чуть настороженно.

— Я и сам это чувствую. Особенно ночью. Давление, тяжесть. Как будто ноги налиты свинцом.

— Это не «как будто». Это тромбофлебит в начальной стадии, плюс варикозная деформация сосудов в подколенной зоне и правом бедре. Это ещё не критично, но в вашем режиме — может стать опасным. А если вы, как я слышал, иногда поднимаетесь по лестнице пешком на шестой этаж ради дисциплины — это уже не подвиг, а провокация вашего организма на взрыв.

Фидель усмехнулся:

— В твоём голосе — укор.

— В моём голосе — забота.

Он кивнул на кушетку.

— Снимите ботинки. Я работаю без боли. И — не навсегда. Только дать старт.

Фидель сел. Развязал шнурки. Сам. Без помощника. Как будто — из принципа.

Я сел на табурет и начал с правой ноги. Положил ладони чуть выше щиколотки. Глубоко вдохнул. Закрыл глаза.

Фидель почувствовал лёгкое покалывание, потом — тёплую волну, которая пошла вверх, сквозь сосуды, как будто вода пробивает старую глину, освобождая капилляры. Там, где было напряжение — стало легче. Где было ноющее жжение — оно исчезло.

Я работал медленно, точно. Не массировал, не разминал — перенастраивал ток крови, чуть изменяя тонус сосудов, снимал отёчность в узлах, заставлял лимфу течь ровнее, глубже, свободнее.

Прошло пять минут. Потом — левая нога. Та была хуже. Там уже начал формироваться поверхностный тромб в боковой вене. Я задержал дыхание, сконцентрировался. Там нельзя было «давить» — только мягкое рассеивание, подхват и растворение.

Фидель не говорил ни слова. Только слегка откинулся на спинку, и прикрыв глаза.

Когда всё было закончено, он поднялся. Осторожно. Наступил. Потом — сделал два шага. Остановился.

— Легче, — сказал он. — Заметно. Прямо сейчас — легче.

— Это только начало. Нужен ритм. Отдых, снижение нагрузки, и — повтор через сутки. А ещё… — Я чуть помолчал, — лучше не носить сапоги дольше двух часов в день. Это убивает венозный отток.

В глазах Фиделя впервые за весь визит проплыл свет — не командира, а человека, которому хоть немного стало легче.

Фидель натянул куртку. Медленно. Плечо уже не болело. Он снова покрутил рукой — без привычного скрипа. В глазах — удивление, но без наигранности.

Фидель смотрел на него внимательно. Почти изучающе.

— Вы кто, Борисенок?

— Просто человек, товарищ председатель. Который однажды пришел не туда, куда шёл, но теперь старается быть там, где нужен.

— Твоя страна тебя недооценивает.

— Не в первый раз.

— Но я — запомню.

Он обулся сам. Подтянул ремень. И уже когда подошёл к двери, сказал:

— Если ты когда-нибудь решишь не лечить — а создавать… скажи мне. Такие руки не должны останавливаться на варикозе.

Я ничего не ответил. Только кивнул.

Фидель встал, повернулся к Измайлову.

— Хороший у вас персонал, генерал.

— Я стараюсь. По мере снабжения.

На выходе, у дверей, Фидель снова остановился. Глянул на Костю.

— Если сможете сделать так, чтобы не только тело, но и страна спала спокойно — скажите мне, как.

— Мы над этим работаем, — ответил я.

Фидель ушёл. И в воздухе, в тишине после, осталось не просто облегчение. А что-то похожее на доверие. Не дипломатическое. А личное.

* * *

День после визита Фиделя прошёл на удивление тихо. Не в смысле отсутствия работы — «забой» кипел как обычно, в лаборатории по-прежнему собирали вторую версию прототипа сканера, а в аналитическом отделе просматривали записи с орбиты. Но ни у Измайлова, ни у меня не было особого желания касаться «проекта 17» — так мы между собой называли операцию, связанную с иском Никарагуа против США.

Мысли шли медленно. Слова не рвались наружу. Внутри сидело какое-то… внутреннее эхо от всего, что произошло за последние сутки. От визита Каманданте, и процедуры в медпункте, до его взгляда на прощание. Всё это не требовало спешки. Это надо было не торопясь переварить.

Мы почти не разговаривали. Несколько рабочих фраз, сухих и коротких, чтобы не расплескать то, что уже сказано без слов.

И только ближе к вечеру, когда солнце легло уже низко, окрасив старый бетон стен в тёплое и рыжее, к генералу пришёл Рауль Мендоса.

Как обычно — не по звонку, не по расписанию. Просто открыл дверь, как человек, у которого есть на это право.

— Buenas tardes, compañeros.(Добрый день, коллеги.)

— Садись, — сказал Измайлов. — Чай, ром, кофе?

— Кофе. Как всегда.

Генерал молча налил. Рауль сделал первый глоток, закурил сигару и достал из кармана крошечный конверт — плотный, почти картонный, как медицинская карточка.

— Это тебе, генерал. Контакт. Человек Фиделя. В Женеве. При ООН. Работает под прикрытием культурного советника, но ведёт кое-что постороннее.

— Имя?

— Только псевдоним: Андрес Суро. На самом деле — старик, которому можно доверять. Раньше был в Эфиопии, потом — в Панаме. Связи — железные, канал — личный, сам знаешь кого.

Измайлов взял конверт. Не открывая, положил в нагрудный карман.

— Откуда он знает, что это именно мы?

— Он не знает. Он догадывается. И это лучше, чем знание. Значит, сможет забыть при необходимости.

Генерал молчал. Но почувствовал, как в воздухе запахло движением. Мы снова на слаломной трассе.

— А сигнал для выхода? — спросил Измайлов.

— Старомодно, как ты любишь. Газета «Granma», рубрика «Культура». Если в колонке про кино упоминается фильм «La verdad lenta» — значит, время говорить.

Измайлов усмехнулся.

— «Медленная правда», значит?

— А ты хотел «Секретный приказ № 17»? — хмыкнул Рауль. — Мы — остров. Мы любим кино.

Он встал. Допил кофе, стряхнул пепел в пустую чашку.

— Всё. Я был здесь недолго. Меня здесь не было. И мы не говорили ни о чём.

Он ушёл, как вошёл — беззвучно, будто растворился в вечернем воздухе.

Измайлов выдохнул и, не глядя на меня, сказал:

— Значит, Костя, понеслась. Завтра выходим на линию. Пора узнать, кто из судей Международного суда мира в Гааге — действительно за мир, а кто просто любит красивые резолюции.

Я кивнул. Работа начиналась заново. Но теперь у нас был адрес.

* * *

Кабинет Измайлова был пустой — Настольный вентилятор тихо шелестел своими лопастями, и только отражения городских огней плясали в оконном стекле. Генерал разбирал последние страницы отчёта «Друга», когда по нейроинтефейсу пришел вызов. Голосовой ассистент произнес имя: Вальтер Мюллер.

— Да, Вальтер? — ответил он ровно.

Его голос зазвучал бодро, но с той самой ноткой аккуратной тревоги, которой он всегда прикрывал деликатные предложения:

— Тино, слушай меня внимательно. У меня есть два человека, которых я хочу направить к Карнауху в «Восход». Двое профессионалов. Первый — старый специалист из гроссбанка. Его, как и некоторых наших, просто выбросили за борт после очередной «реорганизации». Человек с опытом, головой и характером. Он знает, про биржи, аукционы и банки все, особенно где их слабые места.

— И второй? — переспросил Филипп Иванович, хотя догадка уже зрела внутри.

Вальтер сделал паузу, и в голосе его прозвучало что-то личное:

— Вторая — молодая девушка. Имя — Лена Штайнер. Окончила профильное учебное заведение с отличием, мать её чуть не умерла из-за действий другого банка, который «удалил» её семейные сбережения. Она пришла в профессию не ради прибыли — ради справедливости. Хочет разорвать систему, которая ломает людей.

Генерал улыбнулся. Чуть-чуть, еле-еле…

— И ты думаешь, что Карнаух согласится их принять?

— Думаю, — Вальтер ответил твердо. — Карнауху нужны люди, которые не боятся работать в системе и вне её. Старый специaлист даст структуру, Лена — огонь. Они идеально дополнят друг друга.

Генерал, который до этого больше молчал, вдруг произнес, не скрывая интереса:

— Значит, ты предлагаешь нам не только наблюдать, но и самим переставлять фигуры?

— Именно, — подтвердил Вальтер. — С этой парой можно аккуратно зарабатывать, используя несколько «уязвимых звеньев» в работе банка. Пусть новые люди займутся легальной переработкой потоков: прозрачные реестры, честные протоколы, доступы, которыми будут распоряжаться правильно. И да — Лена, если ей дать поле для работы, сможет взрезать коррупционные карманы, не делая при этом много шума.

Филипп Иванович задумался. Идея мгновенно становилась привлекательной: не силовой захват, а внутренняя смена порядка. Такой ход уменьшает риск политического резонанса и ставит «Восход» под мягкий контроль фонда, который умеет использовать чужие ошибки.

— А Карнаух сам согласится их принять и дать им полномочия? — спросил он.

— Карнаух любит и ценит людей, которые возвращают смысл банковской профессии, — усмехнулся Вальтер. — Он уважает тех, кто знает цену цифрам. А ещё он любит, когда за ним стоят те, кто не станет с ним спорить по мелочам. Он возьмёт.

Генерал сжал рукой поручень кресла.

— Хорошо. Пусть идут в «Восход». Но они должны понимать наши люди и работают на наших условиях, а не на условиях Карнауха: прозрачные действия, законные задания, проверка через «Друга», отчётность сначала нам оперативная, затем «Восходу» официальная. Они оба — под защитой. Если у них есть личная мотивация, то мы обязаны ее использовать. Они должны быть уверены, что мы из не подставляем.

— Согласен, — сказал Вальтер. — Я дам им инструкции: вхождение в банк как консультанты по дилерской работе.

Генерал почувствовал, как в этом дуэте — старый мастер и юная терновая энергия — проскользнула надежда на что-то новое: фонд, который не просто зарабатывает деньги, а учится защищать людей, не ломая их судьбы.

— Пошлёшь их завтра утром? — спросил генерал.

— Да.

Генерал кивнул, и в его голосе прозвучал лёгкий юмор:

— Отличная пара. Старик и огненная девочка. Пожалуй, это звучит как начало хорошей истории.

Только соблюдай осторожность. Они хоть и наши инструменты, но они ещё и люди.

— Именно так и будет, — сказал Вальтер.

Они попрощались, и линия оборвалась. В глазах генерала горел тот тихий огонёк, который бывает у тех, кто готов делать сложную работу без шума.

«Пусть идут к Карнауху, — подумал он наконец. — Но сначала проверим их биографии „Другом“ и придумаем им легенду»

Глава 24

Биографическая справка

(фрагмент досье «Друга»)

Имя: Ганс Фишер

Возраст: 56 лет

Прошлое: старший валютный дилер гроссбанка, 28 лет стажа. Работал в Лондоне, Франкфурте и Базеле. После реструктуризации был уволен — «за отсутствие гибкости». В действительности — за отказ участвовать в спекуляциях с офшорными потоками.

Особенности: аналитический склад ума, педантизм, нетерпимость к коррупции. Любит старые модели калькуляторов и чай без сахара.

Имя: Лена Штайнер

Возраст: 27 лет

Образование: Высшая школа банковского дела, Лозанна.

Оценка диплома: summa cum laude.

Мотивация: мать потеряла все сбережения из-за банкротства филиала международного холдинга. Девушка обещала «не дать системе жрать людей».

Навыки: анализ транзакций, экономическая криминалистика, стрессовая устойчивость, врождённая подозрительность.

* * *

Офисное здание, выглядело так же, как всегда — безупречно, сухо, без намёка на эмоции. Но когда автоматические двери разъехались, что-то неуловимо изменилось, даже воздух стал чуть иным.

Первыми в приемную Карнауха вошли они.

Фишер — в тёмно-сером костюме, с аккуратным кейсом и лицом человека, привыкшего считать миллионы без малейшего выражения чувств.

Лена — в светлом платье, с коротко остриженными волосами, глаза цвета утреннего неба над Женевой — яркие, но далеко не наивные.

Карнаух встретил их у входа сам — жест, редкий даже для него.

— Господин Фишер, фройляйн Штайнер. Добро пожаловать в «Восход». — Он произнёс это спокойно, но каждое слово у этого человека было как движение фигуры на доске.

Фишер кивнул:

— Рад быть там, где ещё остались понятия о чести.

Лена улыбнулась чуть дерзко:

— Я стараюсь быть там, где можно исправить то, что другие испортили.

Заместитель, стоявший рядом, чуть приподнял бровь.

— Мне нравится, когда люди приходят с целью, — заметил он. — Особенно, если цель совпадает с нашей.

Все прошли в кабинет Карнауха. Окна его кабинета выходили на реку Лиммат, на столе — чашки с кофе.

Карнаух включил вентилятор.

— С этого дня вы оба в отделе валютных операций. Консультанты по профильной специальности.

Он посмотрел на Лену:

— Вам поручается анализ всех новых сделок банка. Если кто-то захочет подменить авизо или сдвинуть даты валютных обменов — вы узнаете первой и сразу докладываете мне.

— Все предельно ясно, — уверенно ответила она.

— Хорошо, — сказал Карнаух и перевёл взгляд на Фишера. — А вы займётесь старой бухгалтерией. Проверьте все записи, где были валютные потери за последние три месяца. Если найдете любые отклонения — доклад мне и сразу предложение об устранении проблемы.

Фишер поправил очки:

— Понимаю.

Карнаух усмехнулся:

— Отличный ответ.

В ухе у меня щёлкнул сигнал.

«Друг» тихо сообщил:

— Подтверждаю вход новых пользователей. Риски — ноль. Эмоциональные показатели: Фишер — ровный, аналитический; Штайнер — возбуждение и мотивация, уровень контроля высокий. Рекомендую усилить наблюдение в первые 48 часов.

«Согласен».

Карнаух закрыл папку и посмотрел на них обоих:

— Здесь нет простых задач. У нас слишком много глаз и ушей, которые не наши. Делайте своё дело тихо, но помните — каждая цифра в этом здании теперь весит как золото.

Когда они ушли, Карнвух посмотрел на своего зама:

— Что думаешь?

— Они — как два полюса, — сказал он. — Один удержит систему, другая заставит её дышать.

«Друг» добавил в журнал последнюю строку:

«Временное доверие установлено. Этический потенциал сотрудников выше среднего. Вероятность успеха миссии — 83 %.»

Генерал потянулся к своей чашке кофе.

— Если у нас в этом банке действительно появился свой потенциал, Костя, — сказал он с улыбкой, — значит, скоро рухнет половина старого мира.

Я кивнул.

— Главное, чтобы вторая половина была готова жить по новым правилам.

Внутри банка «Восход» уже дышала новая сила — молодая, дерзкая и слишком честная, чтобы оставаться незамеченной.

* * *

Рабочую комнату мы на время превратили в импровизированную «лабораторию по нравственному давлению». На стене — карта мира. На доске — таблица: 15 судей Международного суда ООН в Гааге. Имя. Страна. Возраст. Образование. Контакты. И — вопросительный знак, возле которого должна появиться слабость.

— Вот он, — сказал я, ткнув в фотографию. — Председатель. Индиец. Официально — доктор права из Калькутты. Неофициально — человек, который в последние полгода чаще общается с врачами, чем с дипломатами.

— Сердце? — спросил Измайлов.

— Почки. Но фонит по всему организму. Говорят, он сидит на каких-то травах, но всё это уже не держит. Два срыва за последние три месяца. Один — прямо на заседании. Медики молчат, но… к делу он готовится лёжа.

— А вот это — полезная информация.

Я сделал пометку: «состояние нестабильное / шанс =контакт на другом уровне». Это означало, что подходить к нему нужно не через политику — а через жизнь.

— Кто следующий? — спросил генерал.

— Француз. Пьер Леруа. В прошлом — военный юрист. Разведка НАТО. Сейчас изображает из себя философа. Но есть одно «но» — любит дорогие часы, коллекционирует их. Причём не покупает — ему «дарят». Особенно швейцарцы. Особенно — те, кто потом получает мягкое решение по спору.

— Значит, он покупается не за бабки, а за стиль.

— Точно. Ему важна «изысканность жеста». Ему не принесёшь взятку, но если ты передашь через посредника редкий экземпляр Omega 1957 года с гравировкой «pour la vérité» — он проникнится.

— Подарки с философией. Красиво.

Следующий был японец. Я помолчал, покрутил его досье.

— А вот тут… сложнее. Ни женщин, ни роскоши, ни даже грехов. Но у него есть слабость. Он боится шума. Всегда берёт номер в гостинице не выше второго этажа. Просит убирать телефоны подальше от спальни. Спит в берушах. Боится скандалов. И — публичного внимания.

— Значит, если над ним зазвучит даже не обвинение, а вопрос — он будет склонен выйти из игры, чтобы не светиться.

— Именно. Это — не наш противник. Это — страх.

Дальше — дама из Канады. Я кивнул в сторону папки.

— Там всё банально. Женатый судья из Южной Африки. Они крутят роман уже полгода. Переписка — по дипломатической почте. Шифр — слабый. У меня есть доступ к трём её письмам. В них всё: тоска, обещания, встречи «на нейтральной территории».

— Значит, давить не на неё, а на него.

— А он, по слухам, боится, что его раскрутят как объект шантажа. Карьера рухнет.

— То, что нужно.

Я сделал ещё пару пометок. Потом мы с Измайловым переглянулись. Наступила короткая тишина. Из тех, где слышно не шум, а мысленный расчет сметы рисков.

— Знаешь, — сказал он, — с индийцем я бы не стал играть грязно. Он — как будто всё это понимает. И просто… устал.

— Я заметил. У него в записях заседаний — строки, которых нет в протоколе. Личные пометки. По-философски, но жёстко. Он не любит Америку, но и не верит в чудо.

— Может, подарим ему чудо? — произнёс Измайлов тихо.

— В каком смысле?

— В смысле — ты. Ты и твои руки. Проведи ему сеанс, и даже не один. Неформально. Как частное лицо. Без флагов. Без предложения. Только чтобы… дать ему дышать. Если он после этого проголосует честно — это будет не манипуляция. Это будет благодарность.

— Подумал об этом сам.

Мы оба замолчали.

И в этой тишине родилась новая цель: не просто продавить суд, а сдвинуть чашу весов так, чтобы она не скрипела, а сама легла туда, куда давно должна была лечь.

* * *

До вылета оставалось чуть меньше двух часов, но внутри всё уже шло в режиме — «проверка перед вылетом». Перед полётом мы с генералом спустились в технический отсек, где «Помощник» и «Друг» уже синхронизировали данные.

— Платформа «Вертикаль-2» готова, — отрапортовал голос искина атмосферника. — Выход на орбиту — без нарушения обзорных зон. Точка входа в атмосферу — 51.907N, 4.488E. Это западная окраина Гааги, парковая зона у озера Кёйкерхоф.

— Где тюльпаны? — спросил я с полуулыбкой.

— Где никто не задаёт вопросов о ночных птицах, — ответил «Друг».

Разведка велась три дня. С воздуха, с орбиты, с миниатюрных беспилотников, замаскированных под птиц. Визуальная карта города была просмотрена и тщательно изучена до уровня текстуры асфальта. Расположение зданий суда, дипломатических кварталов, отелей, где останавливались судьи. Маршруты охраны. Периоды активности.

Гаага — на поверхности — выглядела безмятежной, как ухоженный музей, вымытый дождём. Узкие улочки, каналы, мосты с ажурными перилами. Люди на велосипедах, лавки со старыми книгами, тихий гул электрических трамваев.

Но под всем этим — электронные корни, каналы связи, кластеры охраны. Женевская нейтральность — миф. Гаага — удобный инструмент для мировой элиты.

— Прогноз: индекс наблюдения — 0.17. Это означает, что в радиусе 800 метров от точки посадки нет систем, способных отследить появление модуля. Погода — ночная влага, температура плюс девятнадцать, порывы ветра с моря. В воздухе — запах мокрой листвы, холодного камня и старого кирпича, прогретого дневным солнцем. Местами тянет туманом с каналов. На улицах сыро, на тротуарах — золотисто-коричневая крошка каштанов и клёнов. Ветер носит запах влажной земли и булочной выпечки с утреннего развоза.

Я кивнул. Люблю, когда машины замечают запахи.

Генерал протянул мне небольшой плоский кейс.

— Это материалы. Запечатано. Только ты и «Друг» знаете код. И… — он помедлил, — если будет шанс — не только принеси информацию, но и… оставь что-то человеческое. Мы не просто давим. Мы показываем, что на нашей стороне — ещё правда и здравый смысл.

— Понял.

* * *

Для Цюриха жара стояла редкая. В воздухе над Шюценгассе висел легкий запах металла и пыли от трамвайных рельс. В кондиционированных залах банка «Восход» этот жар ощущался только по яркости света, пробивающегося через жалюзи. Второй день Лены на новом месте начался, как и положено — с чашки горького кофе и холодного взгляда на ленту телетайпа.

Валютный отдел гудел тихо: звук клавиш, шелест бумаги, щёлканье принтеров. Фишер сидел неподалёку, проверяя отчёты по старым сделкам. Лена, сосредоточенно просматривая поступившие авизо(телеграммы переданные по телетайпу с банковской информацией), вдруг почувствовала лёгкое несоответствие.

Телетайп выдавал очередное сообщение — перевод между офшорным фондом в Женеве и банком Wozchod Handelsbank. Всё выглядело рутинно, но строка с кодом корреспондента не совпадала с шаблоном. Две цифры были переставлены. Незаметно. Настолько, что обычный оператор не обратил бы внимания.

Мысль в ее голове мгновенно отреагировала рикошетом где-то под черепом почти сразу:

'Несоответствие в девятом символе кода. Вероятность подмены авизо практически 100 %.

Лена замерла, сделав вид, что продолжает печатать.

— Кто же отослал это авизо? — прошептала она еле слышно.

Ответ, она нашла практически сразу в служебной строке, на которую никто, никогда не обращал внимание: «Терминал № 12.» — Подключение активировано пять минут назад. Оператор — Кристиан Бек, младший специалист. Транзакция направлена в обход стандартного маршрута.

Лена приподняла голову и увидела Бека — светловолосого, в белой рубашке, с выражением показного спокойствия. Он стоял у соседнего телетайпа, будто просто проверял ленту. Но пальцы его нервно барабанили по столу.

Она спокойно поднялась и подошла.

— Кристиан, что у вас? Проблема с линией?

Он вздрогнул, улыбнулся натянуто.

— Нет-нет, просто сбой в кодировке. Сейчас исправлю.

— Покажите.

— Это внутреннее… — начал он, но не успел договорить.

Лена выхватила из лотка свежую ленту и быстро взглянула на номер транзакции.

Ее подозрение полностью подтвердилось:

— Это подмена. Код получателя указывает на счёт в Люксембурге, не на Женеву!

Лена взглянула Беку прямо в глаза.

— Вы умышленно не туда отправили, Кристиан. Или слишком точно знали, куда.

Он побледнел.

— Это… это ошибка в шаблоне, я только…

— Ошибки не повторяются трижды, — сказала она спокойно и нажала на кнопку отмены. Машина пронзительно щёлкнула, бумажная лента остановилась.

Фишер уже был рядом, как по команде.

— Что случилось?

— Несанкционированная корректировка авизо, — коротко сказала Лена. — Терминал двенадцатый.

Фишер взглянул на распечатку, потом на Бека — того уже трясло.

— Ганс, — произнесла Лена тихо, — блокируйте канал.

Через пару минут Фишер подтвердил:

— Доступ оператора аннулирован. Сеанс завершён. Копия транзакции сохранена в архиве.

Бек опустился на стул, лицо его стало серым.

— Меня заставили… — пробормотал он, — просто проверить кодировку… Я не знал, что это уйдёт за рубеж.

— Кто? — спросил Фишер жёстко.

— Один из аудиторов… он сказал, что это тест…

Лена кивнула Фишеру:

— Фиксируй всё.

Фишер выпрямился:

— Мы немедленно сообщим обо всем этом Карнауху.

Лена уже подняла взгляд на терминал, где распечатка с её отменой ещё была в каретке телетайпа.

— Нет, — сказала она. — Сначала я хочу узнать, кто именно «тестировал» нашего Бека. И почему в этом банке тесты идут по каналам ЦРУ.

Фишер тихо усмехнулся.

— Добро пожаловать в реальную экономику, фройлян Штайнер.

* * *

«Друг» предоставил мне и генералу итоговый отчёт через минуту после начала инцидента:

'Попытка подмены авизо предотвращена. Обнаружен несанкционированный терминал.

Сотрудник Бек — частичная вовлечённость. Эмоциональный пик. Показания частично правдивы. Источник давления — внешнее лицо. Вероятно, координатор уровня отдела.

Следующий уровень — аудитор Маркус Рот, отдел внутреннего контроля, ревизионная компания «Нойтра Тройханд» во главе с профессором Лутцом.

Рекомендация: изолировать объект Маркус Ротв течение 24 часов и зафиксировать доказательства.'

* * *

Лена медленно свернула ленту в аккуратный рулон, спрятала в папку и сказала, не оборачиваясь:

— Первый день был учебный. Второй — рабочий. На третий они уже будут меня бояться.

Фишер кивнул.

— А я — наконец начну тебе полностью доверять.

За окном солнце играло на зеркальных фасадах банков, а внизу по набережной шёл лёгкий ветер, сгоняя пыль с телетайпных лент, выброшенных кем-то утром.

Глава 25

Я поднялся по внешнему трапу атмосферника. Сел в ложемент. Подключился к каналу. Звук внутри — почти тишина, только глухой ритм нейросвязи.

— Готов? — спросил «Друг».

— Готов. Погнали спасать правду.

Капсула поднялась мгновенно, без звука. Только трава и мелкий кустарник под ней легли в спираль. И сразу — небо, а потом — чернота.

Через двадцать три минуты я уже видел вспышки ночной Европы под собой — цепь огней, что тянулась от Лондона до Берлина, как невидимый кардиограммный след империй.

Подо мной — побережье Голландии. Порт Роттердам. Потом — тьма воды. И — Гаага.

Тихая, сдержанная. Как будто притворяющаяся малой столицей, хотя в ней решались такие дела, что о них шептали на подземных переговорах в Каракасе и Кабуле.

Атмосферник плавно вошёл в режим снижения. Подо мной — парк, старые сосны, аллеи, тёмные зеркала озёр, где отражались фонари, как звёзды. Приземление — как касание листа о воду.

Сенсорный шлюз открылся, и я вышел, вдыхая воздух, в котором было всё сразу — утопия, старость и напряжение. По команде, «Друг» поднял атмосферник над городом в стратосферу, и по первому же приказу был готов прислать его за мной.

Где-то вдалеке, в зале, отделанном мрамором, сидели люди, чьё мнение стоило миллиарды.

А я стоял здесь. Один. Почти как ангел, сошедший не судить, а попробовать дать им шанс не ошибиться.

* * *

Гаага встретила меня прохладой. Последний месяц лета здесь был плотным, как шерстяное пальто, насквозь пропитанной туманом, ветром и запахом прошлого века.

Я вышел из парка, где приземлился, через боковую калитку — старую, заржавевшими петлями, на которых сидели чайки, и гадили на металл. За мной — никаких следов. Атмосферник уже ушёл обратно вверх, в режим ожидания.

Я шёл пешком. Медленно. Слушал, как мокрые каштаны стучат по тротуару, как скрипят велосипеды, проезжающие мимо. В витринах — тёплый свет, внутри — книжные магазины, кофейни, цветочные лавки, торгующие скорее засушенными венками, чем живыми букетами.

На углу я остановился у небольшого кафе — витрина, запотевшая от внутреннего тепла, деревянные стулья, тёмный мёд полированных столов. Над дверью — выцветшая надпись: Café de Tijd. «Кафе Время». Символично однако…

Я вошёл. Внутри пахло кофе, корицей, влажным деревом и старым радиоприёмником, тепло транслировавшим джаз. За стойкой — женщина лет пятидесяти, с вьющимися, уже седеющими волосами. За столиками — пара студентов, пожилая пара с книжками, кто-то читал газету.

Я заказал чёрный кофе и пасту с мясом, сделав вид, что читаю брошюру про выставку Босха, но на самом деле — анализировал.

Всё — через «Друга». Он постоянно подключенный к локальной сети, считывал картинку с, расставленных им по плану мероприятий, камер наблюдения в районе. Он же изучил расположение и действия постов охраны у комплекса суда, слушал радиоканал местной службы безопасности.

Отчёт пришёл короткий, как дыхание:

— Радиоперехватов нет. Рядом — две точки входа. Четыре маршрута отступления. Один идеальный. Прямо через канал.

Я сделал глоток кофе. Он был горький, как честная правда, и обволакивающий.

За окном прошла девушка с жёлтым зонтом. Отражение её силуэта метнулось по стеклу, будто кадр из фильма, и растворилось.

Я посмотрел на часы. Уже было 22:14. Засиделся я однако…

До встречи с человеком Фиделя оставалась ночь. Времени хватало, чтобы обойти здание суда, изучить местность, еще раз проверить связь. И — подумать.

В такие моменты я чувствовал, что Земля — это просто сложная, глупая, прекрасная игра, в которую разумные виды вложили слишком много смысла и слишком мало сердца.

Я запомнил каждый фонарь, каждую вывеску, где капля дождя стекает по стеклу, каждую тень под мостом.

Чтобы, когда придёт момент — действовать без колебаний.

Я допил кофе, доел пасту и, откинувшись на спинку стула, поймал взгляд хозяйки. Она стояла у стойки, как будто ждала. Не навязывалась, но и не терялась — женщина с лицом, которая не нуждается в расспросах, чтобы понять, кто перед ней сидит.

Я подошёл, расплатился, и негромко спросил:

— Знаете ли вы… где здесь можно переночевать? Желательно без регистраций, фронт-десков и лишних разговоров.

Она кивнула, даже не удивившись.

— Здесь. У меня, два номера наверху. Скромные, но там сухо, тепло и без соседей. Или, если хотите больше тишины — через квартал, гостиница De Klare Maan. Там тоже можно без формальностей, если скажете, что от Анны.

— А у вас?

— Один номер свободен. Вид из окна на канал. Ключ металлический, не пластиковый. Сюда не ходят люди, которые спешат.

— Тогда пусть будет здесь.

Забрав ключ и расплотившись, поднялся по узкой деревянной лестнице, скрипевшей, как палуба старого судна. Комната — крошечная, с деревянным комодом, чистыми занавесками и кроватью, на которой лежало шерстяное одеяло, пахнущее лавровыми листьями и мылом.

Окно выходило на тихий канал. На другом берегу — брусчатка, фонарь, старая скамья. Ни одного автомобиля.

Я сел на кровать. Прислушался. Полная тишина, даже дышать захотелось осторожно.

— «Друг», зафиксируй координаты. Это будет база № 1 на случай повторного визита.

— Принято. Координаты записаны. Объект безопасен. Хозяйка не аффилирована с наблюдательными структурами. Живёт здесь 27 лет. Увлекается чтением французской поэзии. Последнее купленное издание — Бодлер.

— Вот с этим я могу спать спокойно.

Я лег. Заснул быстро. Как спят те, кто выполнил этап и знает, что завтра — решающее утро.

* * *

Я проснулся в шесть. Утро было влажным, но светлым. Канал был пуст, по мостовой — звук шагов, звон велосипеда, и звонкий лай собаки.

Позавтракав внизу — подогретым хлебом с сыром и свежим чёрным кофе, я вышел в город.

Час пик уже начинался. Люди шли к офисам, женщина с корзинкой спешила к трамваю, по дороге к суду двигались тёмные лимузины с флажками, две пары деловито спорили друг с другом у ларька с газетами.

Я был в темном плаще, с портфелем через плечо. Ни капли подозрительности. Лицо — как у утреннего служащего, опаздывающего к совещанию в начале рабочего дня.

На подступах к зданию Международного суда — не военная зона, но чувствуется увеличенная плотность внимания. Камеры — старого образца, но работающие. Служба охраны — голландская, вежливая, но с собачьим нюхом. Въезд по пропускам, пешеходные зоны с расставленными бетонными тумбами.

Я медленно обошёл квартал. Отметил скрытые точки наблюдения. Подсчитал камеры. Дважды отметил подозрительно повторяющихся прохожих — те могли быть частью охраны. Или их случайность — просто слишком точное мое наблюдение.

«Друг» работал в фоне:

— Подходов — шесть. Оптимальный — со стороны посольского сквера, через внутренний переулок. Там можно организовать встречу или закладку. Место не контролируется напрямую. Рядом скамья под деревом. Идеально.

— Зафиксируй. Назовём это «точка Альфа».

Я сел на скамейку неподалёку. Взял газету. Открыл наугад. Там была статья про кино. И среди названий фильмов — нужное слово: «La verdad lenta».

Я усмехнулся.

Сигнал получен. Связной готов к встрече.

* * *

В кабинете Карнауха пахло крепким кофе и бумагой, нагретой утренним солнцем. На стене тикали швейцарские часы, отмеряя ритм сделок. Карнаух, не поднимая головы, бросил через стол:

— Ну что, господа, пора проверить вашу квалификацию на деле. Вот вам первое задание: небольшой разогрев котировок по золоту. Сингапур. Работаете через бартер.

Фишер чуть приподнял брови:

— Бартер? Это по-старинке.

— Иногда старое оружие стреляет лучше нового, — усмехнулся Карнаух. — У вас есть дилер в Сингапуре, Фишер?

— Есть, — коротко ответил тот. — Пак Лим Хонг. Старый партнёр по обмену ювелирных пакетов. Человек аккуратный и не болтливый.

Карнаух посмотрел на Лену.

— Ваша задача — организовать схему так, чтобы оплата шла не деньгами, а металлом. Золото в обмен на камни.

— Камни чьи? — уточнила она.

— Наши, — ответил он и кивнул на шкатулку, стоявшую в открытом сейфе. Внутри — пара пятикаратных бриллиантов новой огранки, таких самых, из-за которых серьезно померялись кошельками два горячих парня с берегов Персидского залива.

— Я слыша об этом. А можно на них глянуть?

Карнаух с легкой усмешкой поставил футляр на стол и открыл его. Камни играли светом так, что даже стекло казалось живым.

Фишер осторожно взял один в пальцы.

— Это не просто товар. Это экслюзив. С таким можно всколыхнуть любой рынок.

— Именно, — сказал Карнаух. — Пусть Сингапур первым покажет аппетит. Если начать под окончание торгов, то через пару часов задергается Цюрих, а потом и Лондон. Нам нужно окно в три часа, не больше.

Лена включила терминал телетайпа. Набрала запрос, в ответ отстрекатали буквы торговой системы SGX.

— Я готова к подключению. Курс сейчас — триста двадцать восемь долларов за унцию.

— Отлично, — сказал Фишер. — Давайте продадим им иллюзию дефицита.

Они работали молча. Фишер диктовал короткие фразы на немецком, Лена отрабатывала на английском.

Пак Лим Хонг в Сингапуре откликнулся сразу — коротким сообщением: «Клиент из Малайзии готов оплатить золотом. 5000 унций. Курс договорной».

— Есть покупатель, — сказала Лена. — Но он предлагает оплату не монетами, а слитками. Десять стандартных, один четвертной. (стандартный банковский слиток 400 унций, четвертной 100). Но 5000 унций это четыре камня, а я вижу в наличии только два…

— Не беспокойся, есть еще два… хотя монеты были бы предпочтительней.

— Крюгеренды, — встрял Фишер. — были бы лучше, но можно монетами добить, что бы не пилить слитки.

— Пак сообщает, что клиет так и хотел.

— Именно то, что нужно. Сообщи ему, что партия камней уникальная, огранка нестандартная.

Через пять минут пришёл ответ. «Если это такие же камни, которые недавно в Цюрихе приобрел человек из Катара, то согласен. Пересчёт по текущей цене плюс двадцать процентов за эксклюзивность».

Карнаух кивнул.

— Теперь раскручиваем. Дублируйте сделку через биржу, только цену удвойте. Пусть аналитики сойдут с ума.

Телетайп застрекотал как пулемет. Сингапурские тикеры начали подниматься — сначала на пять долларов, потом на десять, двадцать, тридцать…

Через час после фиксации первой сделки рынок золота забурлил как выгребная яма в которую кинули хорошую партию качественных дрожжей.

Фишер обернулся к Карнауху:

— Сделка закрыта. Идеальная работа.

Результат этой сделки «Друг» комментировал мне и генералу спокойно, как врач на операции:

— Аномальное движение по тикеру GOLD/SGX. Увеличение объёма сделок в 4,7 раза. В Цюрихе начались встречные ордера.

— Отлично, — сказал Фишер. — Мы их завели.

Лена улыбнулась.

Через два часа цена за унцию золота в Цюрихе достигла пятисот двадцати трёх долларов. На лентах агентств мелькали заголовки: «Неожиданный рост на азиатских торгах», «Сингапур диктует мировому рынку новые уровни».

Карнаух закрыл терминал и повернулся к Фишеру с Леной, которые следили за графиками, стоя у телетайпа.

— Пора, — сказал он. — Продаём.

Они кивнули.

— Семь тонн, — произнёс спокойно. — Немцам. Через Франкфурт. Пусть платят по рынку.

Через несколько минут сделка была проведена.

* * *

«Друг» подвёл для нас с генералом подвел итог:

— Транзакция завершена. Дополнительный доход банка «Восход» — плюс сорок три миллиона восемьсот девяносто тысяч шестьсот долларов США. Чистый доход фонда шесть тысяч унций золота в слитках и монетах. Побочный эффект — рост спроса на физическое золото в Европе. Прогноз стабилизации — тридцать шесть часов.

* * *

Карнаух откинулся в кресле, достал сигару.

— Вот так, господа, и делаются рыночные чудеса. Без шуму, без телекамер, одним вздохом Сингапура.

Фишер усмехнулся:

— Знаете, что забавно? Если бы это сделали американцы, они назвали бы это стратегической интервенцией. А у нас — просто вторник.

Лена глядела на последний график золота, который ещё дрожал от резкого роста.

— Один рынок вдохнул — и весь мир затаил дыхание, — сказала она. — Кажется, я начинаю понимать, зачем люди идут в эту игру.

Карнаух посмотрел на неё с лёгкой улыбкой:

— Не ради денег, Лена. Ради контроля. А контроль — это уже половина власти.

За окном Цюрих выглядел идеально спокойным: люди шли на обед, голуби клевали крошки у трамвайной остановки.

Никто не знал, что за последние три часа мир подорожал на двести долларов за унцию.

Глава 26

Гаага

Встречу назначили в общественной библиотеке, в читальном зале для иностранных изданий. Старое здание, пахнущее пылью, кожаными корешками и кофе из автомата у входа.

Я пришёл на двадцать минут раньше. Сел за стол, открыл том «Международное право времён ЮНЕСКО» и делал вид, что читаю. Вокруг — ни одного человека. Только где-то в углу кашлянул архивариус.

Ровно в 10:07 в зал вошёл Андрес Суро. Седой, с густыми бровями, в поношенном коричневом пальто, больше похожем на вещь из комиссионки, чем на атрибут дипломатического ранга. Но в походке было что-то, что не давало усомниться — этот человек не потерянный в этом мире, а спрятанный от лишнего внимания.

— Señor Borisenok? — спросил он, подходя без лишнего шума.

— Да.

— Я — Суро. От НЕГО. Пойдёмте. У меня кабинет на втором.

Он провёл меня по узкой винтовой лестнице. Кабинет был крошечный: стол, две лампы, глобус, старый диван и одна фотография — Фидель, улыбающийся на фоне Гаваны.

Мы сели. Он не предлагал чай. Не спрашивал, откуда я. Просто сразу начал:

— Что у вас есть?

— Начнём с главного. Иск на 17 миллиардов — это не сумма. Это спор о праве малых стран говорить вслух. Если проиграет Никарагуа — проиграет вся Латинская Америка. А если выиграет — откроется лавина исков.

— Да, — кивнул он. — Поэтому Америка будет бороться не публично на процессе через адвокатов. А изнутри. Через судей.

— Мы это понимаем. Уже ведём тщательную проработку этого вопроса по всему составу. Знаем, кто склонен к компромиссам, кто боится шума, кто зависит от положения жены и кредитов на дом.

Суро слегка прищурился, с интересом.

— Какие у вас прогнозы?

— Из пятнадцати судей — четыре открыто против, трое — склонны к нейтральности. Остальные — под вопросом. Француз — легко поддаётся под культурное влияние. Японец — молчит, пока не вынесут коллективное мнение. У канадки — эмоциональный канал через одного южноафриканца.

— Председатель?

— На грани. Болеет. Но не потерян. Мы бы хотели… помочь ему почувствовать себя лучше. Чтобы он мог судить по совести. А не под гнётом собственных органов.

Суро молчал. Потом встал, открыл шкаф, достал из книги конверт. Протянул мне.

— Это его адрес. Лично я вам его не давал. И ничего не знаю. Но я верю, что если кто-то может изменить ход дела — это будет не страна, а конкретный человек, у которого вдруг перестало болеть.

Я взял конверт. Бумага была шершавая, как старый холст. Почерк — красивый, по-старому выверенный.

— А вы, Суро?

— Я?

Он посмотрел в окно.

— Я уже всё сделал. Передал. А дальше — ваша игра, ваш пас в ней, ваша ответственность.

Я встал, пожал ему руку. Она была холодная, но крепкая. Он улыбнулся слегка:

— Если вдруг встретитесь с ним — не говорите ему, что он спасает мир. Просто скажите, что он ещё нужен.

* * *

Я изучил адрес и отправился пешком. Дом стоял в тихом квартале — кирпичный особнячок, скрытый за стриженными живыми изгородями, с садом, где скоро клёны будут сыпать свое золото прямо на дорожки. Возле калитки — старая скамейка, а через дорогу — небольшой сквер с лавочками и кормушками для птиц.

Я занял позицию не прямо напротив, а чуть в стороне, под видом человека, который просто присел отдохнуть. В руках — сложенная газета, под мышкой — папка. Пальто старое, лицо усталое. Никакой угрозы. Прошло минут сорок ожидания и размышлений.

Из калитки вышел невысокий мужчина, в тёмном костюме, шляпе и шарфе, несмотря на относительно тёплую погоду. Он опирался на трость — не театрально, а как человек, который действительно считает шаги. Шёл в сторону сквера. Посмотрел на лавочки, выбрал ту, что стояла рядом со мной. Опустился со вздохом. Рядом — метра два, не больше.

Я молчал. Он тоже. Минут пять.

Потом он первый заговорил:

— Погода у вас тут стабильнее, чем мои почки. А воздух… он как будто знает, где болит.

— А у меня в последнее время плечо сводит на перемену ветра. И поясницу ломит, когда иду вверх по ступенькам. Но вы правы: воздух здесь — как компресс. Только не лечит.

Он повернул голову, посмотрел на меня. Внимательно. С прищуром, в котором узнавалось: этот человек привык видеть то, что под масками.

— Не местный вы, — сказал он.

— Нет. Временно. По работе.

— Лечите?

— Иногда. Когда вижу, что могу помочь.

Он усмехнулся. Усталой улыбкой пожилого человека, который многое понял, но не спешит делиться.

— Я в этом возрасте уже не верю в помощь. Только в отложенное ухудшение.

— А если не ухудшение? А если хотя бы… облегчение? Без таблеток. Без анализов. Просто — дыхание чуть глубже, походка чуть легче.

Он посмотрел на меня пристальнее. Наступила тишина. Птицы щёлкали в ветвях, а ветер гнал по тротуару уже упавшие листья, как старые письма.

— Вы… — сказал он, — с какой стороны?

— С той, где хотят, чтобы вы прожили ещё немного. Не ради них. Ради себя.

— А я сначала подумал, что вы от американцев. Они тоже любят улыбаться перед тем, как начинают убеждать.

— Нет. Я не убеждаю. Я просто… чувствую, что вы носите в себе вес, который можно хоть немного снять.

Он помолчал. Потом, добавил через пару тяжелых вдохов почти шёпотом:

— Почки…

— А еще лёгкие.

— Колени.

— Плюс спина.

— Головные боли.

— И дрожь по ночам, да? — добавил я. — Когда не страх, а просто внутренний сбой ритма.

Он кивнул. Медленно. Очень медленно.

— Если я сейчас соглашусь… — начал он.

— Вы просто посидите. А я рядом. Не прикасаясь. Только позволю… потоку пройти сквозь.

Он не ответил. Просто закрыл глаза.

Я сделал шаг ближе. Сел рядом. Положил руку на спинку скамьи — не касаясь его. И — начал работу.

Я подстроился к его ритму, как дышит, как стучит сердце, как циркулирует кровь в венах. Тепло пошло не от ладони — изнутри него самого. Я только открывал каналы, отпуская напряжение, мягко размыкал напряжённые связи, отключал внутренние «шумы».

Он задышал глубже. Спина расслабилась. Колени перестали подрагивать.

Прошло десять минут. Потом — ещё столько же.

Он открыл глаза.

— Что это было?

— Ничего сверхъестественного. Просто я умею… настраивать биосистему, если она готова и хочет бороться.

— А если я сейчас встану — не умру?

— Наоборот. Почувствуете, что ещё живы.

Он встал. Осторожно. Без трости.

— Господи… я…

— Не надо слов. Просто дышите.

Он молча посмотрел на меня. Потом тихо:

— Вы сказали, что не от правительства США.

— Я от тех, кто верит, что вы должны судить — по-человечески. Без давления. Без боли.

Он кивнул. Как человек, который не даёт обещаний, но принимает решение сердцем.

— Вас зовут?

— Костя.

— Спасибо, Костя. Вы сделали больше, чем вы думаете. Нам обоим.

— Позвольте вопрос?

— Слушаю вас внимательно, Костя. — Мое имя он произнес с явным удовольствием.

— Вам уже сделали предложение?

— Нет. Только звонили и просили о встрече.

— Можете потянуть время день, а лучше два…

— Для вас Кос-с-тя легко!

Сказав последнюю фразу он пошёл. Медленно. Но уверенно. Без трости.

А я остался на скамейке. Глядя, как ветер уносит листья и вместе с ними — старую боль.

* * *

Офис Фрица Лейтвиллера на Börsenstrasse 15 был выдержан в духе старой швейцарской школы — тёмное дерево, массивные окна и запах табака, впитанный в стены. Карнаух вошёл без приглашения — просто постучал костяшками пальцев и открыл дверь на правах хорошего знакомого.

— Юрий, — сказал Лейтвиллер, поднимаясь, — ты выглядишь так, будто у тебя пожар.

— Не пожар, Фриц, — ответил Карнаух, кладя на стол папку. — Засада. Американцы опять сунулись в мой банк.

Лейтвиллер нахмурился.

— Как именно?

— Отловил своего сотрудника, агента ЦРУ, — сказал Карнаух спокойно, но в голосе уже звенела сталь. — Кристиан Бек. Младший специалист по валютным авизо. Пытался протолкнуть поддельное сообщение через американский канал связи. Вот, держи.

Он открыл папку. На стол легли телетайпные ленты, копии переписки, распечатки сетевых маршрутов, заверенные подписи.

Лейтвиллер взял бумаги, пролистал первые страницы.

— У вас в банке? Через официальный канал SWIFT?

— Через резервный. И самое любопытное — доступ был оформлен с подлинными кодами одного из их торговых атташе. Видимо, мальчишка решил, что его не заметят.

Фриц снял очки, положил их на стол и встал.

— Это уже слишком, Юрий.

— Я тоже так думаю, — ответил Карнаух. — Но, как видишь, для них слишком — это не аргумент.

Лейтвиллер начал ходить по кабинету, словно отмеряя шагами раздражение.

— Ты понимаешь, что это значит? Они не только вмешиваются в систему, они подрывают доверие к швейцарским банкам. А это — наш кислород.

— Понимаю, — сказал Карнаух, глядя в окно. — Поэтому пришёл не с жалобой, а с предложением.

— Какое ещё предложение?

— Пусть погасят убытки, — спокойно произнёс Карнаух. — Все, которые мой банк понёс из-за их действий.

Лейтвиллер повернулся.

— Ты хочешь, чтобы американцы компенсировали ущерб? Это будет дипломатический скандал.

— Пусть будет, — ответил Карнаух. — Но я хочу, чтобы они заплатили.

Фриц чуть повысил голос:

— Хорошо, допустим. Но в каком объёме?

Карнаух подошёл ближе, взял со стола ручку и постучал ею по папке.

— В двенадцатикратном.

Лейтвиллер опешил.

— В двенадцатикратном⁈ Почему не в трёх, не в пяти?

Карнаух усмехнулся уголком губ.

— Потому что это старая советская бухгалтерская традиция. Материальный ущерб возмещается в двенадцатикратном размере. Не меньше. Чтобы у виновного не было желания повторить.

Фриц смотрел на него секунду, потом расхохотался — громко, по-настоящему.

— Советская школа, говоришь? Интересный подход.

— Эффективный, — парировал Карнаух. — У нас так даже за разбитую фару заставляют платить, чтобы человек запомнил надолго. А тут — не фара.

Лейтвиллер снова сел за стол, покачал головой, но уже улыбался.

— Пётр, ты невозможен. Но знаешь, мне это нравится.

— Не мне одному, — сказал Карнаух. — В Цюрихе уже знают, что «Восход» снова растёт. Пусть и американцы это почувствуют — хотя бы через кошелек. Как показывает практика лучший метод.

Лейтвиллер взял папку, постучал по ней пальцем.

— Хорошо. Я передам это через наши каналы. Неофициально. Посмотрим, как они запоют, когда им выставят счёт.

— Только не забудь, — усмехнулся Карнаух. — Там должна стоять цифра с шестью нулями. Чтобы они не перепутали, как Бек свои авизо.

— Сделаю, — сказал Лейтвиллер и протянул ему руку. — А если Госдеп начнёт возмущаться, я скажу, что это не компенсация, а урок вежливости.

Они пожали руки.

* * *

Переговорная Национального банка Швейцарии была оформлена в духе старого Цюриха — дубовые панели, латунные ручки, ни одной детали, способной выдать эмоцию. На столе — только кувшин с водой, два бокала и тонкая кожаная папка с тиснением «BNS».

Фриц Лейтвиллер вошёл первым.

Американец — вторым. Представился сухо, как положено по инструкции:

— Роберт Маккинли, торговый советник при посольстве США.

Фриц кивнул:

— Прошу, садитесь. У нас короткий разговор.

Американец улыбнулся вежливо, но в глазах читалось напряжение. Он чувствовал, что повестка — не совсем «торговая».

Фриц открыл папку и разложил перед ним несколько страниц.

— Мы провели внутреннюю проверку по материалам «Wozchod Handelsbank». Установлено, что один из сотрудников оказался агентом ЦРУ и использовал дипломатические каналы для несанкционированного доступа к банковской системе Швейцарии.

Маккинли чуть изменился в лице, но постарался сохранить тон:

— Господин Лейтвиллер, я не уполномочен обсуждать разведывательные темы. Возможно, это недоразумение.

Фриц медленно поднял глаза.

— В Швейцарии не бывает таких недоразумений, господин Маккинли. Здесь либо цифры сходятся, либо нет.

Он взял в руки последнюю страницу и произнёс тихо, почти спокойно:

— Мы оценили ущерб, нанесённый банку «Wozchod Handelsbank». И по нашей бухгалтерии, и по внутренним регламентам СССР, с которым банк сотрудничает, компенсация должна составлять двенадцатикратную величину понесённых убытков.

Американец моргнул.

— Простите… двенадцатикратную? Это какая-то ошибка?

Фриц чуть улыбнулся.

— Нет. Это традиция. Советская бухгалтерия, господин Маккинли. Они считают, что убыток должен быть возмещён не в деньгах, а в уроках.

Американец попытался отшутиться:

— Любопытный подход. Но мы ведь говорим о…

— О миллионах, — спокойно закончил за него Лейтвиллер. — И о репутации. Вы хотите сохранить её — платите. B быстро. Тогда обойдется без комментариев в прессе.

Пауза. Слышно было, как стрелка старинных часов на стене щёлкнула на следующую минуту.

Маккинли заговорил тише:

— Мы могли бы обсудить этот вопрос дипломатическими каналами…

— Мы уже обсуждаем, — сказал Фриц. — Прямо сейчас.

Американец попытался выдержать паузу, но взгляд его скользнул к окну, к реке Лиммат.

— Это станет прецедентом.

— Пусть станет, — ответил Лейтвиллер. — Пусть все знают, что с Швейцарией не играют в такие игры.

Он аккуратно закрыл папку и подвинул её к собеседнику.

— Передайте вашим наверх. Мы ждём поступление в течение семи банковских дней. И советую, господин Маккинли, не испытывать пунктуальность швейцарцев.

Американец встал.

— Я передам, — сказал он коротко.

— Я знаю, — ответил Фриц. — Но запомните: здесь не Вашингтон. Здесь цифры правят миром, а не лозунги о демократии.

Маккинли кивнул, попытался улыбнуться, но получилось плохо. Он ушёл, не оглядываясь.

Когда дверь закрылась, в переговорной осталась только тишина и лёгкий запах кожи.

Фриц усмехнулся, глядя на пустой стул напротив.

— Вот так, Костя, — сказал он, будто обращаясь к невидимому собеседнику. — Мы тоже умеем торговаться по-своему.

Он достал из ящика стола ручку, подписал итоговый отчёт и пробормотал вполголоса:

— Советская школа… двенадцать — хорошее число. Оно заставляет задуматься.

Глава 27

В ухе у меня ожил «Друг»:

— Перехвачена аудиозапись. Эмоциональные маркеры собеседника: растерянность — 72 %, раздражение — 18 %, страх — 10 %. Вероятность последующих мер давления со стороны США: 12 %. Вероятность тихого урегулирования — 81 %.

* * *

Берн. Посольство США.

Кабинет посла.

Вечерняя лампа мягко подсвечивала тяжёлые портьеры и стену с портретом президента. Роберт Митчелл сидел за столом, склонившись над сводкой из Вашингтона. На подоконнике стоял стакан с недопитым бурбоном.

Дверь тихо приоткрылась — вошёл Роберт Маккинли, всё тот же аккуратный костюм, только лицо теперь было серым.

— Сэр, — начал он осторожно, — я вернулся с консультации у Лейтвиллера.

Митчелл поднял глаза.

— И?

Маккинли сглотнул.

— Они предъявили счёт.

— В каком смысле «предъявили счёт»?

— В прямом. За ущерб, нанесённый банку «Wozchod Handelsbank» в результате действий наших агентов, Перерханса и Бека.

Митчелл медленно снял очки.

— Это их юмор, да?

— Нет, сэр, — тихо ответил Маккинли. — Всё серьёзно. У них полная доказательная база: переписка, каналы, телетайпы. Всё задокументировано.

— Сколько? — спросил Митчелл, не меняя выражения лица.

Маккинли помедлил.

— В двенадцатикратном размере.

Посол прищурился.

— В «чём»?

— В двенадцатикратном, сэр. Это в соответствии с «советской бухгалтерской традицией», как выразился Лейтвиллер.

В комнате повисла тишина. Тиканье часов стало почти громким.

Митчелл откинулся в кресле, потом встал и подошёл к окну. За стеклом лежал Берн — спокойный, тихий, почти игрушечный.

— Значит, швейцарцы решили нас проучить, — произнёс он. — Сначала молчали, теперь присылают счёт.

— Лейтвиллер сказал, что если оплата не поступит в течение семи банковских дней, они сделают заявление в прессе, — добавил Маккинли. — И это будет катастрофа.

Митчелл медленно выдохнул.

— Господи… Лейтвиллер — старая лиса. Он знает, что у нас нет выбора. Если они вытащат это наружу, нам придётся объясняться не только перед Госдепом, но и перед Конгрессом.

— Каковы будут указания, сэр?

Посол повернулся, глядя прямо в глаза советнику:

— Передай в Вашингтон, что нужно закрыть этот вопрос тихо.

Он сделал паузу.

— Пусть ФРС выделит фонд компенсации. Официально — «партнёрское возмещение потерь от технического сбоя». Не упоминать ни ЦРУ, ни агентуру.

— Понял, сэр.

Митчелл вернулся к столу, взял бокал и посмотрел на янтарную жидкость.

— Никогда не думал, что доживу до дня, когда американские деньги будет спасать русских в швейцарском банке, — сказал он вполголоса.

Маккинли попытался улыбнуться, но получилось нервно.

— Советская бухгалтерия, сэр…

Митчелл хмыкнул.

— Да, двенадцатикратная. Им бы в Казначейство — там хоть цифры любят с нулями.

Он махнул рукой, словно отгоняя всё это.

— Ладно, Роберт. Действуй. И, ради Бога, без утечек. Нам ещё предстоит объяснить, почему из американского бюджета внезапно исчезла пара десятков миллионов — «во имя стабильности мирового рынка».

— Есть, сэр, — тихо ответил Маккинли.

Когда дверь за ним закрылась, Митчелл долго смотрел на город за окном.

Ни звука, только ровный свет от уличных фонарей.

Он поставил бокал, включил магнитофон и диктовал короткую заметку:

«Швейцарцы ответили не пулей, а счётом. Их оружие — точность. Возможно, мы недооценили их хладнокровие.»

* * *

«Друг» тем временем фиксировал за океаном:

«Зафиксировано открытие нового финансового канала: экстренная эмиссия 18 миллионов долларов на резервный счёт ФРС под кодом 'Stability Support». Маршрут совпадает с линией «Wozchod Handelsbank». Операция классифицирована как «долговое урегулирование».

Генерал прочитав сводку, усмехнулся:

— Во как, даже мировая держава иногда платит по советской смете.

* * *

Цюрих. Утро. Кабинет

Национального банка Швейцарии

Солнечный свет только пробивался сквозь жалюзи, ложась на стол Фрица Лейтвиллера, заставленный аккуратными папками и чашками с чёрным кофе. За окном город просыпался — слышно было, как звенят трамвайные колёса и как от воды идёт свежий утренний пар.

Юрий Карнаух, как и часто раньше, вошёл без стука — как старый знакомый, которому не нужны церемонии.

Фриц поднял глаза, и на его лице мелькнула та самая сухая, почти математическая улыбка.

— Доброе утро, Юрий, — сказал он, чуть откинувшись в кресле. — День, как видишь, начинается неплохо.

— Вижу, — ответил Карнаух, наливая себе кофе. — Судя по твоему виду, новости хорошие?

Фриц кивнул и постучал по лежащему перед ним листу бумаги.

— Деньги пришли.

Карнаух замер на мгновение.

— В смысле… «пришли», ножками?

Лейтвиллер откинулся назад, сцепив пальцы на груди.

— Американцы заплатили. Даже с процентами. Видно, побоялись округлять.

Карнаух усмехнулся, тихо, почти беззвучно.

— Значит, поняли, что с нами шутки плохи.

Фриц кивнул, но на его лице появилась странная тень смущения.

— Правда, сделали они это… довольно оригинально.

— Насколько оригинально? — приподнял бровь Юрий.

Фриц кашлянул, будто не веря, что говорит это вслух.

— Сегодня утром в Цюрих-Клотен сел «Globemaster». Прямо с базы ВВС США в Делавэре. На борту — восемнадцать тонн «дипломатического груза».

Карнаух поперхнулся кофе.

— Не может быть.

— Может, — сухо ответил Лейтвиллер. — И грузополучатель — твой банк. По документам — «технические материалы для создания валютных резервов».

Карнаух откинулся на спинку кресла и засмеялся тихо, устало, но искренне.

— Значит, всё-таки по-своему решили — без переводов, без следов. Привезли налом, чтобы не светить транзакции.

— Швейцарская таможня в шоке, — добавил Фриц, не скрывая усмешки. — Они впервые за двадцать лет видят самолёт с американскими флагами, у которого в декларации написано: «наличные средства».

Юрий поставил чашку, выдохнул и сказал уже серьёзнее:

— Значит, дело закрыто. Теперь можно жить спокойно.

Фриц кивнул.

— На какое-то время, да. Только есть один смешной момент — вся сумма по одному доллару… Хотя, признаюсь, мне понравился их стиль. Такой жест… почти театральный.

— Американцы всегда любили эффектные финалы, — усмехнулся Карнаух. — Только редко понимают, что иногда зрителей в зале уже нет. Думаю, я знаю кто мне поменяет эти тонны «дипломатического груза» на нормальные купюры…

Фриц достал из ящикасигару, но не зажёг, просто повертел в пальцах.

— Ну что ж, Юрий, поздравляю. Теперь твой банк — единственный в Европе, кому Америка заплатила наличными. И, между прочим, по советской бухгалтерской традиции, которую я думаю перенять…

Карнаух рассмеялся:

— Вот и скажи потом, что идеология не работает.

Они обменялись взглядами, где за иронией пряталось уважение. За окном начинался обычный день, но оба знали: где-то на аэродроме под Цюрихом стоят двадцать поддонов зелёных купюр — тихий памятник самой странной «компенсации» в истории банковской дипломатии.

* * *

За сутки после встречи с председателем мы активировали «пакет полного наблюдения». Все задействованные судьи уже были размечены в системе — отслеживание по маршрутам, радиометкам, визуальным сигналам и даже по микроколебаниям биополя, которые «Друг» умел отличать, как отпечатки пальцев.

Оборудование было расставлено тонко, по-настоящему по-мастерски. Внутри зон отдыха, в ванных номерах отелей, в фонарных столбах и в газетных киосках рядом с дипломатическими кварталами. Каждая камера — малютка размером со спичечную головку. Каждый микрофон — вмонтирован в рамку, цветочный горшок или ручку на двери.

Работа началась вечером. Первым, американцы посетили своего соотечественника, судью Экхарт. В отеле «Des Indes», в личных апартаментах. В кадр вошёл человек из дипмиссии — якобы советник по вопросам международного права. На самом деле — сотрудник ЦРУ, ранее не раз засвеченный в Латинской Америке.

Разговор длился пятнадцать минут.

Смысл его был прост:

«У нас есть видение. Это видение выгодно и вам, и вашей карьере. Если оно совпадёт с итоговым голосованием — вы станете частью нового курса.»

Камера зафиксировала передачу плоской коробки — внутри старинные золотые запонки с гербом Йельского университета. Символично. По-своему — красиво. Томас Экхарт молчал. Но коробку не оттолкнул.

Через полтора часа — немец, судья из Гамбурга. Приём в ресторане «Le Poisson Doré». Всё внешне — безупречно. Ужин. Красное вино. Подарок в бархатной коробке — контракт на преподавание в Гарварде на два года с оплатой в шесть раз выше, чем его нынешний оклад.

— «Подумайте о будущем. Там, где вы будете писать книги. А не читать приговоры.»

Он сказал «ich verstehe». Я понимаю. И больше ничего.

На следующее утро — бразилец, Фернандо Боррас. Отель на окраине. Там всё было проще. В комнату вошёл тот же курьер, что и к Экхарту, только с другой папкой.

Внутри — досье на его сына, который оказался «случайно» засвечен на одной вечеринке в США — наркотики, несовершеннолетние, и другой компромат.

«Это не угроза. Это информация. Вы же отец. Мы уверены, что вам есть что терять.»

Камера зафиксировала, как судья долго смотрел в окно. Потом — спрятал папку в сейф. Без слов. Молчание — тоже ответ.

Японец — судья Ода. К нему никто не приходил. Ни в номер, ни в ресторан. С ним поступили иначе. На парковке рядом с его гостиницей, каждый вечер, включался инфразвуковой генератор. Он не слышал его. Но чувствовал. Начались головные боли, расстройство сна, дрожь.

На третий день ему передали короткую записку на визитке:

«Мы можем выключить источник. Просто не включайте нас в конфликт.»

На четвёртый день он выписался из отеля и переехал к родственникам. Связь с ним прекратилась.

Но главное — не разговоры. Главное — что было потом.

Каждый из этих четверых курьеров, по отдельности, но в течение четырёх часов, отправились в американское посольство.

Там, за высокими стенами и под защитой дипиммунитета, они провели устные отчёты. И мы их записали. Через камеру с микрофоном, встроенную в вентиляционный отсек, куда пробрался один из дронов-насекомых. Еще одна камера, встроенная в накладку на люк наружного обслуживания, передала изображение лиц, выражений, рук, пожатий, звук всех сказанных фраз.

«Они согласны. Но с оговорками. Японец вышел из контроля. Остальные — на линии.»

«Согласие неофициальное, но надёжное. Мы можем рассчитывать.»

…но далеко не все судьи оказались готовы к «предложениям».

Судья Гонсалес из Чили отклонил встречу ещё на стадии предварительного контакта. Его помощник передал:

«Его Превосходительство не принимает предложения в гостиницах и ресторанах. Только — юридические аргументы в зале суда.»

Судья Мамбе из Сенегала, получив письмо с намёками на «партнёрские стипендии», лично порвал конверт и передал через секретариат следующую записку:

«Я не участвовал в движении за независимость, чтобы теперь торговать своими решениями за иностранный паспорт.»

Канадец Лоран и итальянец Бенасси предпочли «бессрочную занятость» в тишине архивов и не ответили ни на одно из обращений. Но камеры зафиксировали: оба жгли документы. На следующее утро они подали заявление о том, что все внешние контакты до завершения голосования — запрещены.

* * *

На следующий день, в здании американского посольства в Гааге, атмосфера уже не была такой уверенной как пару дней назад.

Посол США в Нидерландах, Джордж Б. Уилкинс, буквально швырнул папку с отчётом о провале по четырём ключевым судьям:

— Чёрт побери! Мы вложили в эту операцию шесть недель, шесть агентов, политическое прикрытие и чертову культурную программу на полмиллиона! И они нас послали! Они нас послали!

Ему усталым голосом ответил советник по юридическим вопросам:

— Остались трое. Но с такой матрицей рисков — это только блокировка, не победа. Мы не можем гарантировать исход.

Посол прошёлся по кабинету, затем резко набрал Вашингтон по закрытому каналу. Через три гудка ответил представитель Госдепа:

— Уилкинс, ты нервничаешь. Что у тебя?

— У меня… всё пошло по пи##е, Дэвид. Судьи рассыпаются. Они не покупаются. Кто-то их запугал, кто-то — убедил. Но это не мы. Они знают, что мы за ними наблюдаем.

— Ты уверен?

— Да! Один из наших людей видел, как японец переехал из отеля к двоюродной сестре. У бразильца — слежка. Француз вообще исчез на два дня и появился с таким лицом, будто разговаривал с Господом Богом, и тот ему что-то объяснил.

На той стороне повисло молчание. Потом:

— Это значит, что в суде мы можем проиграть.

— Нет. Это значит, что мы уже проигрываем, — сказал Уилкинс. — И они покажут, почему, мы потеряем не только дело, но и репутацию.

Сеанс связи прервался.

В комнате воцарилась тишина. Посол смотрел в окно. Его рука слегка дрожала.

Глава 28

Цюрих-Клотен.

Утро. Аэродром

Полоса ещё блестела от ночной росы. Туман, оседающий на прожекторах, казался живым.

На стоянке у технического ангара стоял громадный C-17 Globemaster III, с американскими опознавательными знаками, но без бортового номера. Только на хвосте — крошечный герб ВВС США и полоска дипломатического флага.

Юрий Карнаух и Вальтер Мюллер стояли у края площадки, рядом с машинами сопровождения компании «Matt Transport AG» — серыми бронированными грузовиками с аккуратными логотипами на дверях. Воздух пах керосином и мокрым металлом.

— Знаешь, Юрий, — тихо сказал Вальтер, глядя на открытый грузовой отсек, — если бы мне кто-то вчера сказал, что американцы привезут тебе доллары налом, я бы подумал, что это анекдот.

Карнаух усмехнулся:

— Не анекдот, Вальтер. Это новая форма дипломатии. С конвертацией в килограммы.

С аппарели медленно выезжал первый поддон — металлический контейнер, аккуратно запаянный и обёрнутый в серую термофольгу. На табличке — надпись «Special Consignment. Do not open. Diplomatic.»(«Специальное отправление. Не вскрывать. Дипломатическое.»)

Рабочие в униформе действовали молча. Десять минут — и поддон уже стоял на платформе машины «Matt Transport».

Офицер службы безопасности аэропорта подошёл к Вальтеру, сверяя бумаги.

— Мсье Мюллер, подтверждаю разрешение. Перевозка осуществляется по дипломатическому протоколу. Список номеров и вес совпадает.

Он понизил голос:

— Но, между нами, я работаю здесь двадцать лет и впервые вижу «дипломатический груз», который хрустит.

Юрий сдержал улыбку.

— Главное, чтобы не звенел, — ответил он спокойно. — Золото всегда вызывало больше вопросов.

Третий и четвёртый поддоны уже грузили в инкассаторские грузовики. Люди из «Matt Transport» двигались без суеты, в точности как на репетиции: проверка пломб, регистрация каждого контейнера, печати и подписи в актах передачи. Ни одного журналиста, ни одного наблюдателя — аэропорт словно вымер.

Юрий посмотрел на табло вылетов — рейс, на котором прибыл Globemaster, не отображался вовсе.

— Даже строчки нет, — сказал он тихо. — Как будто самолёта не существовало.

Вальтер кивнул:

— Так и должно быть. Их приход — как тень. Ни звука, ни следа.

Он отошёл в сторону и активировал свой мини-коммуникатор.

Голос генерала прозвучал с привычной холодной чёткостью:

— Слушаю Вальтер.

— Тино, в адрес Юрия из Штатов прибыл кэш дипломатическим грузом. Номинал который нам интересен, я забрал все.

— Сколько там?

— Восемнадцать единиц. Я могу снять со счета все франки и частично закрыть вопрос?

— Вальтер, давай сделаем так… Переведи ему половину того, что есть на счету фонда. Подскажи когда очередной аукцион по камням?

— В Цюрихе послезавтра, но дилер из Сингапура сообщил, что есть потенциальные покупатели на партию, минимум сто камней с такой же огранкой.

— Ясно. Давай пока продадим остаток из первой партии послезавтра, а Сингапур пока подождет.

— Я понял тебя Тино. Так и сделаю. Конец связи.

* * *

После окончания разговора с Вальтером, Измайлов и Костя одновременно получили сообщение от «Друга»:

«Сканирование завершено. В воздушном журнале аэропорта рейс отсутствует. Журнал авиадиспетчера изъят и переписан за восемь минут до посадки борта из Дэлавера. Официально — сегодня над Клотеном не пролетало ничего крупнее бизнес-джета.»

Генерал усмехнулся.

— Значит, операция действительно прошла «под дипломатическим флагом».

— Точнее, под флагом тишины, — уточнил «Друг».

* * *

К этому времени последний поддон уже закатили в грузовик. Контейнеры были закреплены, двери опечатаны пластиковыми пломбами. Руководитель колонны подошёл к Карнауху и отрапортовал:

— Восемнадцать тонн. Двадцать единиц. Доставка — в хранилище гроссбанка, где открыт счёт фонда «Долголетие». Время прибытия — 10:15 по местному.

— Отлично, — сказал Юрий. — Без эскорта полиции. Только ваши люди.

— Разумеется, — ответил тот. — Наши машины уже выдвигаются.

Три бронированных грузовика двинулись колонной, бесшумно, почти синхронно, исчезая за воротами аэродрома.

На площадке остался только след от шин и лёгкий запах горячего асфальта.

Вальтер посмотрел вслед.

— И всё это ради того, чтобы исправить одну «ошибку».

Юрий улыбнулся коротко:

— Не ошибку, Вальтер. Историческую неточность.

«Друг» подтвердил тихо, будто комментатор за кадром, в наш с генералом канал: 'Миссия завершена. Груз принят. Следов нет. История скорректирована.

Они стояли молча, глядя, как утренний туман рассеивается над полосой.

Вдалеке блеснул хвост «Глобмастера», медленно разворачивающегося к взлёту.

Через минуту гигант поднялся в воздух и исчез за облаками, будто никогда здесь и не был.

* * *

Цюрих-Клотен. Утро.

Выход из терминала.

Воздух был пропитан запахом керосина и утреннего кофе из соседнего кафе. Колонна «Matt Transport» уже скрылась за воротами аэропорта. Юрий Карнаух с Вальтером Мюллером неторопливо шли к стоянке, когда навстречу, сопровождаемый молодым секретарём, появился мужчина лет пятидесяти — подтянутый, с выгоревшими висками и легкой походкой человека, привыкшего к жаре, а не к альпийской влаге.

Юрий узнал его мгновенно.

— Томас Мейн, — произнёс он вполголоса. — Южная Африка. Похоже, его появление здесь и сейчас совсем не случайно. В последний раз, когда он пытался выйти на меня, в Москве однозначно сказали «идеологически невозможно».

Вальтер слегка улыбнулся.

— Да, но времена иногда забывают спросить разрешения у идеологии.

Мейн заметил их, подошёл с вежливой улыбкой и легким кивком.

— Мистер Карнаух? Рад наконец встретиться лично.

— Случайность, мистер Мейн, — ответил Юрий, пожимая руку. — Или, как говорят у вас, судьба, спустившаяся с плато.

Мейн усмехнулся.

— Судьба, возможно, устала ждать согласований между банками и правительствами.

Вальтер тактично отступил на шаг, оставляя им пространство для разговора.

— Вы, кажется, всё ещё работаете с европейскими фондами по золоту и алмазам, — сказал Карнаух, глядя на него прямо.

— Работаем, — кивнул Мейн. — Хотя официальные двери в СССР, как я понимаю, по-прежнему для нас закрыты.

Юрий чуть приподнял бровь.

— Зато открыты окна. Иногда через них входит свежий воздух.

Мейн усмехнулся.

— У вас всё в метафорах.

— У нас всё в компромиссах, — ответил Карнаух. — И если уж говорить прямо… у нас появился инструмент, который может быть полезен вам, и не требует политических разрешений.

Мейн слегка наклонил голову.

— Интересно.

— Это фонд «Долголетие». Международная структура с прозрачным балансом и собственными резервами. Работает через швейцарские банки, не является посредником. Они не ищут выгоды в процентах — только в точности.

Мейн стал серьёзен.

— То есть, фонд может действовать как независимый партнёр?

— Именно, — сказал Карнаух. — Не проситель, не брокер. Партнёр. С возможностью обмена активами, минуя политические цепи.

Мейн посмотрел на него внимательнее.

— И что же у фонда такого, что может заинтересовать Южную Африку?

Юрий слегка улыбнулся — без пафоса, но с тем особым блеском, который всегда появлялся у него, когда разговор очень серьезных вещей.

— У него есть то, что даже ваша горная палата назвала бы чудом физики. Бриллианты новой огранки. Их световой коэффициент преломления выше, чем у всего, что вы когда-либо сертифицировали.

Мейн прищурился.

— Я слышал об этих камнях. Редкая чистота, и форма нестандартная.

— Нестандартная — не значит несовершенная, — заметил Юрий. — Они создали полный эксклюзив.

— Даже так?

— Да. Камни, которые работают с энергией света, не только отражая его, но и усиливая. Если продавать их как ювелирные изделия — это одна цена. Если использовать как элемент новых технологий — совсем другая.

Мейн замер, потом тихо произнёс:

— То есть, вы предлагаете обмен — камни на металл?

— На золото, — подтвердил Юрий. — По сути — бартер, но цивилизованный.

— Через фонд «Долголетие», — уточнил Мейн.

— Через фонд, — кивнул Юрий. — Он не принадлежит государству, но работает на него. В этом вся прелесть ситуации.

Мейн на мгновение задумался, глядя на ряды самолетов за стеклом. Потом сказал негромко:

— Вы понимаете, что подобная схема не понравится ни в Вашингтоне, ни в Лондоне?

— Зато её поймут в Претории, — ответил Карнаух.

Мейн улыбнулся впервые искренне.

— Пожалуй, да. И если фонд действительно может действовать независимо, мы готовы для начала выслушать их предложения.

Юрий протянул ему визитку.

— На ней нет адреса, только время. Звоните в пятницу в десять утра. Остальное произойдёт само.

Мейн взял визитку, взглянул, потом тихо сказал:

— Вы знаете, мистер Карнаух, идеология — штука изменчивая. Особенно когда пахнет золотом.

Они пожали руки.

Мейн ушёл к своему сопровождающему.

* * *

«Друг» тихо сообщил в канал генералу и Косте:

«Контакт „Thomas Main“ зафиксирован. Эмоциональная реакция — 72 % интерес, 18 % осторожность, 10 % азарт. Вероятность повторной встречи — высокая.»

* * *

Юрий кивнул, глядя ему вслед.

— Вальтер, — сказал он, — кажется, у нас появился ещё один партнёр.

Мюллер усмехнулся:

— Похоже что дверь, в которую нельзя было входить официально, только что просто сняли с петель…

* * *

Офис фонда «Долголетие» выглядел в тот день так, будто и не знал о бурях, которые он собирался провоцировать: стеклянные перегородки, нескользкий паркет, чашки чёрного кофе на столе. Но внутри комнаты — на тонком столе у окна — лежала та самая шкатулка с необыкновенным сиянием: несколько бриллиантов новой огранки, оставшихся после Цюриха и Сингапура. Они выглядели как маленькие солнца, хранящие в себе чьё-то будущее.

Юрий Карнаух смотрел на гостей и сам на себя — на того банкира, который когда-то считал, что всё может решить… Сейчас он более пессимистично смотрел на мир и понимал, что далеко не все решается его подписью. Но похоже на то, что теперь этой подписью можно было и прикрыть, и открыть слишком многое.

— Томас, — Вальтер начал спокойно, — рад, что вы смогли приехать. Это будет разговор без официоза. Только факты и варианты.

Мейн сел ровно, его лицо оставалось каменным, как у людей, которые видят под ногами руду и умеют считать тонну металла на глаз.

— Что у вас, Вальтер? — коротко спросил он.

Вальтер Мюллер шагнул вперёд. Он говорил быстро, как человек, который любит решать чисто коммерческие уравнения, не увлекаясь идеологией:

— У нас есть товар, — он постучал по шкатулке, — и есть резерв золота. Мы уже провернули одну операцию в Сингапуре. Результат — повышение котировок на металл, и как следствие — реальная прибыль. Предлагаю повторить этот ход: предложить наши бриллианты как товар высокого спроса, дать рынку повод обратить внимание — и продать наше золото при выросших котировках. Победит тот, кто даст за камни больше золота, предполагаю что это либо катарская линия, либо саудовская.

Мейн молчал, вглядываясь в огранённое стекло, будто считывая из него возможные цены.

— Вы действительно предлагаете ещё раз «подогреть» рынок? — спросил он сухо. — Это не просто торговля. Это… игра с ожиданиями людей.

Юрий улыбнулся без уголков губ:

— Игра — хорошее слово, Томас. Тут главный вопрос не «можем ли», а «хотим ли». Фонд не посредник. Фонд — партнёр: у нас есть ресурсы, и мы не работаем на комиссию. Мы обмениваем активы и риски. У вас есть золото — у нас есть товар, который может вызвать спрос. Вы получаете цену; фонд — ликвидность, репутацию и ресурс для дальнейших операций. Вы остаётесь в выигрыше, если цена подрастёт и при своих, если рынок отреагирует вяло. Об убытках речи нет.

Вальтер добавил:

— Никто не говорит о фальсификациях. Мы говорим о создании экономического события — не прописывать алгоритмы, а предложить рынку необычный товар: редкая огранка, крайне ограничённый тираж. Те, кто хочет «быть первым», придут с предложениями. И в таком сценарии — кто даст золота больше, тот и в дамках.

Мейн перевёл взгляд на Юрия:

— И если я соглашаюсь, вы сделаете это вновь — без рисков для нас? Для ЮАР это не может быть похоже на политическую провокацию. Мы не ищем скандалов, нам нужны деньги за металл.

Юрий посмотрел на него с пониманием:

— Помним. Мы не ставим подножку никакой стране. Мы предлагаем частную сделку — частный партнёрский формат. Фонд получает золото от нас и вас, вы — деньги по более выгодной цене за золото и возможность продажи его в том объёме, который вам нужен. Наша разница в том, что у фонда есть необычный актив — и он предлагает им воспользоваться. Риски минимизируются за счёт прозрачности по итогам: кто больше платит — тот владеет золотом.

Мейн вздохнул:

— Прежде чем сказать «да», мне нужно понять ещё несколько вещей. Во-первых — легальность. Во-вторых — политический фон. И в-третьих — гарантия, что нас не заставят объясняться перед кем-то, кого не волнуют ни золото, ни рынок, а только политика.

Вальтер кивнул:

— Политика — наш неизменный фон, Томас. Мы не собираемся делать из этого спектакль для газет. Сделка произойдёт в формате «чаевой частной встречи» с участием очень ограниченного круга покупателей — тех, кто уже в теме и может решить тут и сейчас. Фонд не становится ни продавцом, ни покупателем в публичном смысле. Мы предлагаем обмен — частный, двусторонний, с отчётом только в рамках участников.

В комнате воцарилась пауза. Юрий высветил данные чисто деловым тоном, не позволяя цифрам стать инструкцией:

— Мы делаем это ради того, чтобы получить для фонда и для ваших структур ликвидность. Далее — вы распоряжаетесь. Я предупреждаю: морального чистого листа в подобных операциях не бывает. Но и возможности — реальные.

Томас Мейн, человек, всю жизнь считавший тонны руды и риски, наконец произнёс:

— Если мы пойдём на это, то только по трём условиям. Первое — полная прозрачность между нами: договор на бумаге, визы участников, понимание, кто за что отвечает. Второе — лимиты: ни одна транзакция не должна выходить за рамки тех масс золота, которые нам позволительно перемещать. И третье — безопасность репутации: ни одна деталь не должна просочиться в публичную фазу без нашего согласия.

Вальтер кивнул:

— Условия принимаются. Мы приемлем «выстрелы в спину». Мы предлагаем деловую архитектуру: риск — да, но распределённый, и прибыль — корректно распределённая.

Мейн посмотрел на бриллианты, затем на Юрия:

— Хорошо. Покажите, как вы хотите это провернуть, в формате, который не будет выглядеть как манипуляция. Я не боюсь рынка. Я боюсь, что нас повяжут в публичной плутовской авантюре.

Юрий улыбнулся, но ровно на столько что бы никто не подумал, что это торжество.

— Если рынок поднимется — и кто-то заплатит больше — значит, он сам поставил цену. Мы лишь предоставили яркий товар и аккуратно показали его миру.

Мейн тщательно ещё раз посмотрел на шкатулку:

— Если это коммерческий эксперимент — я участвую. Но не ради игры. Ради результата. ЮАР требует этой резанной бумаги под названием «доллар», и я должен быть уверен, что при любом исходе мои люди не окажутся в огне политических разборок.

Вальтер положил руку на стол, как человек, который любит короткие итоги:

— Согласны — проводим экспертизу камней, формируем аукционный пул, приглашаем двух — трёх заинтересованных покупателей из Персидского залива. Кто даст за камни больше золота, тот и получит товар. Все стороны получают деньги после продажи золота.

Томас Мейн ещё раз взвесил слово «согласен», затем тихо произнёс:

— Пусть будет так. Но мы оставляем за собой право остановить процесс, если увидим политическую угрозу.

Юрий кивнул, и по его лицу пробежала тень усталой радости:

— Значит, работаем. Остальное — уже детали.

Встреча закончилась, дверь закрылась. На столе осталась шкатулка с камнями.

«Друг» в этот момент мне с генералом тихо отрапортовал:

«Контакты подтверждены. Вероятность успешной приватной аукционной кампании — повышенная. Политический риск — контролируемый.»

Глава 29

Утро в Цюрихе начиналось с запаха жареного кофе и тихого гула трамваев. На Шюценгассе, в здании офисного центра, просыпался банк «Wozchod Handelsbank». Металлические жалюзи на окнах первого этажа медленно поднимались, впуская в холл полосы холодного света.

Юрий Карнаух прошёл через вестибюль, кивнул дежурному охраннику и привычно бросил взгляд на часы: без десяти восемь. Поднявшись на второй этаж, он прошел в небольшой операционный зал, в котором уже стоял лёгкий шум — швейцарцы не любили спешить, но котировки не ждали никого.

Перейдя в кабинет где были рабочие места валютных дилеров Фишера и Лены, он на экране новинки в банке, небольшом компьютере подключенном к системе биржевых торгов увидел какие котировки сейчас в Сингапуре и Гонконге. Цифры двигались живыми волнами, будто пульс огромного организма.

Карнаух снял пиджак, повесил на вешалку и прошёл к окну. С высоты второго этажа было видно, как по мостовой идут банкиры — все одинаковые: серые костюмы, коричневые портфели, походка людей, уверенных, что деньги — продолжение их рук.

— Господин Карнаух, свежие отчёты, — Лена Штайнер положила на стол тонкую папку.

Он пролистал её, это была суточная сводка по золоту: этой ночью на азиатских биржах котировки опустились на три доллара за унцию, без видимых причин.

Потом, утренний бюллетень Швейцарского национального банка(SNB) переданный телексом из Берна (Штаб-квартиры: в Берне и Цюрихе. Представительства: в Женеве, Базеле, Лозанне, Лугано, Люцерне и Санкт-Галлене.): «Возможна коррекция в течение двух дней».

Карнаух усмехнулся: «возможна коррекция» — любимое выражение тех, кто ничего не знает.

На телефоне мигнул сигнал вызова по городской телефонной линии.

— Мюллер на связи, — доложил ассистент.

— Переключай.

Голос Вальтера был бодр и немного устал.

— Доброе утро, Юрий. Вы видели, что творится на рынке?

— Вижу, — коротко ответил Карнаух. — Кто-то опять играет на понижение. Слишком чисто, без паники. Значит, в игру вошли серьезные люди.

— Возможно, Лондон. Или Нью-Йорк, — предположил Мюллер. — Наш фонд сегодня выходит на аукцион по бриллиантам, но вполне возможно, что золото качнут специально под это дело.

Карнаух усмехнулся, медленно открывая окно.

С улицы пахнуло холодным ветром и свежим хлебом из пекарни напротив.

— У вас блестящие камни, у меня похоже на столько же блестящие проблемы, — сказал он спокойно. — Но это не исключает, что у нас общий противник.

На другом конце провода Вальтер засмеялся, глухо и устало.

— Есть встречное предложение…

— Внимательно…

— Давайте этому Некто, поможем обвалить еще больше, через бартер, только с пониженными ценами за камни и золото…

— А «Восход» откупит золото на минимуме…

— Наш фонд может поддержать эту игру деньгами…

— Тогда начинайте Вальтер, я на постоянной связи!

Связь прервалась.

Карнаух закрыл окно и посмотрел на отражение в стекле. Город за его спиной казался игрушечным, вырезанным из тумана и цифр. Он понимал: где-то там, за фасадами банков и витринами ювелиров, начинается день, который решит, кто сегодня в плюсе, а кто станет уроком для остальных.

Он нажал кнопку селектора:

— Соедините меня с отделом Фишера. Пусть он выведет графики по Лондону и Нью-Йорку на мой терминал.

Через пару минут цифры экране поплыли, как капли расплавленного свина в чаше с водой.

И Карнаух тихо сказал сам себе:

«Если это штиль, значит, скоро будет шторм.»

* * *

К полудню воздух в зале «Восхода» стал плотным от запаха бумаги и разогретой смазки работающих непрерывно телексов. Они дружно тарахтели, как старые пулемёты, выплёвывая вместо гильз узкие полоски биржевых новостей. Лена собирала их в аккуратные стопки, Фишер бегал между терминалом и телефоном, пытаясь поймать сингапурскую сессию, где кто-то агрессивно швырял на рынок золото партиями по пятьдесят тысяч унций(примерно 1.5 тонны).

Карнаух стоял у окна, прищурившись. Снаружи, на Шюценгассе угол Битенгассе текла ровная жизнь — люди пили кофе, студенты с рюкзаками спорили на углу, а в деловом центре рядом кто-то включил кондиционер, от чего в коридоре запахло озоном и дорогим табаком. Только в цифрах на экране чувствовалась тревога. Золото медленно, но упорно ползло вниз.

— Юрий, посмотрите, — Фишер положил на стол свежую распечатку.

На листе, среди прочих строк, выделялась серия коротких сделок через «Luxembourg Holding AG».

Карнаух провёл пальцем по дате: вчера вечером.

— Где они взяли такой объём?

— Непонятно. Партнёры те же, что у «Дрезденера».

Юрий прищурился:

— Шрайбер, сукин сын!!! — Последние два слова Карнаух с чувством произнес на русском…

— Простите что Шрайбер?

— Ничего Ганс, это непереводимый русский фольклор…

Он не называл имя, но Фишер все понял. В комнате повисла короткая пауза, в которой даже телекс притих, будто прислушиваясь.

— Вы уверены? — спросила Лена.

— Этот почерк фройлян, я узнаю из тысячи. Быстро, хладнокровно, и без суеты. Если он снова заходит на понижение, значит, где-то готовится удар.

Телефон зазвенел — коротко, как выстрел.

Ассистент сообщил:

— Телекс из Москвы. Срочный.

Юрий взял ленту. Текст был короток:

«Контролировать ситуацию. При необходимости — стабилизировать рынок. Репутация банка важнее колебаний. Сообщить о действиях немедленно».

Он прочёл дважды и отложил бумагу.

— Репутация важнее колебаний… — пробормотал. — Эти наверху до сих пор думают, что рынок можно выровнять приказом.

Фишер и Лена молчали. В их глазах было то же, что он видел в Лондоне после чёрной пятницы — смесь страха и восторга.

Карнаух поднял трубку и набрал номер партнёра из Базеля.

— Это Карнаух. Скажите, кто стоит за люксембургской компанией?

На том конце слышался шелест бумаг.

— Формально — офшорный холдинг, регистрация по адресу Рю дю Форт, двадцать один. Директор — некий Ханс И. Ш.

Юрий усмехнулся.

— Ханс Иохим Шрайбер. Всё сходится.

Он повесил трубку и прошёлся по кабинету.

Шрайбер снова играет ва-банк. Тогда, в восемьдесят первом, он уже пробовал взять рынок за горло — теперь, похоже, решил повторить.

Карнаух подошёл к Фишеру.

— Подготовь короткую позицию на тридцать тонн. Только без фанатизма. Следим за динамикой, не вмешиваемся раньше времени. Если Шрайбер блефует, его смоет собственной волной.

Лена подняла глаза:

— А если нет?

— Тогда будет интересно.

Он взял листок телекса, сложил вчетверо и сунул в карман пиджака.

Снаружи пробился трамвайный звонок — ровный, безразличный, как пульс города, которому всё равно, кто сегодня победит.

Юрий подумал, что снаружи всё выглядит спокойно, но в цифрах уже слышен рокот шторма.

Он сказал тихо, будто самому себе:

'Посмотрим, чья рука окажется длиннее.

И включил внутреннюю связь:

— Пусть Мюллер будет на связи весь вечер. Сегодня нам понадобится его хороший слух и холодная голова.

* * *

Вечером Цюрих утопал в золотистом свете витрин, Была полная иллюзия что Цюрих будто сменил кожу: витрины светились тёплым янтарём, мокрые булыжники на Шюценгассе отражали вывески. На Шюценгассе люди выходили из офисов, и улица гудела разговорами, но дилеры в «Восходе», всё ещё гудели вентиляторы терминалов, и ни один человек не спешил уходить.

Телекс щёлкал с упрямством старого пишущего автомата, выплёвывая узкие ленты с текущими данными.

Золото неумолимо продолжало падать, и это падение в какой-то момент стало подозрительно плавным — как будто рынок кто-то держал на невидимых нитях.

— Лондон пошёл ниже на восемьдесят центов, — сухо сказал Фишер. — Но Цюрих отстаёт.

— Отстаёт не котировка, — Лена провела ногтем по графику, — отстаёт время. Смотри: отметки не сходятся на семь… семь с чем-то секунд.

Карнаух сидя за столом, молча достал сигару, покатал её между пальцами и отложил, не зажигая, вслушиваясь в равномерное стрекотание телекса, который авплевывал и выплевывал из себя символы о котировках золота на всех основных биржах Европы.

Фишер стоял у терминала, а Лена, опершись локтями на стол, следила за кривыми графиков.

На дисплее линии Лондона и Цюриха расходились, как стрелки компаса: котировки не совпадали ни по секундам, ни по логике.

— Смотри, — сказал Фишер, — в Лондоне цена ушла вниз, но наши азиаты не отыграли падение.

— Это временной лаг, — ответила Лена. — Или кто-то сдвинул отметки времени.

Юрий откинулся на спинку кресла.

Он видел такое только однажды — в конце семидесятых, когда американцы тестировали новую систему расчётов.

Тогда графики тоже «дышали» не синхронно, а потом вспыхнули скачком и сожгли полдня торгов.

Телефон звякнул один раз — сигнал внутренней линии.

— Господин Карнаух, поступил запрос из Цюриха по клирингу, — доложила секретарша. — Система на несколько секунд ушла в резервный режим.

Юрий нахмурился.

— Несколько секунд — это вечность. Кто проводил операции в этот момент?

— По совпадению фонд «Долголетие», — тихо ответила она. — Они завершали сделку по алмазам.

Он сжал губы.

— По совпадению, — повторил он и глянул в окно. Небо над городом было низкое и прозрачное, как стекло витрины. — Принято. Держите линию чистой.

Фишер обернулся:

— Похоже, кто-то подцепил их ордер к нашей линии. Видите? В момент сбоя прошёл огромный блок — шестьсот тысяч унций, но без идентификатора контрагента.

Юрий подошёл к терминалу, уставился в бегущие цифры. Они плавились на экране, образуя короткие, словно дыхание, провалы. Всё это напоминало аритмию сердца.

— Это уже не рынок, — сказал он вполголоса. — Это кто-то дирижирует оркестром.

Глава 30

За тысячи километров от Цюриха, генерал Измайлов жестко руководил вверенным ему унгьром радиоперехвата в Лурдесе. А над ним, на низкой орбите зависал атмосферник медика-инженера 2 ранга Кира.

На его борту, в глубине аналитического модуля, шёл другой процесс — без звука, только импульсы.

«Друг» фиксировал расхождения временных меток и видел картину целиком: потоки данных, словно реки, уходили в одну точку.

'Обнаружено наложение по трём каналам: Лондон — Базель — Цюрих. Аномалия времени — 7,4 секунды.

«Вероятная цель этих действий — сброс котировок для последующего выкупа.»

ЖУРНАЛ Модератор «Друг»:

'Аномалия синхронизации: 7,4 сек.

Каналы: Лондон — Базель — Цюрих.

Вероятная цель: принудительный сброс котировок и последующий выкуп.'

Генерал срочно связался с Костей:

— Мы вмешиваемся?

— Мягко, — ответил тот. — Вернём им такт и уйдём в тень. Пусть думают, что сбой технический.

Он дал команду скороговоркой, как заклинание:

— Опорный импульс. Полсекунды опережения. Четыре коротких пакета. Без привязки к линиям банков, только по служебной частоте времени…

и в системе фонового обмена появился короткий импульс — микропакет, способный корректировать отметки времени в пределах пары миллисекунд.

ЖУРНАЛ Модератор «Друг»:

'Служебная синхронизация — инициирована.

Отклонение компенсировано.

Подтверждение локальных меток — получено.

Видимость: технический сбой.'

В это момент в «Восходе» мигнул свет — аккуратно, почти деликатно. Телекс дрогнул, вдохнул глубже, вытолкнув длинную строку латиницы, и тут же пошёл ровнее. На терминале цифры дёрнулись, как струна, и встали на своё место, будто ничего и не было. Лондон перестал «гулять» отдельно от Цюриха; кривая, только что провисшая, набрала упругость.

Фишер выругался:

— Снова связь!

Но через секунду графики выпрямились.

— Видишь? — Лена сдержанно улыбнулась. — Как будто сердце снова поймало ритм.

Цена на золото дернулась вверх, как пружина, и остановилась на прежнем уровне.

Падение прекратилось.

Юрий моргнул, не веря глазам.

— Что за чёрт?

Карнаух не улыбался. Он ощущал это телом — как после качки на воде вдруг поймал ровную волну.

— Никаких действий без моего подтверждения, — коротко сказал он. — Стоп-приказы держать в уме, на рынок не выходить.

Лена проверила данные.

— Система восстановила синхронизацию сама. Такое невозможно…

Карнаух не ответил. Он чувствовал спиной, что «сама» — не то слово. Кто-то там, за гранью экрана, поставил рынок обратно на рельсы.

Он подошёл к окну. За стеклом город блестел неоном, отражаясь в витринах, и казалось, что этот свет идёт от золота, спрятанного под землёй. Вечер был спокойным, но спокойствие это било по нервам, как тишина перед грозой.

Телефон снова зазвонил — снова из Цюриха.

Голос Вальтера Мюллера был хрипловат:

— Юрий, у вас всё нормально? У нас прошёл кратковременный сбой в системе клиринга.

Секундный провал и резкая стабилизация. Ваши графики живы?

— Живы, — ответил Карнаух.

Наши люди говорят, «технический сбой», а еще что ваши сделки остались без отметки времени. — Всё вернулось в норму, — ответил Карнаух. — Только не спрашивайте, как.

На другом конце повисла пауза.

— Ладно, — сказал Мюллер. — Я проверю по своим каналам. Но такое ощущение, что кто-то дёрнул общий выключатель.

— Если узнаете, кто это сделал, — Юрий позволил себе лёгкую усмешку, — скажите ему спасибо от меня.

На том конце провода тихо засмеялись.

— Давайте считать, что нам сегодня повезло, — сказал Мюллер. — Фонд закрыл алмазы с прибылью. Если ваши планы по золоту в силе — мы готовы поддержать.

— Планы в силе, — ответил Юрий. — Но входить будем тогда, когда наш лук сам натянется. Не раньше.

Он положил трубку и повернулся к Лене:

— Еще раз! Передайте всем: никаких действий без моего подтверждения. И… уберите лишние копии отчётов.

Фишер поднял брови:

— Думаете, это не случайность?

— На этом рынке случайностей нет.

— Дрезденер? — спросил Фишер.

— Похоже, — сказал Юрий. — Если блеф — его стихия. Если расчёт — нас ждёт долгая ночь.

Где-то на другом конце Европы кто-то ловко выставлял ловушки, уверенный, что управляет ритмом. Но ловушки хороши, пока не заглатывают собственный хвост.

Юрий посмотрел на часы. Без двадцати девять. Он достал из ящика сигару, разрезал кончик, прикурил и прошептал:

'Все за то, ночь будет длинной.

За стеной телекс снова ожил, печатая первые строчки новых сообщений.

На ленте, среди прочего, выскочила короткая фраза из Лондона:

«Market stabilized. Cause unknown.»(«Рынок стабилизировался. Причина неизвестна».)

Карнаух усмехнулся, стряхнул пепел в стеклянную пепельницу и сказал в пустоту:

— Ну, хоть в чём-то мы с ними согласны. Причина действительно неизвестна.

В высоком холодном отсеке атмосферника «Друг» добавил строку в тихий журнал:

'Стабилизация завершена.

Дополнительный эффект: вынужденный откуп по коротким позициям (источник: Frankfurt cluster).

Следов вмешательства не оставлено.'

Костя выдохнул, как после тонкой пайки.

— Рынок снова сам себе хозяин.

— И хорошо, — ответил ему генерал по нейроинтерфейсу. — Пусть подумать попробует. Слишком привыкли к удобным сбоям.

Ближе к десяти в «Восходе» стало тише: швейцарцы уходили по домам, складывая завтрашние дела в аккуратные стопки. Лена выключила один из терминалов, Фишер бережно сложил распечатки. Каранух постоял у окна: дождь пробил редкую морось, и город запах железом и хлебом.

Телекс опять застрекотал, и на узкой ленте снова чётко пропечаталось:

«Market stabilized. Cause unknown.»

— Вот и славно, — сказал Юрий, втягивая прохладный воздух из приоткрытого окна. — Причина неизвестна — это лучшая причина для спокойной ночи.

Он вернулся к столу, взял сигару, в этот раз всё-таки зажёг, сделал короткую тягу и, глядя на ровный огонёк, добавил вполголоса:

— Пусть этот штиль постоит.

* * *

Следующее утро в Цюрихе выдалось неестественно спокойным. Небо было вычищено до полной прозрачности, но под этой голубой тишиной чувствовалась скрытая дрожь — как в воздухе перед бурей.

В отнють не гигантском операционном зале «Восхода» пахло свежей бумагой и кофе; в соседнем помещении Лена внимательно листала утренние бюллетени, Фишер привычно сверял котировки, но глаза обоих то и дело возвращались к экрану терминала. Графики стояли неподвижно — подозрительно неподвижно, и это их обоих нешуточно беспокоило.

Карнаух вошёл в зал, бросил взгляд на часы и коротко спросил:

— Новостей нет?

— Новость одна — слишком тихо, — ответил Фишер. — Ни шума, ни коррекций. Такое ощущение, будто рынок замер и ждёт сигнала.

— Рынки не ждут, — сказал Юрий. — Рынки подглядывают.

Телекс тихо зажужжал, выдал узкую ленту и замолк.

На ленте было всего три строки:

Bank of England: временное отключение резервного канала.

Frankfurt Exchange: коррекция таймштампов.

Причина — проверка источника сбоя.

— Вот и началось, — сказал Карнаух, аккуратно сложив бумажку. — Теперь ищут призраков.

Лена подняла глаза:

— Думаете, это связано со вчерашним?

— Всё связано со вчерашним, — ответил он и потянулся за телефоном. — Вальтер должен быть в курсе.

* * *

В это же время над Гаваной медленно атмосферник дрейфовал вдоль границы облаков. Внутри царил мягкий полумрак, освещённый только полосой экранов. На них — бегущие ряды кодов, отчёты и микрокарты торговых потоков.

ЖУРНАЛ Модератор «Друг»:

'Зафиксирована попытка ретросканирования по линиям Bank of England и Frankfurt Exchange.

Маскировка — протокол аудита времени.

Цель: установить источник корректировки.'

— Видят след, — сказал Костя, генералу Измайлову. — Пошли по линии времени, ищут откуда пришёл сигнал.

— Найдут?

— Нет, если мы закроем петлю раньше них.

Он набрал несколько коротких команд. В интерфейсе появились тонкие, почти прозрачные линии — так отображались «мосты» синхронизации между временными узлами.

— Сейчас они запустят цикл «повторного теста», — пояснил Костя. — Сделают вид, будто просто сверяют часы. Но на деле — это крючок для тех, кто вмешивался.

— А мы?

— Мы сделаем то же самое, только раньше: отправим им эталонный импульс с обратной фазой. Пусть ловят самих себя.

ЖУРНАЛ Модератор «Друг»:

'Контр-сигнал инициирован.

Инверсная петля времени активна.

Источник атаки идентифицирован как «Audit Node LON/FRF».

Нагрузка перенаправлена на резервную линию Bank of England.'

Генерал усмехнулся:

— По старой разведшколе это называлось «подставить наблюдателя под собственный объектив».

— Технологии меняются, принципы — нет, — ответил Костя. — Главное, чтобы никто не понял, что это была защита, а не ответный удар.

* * *

В «Восходе» графики вдруг ожили. Цифры дернулись, потом хлынули потоком, как вода после затора.

Фишер заорал:

— Что за чёрт!

— Спокойно, — сказал Карнаух, не повышая голоса. — Это не сбой, это паника по ту сторону. Смотри: Лондон откупает металл, Франкфурт закрывает короткие позиции.

Он вытащил из папки свежие отчёты.

— Вчерашние потери Dresdener выросли вдвое. Они выкупают золото по старой цене, спасая лицо.

Лена с улыбкой прочла цифры:

— Мы даже не успели включиться, а рынок сам себя наказал.

Юрий медленно кивнул.

— Рынок, как и человек, не любит, когда его щекочут по гордости.

Телефон загудел — прямой вызов.

Голос Мюллера звучал возбуждённо:

— Юрий! Наши аналитики говорят, что в Лондоне полная каша! Все отчёты клиринга «перепутаны по времени»! Немцы в панике, Bank of England требует проверку всех линий связи!

— А у нас?

— У нас — идеально. Ни одного сбоя. И золото опять растёт.

— Тогда ничего не трогайте, — тихо сказал Карнаух. — Когда противник в дыму, лучше не махать руками.

Он положил трубку и посмотрел на окно: дождь начинал крапать, превращая стекло в мутную сетку бликов.

— Кажется, сегодня Цюрих опять останется сухим, — сказал он и добавил уже вполголоса: —хотя в Лондоне гроза.

* * *

«Друг» подвёл итоги:

ЖУРНАЛ Модератор «Друг»:

'Контратака нейтрализована.

Сеть Лондон — Франкфурт перегружена ложными запросами.

Системы финансового мониторинга временно отключены.

Рынок восстановлен в естественный режим.'

Костя высказал по нейроинтерфейсу свое мнение генералу:

«Они спалили собственный клиринг. Придётся неделю разгребать.»

«А мы?»

«Мы просто наблюдатели, — улыбнулся Костя. — По документам — нас не существовало.»

Генерал согласился.

— Так и должно быть.

А на следующий день в утренних сводках Financial Times мелькнула короткая строчка:

«Технический сбой на европейских биржах устранён. Причина — неизвестна.»

Карнаух взглянул на Фишера:

— Интересно, сколько раз за историю человечества газеты писали эти два слова — «причина неизвестна»?

— Столько, сколько нужно, чтобы не искать правду, — ответил Ганс. — Иногда это самый надёжный способ сохранить лицо.

Он потушил сигару, посмотрел на экран с успокоившейся зелёной линией золота и тихо добавил:

— Главное, чтобы люди поверили, что всё само собой.

Глава 31

Когда свистопляска в Цюрихе успокоилась, я получил возможность собрать и рассортировать все материалы по суду. Ятщательно отобрал кадры, наложил титры, перевёл предельно корректно ключевые фразы, зафиксировал даты, поставил таймкоды и сверил с логом местоположения агентов.

И создал фильм. Без спецэффектов, без голоса за кадром. Только документальные кадры и только то, что случилось. И то, что должно было остаться тайной, после чего переслал свою работу генералу.

Измайлов смотрел запись молча. Только в самом конце сказал:

— Это не кино Костя. Это гильотина с таймером. Если мы покажем это — они проиграли. Если просто дадим понять, что оно существует — они сядут за стол. Очень вежливо. Оставим это… на сладкое.

Всего я провёл в Гааге месяц. Не как турист и не как дипломат, а как тень.

Сменил три места где ночевал, семь раз перекраивал свои маршруты, трижды менял облик. Иногда был в очках и с тростью. Иногда в спортивной куртке с банкой пива в руке. Иногда — в строгом костюме, с выражением лица человека, спешащего на совещание, которого он терпеть не может.

Целый месяц контролировал тотальное наблюдение:

— за судьёй Бенасси, который каждое утро кормил уток в одном и том же канале;

— за судьёй Лораном, который тайком ходил на католические службы в старую часовню без объявлений;

— за немецким судьёй, что, похоже, уже жалел о своём «контракте»;

— за японцем, что сменил три адреса и однажды просто исчез с радаров.

Американское посольство — отдельная песня. Там каждый шаг был как партия в шахматы. Они суетились, переговаривались, ждали. Ждали, что смогут перехватить инициативу. Но слишком поздно.

Сеть перехвата работала. Входящие. Исходящие. Внутренние доклады. Радиообмены. Всё шло в фильтрацию. Все слова, касающиеся суда, решения, давления — добывались через «Помощника». А «Друг» складывал из них общую картину глобальной дипломатии и определял ее температуру. И она росла.

* * *

И вот он — день решения.

8:56. У здания Международного суда — многолюдно. Телекамеры, корреспонденты, даже туристы, прильнувшие к ограде. Кто-то держал плакат «Justice for Nicaragua», кто-то — флаги США. Был даже парень с гитарой, играющий медленный латино-джаз, будто в поддержку истины.

Я стоял в тени лип, одетый как бухгалтер. В руках — сложенная газета. Под пальто — бронежелет скрытого ношения.

— Готов, — сказал я мысленно через нейроинтефес.

Ответ от генерала пришёл не сразу, но чётко:

— Костя, запомни: сейчас не время победы. Сейчас — время фиксации реальности. То, что скажут судьи — это будет не приговор. Это будет диагноз миру. И если он честный — у нас появляется шанс.

Я кивнул, хотя он не мог меня видеть. Часы на фасаде суда пробили девять.

Судьи вошли. Председатель шёл без трости. Спокойно. Уверенно. Я узнал в его лице то самое облегчение, которое было после первого сеанса, месяц назад, когда он за долгое время мог спокойно глубоко вдохнуть.

В зале — напряжение. В эфире — тишина. И вот, он начал читать. Чётко, медленно, с лёгким акцентом:

«Международный суд Организации Объединённых Наций, рассмотрев материалы, предоставленные Республикой Никарагуа, Соединёнными Штатами Америки, и третьими сторонами…»

«…приходит к выводу, что в ходе конфликта, действия Соединённых Штатов нарушили суверенитет Никарагуа…»

«…и на основании норм международного права, признаёт обоснованной компенсацию, эквивалентную ущербу, нанесённому государству-истцу…»

Я не дышал.

Он продолжал:

«…в размере, который подлежит уточнению на последующих заседаниях, но оценивается предварительно в сумму, близкую к заявленной.»

В толпе — тишина, как после удара грома. Только потом — вспышки камер, выкрики на испанском, шум, овации. Кто-то заплакал. Кто-то смеялся. Кто-то швырнул в воздух флажок США.

А я стоял. Неподвижно.

«Друг» прошептал в канал:

— Они проиграли. И они это поняли. На двадцать секунд раньше всех.

Я сосредоточил взгляд на нужной иконке. Связь с Измайловым активировалась.

— Передай ЕМУ: первый акт сыгран. Молча. Но с огоньком.

И пошёл прочь. Не спеша. Под только начавшимся моросящим осенним дождём.

* * *

Прошло двое суток после оглашения приговора международного суда в Гааге и технического сбоя по неизвестной причине в Лондоне. Золото уверенно держалось на новом уровне, и даже самые нервные трейдеры позволили себе выдохнуть. В газетах писали об «устранённом сбое» и о том, что судьи были под давлением… Но те, кто был ближе к телу, понимали — ничего не бывает просто так.

В фонде «Долголетие» утро началось с рутинной работы. Мюллер листал отчёты,

Альбер Фонтанье (Albert Fontagnier) возился с документами для аукциона. Ранее — куратор отдела европейской живописи и драгоценностей в аукционном доме «Koller Zürich». Отличался безупречной памятью на происхождение коллекций и умением за час определить фальшивку по блеску лака или оттенку золота. За неделю до инсульта, после которого потерял речь и координацию, был уволен.

Благодаря Косте, который провёл микроциркуляционную терапию с регенерацией капиллярной сети и импульсную нейростимуляцию речевых центров, у него практически восстановилась речь. Сейчас говорит медленно, но без ошибок; в его речи появилась особая точность — каждое слово, как монета, проходит проверку на подлинность. Отличный результат при диагнозе: ишемический инсульт, постинфарктная афазия, частичный парез правой руки.

Роль в фонде: консультант по аукционным и музейным сделкам, помогает фонду вести переговоры с домами «Christie's», «Sotheby's», «Koller».

Верена Штольц (Verena Stolz) передала очередной пакет заявок от потенциальных инвесторов.

В прошлом работала аналитиком в швейцарской инвестиционной группе «Julius Baer Co.». После череды стрессов и развода перенесла редкое заболевание — дегенеративное поражение сетчатки (на фоне хронической гипоксии). Потеряла зрение, но слух и память развились до феноменального уровня. После терапии Кости зрение частично восстановилось — различает свет, тени и контуры, что тоже является выдающимся результатом при диагнозе: ретинальная дистрофия с прогрессирующей атрофией зрительного нерва (частичное восстановление после нейрооптической терапии).

Роль в фонде: отвечает за распределение капиталов между проектами, составляет отчёты и инвестиционные прогнозы. Работает «на слух» — в прямом смысле, отличая голоса и шумы рыночных новостей лучше, чем обычный аналитик цифры.

Черта: всегда одета безупречно, носит тонкие тёмные очки, говорит спокойно и редко, но когда это делает — слушают все.

Лука Мейер (Luca Meier) сидел у окна и наблюдал, как над озером скользят белые лодки, точно беспилотные зонды — плавно и без цели. Является молодым, но очень толковым специалистом по драгоценным камням, учился в Швейцарском институте геммологии (SSEF, Базель). Работал у дилера «Gübelin» в Люцерне, где в лаборатории получил дозу редкого радиационного облучения от дефектного просвечивающего аппарата. Заболевание повредило костный мозг; страховая компания отказала в выплате, работодатель — в лечении.

Костя провёл полное клеточное восстановление костного мозга с использованием систем и технологий «Свободных миров».

Диагноз: апластическая анемия, вызванная радиационным воздействием (полная ремиссия).

Роль в фонде: младший дилер по камням, гемолог и каталогизатор коллекций фонда (в том числе — выращенных кристаллов Кости), его в одном вопросе используют в темную — он проверяет качество камней с орбиты, перед тем как пустить их в оборот.

Черта: у окна всегда держит лупу и маленький микроскоп. При ярком свете глаза у него становятся цвета аквамарина, и кажется, что он видит глубже, чем прибор. Улыбается редко, но когда говорит о камнях — в голосе звучит восторг ребёнка и точность инженера.

Всё было слишком тихо.

* * *

Начало сентября на Кубе дышало солнцем и морской солью. Пляж Гуанабо лениво шумел — волны подходили к песку короткими сериями, точно тренировались перед приливом.

Филипп Иванович лежал на шезлонге под тенью пальмы, с книгой, которую давно не читал, но и закрывать не собирался.

Рядом Жанна Михайловна медленно переворачивала страницы журнала «Bohemia» и время от времени бросала на мужа взгляд — тот самый, в котором смешивались забота и усталая нежность.

Чуть дальше, ближе к воде, я и Инна строили из песка какую-то фантастическую башню — то ли маяк, то ли копию космического корабля.

Инна смеялась, когда очередная волна подмывала основание, а я невозмутимо подкладывал новую порцию песка, объясняя, что «это проверка на устойчивость конструкции».

— Устойчивость проверяют не водой, а временем, — отозвался генерал, не отрываясь от книги.

— Тогда придётся подождать прилива.

— Или революции, — ехидно добавила Жанна Михайловна, щурясь на солнце.

Ветер нес запах манго и кокосового масла, издалека доносилась кубинская музыка — ленивый ритм гитары и барабана.

Я сел на песок рядом с женой, глядя на морскую линию, где горизонт слегка дрожал от жары.

Инна тихо сказала:

— Как будто всё хорошо и навсегда.

Я кивнул.

— Такие дни нужно помнить. Они редко повторяются.

Измайлов допил сок из бокала и усмехнулся:

— Вот что я понял за службу, Костя: если уж день выдался мирным — значит, кто-то, где-то очень старается, чтобы он таким остался.

Инна взяла мужа за руку, а Жанна, глядя на них поверх очков, сказала с доброй иронией:

— Ну хоть раз не о политике, мужчины. На солнце же грех думать о войне.

Где-то неподалёку хлопнула волна, и всё снова стало просто — песок, вода, смех и лёгкий ветер, который шевелил страницы забытой книги в руках генерала.

Но все когда-то заканчивается, или в лучшем случае прерывается, вот как сейчас: пришел вызов по нейроинтерфейсу от «Друга»:

ЖУРНАЛ Модератор «Друг»:

'Обнаружена повышенная активность в дипломатических каналах.

Источник — посольства США и Великобритании в Берне и Женеве.

Тема: происхождение фонда «Longevité» и его инвестиционные источники.'

Я прислушался к сухим строкам отчёта, потом взглянул на генерала.

«Началось.»

«Началось,» — подтвердил тот. — «Они не нашли виновных, значит, ищут тех, кто рядом.»

Генерал встал, подошёл к линии прибоя.

Далеко-далеко в Европе гудел Цюрих — безмятежный, почти скучный, но в каждом его окне, казалось, отражалась тень неизвестного пока наблюдателя.

«Вальтер должен быть готов,» — мысленно сказал он. — ' Его фонд официально чист, но на деле нас будут трясти через него.'

'«Друг» уже фиксирует запросы на банковские выписки по операциям через «Wozchod Handelsbank».

«Значит, Карнауху тоже достанется,» — кивнул генерал. — «Лондон не прощает, когда его бьют ссаными тряпками по морде, да еще чужими руками.»

* * *

Тем временем в самом банке на Шюценгассе было необычно многолюдно. Юрий Карнаух стоял в холле, наблюдая, как двое незнакомцев в костюмах от Brioni предъявляют документы на английском языке.

— Представители финансовой миссии США, — пояснил охранник. — Говорят, по поручению американского посольства.

Юрий кивнул, сохраняя каменное лицо, и пригласил их в переговорную. За стеклянной перегородкой пахло свежим лаком и бумагой. Американцы улыбались, но улыбки были натянуты — вежливость разведчиков, привыкших к допросам под видом интервью.

— Мы лишь хотим уточнить происхождение ряда транзакций, прошедших через ваш банк, — сказал старший. — Речь идёт о неком фонде «Longevité». По нашим данным, он связан с инвестициями в стратегическое сырьё.

Карнаух спокойно налил им кофе, сел напротив и, слегка улыбнувшись, ответил:

— Господа, этот фонд зарегистрирован в Швейцарии, у него безупречная отчётность, а происхождение капитала проверено Национальным Банком Швейцарии(SNB). Разумеется, если у вас есть сомнения — обращайтесь в SNB напрямую.

Американцы переглянулись. Младший достал папку, раскрыл на середине. Там были копии переводов, помеченные штампом «Zurich Clearing Center».

— Эти суммы, — он постучал пальцем по цифрам, — прошли через ваш банк в момент биржевого сбоя. Не находите это… странным?

Юрий чуть усмехнулся:

— Сбои случаются, господа. Даже у вас в ФРС.

Он сделал короткую паузу, потом добавил с той самой спокойной вежливостью, которая бывает опаснее угроз:

— И если уж вы считаете, что в этих транзакциях есть тайна, то мне кажется, это тайна рынка, а не банка.

В кабинете повисла тишина. Американцы переглянулись и почти одновременно встали.

— Благодарим за сотрудничество. Мы ещё свяжемся.

— Обязательно, — сказал Карнаух и проводил их взглядом до двери.

Когда за ними закрылась створка, он прошёл к окну, выдохнул и негромко произнёс:

— Игра продолжается.

* * *

На борту атмосферника «Друг» фиксировал ту же сцену, только в нескольких измерениях.

Тепловые следы, инфракрасные сигнатуры, линии связи — всё складывалось в единую карту наблюдения.

ЖУРНАЛ Модератор «Друг»:

'Активировано три канала прослушивания.

Агентская активность в Берне и Женеве.

Объект интереса: фонд «Longevité», и его контакты в Wozchod Handelsbank.'

Мы уже отошли от жен, и устроились в небольшой хижине из плетенного тростника. На «шухере» как обычно было пара дронов.

Генерал тихо сказал:

— Ну вот, Костя, теперь они будут охотиться не за золотом, а за нами.

Я усмехнулся:

— Значит, пора менять игру. Пусть попробуют понять, кто у кого в долгу.

Он включил проекцию над столом — тонкая световая сетка показала маршруты наблюдения.

Каждая линия дрожала, как натянутая струна.

— Они подключили систему «Эшелон», — заметил я. — Отслеживают даже дипломатические каналы связи.

— Мы ответим тишиной, — сказал генерал. — Самое сильное оружие — отсутствие реакции.

Глава 32

Поздно вечером по Гаване, и очень рано по Цюриху Мюллер позвонил лично.

Голос был спокоен, но за ним чувствовалась тревога.

— Тино! Нам перечислили миллион франков. Без источника, без подписи, без следа.

Я глянул на генерала.

— Это им кто-то подкинул наживку, — сказал он. — Проверка на реакцию.

— Пусть висит, — ответил генерал. — Ничего из этой суммы не трогать. Иногда лучше оставить след на воде, чем поднимать волну.

— Уже проверяю. Ханс-Дитер поднял старые журналы, говорит, пакет прошёл через резервное время SNB.

— Значит, швейцарцы тут ни при чём. Это кто-то, кто хочет, чтобы мы показали реакцию.

— Проверка на любопытство.

— Именно. И пока мы молчим — они нервничают.

* * *

После звонка Мюллера, когда город погрузился в тишину, на дисплее атмосферника высветилась короткая строка:

«Наблюдение установлено. Попытка проследить структуру фонда. Вероятность раскрытия — 3 %.»

Я выключил проекцию нейроинтерфейса, глядя в темноте на воды залива за окном касы.

— Видишь, Филипп Иванович, — сказал я тихо, — след на воде всегда исчезает первым.

— Да, — ответил генерал. — Но именно по нему охотники понимают, где была рыба.

* * *

Прошла неделя после оглашения решения. Вашингтон кипел. Заголовки газет плевались заголовками и пытались удержаться от слова «поражение», но в кулуарах Госдепа уже шептали о том, кто допустил утечку, кто провалил операцию, и как это теперь убирать.

На очередной сессии Генеральной Ассамблеи ООН, в Нью-Йорке, представитель Кубы, сдержанный и вежливый, передал небольшую записку американской делегации:

«Господин Томас, мы просим вас уделить время для частной беседы с нашим представителем. Место встречи — в Вашингтоне, отель Willard, переговорная № 4. Завтра, 20:00.»

Вечер. Отель Willard.

Переговорная № 4.

Американский дипломат Грег Томас, советник по вопросам международного правопорядка при Госдепартаменте, вошёл с лёгким раздражением. Он не любил встреч без заранее оговоренной повестки. А тем более — с кубинцами.

В комнате его уже ждал человек лет пятидесяти, в тёмном костюме и с улыбкой, как у продавца антиквариата, который знает, что в ящике за его спиной лежит кое-что интересное.

— Сеньор Томас. Спасибо, что пришли. Не будем тратить ваше время. У нас есть… материал, с которым вам следует ознакомиться.

— Что это?

— О-о-о!!! Всего лишь набор наблюдений. Видеодневник если хотите, немного аналитики, но поверте мне — всё в рамках допустимого. И хочу сразу вам сказать… ПОКА это не предназначено для широкой публики.

После этих слов, он молча поставил стандартную видеокассету в принесенный с собой магнитофон. На экране — строгое оформление, дата, час. Потом — кадры.

Американец в гостинице. Судья. Коробка. Контракт.

Немец, поднимающий бокал. Подпись. Улыбка.

Курьер с папкой — бразильцу. Его руки дрожат.

Посольство США. Отчёты. «Он согласен». «Мы уверены».

Лицо американского посла в Гааге. «Мы проигрываем».

Грег Томас смотрел молча. Плечи напряглись. Он знал, что это не фейк. Качество, детали, синхронизация — всё говорило о том, что их тотально прослушивали. И так же наблюдали. И еще более так же снимали со звуком в высочайшем качестве, что автоматически предотвращало любые заявления о монтаже и фальсификации материала.

Фильм закончился.

Кубинец аккуратно вынул кассету и положил на стол.

— Мы не распространяем это. И не собираемся. Это… просто аргумент.

— Аргумент для чего?

— Для того, чтобы перестать разговаривать с нами, как с детьми. Для того, чтобы понять, что в этот раз вы не всё контролировали. И, главное, чтобы в следующий раз вы хотя бы задумались, прежде чем пытаться согнуть нас через колено.

Он встал, взял кассету со стола.

— Вы получите копию.

— Что вы хотите? — тихо спросил Томас.

— Только одного. Исполнить решение международного суда ООН, снять санкции с нашей страны и возместить затраты на съемку фильма. Это будет справедливо.

— Если мы не выполним ваши условия?

— Ваше право. Можете их проигнорировать — тогда получите новую порцию, и это будет дороже.

Кубинец вышел.

Томас остался. Ещё минуту. Потом закрыл глаза и выдохнул.

Потом только прошептал:

— Господи… кто вы, чёрт побери?

Но ответа не было.

* * *

Вашингтон. Госдепартамент.

Конференц-зал «D-11»

Этот зал, в народе прозванный «Красной комнатой» — не из-за цвета стен, а из-за уровня разговоров, которые здесь велись: опасные, чувствительные, потенциально взрывоопасные.

У входа висела табличка «CLOSED SESSION — DO NOT ENTER».

Внутри — пятеро.

— Замгоссекретаря по политическим вопросам, Элизабет Дрейк — женщина с лицом адвоката, который привык выигрывать.

— Советник по международному праву, Артур Маклин — седой, как Хэмингуэй, но с глазами из стали.

— Начальник управления по делам ООН, Брайан Хойт

— Директор по безопасности информации, лысый, как лампа, Джим Гэлбрейт

— И Грег Томас, всё ещё сжатый в плечах, будто продолжал слышать последние слова кубинца в ушах.

— Докладывайте, — начала Дрейк.

Томас положил на стол кассету. Молча. Хойт включил видеомагнитофон.

Просмотр занял десять минут.

В комнате стало тихо.

— Это… — начал Гэлбрейт, — не просто компромат. Это наказание в ожидании нового удара.

— Вы уверены в подлинности? — спросил Маклин, сверля Томаса взглядом.

— Абсолютно. Они не фальшивят. Они наблюдали за нами, перехватывали трафик, снимали, и сделали это так, что… мы даже не поняли, кто, когда и где.

Хойт выдохнул:

— У нас есть только три варианта.

1. Игнорировать. Продолжать делать вид, что решение суда — техническая ошибка, идти по линии обжалования, жаловаться на ангажированность.

2. Атаковать. Попытаться выставить Кубу и Никарагуа как авторов провокации, утечки, дестабилизации судебного процесса.

3. Сесть за стол. Снять часть санкций. Начать новые переговоры. Публично признать решение — или хотя бы «его гуманитарную часть».

— А четвёртый вариант? — спросила Дрейк.

— Есть, — ответил Маклин. — Показать этот фильм президенту. И спросить его напрямую: готов ли он воевать за отказ от справедливого решения?

Наступила тишина. Гэлбрейт налил себе воды. Впервые за вечер.

Томас сказал тихо:

— Вы не понимаете. Они не просто победили. Они сделали это без крови. Без шантажа. Без вбросов в прессу. Только фактами. И фильмом, который… заставляет стыдиться.

— И что они хотят?

Томас глянул на всех:

— Снять санкции. Признать решение суда. И… возместить затраты на съёмку фильма. Они хотят справедливости. Публичной.

Дрейк медленно кивнула.

— Знаете, что страшнее всего?

— Что?

— Что мне хочется с ними согласиться.

За окном шел дождь. А в комнате сидели люди, которые впервые за многие годы чувствовали, что в чужой игре… кто-то просто оказался умнее.

* * *

Утро в Цюрихе началось с тихого стука печатных машинок и запаха кофе, но настроение в фонде «Долголетие» было непривычно напряжённым.

Вальтер Мюллер вошёл в кабинет, повесилл шляпу на крючок и машинально посмотрел на распечатку, оставленную на краю стола.

Плотная бумага с водяным знаком, штамп банка, цифры:

1 000 000,00 CHF.

Комментарий: «без указания отправителя».

Он перечитал последнюю строчку трижды.

Ни корреспондентского банка, ни идентификатора SWIFT, ни подписи кассира. Только идеальная точность машинной печати и ровная подпись автоматического шифра.

— Кто оформлял поступление? — спросил он у секретаря.

— Система сама подтвердила, господин Мюллер. Пакет пришёл по линии Национального банка. Всё выглядит как штатная транзакция.

— А кто инициатор?

— Никто. В графе пусто.

Он долго смотрел на цифры.

В Швейцарии не бывает «никого». Каждый франк здесь знает, откуда он пришёл и куда идёт.

Такой перевод мог быть только либо ошибкой… либо пробоем обороны.

Вальтер аккуратно сложил бумагу, положил в кожаную папку и направился в банк, где у фонда был основной счёт — «UBS» на Блейхенгассе.

* * *

Банк встретил его привычным утренним гулом — шелест бумаг, шёпот телефонов, запах полированной древесины и старины, которой доверяют больше, чем законам.

Начальник операционного отдела, Ханс-Дитер Шваб, вышел навстречу с натянутой улыбкой.

— Господин Мюллер, вы как всегда пунктуальны. Что-то случилось?

— Возможно. На мой счёт пришёл миллион. Идеально оформленный, но без родословной.

— Без указания корреспондента?

— Совсем. Даже технический штамп отсутствует.

Шваб поднял брови и включил терминал связи с Национальным банком.

На экране загорелись строчки телекса: «Транзакция подтверждена системой резервного времени».

Он всмотрелся, потом пробормотал:

— Резервное время… забавно. Его используют только для проверки каналов связи, не для реальных переводов.

Он снял трубку, набрал короткий внутренний номер.

— Эрих, проверь, пожалуйста, запись журнала от двадцать пятого сентября, десять сорок две. Мне нужен пакет с пометкой «TestLine». Да, именно тот.

Шваб повесил трубку и посмотрел на Мюллера:

— Если этот перевод прошёл по линии тестовой синхронизации, значит, кто-то вставил его вручную в поток данных SNB. Такое могут сделать только внутри этого ведомства.

— Вы хотите сказать, что это — подделка?

— Наоборот. Это слишком чисто, чтобы быть подделкой. Это как подложная монета из настоящего золота.

Мюллер чуть наклонился вперёд:

— И всё же я должен знать, кто решил нас осчастливить. Мы не принимаем подарков.

— Официально — вы ничего не получили. До момента подтверждения источник не определён, перевод может быть заморожен на сорок восемь часов.

— Замораживайте. И предупредите службу комплаенс, что фонд не имеет претензий к сумме, но требует расследования.

Шваб кивнул.

— Будет сделано.

Он открыл нижний ящик стола, достал маленький листок с отпечатком телексной ленты и протянул Мюллеру.

На нём стояли три слова:

«Beneficiary Confirmed — Origin Undefined.»(«Получатель подтвержден, происхождение не определено».)

* * *

Через час Мюллер сидел в своём кабинете в фонде. Окна выходили на реку, свет отражался от воды и ломался на стене, словно колебался в нерешительности.

Он достал коммуникатор полученный от генерала Измайлова, которого уже давно знал как «Тино», и послал вызов.

Голос на другом конце был спокоен, но в нём чувствовалось напряжение:

— Что-то произошло?

— Тино! Нам перечислили миллион франков. Без источника, без подписи, без следа.

— Пусть висит, — ответил генерал. — Ничего из этой суммы не трогать. Иногда лучше оставить след на воде, чем поднимать волну.

— Уже проверяю. Ханс-Дитер поднял старые журналы, говорит, пакет прошёл через резервное время SNB.

— Значит, швейцарцы тут ни при чём. Это кто-то, кто хочет, чтобы мы показали реакцию.

— Проверка на любопытство.

— Именно. И пока мы молчим — они нервничают.

Мюллер повесил трубку и долго сидел, глядя на неподвижную воду.

Он знал, что за этим спокойствием что-то скрывается.

* * *

Поздно вечером ему позвонил старый знакомый — бывший коллега из UBS, теперь советник в SNB.

— Вальтер, слушай внимательно, — сказал тот. — Сегодня на совещании валютного комитета обсуждали ваш фонд. Официально — как пример прозрачной структуры, но между строк шло другое: «Необходимо выяснить происхождение внепланового перевода».

— И кто поднял тему?

— Делегация из Лондона, официально — эксперты казначейства Великобритании(HM Treasury). Говорят, приехали консультировать Национальный банк по вопросам «финансовой прозрачности». На деле проверяют, кто стоит за фондом. Интересовались, кто управляет вашим фондом, и есть ли в нём иностранные граждане. Имей в виду, казначейство и МИ-6 тесно работают по линии финансовой разведки.

— Понял, — тихо ответил Мюллер. — Спасибо, что предупредил.

— Береги себя. Сейчас проверяют не только счета, но и друзей.

Связь оборвалась. Мюллер долго сидел в темноте. На столе мерцала лампа, освещая листок с телексной пометкой.

Он провёл пальцем по словам, как по шраму:

«Origin Undefined»(«Происхождение не определено»).

— Красиво, — сказал он вполголоса. — Почерк профессионалов.

Он достал чистый лист, вставил в машинку и начал печатать служебную записку:

«Сообщаю руководству фонда, что поступление средств не связано с деятельностью организации. Предлагаю наблюдать, не реагировать. Если источник появится — зафиксировать контакт через внешние каналы.»

Когда последняя точка легла на бумагу, он вынул лист, аккуратно сложил и положил в сейф.

Потом подошёл к окну.

За рекой светился Цюрих — идеальный, как нарисованный на банковской купюре.

И в этой идеальности вдруг чувствовался холод, будто где-то глубоко под мостовой кто-то шевелил лёд.

Он тихо произнёс:

— В Швейцарии даже добро пахнет осторожностью.

И, выключив свет, оставил на столе только одну полоску бумаги, где по-прежнему светились четыре слова:

«Beneficiary Confirmed — Origin Undefined».

Глава 33

Ночь в Цюрихе была тихой, как в банковском хранилище после ревизии. Фонд спал, в здании гроссбанка горели только два окна — архивный отдел связи и дежурный кабинет телекса.

Где-то в глубине, среди шелеста бумаги и гудения моторов, незримо присутствовал помощник «Друга» — сгусток логики, укоренённый в релейных линиях и памяти компактного анализатора, спрятанного в шкафу на нижнем этаже.

На первый взгляд всё выглядело как обычное техническое устройство — коробка с зелёной лампой и кнопкой включения.

Но за этой лампой жила сущность, способная думать быстрее любого человека, даже если её мысли шли по узким дорожкам цифровых схем, которые еще долго не будут знать на этой планете.

«Друг» подключился к сети телекса через пассивный ответвитель — кусок тонкого кабеля, спрятанный под крышкой распределительной коробки.

В импульсах 50 герц и коротких затухающих сигналах он читал фразы, слова, подписи, даты.

Он искал один единственный код — тот, что сопровождал таинственный миллион.

К полуночи на перфоленту легли десятки метров точек и тире.

Сквозь стрекот аппарата он выделил одну цепочку:

`//TESTLINE-92//CONFIRM SNB//TRANSFER ROUTE LBN//`

Он увеличил фрагмент — LBN.

Ни один швейцарский, немецкий или французский банк не имел такого кода.

Но по старому справочнику телексных маршрутов, записанному в памяти «Друга», это была «дипломатическая линия связи представительства британского казначейства в посольстве в Берне».

Линия не банковская, а служебная — проходившая через Национальный банк как через транзитный шлюз.

Вечером, когда система связи уходила в «резервное время», кто-то изнутри открыл этот канал и пустил по нему пакет с пометкой SNB.

Формально он выглядел как тест, но сумма и формат говорили о другом.

На экране анализатора вспыхнула надпись:

Источник сигнала: BERNE — LBN — GBR.

Время активации: 06:42 местного.

Оператор: неизвестен. Точка выхода — секция связи SNB, узел «Берн-2».

«Друг» сохранил все импульсы, и отослал на телекс фонда, который превратил их в бумажную перфоленту и автоматически выдал короткую распечатку.

Лента была тёплой, пахла бумагой и озоном.

На ней — телексный заголовок:

«From: LBN — GBR — DIPMISSION / To: SNB / TestLine Confirmed.»

* * *

Утром, когда Мюллер вошёл в кабинет, папка уже лежала на его столе. Он снял очки, развернул ленту, разглядывая узор перфорации.

Раздался звонок телефона. Вальтер стоя у окна снял трубку.

— Нашли? — спросил голос в ней.

Мюллер на рефлексе только кивнул.

— Наш человек отследил маршрут. Пакет пришёл по линии ЛБН — дипломатический канал британской миссии в Берне. — Пояснил ситуацию генерал.

— Значит, не ЦРУ, — сказал Вальтер. — Но близко. Очень близко.

— Да. Скорее всего MI-6. Их люди в казначействе сидят в соседних кабинетах.

Мюллер снова взял в руки ленту, провёл пальцем по рядам дырочек, словно по азбуке Брайля.

— Красиво, — сказал он. — Как будто сама Англия поставила подпись.

— Или как будто кто-то хочет, чтобы мы так подумали, — отреагировал генерал. — Но зачем?

Мюллер усмехнулся.

Он открыл сейф, убрал перфоленту в отдельный конверт и подписал: «Материал к докладу».

* * *

В это время, в нескольких сотнях километров к северу, в Берне, в подвале британской дипмиссии, телексный оператор выключал аппаратуру.

На барабане его машины ещё оставался обрывок перфоленты — с той самой строкой `TestLine Confirmed`.

Он бросил её в металлическую урну и зажёг спичку. Бумага вспыхнула мгновенно, но прежде чем сгореть, коротко сверкнула штампом:

«SNB / LBN / September 25.»

Пламя осветило на секунду табличку на стене: «Restricted access — MI6 liaison»(«Ограниченный доступ — связной МИ-6»).

Оператор вздохнул, закрыл крышку урны и выключил свет.

* * *

Поздним вечером генерал Измайлов и Костя получили детальный доклад от «Друга».

Филипп Иванович внимательно изучил его и тихо сказал:

— Британия. Значит, всё идёт по старому сценарию.

Я, стоявший рядом, уточнил:

— Давят через финансы?

— Да. Всегда через финансы. Сначала «подарок», потом подозрение, потом проверка. — И добавил:

— Только на этот раз мы не в роли подопытных.

Он поднял взгляд на меня и усмехнулся:

— Теперь мы будем их проверять. И не за страх, а на совесть.

* * *

Здание федеральной прокуратуры в Берне выглядело как все правительственные здания Швейцарии — сдержанно, почти безлико, будто архитекторы нарочно старались стереть эмоции из камня.

В подвале, в небольшом помещении с низким потолком и аккуратной табличкой «Confidentiel — Service Technique»(Конфиденциально — Сервисная техника), стоял старый телекс Siemens T1000, пахнущий горячим маслом и бумагой.

Оператор Ганс Веттерли сидел напротив стола, где два человека листали распечатки.

Один из них был инспектор Ганс Келер — представитель федеральной службы правового надзора. Второй — молчаливый мужчина в очках, явно из банковской безопасности SNB.

На столе перед оператором лежал обрывок перфоленты — та самая, через которую прошёл загадочный пакет с меткой «TestLine».

Келер говорил мягко, почти по-дружески, но в его голосе слышалась холодная точность человека, привыкшего записывать каждое слово.

— Господин Веттерли, вы дежурили двадцать пятого сентября?

— Да, с нуля часов до восьми утра.

— Помните, в 06:42 прошёл пакет тестовой линии. Кто инициировал передачу?

— Я… я не инициировал ничего, господин инспектор. Система сама открыла канал. У нас бывают проверки связи из Базеля — иногда без предупреждения.

Келер кивнул.

— Конечно. Проверки нужны. Но в этой передаче сумма — один миллион франков. Проверки не делают с цифрами.

Веттерли сглотнул.

— Я не видел суммы. У нас на терминале отображается только служебная строка — TestLine, код отправителя и время.

— Код маршрута вы помните?

— LBN.

Наступила тишина.

Келер аккуратно положил на стол лист с логотипом британской миссии в Берне.

— Вы знаете, что это обозначает?

— Нет, сэр.

— Это дипломатическая линия связи Великобритании. Согласована, но используется только для официальных сообщений. Вы её активировали.

Веттерли поднял глаза:

— Я не мог. У нас нет доступа к дипломатическим линиям!

Инспектор склонился ближе, его голос оставался спокойным:

— Возможно, кто-то сделал это за вас. Но доступ был именно с вашего терминала. В журнале стоит ваш код авторизации — VT-45.

— Но… этот код известен всей смене!

— Тогда скажите, кто из смены в тот день находился рядом?

— Только Вайсман, но он уехал в отпуск, и… техник из Базеля, не помню фамилии. Приехал вечером и до утра проверял реле связи.

— Имя, — тихо сказал Келер.

— Кажется, мистер Грин. Англичанин.

Молчаливый сотрудник SNB слегка поднял голову.

— Грин? В техническом журнале его нет.

Келер выпрямился, скрестив руки на груди.

— Значит, у нас в здании работал человек без допуска, активировал линию британского посольства и отправил по ней банковское сообщение, причем с вашего терминала.

— Но я… я ничего не видел!

— Я верю вам, господин Веттерли, — спокойно сказал инспектор. — Но, как вы понимаете, верить недостаточно.

Он вынул из папки фотоснимок, на котором был запечатлен экспертом кусок перфоленты, снятый при копировании архива.

— Видите этот фрагмент? Здесь пробит ваш номер оператора. Это не ошибка машины. Вы подтвердили соединение.

Ганс Веттерли побледнел.

— Я просто нажал клавишу «Confirm» — она горела красным. Я подумал, что это проверка канала.

— И вы не заметили, что линия — дипломатическая?

— Нет, сэр. На дисплее было только «LBN». Я не знал, что это значит.

Келер посмотрел на него внимательно, но без злобы — как врач, оценивающий пульс.

— Господин Веттерли, вы работаете в сфере связи уже пятнадцать лет. И за это время ни один пакет не проходил без отметки SNB или BIS. А этот прошёл. И именно в тот день, когда на счёт частного фонда поступил миллион франков.

Оператор опустил голову.

— Вы думаете, я шпион?

— Я думаю, что вы невольно помогли чужой игре.

Келер сложил бумаги, аккуратно вложил их в кожаную папку и встал.

— На время проверки вы будете временно отстранены. Мы не обвиняем, но должны исключить возможность повторения.

Он повернулся к сотруднику SNB:

— Свяжитесь с Базелем. Пусть проверят, был ли вообще направлен техник под фамилией Грин. И запросите служебную информацию от резервных узлов.

Оператор тихо произнёс:

— Господин инспектор… если это важно — тот человек говорил с акцентом, но не британским. Скорее — шотландским.

Келер задержал взгляд на секунду.

— Спасибо. Это важное уточнение.

* * *

Когда они вышли из подвала, Келер остановился у окна. На улице шёл холодный осенний дождь, блестели рельсы трамвая. Он достал сигарету, прикурил, и, глядя на воду, произнёс в пространство:

— Если британцы начали работать через наших техников — значит, ставки выросли.

Молчаливый сотрудник SNB ответил сухо:

— В Берне уже запрошены данные. Но след, скорее всего, уйдёт в Лондон.

Келер кивнул.

— Всё уходит в Лондон.

Он бросил взгляд на часы, задумался и добавил:

— Передайте копию протокола господину Мюллеру. Пусть знают, что мы тоже умеем быть любопытными.

* * *

«Друг» уже анализировал запись разговора. Шум телекса, треск бумаги, частота дыхания оператора — всё это превращалось в структурированный отчёт. Последняя строка файла звучала почти по-человечески:

«Ошибка не человеческая. Событие инициировано извне. След ведёт на линию LBN — GBR. Активатор — „Green“.»

Я, получив отчет, усмехнулся:

— Грин. Слишком очевидно, чтобы быть настоящим именем.

Генерал стоящий рядом тихо ответил:

— А потому — идеально подходит британцам.

* * *

В автомастерской царил мягкий янтарный свет — отражение от пластин, лежавших на столе.

Каждая — отполированная до прозрачности, тонкая, как ноготь, но с внутренним светом.

Я провёл пальцем по одной из них, и свет будто дрогнул в ответ.

— Балтика не подвела, — сказал я, глядя на генерала. — Чистейший белый янтарь, почти без включений. Дрон под управлением «Друга» нашел слоистую жилу на шельфе под Калининградом, глубина шестьдесят метров.

Генерал одобрительно хмыкнул.

На отдельном столе стояли два манекена — женских, тонких, почти призрачных.

На них, пластина к пластине, я собирал из янтаря две изящные кофты.

«Друг» вел расчёты:

«Материал обладает пироэлектрическим потенциалом. Рекомендую встроить в структуру микронные волокна серебра для равномерного распределения заряда.»

Я лишь кивнул.

Процесс был почти ювелирным: каждая пластина вставала на место, как чешуйка живого существа.

Каждая пластина имела крошечный шлифованный шип, входивший в соседнюю, и фиксировалось соединением из прочного и гибкого серебряного сплава. Получалось как чешуя рыбы — прочная и подвижная конструкция.

— Вещь почти вечная, — сказал я, придирчиво оценивая свою работу. — Янтарь — не просто смола. В его решётке есть остаточный потенциал, как у кристаллов кварца. Он реагирует на электрическое поле кожи.

— То есть это не просто украшение?

— Нет. Это аккумулятор живой энергии. Когда человек надевает такую вешь на голое тело, она настраивается на колебания клеточных мембран. Повышается ток микроциркуляции и активность капилляров.

— Проще говоря — омолаживает?

— Медленно, но да. Янтарь работает как катализатор обмена. Наши жёны почувствуют разницу через пару часов.

Через двенадцать часов в лаборатории на столе лежали две вещи — лёгкие, как дыхание:

две изящные кофты, сотканные из янтарных пластин, связанных тонкой сеткой гибкого волокна.

При свете они казались золотыми, но стоило выключить лампы — свет не исчезал, он медленно дышал в глубине янтаря.

Генерал усмехнулся:

— Если Жанна узнает, что ты сделал из балтийского янтаря нижнее бельё, она решит, что ты волшебник или маньяк.

— Пусть решает, — ответил Костя. — На самом деле это просто физика, о которой забыли.

* * *

Когда Инна и Жанна Михайловна впервые надели их, это произошло без церемоний.

Костя лишь сказал:

— Попробуйте. Тепло должно распределиться равномерно.

Генерал добавил:

— Это не украшение, это профилактика. Хотя выглядит красиво.

Кофта мягко легла на кожу, почти невесомо.

Инна вздрогнула:

— Оно живое…

Я улыбнулся:

— Оно просто реагирует на биополе. Янтарь помнит солнце.

Через несколько минут обе почувствовали странное спокойствие — не жар, не холод, а ровное внутреннее тепло, будто сердце стало дышать глубже.

Жанна Михайловна удивлённо сказала:

— У меня будто пульс стал чище…

«Друг» отозвался мягким голосом:

«Параметры подтверждены. Тонус сосудов вырос на восемь процентов, уровень эндорфинов — в норме.»

Инна засмеялась:

— У нас теперь медицинские украшения?

— У вас — солнечные доспехи, — ответил

я. — Янтарь впитывает энергию поля и возвращает её телу. Для организма это как дышать светом.

Генерал смотрел на жену и покачал головой:

— Если завтра ты начнёшь цитировать Пастернака — я всё пойму.

Жанна Михайловна ответила, прищурившись:

— А если захочу танцевать всю ночь?

— Тогда скажу, что система работает, — сказал он, и впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему.

Вечером, когда все ушли спать, я остался в лаборатории.

Держал в руках остаток янтаря — небольшую пластину, в которой застыли пузырьки воздуха возрастом в двадцать миллионов лет.

— Никто не поверит, что этот камень — не просто смола, — произнес тихо. И он дышит, как живое существо.

Провёл пальцем по поверхности — под кожей защекотало слабым током.

«Друг» шепнул:

«Молекулярная структура стабильна. Возможно, применение в терапевтических полях.»

Я соглашаясь с ним, кивнул.

'Янтарь запоминает прикосновения, медик-инженер. Мы сделали не украшение — а память тепла.

«Для них это и есть самое ценное,» — сказал я. — «Всё остальное — просто скучная наука.»

На следующее утро Инна и Жанна вышли к завтраку с тем же сиянием, что было у янтаря.

Солнце скользнуло по их плечам, и кофты отозвались мягким золотым светом.

* * *

Через день, на старом причале, Инна и Жанна стояли у перил. Солнце клонилось к закату, и янтарные кофты сияли живымсветом — не отражённым, а внутренним, как будто каждая пластина дышала.

Инна тронула плечо:

— Чувство странное. Как будто под кожей тёплая река.

Жанна кивнула:

— У меня — будто в груди зажгли тихий огонь. И дыхание стало глубже.

Я стоял в нескольких шагах, наблюдая за ними.

«Друг» тихо комментировал:

«Повышение температуры кожных покровов на 0,7 градуса. Микроциркуляция активирована. Энергопотенциал — в пределах оптимума.»

Инна закрыла глаза.

Ветер с моря прошёлся по янтарю, и тот ответил мягким светом, будто материал впитывал солнечные лучи и возвращал их обратно коже.

— Теперь понимаю, почему янтарь называли солнечным камнем, — сказала она. — Это не камень, это живой свет.

Генерал подошёл, улыбнулся:

— По-моему, вы обе сегодня светитесь больше, чем солнце.

Жанна рассмеялась:

— А ты попробуй надеть — может, тоже засияешь.

— Нет, — серьёзно ответил он. — Нам, мужчинам, достаточно видеть как вы женщины сияете для нас…

А я тихо добавил, не отрывая взгляда от янтарных бликов:

— Когда древние торговцы везли эти камни в Рим, они не знали, что несут куски времени. Янтарь хранит миллионы лет света. И теперь этот свет — живой.

Инна посмотрела на меня:

— Ты снова сделал невозможное.

— Просто природа иногда разрешает пошалить тем, кто её слушает.

Мы стояли вчетвером, глядя на закат. Море тихо шептало, янтарь мерцал на телах, как дыхание солнца. А «Друг» отметил в отчёте сухо и точно:

«Материал стабилен. Эффект подтверждён. Субъекты демонстрируют эмоциональное равновесие и признаки лёгкой эйфории.»

Генерал, глядя на жену, сказал мне с довольной усталостью:

— Знаешь, Костя, я прожил на этой планете полвека и впервые вижу, чтобы физика улыбалась.

— Она улыбается всем, кто не боится экспериментировать, — сказал Костя.

Солнце опустилось в Карибское море, и янтарные жилеты на их жёнах светились ещё долго после того, как небо стало тёмно-синим.

Глава 34

Вашингтон. Белый дом.

Овальный кабинет. Поздний вечер.

На часах — 22:37. На удивление холодная ночь. Но внутри — настоящее пекло.

Президент Соединённых Штатов, не называем его по имени, но каждый узнает его силуэт, метался между креслом и каминной полкой. Рубашка расстёгнута, галстук болтается где-то у живота. На столе — видеокассета VHS с надписью от руки: «История, которую никто не планировал снимать».

Он посмотрел на советника по нацбезопасности:

— Они нас трахнули, Джек. Не взломали, не обошли. Трахнули. И всё это — от кого? От острова с сахарным тростником и чёртовыми сигарами!

— Господин президент, — начал госсекретарь.

— Заткнись, Говард! Ты был у меня неделю назад и говорил, что «они не рискнут». А теперь что? Они не только рискнули — они сняли кино о нашей заднице крупным планом!

Он пнул кресло. Бумаги соскользнули на пол.

— И что вы мне предлагаете? Признать суд? Снять санкции? Посыпать голову пеплом на CNN?

— Мы… предлагаем рассмотреть три возможных…

— Нет. Я предлагаю один. Второй.

— Давим. Играем грязно. Публично. Ломаем нарратив.

— Куба и Никарагуа — авторы утечки.

— Суд был политически ангажирован.

— Председатель — под воздействием.

— Видео — подделка.

Наступила пауза. Её никто не хотел нарушать.

Президент выдохнул, потёр лицо. Посмотрел на Джима, советника по инфовойне.

— Подключи всех. Прессу, CNN, Fox, BBC, Вашингтон пост, проклятую France 24. Начинай кампанию. Пусть в новостях завтра с утра не будет фразы «Международный суд» без слова «сомнение».

— Понял.

— Говард, подготовь заявление. В нём мы не признаём решение. Мы озабочены процессом и подозреваем вмешательство третьих стран.

— Да, сэр.

— И Джек…

— Да?

— Передай в Лэнгли: хочу знать, кто этот ублюдок, который стоит за этим фильмом. Найдите его. Предоставте мне о нем всё. Все. Что. Есть.

Он сел. Посмотрел на кассету.

— Они показали нам зеркало. Ну так пусть теперь увидят, что бывает, когда мы ломаем его об чью-то голову.

Ночь была тиха. А машина войны США снова заводилась — не танками, а пресс-релизами.

* * *

Формально визит Измайлова и Кости к Фиделю значился как «сеанс восстановительной терапии», о котором знали всего трое — Измайлов, Костя и резидент КГБ на Кубе, Пётр Тимофеевич Рыжов. Он же — тот самый человек с лицом завхоза и мозгами шахматиста.

Когда генерал зашёл к нему утром, Рыжов даже не спросил ничего. Только бросил взгляд из-под очков и пробормотал:

— Лечите, лечите… Тело-то одно. А вот если мозги подправите — это уже совсем другая статья.

Потом добавил, почти шёпотом:

— Если что, я ничего не знаю. Но в душе — двумя руками за.

Так они и оказались в особо защищенном комплексе одной из резиденций Фиделя.

В помещении царил полумрак, только экран светится бело-синим, а перед ним сидят четверо: генерал Измайлов, Костя, Фидель и Эль-Текнико, глава кубинской разведки.

На экране шли кадры из Госдепа, с совещания — распечатки, кассета, крики.

Эль-Текнико смотрел внимательно. Потом сказал, не поворачиваясь:

— Если они пойдут по второму сценарию — готовьтесь к информационной буре. Нас будут называть фальсификаторами, коммунистическими провокаторами, иностранными манипуляторами.

— Суд поставят под сомнение. Нас — под усиленное наблюдение. Возможно, санкции на новое оборудование, визовые ограничения, дипломатическое давление.

Костя кивнул.

— Да. Но пока у нас в руках факты, они не смогут нас уничтожить.

На экране шли — кадры с видеоперехвата из Овального кабинета. Голос президента США, был отрывистый, злой:

— Они нас трахнули, Джек…

Фидель не выдержал — тихо хохотнул, опершись на подлокотник.

— И эти люди ещё называют нас дикарями, — сказал он негромко, но с огромным удовольствием.

— Они не ожидали, — заметил Измайлов. — Ни точности, ни выдержки. Они привыкли к тому, что сопротивление — это крик. А тут — документ, молчание и железо.

Фидель заговорил, откинувшись назад:

— Нам нужно превратить их удар в волну. В цунами. Мы не просто защищаем Никарагуа. Мы защищаем идею. Идею того что малые страны имеют право говорить правду, не опасаясь быть раздавленными.

Измайлов посмотрел на него:

— Команданте, вы говорите как государственный поэт.

Фидель усмехнулся:

— А вы — как человек, который ещё не знает, что его играют всерьёз.

Тишина.

Потом Фидель повернулся к Косте.

— Что вы предлагаете?

Костя заговорил спокойно:

— Спокойно ждать Каманданте…

— Чего ждать?

— По нашим данным, — я посмотрел на генерала Измайлова, — Завтра с утра, практически все мировые таблоиды выйдут с кричащими заголовками о том, что Кастро и его подручные запугали судей и так далее, все как приказывал их президент.

— Каков будет наш ход?

— Мы одномоментно отключим от управления всю их спутниковую группировку на орбите. И сделаем многоканальную утечку об этом, не указывая конечно, кто над этим потрудился.

— А если они в ответ двинут свои авианосцы?

— Без спутниковой разведки, без связи, без навигации и наведения?

Все молчали.

Эль-Текнико кивнул:

— Глубоко. И тонко. Именно так они не умеют работать.

Фидель встал.

— Хорошо. Тогда двигаем дальше. Но запомните: они пойдут до конца. Они не умеют проигрывать.

Он подошёл к окну, глядя на тёмное море.

— Но мы тоже. Мы — не хотим победы. Мы хотим равновесия.

— А это… всегда труднее.

* * *

Ночь была тихой, но в кабинете генерала — не по-спокойному рабочей. На столе лежали распечатки, фотографии, старые заметки и пара служебных телеграмм.

— Мы собираемся сыграть в старую английскую игру, — сказал генерал. Его голос был ровный, почти без улыбки.

Костя нажал носом на листок, где мелким шрифтом было написано: «Voluntary contribution for gerontology»(Добровольный взнос на геронтологию) — на четырёх языках, аккуратно, как образец печати.

— Им понравится, — добавил он. — Это так по-английски — сделать подарок, а потом с видом удивления спросить: «А откуда у нас такие связи?»

План был прост по форме и сложен по духу: не подделывать документы, а заставить официальные каналы сделать то, что выглядит официально. Через знакомых в лондонской службе протокола вышли короткие вежливые запросы — неформальные, но подписанные: «по распоряжению». В Лондоне, выяснилось, были люди, которым было приятно подыграть необременительной шутке — и те же люди умели действовать без лишних вопросов.

— Двое, — сказал генерал. — Один — от казначейства, другой — от службы, которая любит оставаться в тени. Оба — ровно миллион фунтов. И наименование платежа — одно и то же: «Добровольное пожертвование на развитие геронтологии».

Я улыбнулся:

— Представляю себе лицо клерка в MI-6, который будет печатать такой образец.

Вальтер по телефону выстраивал линию контактов: официальный запрос в BIS, короткая телеграмма в Банк Англии, личный звонок старому приятелю в казначействе, который ещё помнил дни, когда бумажные распоряжения носили в конвертах. Никаких фальсификаций — только человеческая цепочка: доверие, услуга, и аккуратная запись в ведомственной книге.

— Пусть это будет не оппонентная провокация, а вежливый жест, — сказал Вальтер, — такой, от которого сложно отказаться. Они сами подпишут, что сделали перевод, и в бумагах всё будет совпадать.

День был точно спланирован. Утром «Долголетие» получит два извещения — телексные строки, машинно выведенные, с печатями и короткой формулировкой на английском и французском. Сама формулировка — «Voluntary contribution for gerontology research» — звучала официально и без лишних эмоций: будто это ежегодная благотворительность, и никому не придёт в голову искать в ней заговор.

Когда распоряжения ушли, Костя и генерал отдали указание на тонкую инсценировку: пусть фонд мгновенно обязуется опубликовать полную отчётность о получении и назначении средств, пусть бухгалтеры занесут платёж в книгу с пометкой «целевой». Публичность — лучший способ превратить хитрый жест в банальную документальную правду.

Через несколько часов телекс в фонде запищал дважды. Бумажные ленты — тонкие, сухие, с ровными прорезями — были сложены в стопку на столе Вальтера. На ленте красовалась короткая строка:

FROM: HM TREASURY / TO: Longevité Fund / AMOUNT: 1,000,000 GBP / PURPOSE: Voluntary contribution for gerontology research.

И рядом — вторая, почти зеркальная:

FROM: British Liaison / TO: Longevité Fund / AMOUNT: 1,000,000 GBP / PURPOSE: Voluntary contribution for gerontology research.

Вальтер положил ленты на стол и, не скрывая улыбки, произнёс:

— Они прислали подарок вежливости. В полном соответствии с правилами.

Клерки в Лондоне сидели за столами иначе — с выдачей, осторожностью и чувством долга. В одном кабинете MI-6, молодой офицер, уставший от дипломатических выездов, поднял глаза на распечатку и тихо пробормотал:

— Ну и странная у нас благотворительность нынче.

Ему ответили:

— Инструкции сверху. Сделайте перевод и оставьте себе конверт. Никто не будет спрашивать.

В «Долголетии» Вальтер охватил рукой ленты, как бы проверяя их реальность, затем аккуратно положил их в книгу учёта.

На столе горела лампа, телекс тёпло пищал в углу, и в комнате держалось ощущение, что мир устроен точнее, чем кажется. Бумажные ленты — документальные, бумажные и громкие в своей молчаливой правде — лежали под рукой, а дальше ждала ночь, в которой англичане будут гадать, кому и зачем понадобилось дарить им их же собственные привычки.

* * *

Костя снял защитные очки стамотолога, посмотрел снизу-вверх на генерала зашедшего в медпункт, и тот кивнул — знак, что ход удался: англичане получили вежливое и легальное подтверждение своего «вмешательства» и одновременно сами оказались втянуты в мелкую, но эффектную игру.

— Они теперь вынуждены выглядеть прилично, — сказал генерал. — А приличность — это тоже инструмент.

Костя улыбнулся в ответ: улыбка была спокойна и тёпла, как луч солнца на воде.

— Пусть думают, что сделали добро. Мы с вами знаем, что это был ответ, — ответил он. — И это выглядит красиво, не побоюсь сказать — по-джентельменски.

* * *

Осень в Цюрихе пахла мокрой листвой и дорогим табаком. В утреннем тумане у здания гроссбанка остановился тёмно-синий «Ягуар». Из него вышли трое: сухощавый седой джентльмен в пальто цвета мокрого асфальта — сэр Джон Рид, заместитель министра казначейства Великобритании; рядом — Гарольд Флинн, бывший полковник британской армии, ныне офицер внешней разведки MI-6, человек с глазами, в которых читалось раздражение под маской выдержки; и третий — юрист МИДа Швейцарии Вернер Мюллер, сопровождавший делегацию как посредник.

В зале переговоров их уже ждали Вальтер Мюллер и руководство банка.

На столе — кристальный графин с водой, папки с гербом банка и две чашки ещё дымящегося кофе.

Сэр Джон открыл встречу без приветствий:

— Господа, мы прибыли, чтобы прояснить крайне неприятное обстоятельство. На счета вашего фонда поступили два перевода на сумму два миллиона фунтов стерлингов, оба от имени правительственных структур Великобритании.

Он положил на стол копию телексных сообщений.

— Мы не давали таких распоряжений и намерены понять, каким образом это стало возможным.

Вальтер кивнул, словно удивляясь вместе с ними.

— Разумеется, сэр. Мы тоже были озадачены. Но все документы — подлинные. Переводы прошли через Банк Англии и подтверждены Национальным банком Швейцарии.

Он подвинул к ним аккуратную папку.

— Мы действовали строго по регламенту. Возврат возможен только по официальному письменному распоряжению Казначейства.

Мистер Флинн холодно посмотрел на Вальтера Мюллера:

— Вы понимаете, что эти средства могли быть использованы в политических целях?

Вальтер спокойно пожал плечами:

— Мы занимаемся медициной, полковник. Политика для нас — побочный эффект жизни.

Сэр Джон пролистал документы.

На каждом стояла чёткая печать Банка Англии и подпись его заместителя.

Британец побледнел:

— Это невозможно. Эти бланки уничтожены, у нас новая серия…

— Значит, кто-то не успел их списать, — с сочувствием произнёс Вальтер. — Или, возможно, они всё ещё действуют.

Юрист Вернер Мюллер, хранивший идеальную нейтральность, добавил:

— В Швейцарии действует презумпция добросовестности банковских операций. Раз документы подписаны уполномоченными лицами и прошли через SNB, то спорить с этим нельзя.

Флинн резко встал:

— Господа, вы не понимаете, в какой ситуации оказались. Этот фонд — прикрытие советских структур!

Вальтер с усталым вздохом поправил очки:

— Если бы советские структуры так безупречно оформляли бумаги, я бы, пожалуй, устроился к ним работать.

Мюллер слегка улыбнулся:

— К тому же, полковник, если вас беспокоит направление средств, вы можете потребовать отчёт. Мы с радостью предоставим полную финансовую документацию. Каждая копейка — прошу прощения, пенни — учтена.

Сэр Джон откинулся в кресле, его лицо стало белым как бумага.

Он взял один из листов, долго смотрел на строку:

«Voluntary contribution for gerontology research.»

И тихо сказал:

— Кто бы это ни сделал, он знал, как заставить нас выглядеть благородно.

— А это ведь не самое страшное наказание, — заметил Вальтер. — Быть благородным против своей воли.

Юрист швейцарского МИДа дипломатично кашлянул:

— Господа, я полагаю, на этом вопрос можно считать исчерпанным. Если из Лондона поступит официальный запрос, мы его обработаем в установленном порядке. Пока же деньги принадлежат фонду законно.

Британцы переглянулись. Сэр Джон выпрямился, собрал документы и, не глядя на остальных, произнёс:

— Мы проведём внутреннее расследование.

— Безусловно, — сказал Вальтер. — Надеюсь, результаты будут такими же прозрачными, как ваши платёжные поручения.

* * *

Выйдя из банка, Флинн закурил, спрятав лицо от ветра за воротником пальто.

— Нас выставили дураками, — тихо сказал он.

— Мы выставили себя сами, — ответил Джон. — Всё по правилам, всё через наши каналы. Даже подписи настоящие.

Он глянул на документ, смял копию и бросил в урну.

— Они нас переиграли в нашей же игре.

Вернер Мюллер подошёл к ним с вежливой улыбкой:

— Господа, не забудьте оригиналы документов. Швейцария не хранит чужие бумаги без поручения.

— Благодарю, — сквозь зубы сказал сэр Джон. — У нас они, к счастью, дубликаты.

— Тем лучше, — спокойно ответил швейцарец. — Тогда у вас будет сразу два подтверждения вашей щедрости.

Британцы молча сели в «Ягуар». Мотор рыкнул, и машина уехала, оставив на мостовой лишь запах бензина и обиды.

* * *

Позже, сидя на террасе касы за чашкой кафе, генерал и я обсуждали встречу в Швейцарии.

— Они улетели, — сказал я. — Даже не попрощались.

— У англичан это и есть прощание, — усмехнулся генерал. — Молчание, холод и хороший кофе в аэропорту.

Он постучал пальцем по столу:

— Теперь их бухгалтерия будет видеть нас во сне. Каждую проверку они будут натыкаться на эту строку: «Добровольное пожертвование на развитие геронтологии».

Я рассмеялся:

— Гуманизм — страшная сила.

Они подняли чашки.

Снаружи набережная светилась мягким осенним солнцем, и всё выглядело спокойно и умиротворенно.

Эпилог

Нью-Йорк. Здание ООН.

Постоянное представительство Кубы.

Малый кабинет для двусторонних встреч.

За окном — вечер. Город гудит, как улей, но здесь — почти стерильная тишина.

В комнату входит Грег Томас. Тот самый, что смотрел фильм в отеле Willard. Сегодня — без раздражения. Слишком устал. Взгляд — прозрачный, как у человека, который проиграл и вынужден говорить об этом вслух.

— Добрый вечер, — сказал он.

Кубинец — тот же, что показывал кассету, поднял глаза от папки.

— Присаживайтесь.

Томас сел. С минуту они молчали.

Потом американец сказал негромко, но ясно:

— Мы… согласны.

Кубинец кивнул. Медленно. Как врач, который выслушал пациента, но теперь озвучит курс лечения.

— Тогда обсудим условия. Первое: выполнение решения суда. Полная сумма — 17 миллиардов. Без отсрочек, без дроблений, без «переоценки ущерба». Второе: полная отмена торгового эмбарго. Без замен, без переходных периодов, без «исключений в интересах безопасности». Третье: компенсация за производство фильма. Мы честные люди — нам достаточно трёх миллиардов. Это — по-братски. Четвёртое… за разблокировку спутников, которых вы сейчас не видите, но теперь знаете — сорок. Миллиардов. За каждую орбиту. За каждый туман. За возможность забыть, что вы не всевидящие.

Томас ничего не записывал. Он слушал. Потому что понимает: сейчас не торгуются. Сейчас диктуют условия с той стороны, откуда обычно приходят стихи, а не счета.

— Вы понимаете, что это… — начал он.

— Это справедливо, — перебил кубинец. — И это ещё мягко. Могло быть хуже. Мы могли выставить всё. Показать фильм. Разрешить копировать. Подать новый иск — от 20 стран сразу.

— Я доложу.

— Сделайте это. И вот ещё: никакой благодарности не надо. Мы не хотим, чтобы вы благодарили нас за то, что мы не были растоптаны. Мы просто хотим, чтобы вы перестали считать, что солнце встаёт только по вашей команде.

Он встал. Томас встал тоже. Они пожали руки — крепко. Без улыбок. Как люди, которые не друзья. Но теперь понимают друг друга без переводчика.

Когда Томас вышел, кубинец подошёл к окну. Глянул на вечерний город. Взял ручку, записал в ежедневнике:

29 сентября. 23:04.

Они выбрали равновесие. На этот раз — не потому, что были сильнее, а потому что кто-то показал им, каково это — проиграть красиво.

Он выключил свет. И кабинет снова стал просто комнатой. Без политики. Без войны. Только — тишина после правды.

* * *

На следующий день, на базе Гуантаномо приземлились один за одним шесть С-5 Galaxy, со спецгрузом для правительства Кубы.

* * *

Карибское солнце уже клонилось к закату, воздух дрожал от жары и запаха пыли.

На каменистом плато, с которого открывался вид на залив Гуантанамо, стояли двое — генерал Измайлов и я.

Ниже, в глубине долины, лениво гудели двигатели: к бетонной полосе садились американские транспортники — серые, огромные, как морские киты.

— Шесть штук, — спокойно произнёс генерал, прикрывая глаза от солнца.

Он достал из сумки бинокль. В окулярах дрожали силуэты «Гэлэкси», вокруг которых суетились люди в касках. Когда выгрузили первую партию груза, то мощная оптика позволила прочитать на

ящиках маркировку: «US Treasury Emergency Reserve»(«Чрезвычайный резерв казначейства США»).

— «Резервный запас», — пробормотал я.

Нейроинтерфейс отражал журнал «Друга» — он вел анализ телеметрии и радиопереговоров.

«Фиксирую 6 бортов C-5, подтверждён объём груза: шестьдесят миллиардов долларов наличными. Цель — временное хранение на базе. Уровень охраны: высокий, но не критический», — отрапортовал ИИ.

Генерал не отрывая взгляда от горизонта произнёс:

— Знаешь, Константин, в мире нет ничего временного, что не превращалось бы потом в постоянное. Особенно если это деньги.

— А мы что, будем ждать?

— Пусть полежат. Иногда сундук должен сам найти своего пирата.

Костя усмехнулся:

— А если сундук вдруг решит уйти в море?

— Тогда, — генерал поправил фуражку, — мы его аккуратно подтолкнём обратно на берег, у нас же есть такая возможность?

Над плато пролетела пара чаек.

Снизу доносился гул дизелей и короткие команды через громкоговорители.

В воздухе чувствовался запах керосина, влажной земли и чего-то неуловимого — наверное смеси власти и бумажных знаков.

Я опустил бинокль и присел на камень.

— Шестьдесят миллиардов… Сколько причитается нам?

— Семнадцать отойдет Ортеге под контролем Фиделя, трешка за фильм разделится пополам, между нами и Эль-Текнико, и самое приятное — сороковник наш!

— Ого! Если бы половину направить в фонд, можно было бы запустить медицинские лаборатории на всех континентах.

— Или одну экспедицию за пределы планеты, — добавил генерал.

— Не слишком ли рискованно?

— Всё рискованно, кроме сна. Но кто сказал, что мы сюда попали, чтобы спать?

Мы замолчали. Только «Друг» тихо отсчитывал в эфире параметры — высоту, частоты, каналы связи.

Солнце садилось, и отражённый блеск с корпусов самолётов превращал долину в зеркальную чашу.

Генерал вытащил из кармана сигару, зажёг её и медленно сказал:

— Эти деньги не должны пропасть. Пусть полежат немного. А потом решим, как их обратить на пользу человечества.

Костя рассмеялся:

— Или хотя бы в пользу здравого смысла.

Они долго сидели молча.

Мир под ними гудел и дышал, как огромная машина, и только с вершины было видно, насколько всё это хрупко — люди, самолёты, их валюты и их иллюзии.

Наконец генерал затушил сигару, посмотрел на горизонт и сказал:

— Знаешь, Константин… если уж кому-то и доверить будущее, то тем, кто умеет смеяться, даже глядя на шестьдесят миллиардов.

— Это диагноз, Филипп Иванович.

— Пусть будет так.

Я встал, стряхнул пыль с брюк, посмотрел вниз, где американцы грузили ящики в ангар, и спросил, глядя в сторону генерала:

— Филипп Иванович, а как правильно пишется слово «Порш»?

Генерал повернулся, не сразу понял, потом усмехнулся, вспоминая старую комедию, и сказал:

— Главное, Костя, не как пишется, а как ощущается, когда оно под твоей жопой.

Мы засмеялись.

Внизу стих гул моторов, солнце упало за горизонт, и Карибское море приняло на себя последний отблеск заката — золотой, как старинная монета, которую судьба вдруг снова пустила в обращение.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

Еще у нас есть:

1. Почта b@searchfloor.org — отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Беглый в Гаване 3

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Эпилог

Nota bene