Для нас не ново, что живём мы в мире,
Где красота необъяснима
И погибает без предупрежденья
И ходит по накатанным дорогам. Мы часто далеки
От дома, в тёмных городах, и наши скорби
Так нелегко перевести на тот язык,
Что понимают люди.

Чарли Смит «Значение птиц»

…Как же — «О-ка-ли»,
Иль «Кон-ка-ри», иль всё-таки «Джуг-джуг»,
Или «Ку-ку», раз уж на то пошло?
Не говоря уже о том,
Что значит птичий крик
И значит ли что-либо вообще.

Эми Клэмпитт «Флейта Пана» («Сиринга»)

Готова на всё

Как могу я жить дальше, не совершив акт с огромными ножницами?

Джойс Кэрол Оутс «Внутренний монолог»

В её последнем фильме объектив задержался на бедре. Обнажённом бедре. Бедро было не её, но всё равно у неё сложилась репутация готовой на всё.

— У вас есть тело, — говорили ей директора киностудий за обедом в легендарном ресторане «У Чейзена».

Она отводила взгляд.

— Хабеас корпус, — отвечала она, не улыбаясь.

— Что-что? — Бедро, знающее латынь. Господи Исусе.

— Ничего, — говорила она. Они улыбались ей и как бы невзначай упоминали всяких знаменитостей. Скорсезе. Брандо. Для них работа была всё равно что игра. Плейбои с волосами, уложенными гелем. Временами она жалела, что это было не её бедро. Посредственный фильм, тошнотворно порнографический. Она знала, что порнография — это эротизация недоступного. Поддельного, фальшивого. Дублёрша. Суррогат. Она была соучастницей поневоле. Пусть между нами встанет бедро. Обманчивое, недосягаемое, анонимное бед­ро. Сама она была настоящей. Как натуральное молоко. И гото­вой на всё, как человек, который говорит: «Давайте встретимся в любой день, когда вам будет удобно».

Но ей уже подходило к сорока.

Она стала зависать во фреш-барах. Сидела с обеда до вечера в точках с названиями типа «Я люблю смузи» или «Сладкий перчик». Она пила сок и время от времени выходила наружу покурить. Когда-то её принимали всерьёз. Она знала. Тогда с ней обсуждали проекты: Нина. Порция. Мамаша Кураж, если в гриме. Теперь у неё слишком тряслись руки. Даже когда она пила сок. Особенно когда она пила сок. Сигарета «Вантаж» дрожала меж пальцев, как стрелка компаса. Ей присылали сценарии, где она фигурировала без одежды, без которой никогда не стала бы сниматься, произносила слова, которые ни за что не стала бы произносить. Начались анонимные звонки с непристойностями и открытки с надписями «Детка, да, детка!». Её любовник, режиссёр, всё больше известный дорогостоящими провалами, приходивший дважды в неделю злобно скалиться на золо­тистую гуппи в аквариуме и советовать ей искать работу, обратился в католичество и вернулся к жене.

— А ведь мы только начали сглаживать шероховатости наших отношений, — сказала Сидра. И заплакала.

— Я понимаю, — ответил он. — Я понимаю.

И она уехала из Голливуда. Позвонила своему агенту и извинилась. Вернулась в родной город, в Чика­го, сняла номер в гостинице «Дейз инн» по недельному тарифу. Пила херес и немного пополнела. Позволила себе скатиться в рутину, но с пирожными «Хостес». Бывали минуты, которые скалились мертвечиной, — тогда она оглядывала свою жизнь и говорила: «Какого?!..» — или ещё хуже, с усталостью и с ощущением, что её пре­рвали: «Како…?!» Жизнь всё больше напоминала чудо­вищную ошибку. Она решила, что ей не дали нормальных инструментов, с которыми можно было бы построить нормальную жизнь. Вот оно что. Ей сунули в руки банку консервов и щётку для волос и сказали: «Валяй». Так она и стояла много лет, растерянно хлопая глазами и поглаживая банку щёткой.

Но всё-таки она была хоть и небольшой, а звездой, когда-то выдвинутой на крупную премию. До неё кружным путем доходила почта. Извещение. Счёт. Поздравительная открытка к празднику. Но никаких приглашений — ни на вечеринку, ни на ужин, ни на премьеру, ни даже айс-ти попить. Она помнила: одна из проблем чикагцев — то, что они никогда не жаждут общества одновременно. Их печали происходят по отдельности, изолированно, рывками, спазмами; а затем они снова разлетаются, плюясь шипучими пузырьками, — по своим углам с мягкой обивкой, отдельные от всего и друг от друга.

Она смотрела кабельное телевидение и часто зака­­­зы­вала пиццу с доставкой. Жизнь в забвении, в ра­дика­льном покое. Она взяла напрокат пианино и играла гаммы. Она спекулировала на бирже. По утрам она записывала свои сны, ища в них подсказки. «Дисней», — однажды сказали ей во сне. «Сент Джуд Медикал». Она немного выиграла. И зациклилась на этом. Слова «дойная корова» оттопыривали ей щёку, как жвачка. Она попыталась быть оригинальной — не­удачная идея, когда имеешь дело с фондовым рынком, — и начала проигрывать. Когда какие-нибудь акции падали, она покупала их побольше, чтобы сыграть на повы­шение. Она стала путаться. У неё появилась привычка подолгу стоять у окна, глядя на озеро Мичиган, на его грифельные волны — словно школьная доска покоробилась.

— Сидра, что ты там