Божественные злокозненности [Вера Исааковна Чайковская] (fb2) читать постранично, страница - 2

шестая Атлантида, как существует несколько Трой, одна под другой, и каждая в свое время была кем-то разрушена. Так и эта Атлантида в один день и бедственную ночь была затоплена океаном, впоследствии отступившим. Но фиалкокудрая поэтесса незадолго до ужасных событий уплыла на галере к «милым подругам». Можно понять ее зацикленность на «внезапном».

Максим не подозревал, что в этот же день сам будет глубоко потрясен — в незнакомом, пыльном и неинтересном для него городке — свалившимся невесть как «внезапным»…

В грязновато-белом, с бутафорски надутыми колоннами здании — местном отделе культуры — все говорило о последней гибели и запустении, вплоть до неисправных бачков и протекающих в туалете кранов. Максим отметил командировку и рассеянно слушал, как унылого вида и квадратной комплекции чиновница — Оксана Пафнутьевна (почему-то у таких дам всегда замысловатые и плохо сочетающиеся имена и отчества) — с преувеличенным оживлением повторяет, как случайно зашла в местный музей. Перед закрытием, так сказать, взглянуть. Там уже мало что осталось. Его сейчас переводят, переводят его в другое место… Она ведь в Третьяковку прежде захаживала, помнит эту девочку, ну, которая с фруктами. А между прочим, лет десять назад один рязанский специалист опознал в их музее кость мамонта и увез в Рязань. А прежде эта кость входила в естественно-научный раздел «Охота и рыболовство нашего края». А еще до того…

— Сотрудники что говорят? Откуда работа?

Максиму надоело выслушивать этот бред. Он молодо выглядел. Одет был в светлые брюки и кремовую легкую куртку — молодой путешествующий европеец. Поэтому в разговоре с чиновницей он прибавлял себе солидности с помощью суховатой, холодной и несколько даже издевательской манеры держаться.

— Сотрудники?

Оксана Пафнутьевна вдруг расчихалась, вынула из сумки платок, разложила его на коленях и, скомкав, засунула назад в сумку.

— Понимаете, там все давно разбежались. Денег-то не платим. Документация в беспорядке — один из сотрудников со зла все перепутал. Фонды… Да фондов и не было особенно. Музей молодой. Возник на энтузиазме, в оттепель эту самую. Но иногда вдруг такое дарили! Я же вам рассказала про кость мамонта!

Максим нервно затеребил пальцами по зеленому сукну стола, сохранившемуся, вероятно, еще с дооттепельных времен.

— Кто покажет работу? Там есть кто-нибудь?

— Сторожиха. Сторожиха там. На общественных началах. Уже полгода не платим.

Чиновница смотрела на него с испугом и восхищением. Ей, видимо, очень нравилось, что по ее запросу из Москвы прислали настоящего искусствоведа. А что он «настоящий искусствовед», причем старой закалки (несмотря даже на молодежную форму одежды), никто, глядя на его породистое, округлое, чуть «скальдического» типа лицо с бледной кожей, пухлым небольшим упрямым ртом, густыми светлыми, длиннее обычного, волосами, отрешенным взглядом голубых глаз за стеклами очков, пожалуй, не усомнился бы.

— Адрес!

— Какой?

Что за бестолковая баба!

— Вы мне адрес скажите. Где искать ваш несуществующий музей?

Чиновница нервически хихикнула и что-то быстро записала на листочке блокнота. Он взял листок и, едва кивнув, выскочил из отвратительного, фальшивого снаружи и изнутри здания. Хороша культура! Сотрудники разбежались! Ну, конечно, — на улице Ленина! Где же и быть музею без сотрудников и фондов, переезжающему в «другое место» — эвфемизм свалки?! Ржавый звонок не работал. Он постучал. Худшие опасения, однако, не подтвердились. Дверь, над которой еще значилась блеклая, точно самой себя стыдящаяся надпись «Музей города Новопогорелова», открылась, и его впустили внутрь. Кто впустил, он не заметил. Был поглощен своими мыслями. Опомнился, только увидев издалека, на стене смежной комнаты, в столбике золотой пыльцы (занавеска на окне была откинута) сияющий лист акварели.

Беглый, яркий, ослепительный эскиз «Девочки с персиками». Подбежал, глазам не веря. Не было у Серова такого эскиза! Откуда? Как? И тут же понял — не Серов. Да автор и не старался никого обмануть. Эскиз достаточно вольный. В руках у девочки не персик, а зеленое яблоко. На кофточке нет банта, она широко распахнута на груди и более глубокого розового цвета. И само лицо — подвижное, живое, нежное, несколько иное по типу и кого-то ужасно, мучительно напоминает.

Прекрасная акварель! Лукаво упрощающая замысел, более легкая и детская по манере и колориту. Но схвачена была самая суть: бесконечная свобода, раскрепощенность, счастье бытия и творчества, — состояние, которое владело молодым Серовым и которое он запечатлел на холсте. Увы, в дальнейшем, кажется, не повторившееся.

— Не Серов, — пробормотал удивленно. Удивление касалось качества акварели, ее летучей веселой прелести. Неужели и ее вместе с этими скособоченными лаптями (он рассеянно оглядел плачевные «окрестности») унесут на свалку?

— Вы что-то сказали?

Свежий женский голос. Музейное эхо --">