700 дней капитана Хренова. Часть 1 [Алексей Хренов] (fb2) читать онлайн

700 дней капитана Хренова. Часть 1.

Глава 1 По обе стороны горизонта

Цикл третий.

Морской лётчик, капитан Алексей Хренов снова оказался в центре событий — будто судьба решила, что третий заход в небо, море и прочие передряги ему вовсе не помешают. Да она у него и не спрашивала.

Если вы, уважаемый читатель, пропустили первые страницы его приключений, то позвольте дать ссылки, откуда у этой истории растут крылья, хвосты и вечный крен на авантюры:

«Лётчик Лёха. Испанский вояж»

https://author.today/work/396119

«Лётчик Лёха. Иероглиф судьбы»

https://author.today/work/474676

Там всё началось. А здесь и сейчас — как водится, неожиданно продолжается.

Можно читать по порядку. Можно сразу нырнуть в огонь без предупреждения.

Сентябрь 1938 года. Пароход «Блю Баттерфляй», где-то в Восточно-Китайском море, между Шанхаем и Гонконгом.

Капитан наклонился к Лёхе, пахнув табаком, углём и гнилыми зубами.

— Мы идём в Гонконг — там сдам британцам, и ты там сядешь всерьёз и надолго. Бумаг у тебя нет, история твоя шита гнилыми нитками. «Виктория Джейл», тюрьма местная, уже растянула приветственный транспарант в ожидании. Вонь, крысы, холод, камни, карцер. Там даже бывалые морские волки плачут, воют, обещают, что больше не будут, и просят маму забрать их оттуда.

Лёха посмотрел на него спокойно и вдруг залился весёлым смехом:

— Да вы что, капитан… Это же почти курорт! Четыре стены, крыша над головой, крысы в качестве деликатесов бегают, ещё и кормят! Я в Китае о такой красоте даже и не мечтал!

Капитан опешил на долю секунды, но потом уголок его рта дёрнулся, и он усмехнулся:

— Значит, ты точно военный. Но есть вариант ещё веселее. Попадёмся японцам на досмотр у Гонконга — и придётся сдать тебя макакам. Их кораблей сейчас у порта вьётся, словно мух вокруг сортира. Увидят твою рожу — и спросят вежливо, зачем ты им в Китайском море насолил. Знаешь, они очень вежливо спрашивают. Пока в ж***пу раскалённую кочергу не засунут! — капитан Смит заржал, искренне радуясь такой удачной шутке.

Лёху аж передёрнуло от такого веселья.

И тут с мостика раздался вопль:

— Кэп! Военный корабль на горизонте! Похож на эсминец косоглазых! Сюда валит полным ходом!

Капитан Смит медленно повернулся к Лёхе, улыбнулся во всю щербатую физиономию и прорычал:

— Видишь! Мы с тобой и пёрнуть разом не успели, а горячая кочерга сама уже несётся по твою задницу!

Капитан сделал паузу, шумно пыхнул пару раз сигарой, стараясь направить дым в сторону Лёхи, будто проверял, жив ли он после таких перспектив.

— Есть, конечно, и третий вариант. Нормальный. Человеческий. Ты работаешь у меня год. Всего год. Отрабатываешь сто британских фунтов — и хоть в рай потом. Я тебе даже паспорт дам и в судовую роль впишу. Хороший дам паспорт, настоящий, не это всё местное гавнище. Был у меня один австралиец — да утонул вчера по пьяни… Фото там такое, что любая обезьяна на него будет больше похожа. Даже ты сойдёшь.

Он выпрямился, хлопнув ладонью по столу.

— Я тебя спас — ты мне должен. Теперь твой ход.

Сентябрь 1938 года. Пароход «Блю Баттерфляй», Юго-Восточная Азия.

И у Лёхи начался вяло текущий ад. Не тот, где все орут, стреляют и бегут наперегонки со смертью, а другой — липкий, вязкий, бесконечный.

Такой ад, где сутки тянутся, как застрявший в клюзе трос, — ни назад, ни вперёд, только скрежет и бессмысленное усилие, а всё вокруг дрожит от машинной вибрации.

Иногда он даже с какой-то кривой нежностью вспоминал и «Звезду Бомбея», и «Хиросиму», и тот свой аэродром, где хотя бы было понятно, кого убивать и куда бежать. Там война была честной и понятной: стреляешь ты — стреляют в тебя. А здесь — уголь, пар, грохот, гарь и бесконечные потные смены, будто он попал в запасной котёл ада, где чертей заменили кочегары.

Трамп мотался по морям всей Азии, как минный тральщик, идущий зигзагом: Манила — Амой — Сурабая — Замбоанга — Катбалоган — Таклобан — Сандакан — Банжармасин — Кендари — Тернате — Серуй — приличных названий нашему герою не попадалось. Грузил всё подряд: уголь, мешки с рисом, ящики с машинными частями, какое-то подозрительное барахло, которое никто толком не проверял. Судно трясло, дёргало, заливало, и казалось, что сама морская судьба решила поэкспериментировать, сколько выдержит русский человек, если его засунуть в утробу старого парохода.

Сначала Лёха стал обычным «угольным червём» — кочегаром. Лопата, пот, угольная пыль, от которой рот скрипел, будто полон песка. Непонятно, где их набрал капитан, но большинство кочегаров составляли выходцы из Британской Танганьики.

Верховодящий всем здоровенный лысый хер по прозвищу Большой Мамба попытался нагнуть Лёху, заставляя работать больше, шустрить и стать боем на побегушках, и очень удивился, когда ему предложили прогуляться в его мясистую задницу. На его родном суахили.

— Да чего там, простой язык, а эти перцы вообще три десятка слов используют! — пояснил читателям наш герой.

— Ах ты белая сволочь, — Мамба встал во весь свой здоровенный рост.

Лёха, улыбаясь, слитным движением подхватил малую зольную лопатку — не МПЛ, но сойдёт, — и, крутанув её, сместился в сторону от удара чернокожего гиганта и срезал здоровенную серьгу с правого уха Мамбы. Затем лопата просвистела мимо носа хама, не сильно, но больно припечатав его к обладателю.

Мамба замер. Он стал похож на Винни-Пуха, зажимающего свой нос лапой перед гнездом очень злых пчёл. Две кровавые дорожки заструились из-под богатырской лапы.

— Не бережёте вы себя, голожопые дети Африки! — наш герой упёрся наточенным краем в достоинство Мамбы. — С пальмы слезли, а разговаривать с белым господином не научились! Халлоу! Май биг блэк бразер! Вопросы есть?

Мамба истошно замотал головой, явив полное осознание и понимание момента.

Надо отметить, что, будучи готовым к подобному развитию событий, Лёха заранее присмотрел, наточил и почти сутки крутил малую зольную лопатку, привыкая к балансу инструмента.

Позже, выпив с ними, раздев наивных детей природы в карты до набедренных повязок и совместно выкурив свежесп***женную у капитана сигару, Лёха стал лучшим другом кочегаров. Мамба стучал своим трёхлитровым кулаком в грудь и пьяно обещал порвать ж***у каждого, кто криво посмотрит на его друга Льёху!

Лёха учился — быстро, жадно и интуитивно. Через день он уже бодро ориентировался в хитросплетении труб, стрелок, манометров и вентилей. Затем он засел в углу, отрядив «бразеров» покидать уголь самостоятельно, и что-то считал, стучал молотком по трубкам и смотрел на реакцию стрелок манометров, вызывая дружный хохот и, правда, уже осторожное улюлюканье кочегаров из Британской Танганьики. А затем, во время перегрузки в океане, с трудом, но договорился с капитаном, разобрал участок входных питательных трубок, выковырял спёкшуюся грязь и ржавую крошку, прочистил, собрал обратно.

Питательный насос сразу ожил, вода пошла несколько ровнее, давление в котле стало гулять значительно меньше, выровнялось. И топить вдруг стало нужно немного меньше.

Чернокожие кочегары поржали, послали «Льёху» и шарахнули угля по привычке — по-нашему, по-танганикийски, с запасом, как привыкли раньше. Давление рвануло вверх, предохранительный клапан взвыл, спасая котёл от разрыва. В кочегарке на секунду стало тихо.

Спустившийся вниз старпом посмотрел и, вняв Лёхиным объяснениям, затем дал пинка старшему дежурному мамбе и приказал согласовать, как теперь топить, с Лёхой.

Лёха смахнул с лица угольную грязь, посмотрел на шкалу манометра и спокойно сказал, почти буднично:

— Теперь так больше не кидайте. Ему столько уже не надо. Ты! Первый Мамба! — Лёхин палец уткнулся в худого кочегара у правой топки. — В правую. Первый бросок глубже, подальше от дверцы. Потом — две лопаты по краям, только потом пол-лопаты в центр!

— Понял, босс, — буркнул тот, перехватывая лопату.

— Говори мне «да», большой белый Буана!' — улыбнулся Лёха, продолжая воспитательный момент.

— Ты! Второй мамба! — палец сместился левее. — Так же всё, только в левую! Кидаете по очереди. Ритм сами знаете.

Чёрный кочегар кивнул, уже без ухмылки.

— Третий мамба! Ты остаёшься на зольниках.

Лёха повернулся к старшему смены:

— А ты, мамба переросток — на насос и на стрелки.

Старпом молча наблюдал этот цирк несколько секунд, потом коротко бросил:

— Делайте, как он сказал.

Кочегары переглянулись и разошлись по местам.

А Лёху перевели в помощники механиков — тряпка, масло, ключи, вёдра и несусветная грязь. Потом, когда старый пропитый и добродушный механик словил белочку, Лёха встал на ночь в машину как вахтенный. Наутро главный механик, появившись на вахте — красный нос, глаза как два фонаря электрички, голос хриплый от табака и алкоголя, — удивился больше всех:

— Смотри-ка, мы не взлетели к чёртовой бабушке! И этот хрен живой и держится…

Так Лёха стал «младшим мотористом» без бумажек и без прав, но с обязанностями, которые могли убить любого. Он следил за клапанами, переставлял подачу, следил за температурой, лазил под раскалённые трубы. Иногда казалось, что пароход специально пытается его убить — то свист клапана, то стук поршня, то запах, который значит беду.

Октябрь 1938 года. Ходовая рубка парохода «Блю Баттерфляй», Юго-Восточная Азия.

В рубке было светло и тесно. Стёкла слегка дрожали, за ними медленно перекатывалось море, а посередине, как алтарь для морских богов, стоял навигационный стол. Капитан сидел сбоку, старпом — напротив, молчаливый и сосредоточенный, как якорь.

— Русский, сюда подходи, — негромко произнёс капитан.

Лёха встал у стола, чувствуя себя не человеком, а каким-то дополнением к судовому оборудованию. Старпом молча открыл узкий металлический ящик, достал паспорт и положил его на стол, но так, что Лёха видел только обложку — не больше.

— Смотри внимательно и запоминай, — предупредил капитан. — Завтра подходим к Гонконгу, думаю, будут проверять. И бритиши и макаки.

Тёмно-синяя обложка была потёрта по углам, будто её долго носило по чужим карманам. Внутри — довольно мутная фотография. Человек на ней был не слишком похож на него, но достаточно, чтобы это просто списать на случайность. Тот же разрез глаз, та же линия скул, даже упрямая складка у рта такая же.

Alex Cox.

British Passport.

Внизу сухой строкой:

Commonwealth of Australia.

— Похож, с этого момента ты Алекс Кокс, — произнёс капитан, не глядя на Лёху. — В драке не перепутают. А в порту тебе шесть месяцев делать нечего.

Старпом тут же закрыл паспорт и убрал обратно в ящик. Щёлкнул замок.

Капитан развернул судовую роль. Карандаш пару секунд «думал» над строками, потом уверенно ткнул в одну из последних:

Alex Cox — Oiler.

— С марта прошлого года ты сюда завербовался, — капитан поправил круглые очки и прицелился пальцем в строку. — Теперь ты австралиец. Младший механик. Из Кунунурры.

Лёха аж поперхнулся:

— Откуда? Из какой конуры?

Тут уже стали ржать капитан со старпомом, попутно объясняя, что второй такой отдалённой деревни, даже не деревни, а полудикой станции скотоводов, нет во всей Австралии.

— Смотри, Кокс! Бумага тебя признала.

Старпом убрал судовую роль в планшет и посмотрел на Лёху так, будто проверял крепёж перед штормом.

— Можешь идти, Кокс. И помни, ты обязался отработать шесть месяцев, и тогда твой паспорт будет твоим. Будешь мудрить — просто выкину за борт, и паспорт, и Seaman’s Book, и все остальные документы снова станут свободными, — капитан со старпомом снова развеселились.

Лёха кивнул и вышел из рубки уже с чужой фамилией за спиной и со старым новым именем, которое ещё не успело лечь по фигуре.

— Эй вы, там! Зелёные засранцы! Вы там чего курите! Алекс Кокс из Конуры! Бл***ть, Хренов! Ты только наркотой из собачьей будки ещё не был! Когда-нибудь эти приколы кончатся? — возопил к небесам в полный голос наш герой, оказавшись на палубе.

Каждый заход в порт он смотрел на берег с тоской и буквально разрывался между данным словом отработать шесть месяцев — да, в результате адского торга стороны урезали осетра до шести месяцев — и желанием свалить. Но оказалось, советских представительств было ровно два на всю великую Азию.

В Китае и Токио!

В Шанхае — японцы, смотрели на каждого белого, как Ленин на мировую буржуазию. Гонконг — британцы, его посадят. Манила — американцы, по слухам, тоже, не сомневаясь, сначала делали «твой дом — тюрьма», а потом разбирались. Сингапур — опять британцы, туда нельзя. На Суматре — война всех против всех, там русскому не выжить. Австралия… Там тоже советских не было, но среди «шоколадок» в кочегарке ходили слухи, что там филиал рая на земле. Страусы, кенгуру и рай земной…

— Страусы, кенгуру и рай земной… — Тут Лёха не выдержал и аккуратно подкинул в сиятельную картину австралийского рая пару своих светлых мазков:

— Ага. Самая ядовитая змея в мире, самый злой паук, морские гадюки и синекольчатый осьминог с ядовитыми щупальцами на закуску.

— Иди отсюда, Кокс, не порть людям аппетит, — отмахнулись от него темнокожие дети пальм.

Лёха пожал плечами. Рай, как водится, у каждого в мечтах свой.

А до паспорта — как до Луны. Хотя, конечно, заманчиво… И советских пароходов как назло не попадалось. В конце концов можно было бы и вплавь пуститься.

Октябрь 1938 года. Каюта капитана парохода «Блю Баттерфляй», Юго-Восточная Азия.

Если бы любопытный читатель заглянул бы в каюту капитана тем же вечером он был бы удивлен разворачивающейся там сценой.

Капитан и старпом сидели друг напротив друга за узким столом. Между ними стояла полупустая бутылка и два стакана. Судно тихо дрожало, будто тоже прислушивалось к разговору.

Старпом привалился к переборке, упершись в неё плечом, словно переборка могла его поддержать морально.

— Кэп… а что скажешь про новенького?

Капитан сделал знатный глоток из стакана, поморщился, будто внутри плескался не ром, а уксус.

— Ты со мной сколько уже? Лет шестнадцать?

— Восемнадцать, кэп! Восемнадцать!

— Вот и яо том же! Я тебе всегда говорил, что мне удача ворожит! Так и тут! Удачно он у нас всплыл. Прямо как спасательный круг для утопающих.

Старпом хмыкнул, и кэп продолжил монолог:

— Ты о чём думал, когда утром того Кокса, австралийца, отп***здил?

— О дисциплине, — спокойно ответил старпом. — И о вреде воровства на моём судне. Но этот вшивый австралиец, вообще-то, виском о переборку после твоего удара…

Капитан медленно повернулся к двери, прислушался на несколько мгновений и, понизив голос, произнёс:

— Вот именно. Видишь, как судьба любит порядок. Я его ударил за воровство, переборка добила за глупость. Разделение труда.

Старпом сплюнул.

— Зато мы с тобой теперь в этом дерьме.

— Не преувеличивай, — оскалился капитан. — По самые уши. Или даже по глаза будет. Каким-то удивительным образом вышло так, что мы с тобой теперь замазались в этом дерьме по самые уши. И нам проверка не нужна. Никакая.

Старпом помолчал, потом глухо согласился:

— Если нас начнут трясти, матросы выложат всё. И про оружие, и про ящики, и про весь контрабас, и про те ходки вне реестра.

— Поэтому трясти нас нельзя, — кивнул капитан. — Совсем нельзя.

Он постучал пальцем по столу.

— А теперь к хорошим новостям. Русский живой. Трудолюбивый. Молчит. И главное — у нас теперь есть живая затычка для мёртвой строчки. Честно, не думаю, что мы прямо на полную проверку нарвёмся, но подстраховаться не помешает.

— Думаешь, сойдёт?

— Думаю, у нас другого выхода нет, — пожал плечами капитан. — Месяц пусть походит под Коксом. Привыкнут. Даже бумаги править не нужно.

Он отставил стакан и добавил почти весело:

— Видишь, как всё удачно сложилось. Один вор, одна переборка, одно море — и у нас снова полный комплект экипажа.

Старпом криво усмехнулся.

— Морская арифметика, кэп.

— Самая честная, — кивнул капитан. — В ней всегда кто-то лишний. И всегда кто-то кого-то недосчитался.

Октябрь 1938 года. Палуба около курилки парохода «Блю Баттерфляй», где-то в Юго-Восточной Азии.

Однажды вечером, сменившись с вахты и ещё не успев оттереть руки от мазута, Лёха выбрался на палубу и спрятался под козырьком, намереваясь выкурить сигару прямо под табличкой No Smoking. Ирония была почти явной. Прямо под табличкой заботливо стоял ящик с песком для окурков, а рядом радовал глаз вновь окрашенный пожарный щит — багор, пара треугольных вёдер, длинная металлическая «кошка» с крюком и пустое место там, где по всем морским законам должна была висеть лопата.

Лёха покрутил в пальцах сигару, как человек, которому некуда спешить, и уставился на этот щит. И щит, как это иногда бывает с предметами, которые слишком уж много видели, вдруг потянул за собой целую историю.

Лопата случилась на рейде Манилы. Тогда к ним на борт пожаловала какая-то проверка — маленький лысый сморчок с живыми глазками и походкой хорька. Бегал по судну он шустро, тыкал пальцем куда придётся, тараторил цифры и слова, от которых у старпома и у капитана начинали подозрительно подрагивать веки, и они синхронно хватались за сердце. Видимо, уже прикидывали, в сколько красивых английских бумажек им встанет эта прогулка сморчка по палубам.

И вот дошли они до заветной таблички No Smoking. Сморчок вдруг как будто подобрел, удовлетворённо кивнул. Капитан немедленно достал сигары, раскурили, заговорили за бизнес, за море, за жизнь и за то, что жизнь вообще — вещь дорогая.

Но, как выяснилось, жизнь сморчка оказалась сильно дороже, чем представлялось принимающей стороне.

Видя такое безответственное поведение встречающих к его собственному благосостоянию, сморчок резко снова оживился, ткнул сухим пальцем в пожарный щит и продиктовал, как в протокол, уже без улыбки:

На пожарном щите обнаружена лопата неустановленного образца.

— Штык не окрашен;

— На штыке присутствуют пятна ржавчины;

— Форма штыка не соответствует;

— Крепление штыка разболтано и не соответствует;

— Длина черенка не соответствует установленным требованиям;

— Черенок не окрашен;

— Поверхность черенка представляет опасность для использования;

— Навершие черенка…

Старпом выслушивал это молча. Потом так же молча снял злосчастную лопату со щита, шагнул к борту и без всяких эмоций отправил её за борт — в тёплые, но беспощадные воды гавани. После чего спокойно повернулся к проверяющему и произнёс:

— Пиши, жадный хорёк. Нет одной лопаты.

Лёха медленно сунул сигару обратно в пачку, так и не закурив, и посмотрел на пустое место на щите с уважением: иногда отсутствие предмета — самая надёжная его форма.

* * *

Штормовой дождь стих, остался только мягкий, ленивый тропический шорох. Он устроился в тени шлюпки, под навесом, где ветер выдувал жар и давал хоть немного прохлады. Из рубки хорошо были слышны голоса — кто-то из офицеров устроился неподалёку наверху. Судя по эмоциям, распитие рома перешло в следующую стадию интоксикации организмов.

Разбрызганный смех старпома был узнаваем сразу.

— Ты правда отпустишь этого русского? — спросил он, уже слегка заплетаясь, но всё ещё довольно бодро. — Ну этого… как его… из австралийского центра задницы. Он же пашет на тебя, как чёрт.

Капитан булькнул чем-то, выдержал паузу и хмыкнул. Судя по тому, как звякнула бутылка о палубу, наливал себе он уже не в первый раз.

— Ты посмотри на меня, — ответил он тоном человека, которого жизнь обучила цинизму лучше любого университета. — Я похож на того, кто отпускает золотые яйца в свободный полёт⁈

Глава 2 Фак-Фак, золотые яйца капитана и один лишний Кокс

Октябрь 1938 года. Каюта капитана парохода «Блю Баттерфляй», Юго-Восточная Азия.

Шторм давно стих, но палуба всё ещё покачивалась — будто море никак не могло решить, прощать ли этот старый пароход или подождать следующей шалости капитана.

Капитанская каюта была тесна, как его же совесть, и пахла табаком, застарелой вонью и дешёвым ромом. Капитан и старпом сидели друг напротив друга за узким столом под дрожащей лампой и по традиции принимали внутрь прекрасный антисептик — для души и тела. Чтобы хоть как-то дышать, иллюминатор распахнули на всю ширь, а вентилятор на стенке пытался изобразить движение воздуха, хотя его старания превращались скорее только в лишние децибелы.

— Ты правда отпустишь этого русского? — спросил старпом. Язык у него уже заметно подрагивал, но сама душа всё ещё держалась прямо, как верёвка на бакштаге. — Ну этого… как его… лопатоносца. Пашет ведь как чёрт.

Капитан скосил глаз, покрутил бутылку и налил себе ровно столько, чтобы не обмануть ожиданий зрителей, если бы они вдруг нашлись.

— Ты посмотри на меня, — проговорил он громким голосом человека, который прошёл через все факультеты человеческой сущности и сдал экзамены без пересдачи. — Я похож на того, кто отпускает золотые яйца в свободный полёт?

Старпом заржал — смех получился таким громким и откровенным, что даже волны за бортом, казалось, пожалели эту шутку.

Но капитан сменил интонацию и вступил в сделку с собственным стаканом:

— Пусть пашет, — сказал он, легко вращая жидкость. — У него мечта. Паспорт, свобода, берег, этот его Союз… А мечта — это лучший хомут. Работает он хорошо. И главное — закрыл нашу проблему. Он теперь на судне Кокс. И все знают — Кокс жив, хотя, наверное, половина команды и точит на нас зубы.

Он приподнял стакан, сделал глоток и закончил уже с тем ленивым достоинством, какое бывает только у людей, давно простивших себе все собственные грехи.

— Сам знаешь, где нас болтало после этого проклятого Шанхая. Ни одного приличного порта… до послезавтра.

Старпом оторвал спину от переборки. На лице его появилась бодрость человека, слышащего марши при виде денег.

Капитан наклонился ближе, как будто собирался посвятить собутыльника в тайну, на которой держится мироздание, и буквально проорал старпому в лицо:

— Послезавтра мы придем в этот Фак-Фак! Грязная вонючая голландская деревня с тремя кабаками. Левый трепанг у папуасов уже согрелся на солнце, а голландская контора местного контролёра готова прошлёпать нам любые бумаги, если по ним будут плясать гульдены. Вот там-то, в этой вонючей дыре цивилизации, мы и распрощаемся с мистером Коксом. Есть у меня умелец среди китайских деятелей торговли. Большой знаток человеческих душ. А с мистером Коксом нам уж точно в Австралию вместе не по пути!

Уголок рта капитана дрогнул, как у человека, который умеет улыбаться только на прибыль.

— А мы с тобой, мой друг, с новыми бумагами, полным трюмом трепанга и лёгкой душой, за четыре дня торжественно дошлёпаем до Дарвина и сбросим трепанг втрое дороже. Глядишь — фунтов двести нарисуется. А может, и больше. Больше, чем от честной работы — это точно.

Старпом расхохотался так громко, что невольно хотелось понять, сколько рома надо для человеческого счастья.

Капитан же, допив остатки, произнёс тише, но так сладко, будто закусывал собственными успехами:

— Вот так! Амиго!

В тени шлюпки у иллюминатора стоял человек, судьба которого и разыгрывала в этот момент без особого уважения к правилам.

Он слушал. Внимательно. Каждое слово.

И внутри него поднималась не пылкая, не мальчишеская злость, а та самая скупая холодная решимость, которая приходит не с яростью, а с тишиной — когда внутри всё уже решено и нечего больше обсуждать.

— Ясно, суки… — сказано было тихо, почти вежливо. — Ладно. Мы ещё посмотрим, чьи в лесу шишки. А в море — морские огурцы.

Октябрь 1938 года. Крыло ходового мостика парохода «Блю Баттерфляй», недалеко от порта Дарвин.

Капитан мучился с похмелья так искренне, что даже море чувствовало себя виноватым за вчерашнее возлияние и старалось меньше качать пароход. Он стоял на крыле мостика, жадно дыша прохладным утренним воздухом и мрачно разглядывая далёкие леса островка, прикрывающего путь в океан

— Что, пришёл извиняться за свои косяки! — рявкнул он на старпома, даже не обернувшись. — Спишу из твоей доли все расходы на эту грязную голландскую дыру!

Старпом, понимая, что лучше не спорить с человеком, у которого внутри живёт маленький, но боевитый дракон, услужливо протянул кружку с рассолом. Рассол был крепкий, солёный, с лёгким привкусом железа и машинного отделения. Старпом лечил на корабле им всё, от мигрени до запоров и поносов одновременно.

Кэп жадно заглотил, зажмурился от счастья, громко, самозабвенно рыгнул — и только потом чуть менее свирепо посмотрел на старпома.

— Ну? — промычал он. — Много исчезло?

— Да не очень, — старпом поднял глаза, как украинский чиновник на исповеди. — Паспорт этого Кокса и… ну, гульденов восемьдесят, может девяносто. В кассу он не сумел влезть.

Капитан фыркнул.

— Ладно! Возместишь. На премии с трепанга! Ох и нажрались мы с этой голландской селёдкой… Кто знал, что эта рыбья падаль сильнее рома…

Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони и наконец спросил то, что его действительно тревожило:

— Документы смотрел? А то у меня к этому моменту в глазах карусель неслась — лошадки, ослики, павлины… по третьему разу. Голландец всё подписал, что нужно?

Старпом кивнул.

— Да. И документы на трепанг, и расторжение контракта с Коксом.

Signed off in Fak-fak by agreement.

Мы чистые. Абсолютно.

Кэп довольно хмыкнул и снова уставился на мерцающие только ему огни в далеких лесах, которые теперь уже не казались такими злыми.

— Ну и славно, — буркнул он. — А русский… пусть теперь сам выкручивается. Тоже мне, мистер Кокс… дай бог, сожрёт его там какая-нибудь местная красавица. Ха-ха-ха! Нашёл где сойти на берег. Они там ещё жарят и жрут друг дружку за милую душу до сих пор!

Он снова громко рыгнул и, кажется, почувствовал себя почти человеком. Видимые только ему огоньки Фак-фака подмигнули ему в ответ.

Конец октября 1938 года. Порт Фак-Фак, Голландская Ост-Индия, западное побережье Новой Гвинеи.

Корабль встал на рейде ближе к вечеру, когда солнце уже потеряло терпение и лениво потянулось к закату. В тот же миг всех, кто мог хоть что-то держать в руках, погнали на погрузку. Китайские джонки прилипли к борту, как мухи к манго, и сразу начали шуметь, ругаться, толкаться и таскать мешки трепанга — будто им платили за каждое сказанное слово.

Старпом застрял на крыле мостика и, судя по дальности его крика, собирался закалить себе горло в честь морской службы. Капитан же, напротив, величественно и даже почти торжественно плюхнулся в шлюпку, надев фуражку со здоровенным крабом и важно положив на колени кожаный портфель, отбыл на берег — в поисках цивилизации, рома и человека, который подпишет все его документы.

С другого борта повар принимал припасы, ругался с поставщиками в джонках, морщился, нюхал, кивал и снова ругался — работал по призванию.

И вот в этой тропической симфонии хаоса Лёха скользнул по трапу и исчез у каюты старпома. Он действовал быстро и деловито — как человек, который уже выбирался из куда более неприятных мест. Дверь в каюту остановила его только на мгновение. Металлический ящик под койкой обнаружился сразу. Железка, заранее заточенная под все случаи жизни, чиркнула по замку, крышка хрюкнула и сдалась.

Внутри лежали бумаги — такие скучные и пыльные. Лёха выудил паспорт, seaman’s book Алекса Кокса и ещё несколько листков со счетами, расписками и пометками, которые могли заинтересовать только того, кто мечтает умереть от тоски. Этого Лёха не планировал. Несколько странных купюр и куча мелочи порадовали его значительно больше. Всё остальное он сложил обратно, хлопнул крышку — и исчез так же тихо, как появился.

Когда сумерки закрыли небо, Лёха скользнул в пустую джонку, сунул папуасу монетку и ткнул пальцем в берег. Папуасу этого оказалось мало. Он долго, путано и с большим артистизмом объяснял, что в сам порт ему никак нельзя, что там стражи, великие неприятности и маленькие штрафы, но вот до волнолома он, конечно, довезёт. Там «белый господин» прекрасно дойдёт до центра так легко, как будто родился в Фак-Факе и всю жизнь только этим и занимался.

Но Лёха до центра не дошёл. Центр Фак-Фака оказался ни хрена не близко.

Его привлекла хижина у копровой сушилки — тёмная, тихая и пахнущая дымом, кокосом и ночной свободой. Он взобрался на второй этаж, развалился на тёплой копре, и сон утащил его так стремительно, будто подписал договор без возможности возврата.

Разбудил его грохот — такой, от которого даже слону было бы не стыдно опорожниться. Лёха осторожно высунулся наружу. Его пароход «Блю Баттерфляй» уже снялся с якоря и тянулся к морю, как мартовский кот к тёплой крыше. На берегу, прямо под ним, толпа азиатов оживлённо перерабатывала копру в чудовищной машине, которая пыхтела, тряслась и дымила и вполне могла бы получить премию «Самый страшный механизм Тихого океана».

Когда Лёха всё-таки дошёл до центра деревни, он внезапно ощутил себя большим белым Буана — не по названию, а по отношению местных к его кошельку. В единственном кабаке порта он поел так хорошо, что организм наконец понял, зачем вообще люди изобрели еду.

А затем он спросил о главном.

Его вопрос — «Как добраться до Дарвина?» — привёл низкого толстенького азиата в состояние восторга, которое можно встретить лишь у детей.

— Уже никак! — радостно сообщил он. — Вон твой Дарвин! Только что ушёл в море!

Он ткнул пальцем туда, где на горизонте таяла дымка цели, которую Лёха по собственной воле только что опоздал преследовать.

— А следующий? — спросил Лёха.

Азиат задумался так тяжело, что даже табуретка под ним грустно вздохнула.

— Теперь месяца два ждать… или три… Нет, — он снова задумался, — наверное, три. Или даже четыре.

— А как же добраться? — спросил Лёха уже осторожно, опасаясь услышать что-то вроде «приплывут драконы».

Но вместо драконов азиат вдруг расплылся в широкой улыбке:

— Мы уже совсем большой порт! Центр! От нас ходят шхуны! Часто! Раз в две недели. До… ну… туда, — он указал куда-то за холмы. — А оттуда — прямо в Дарвин. Месяц — и вы там! Очень, очень быстро!

Середина ноября 1938 года. Порт Дарвин, Северная территория Австралии.

Получив у мордастого охранника свой паспорт, кучку денег и худой мешок — всё это под бодрое Велкам ту Аустралия! — Лёха шагнул в австралийский порт Дарвина из их «вшегонялки» — местного карантинного лагеря — и с хрустом почесался под утренним солнцем, которое сияло так, будто лично подписывало его пропуск в новую жизнь.

Самое удивительное заключалось в том, что у него даже не сперли деньги — и, что ещё невероятнее, вернули паспорт.

Честные, проклятые бюрократы. С такими против их честной жизни не поборешься.

Мы, разумеется, не станем утомлять читателя унылыми подробностями его путешествия: как он был пойман голландскими полицейскими, оштрафован и заставлен зарегистрироваться в мэрии, отчего в его паспорте появился штамп Fak-Fak ; как болтался неделю на шхуне между новогвинейским Фак-Факом и Купангом, а потом ещё столько же трясся на австралийском каботажнике, стараясь не задавать вопросов о том, на чём работает их машина и чем так пахнет по всему пароходу.

Хватит сказать, что добрался он хотя и изрядно помятым, но живым — а это уже само по себе чудо, достойное отдельной главы.

Лоснящийся представитель под вывеской Immigration Officer с видом человека, которому выдали власть, но забыли объяснить, что к ней прилагаются обязанности, пролистал паспорт Лёхи, брезгливо поджал губы и лениво поинтересовался, где тот шлялся в последнее время.

Соответствие фото его устроило. Это был редкий случай, когда реальность наконец выглядела хуже официального документа.

— Добро пожаловать… на карантин, — сообщил таможенник тоном человека, который дарит другому новую жизнь, щедро вложив в неё две недели полного отсутствия свободы.

И тут Лёха понял, что попался.

Ему сбрили его шикарные волнистые волосы, заставили отмыться в местном душе, затем обрызгали вонючейшим раствором — из прибора, предназначенном одновременно для очищения тела и унижения духа. Следом его осмотрел врач, выдав жуткие полосатые штаны и рубаху, в которых он выглядел как беглый клоун из киевского цирка. После чего его торжественно упаковали в барак.

На две недели.

Делать там было решительно нечего. Лёха занялся самообразованием:

Он до блеска отточил карточные навыки, денег ни у кого не было и играли на щелбаны. Откуда взялась засаленная колода он даже не поинтересовался. Лёха изучил коллекцию самой грязной австралийской брани и даже попытался внести свой вклад в местную лингвистику, переведя парочку выражений своего первого командира Гены Зелен…ковского.

Эффект был сокрушительный.

— Ну ты даёшь, Кокс! — хором объявили ошарашенные соседи. — Капитан у вас был просто зверь! Как ты выжил!

Помимо лингвистической практики Лёха регулярно занимался спортом на свежем воздухе — просто потому, что делать больше было решительно нечего. Под навесом стояли старая перекладина, брусья и скамья для пресса, кем-то оставленные давным-давно и, вероятно, забытые как ненужные.

Лёха же взял их в работу так усердно, что инвентарь будто ожил: перекладина заскрипела, брусья встрепенулись, а скамья смирилась с судьбой. Через пару дней у барака появился вид, словно здесь поселился тихий, но настойчивый физкультурник.

Спал он исправно. Ел — три раза в день по расписанию.

А воровать у него было нечего: бдительные австралийские блюстители порядка обчистили его ещё на входе, причём с таким усердием, что даже трусы признали за предмет роскоши и изъяли «на хранение».

Когда карантин благополучно выплюнул его обратно в мир, у Лёхи в кармане оставалось ничтожно мало денег по местным меркам — настолько мало, что даже кенгуру посмотрел бы на него с жалостью, если бы умел сопереживать.

Но он был жив, у него был паспорт, и впереди — целая Австралия, откуда наверняка ходил транспорт в его Союз.

А человеку вроде Лёхи этого более чем достаточно, чтобы неприятности начали бояться его первыми.

В порту Дарвина над Лёхой снова посмеялись добродушно, но громко — так смеются над человеком, который спрашивает, где тут ближайший поезд, в городе без железной дороги.

— Уехать отсюда? В Европу? Сейчас? — чиновник аж просиял. — Молодой человек, вы откуда? Коннунурры? О мой бог… Простите. Для вас мы, конечно, центр мира, но уж поверьте: все крокодилы давно ушли из порта, а за ними — последние редкие пароходы. Крокодилы теперь прячутся по окраинам и в море, только и ждут, когда вы решите пойти искупаться, так что лучше сперва купите билет.

Он ткнул пальцем в расписание, выглядевшее так, будто пережило три нашествия крыс.

— Вам надо в Сидней. Туда и идёт ближайший рейс. Смотрите, как вам везёт! Ваш рейс — завтра! Третий класс, еда включена. Три наших фунта.

Лёха выложил свои оставшиеся гульдены. Чиновник пересчитал их так тщательно, словно оценивал коллекцию ракушек.

— Курс самый честный, — предупредил он, и этим всё сказал.

После такого авторитетного обмана у Лёхи осталась жалкая кучка австралийских фунтов — ровно столько, чтобы купить билет и оставить себе около фунта мелочью на жизнь.

— Ваш билет, мистер Кокс, — сказал чиновник, вручая бумажку с видом человека, выдающего пропуск в лучший мир. — Добро пожаловать в настоящую Австралию. Вам несравненно повезло! Уже через две недели вы увидите Сидней!

Лёха сунул билет в карман и хмыкнул. Век бы ваш Сидней не видать.

В который раз судьба объяснила ему простую истину: если тебе, Лёха, очень надо уехать — тебя обязательно сначала задержат, а потом отправят совершенно в другую сторону.

Глава 3 «Ишопа», один фунт и тринадцать шиллингов

Конец ноября 1938 года. Гавань Сиднея, порт Джэксон, Австралия.

Через две недели, войдя в порт Сиднея на австралийском каботажнике без денег, без сил, совершенно пресытившись морскими пейзажами Австралии, но с твёрдым убеждением, что местное море — изобретение сатаны, Лёха внезапно понял одну простую вещь.

Ему повезло.

Потому что там, в самом дальнем конце порта, куда загоняют самые заштатные пароходы, стоял небольшой пароход с самой родной на свете надписью.

«ИЖОРА».

Русскими буквами. Толстыми. Домашними. Как подпись на домашней посылке в армию от мамы.

Лёха, не веря глазам, соскочил с трапа, перепрыгнуk через леера,чуть не сверзившись, и рванул вперёд. Наверное, он не бегал так быстро никогда в жизни. Или, может быть, и бегал — но три месяца болтания по морям на всяких плавающих помойках сделали из него человека мягкого, пушистого и сильно подорвали атлетические кондиции нашего героя.

Он рвал вперёд, спотыкался, задыхался. Сердце колотилось где-то в боку, пот заливал глаза, лёгкие просились на посмертный покой.

В одном месте его попытались остановить какие-то доброжелательные службы порта, но Лёха пролетел мимо, отчаянно проревев по-русски что-то нечленораздельное, но крайне патриотичное, и ткнув рукой в сторону уходящего судна.

— Стьюпид рашен, — глубокомысленно пожал плечами один из умных и дисциплинированных австралийцев, всего-то с семьдесят лет как отползших от популяции каторжников и связанных с этим различных глупостей. Он важно махнул ему рукой, мол, беги уж, коль так надо.

Лёха влетел на причал — и замер.

Пароход отходил.

Метров десять воды. Может… пятнадцать. Целая пропасть между ним и спасением.

Из трубы клубился дым, винт взбивал воду. Судно медленно отваливало от причала.

Лёха, как одержимый, снова рванул вперёд — на этот раз уже просто по инерции надежды.

' Схвачусь за канат, услышат, вытащат! '

Увы.

Добежав до конца пирса, он понял, что до корабля теперь метров тридцать. Или сорок. Или вся вечность.

Он согнулся пополам, втянул воздух, потом распрямил и сложив ладони рупором и заорал так, что чайки разом взлетели с соседних тумб.

— Я капитан Хренов! Лётчик из Китая! Герой Союза! Мне надо на борт!!

На «Ижоре» как раз на корму вышел старпом.

— Чё он там орёт? — спросил он у старшего палубной команды.

— Да белогвардеец, из Китая! Капитан! Херами кроет!

Старпом прищурился и едко усмехнулся.

— Дай-ка рупор. Щас мы ему ответим!

Матрос протянул ему железную трубу — и тут же сделал шаг назад, потому что знал: сейчас будет красиво.

И оно стало.

Над гладью гавани разнёсся такой залихватский морской жаргон, что океан вздрогнул, волны распрямились, а чайки, кажется, заслушались и перестали кружить.

С переливами, с образными сравнениями, с направлениями путешествий в самых изобретательных позам — старпом объяснил сбежавшему «контрику», куда идут предатели Родины, каким макаром их там встречают и что именно сделает с ним первая в мире страна свободных рабочих и колхозников, даже если он рискнёт догнать пароход вплавь.

Ораторская мощь была такой, что уходящее судно будто прибавило ходу — лишь бы не слушать продолжения.

Матросы замерли в восторге.

— Ну вы сильны, Макар Трофимыч… — прошептал старший палубной команды. — Так на место контрика поставить!

Трофимыч гордо расправил усы, покачал рупор, будто примеряясь, а не усилить им словестное воздействие, и едко улыбаясь спросил:

— А чё все встали? Я ведь и повторить могу!

А Лёха стоял на краю пирса, смотрел на удаляющийся силуэт родного языка — и медленно оседал на грязноватый причал, понимая, что жизнь снова подмигнула ему одним глазом…

— Зато как бежал! — пришла в мозг очередная умная мысль, почти как у Винни-Пуха.

На обратной дороге уныло бредущего Хренова снова тормознули охранники и сочувственно спросили:

— Что, совсем пропил свой пароход? Да! Ваша «ИШОПА» тут долго стояла. Теперь летом только от вас будут.

Конец ноября 1938 года. Центральная с танция телеграфа, город Сидней, Австралия.

Лёха, как мог, привёл в порядок свою жуткую, обработанную в каратинных застенках одежду. Он отряхнул рубаху, погладил руками складки, которые категорически отказывались исчезать, и сделал шаг навстречу цивилизации — то есть в центральную телеграфную контору.

Внутри пахло нагретым бакелитом, бумагой и тем лёгким озоном, который появляется всякий раз, когда человек и электричество пытаются договориться без свидетелей. Несколько клерков щёлкали реле так быстро, будто передавали новости о конце света, и только одна скучающая служащая за окном приёма услуг смотрела на Лёху снеподдельным интересом — интересом человека, привыкшего видеть в день сотню бедолаг, но столь странного бедолагу — впервые.

За стойкой сидела женщина в очках, взглядом которой можно было подпалить уголь — скорее всего дома она экономила на спичках.

Лёха вежливо улыбнулся и сунул заполненный бланк.

— За счёт получателя, — сказал он бодро, словно это открывало все двери мира.

— За счёт получателя отправляем только судебные повестки, налоговые требования и правительственные законы, — ответила она с таким достоинством, будто лично представляла все три пункта. — Всё остальное — оплачивается отправителем.

Он обречённо спросил:

— А сколько? Мне в Париж.

Она фыркнула и взлетела бровями, затем заглянула в бланк, быстро пощелкала костяшками счётов и протянула:

— Четыре фунта пятьдесят. Самый дешёвый тариф. Если хотите быстрее — будет ещё дороже.

— Тут всего-то семь слов. — грустно протянул Хренов, понимая, что и одного слова он не может сократить.

Четыре фунта пятьдесят.

Для Лёхи это была сумма из мира фантастики — того самого, где люди летают по воздуху, а он не знает, как оплатить ужин. Завтраки и обеды недавно отменились в его жизни сами собой.

Он посмотрел на свои монетки, потом на бланк, потом снова на монеты. Они не прибавились.

Жизнь, как всегда, подмигнула ему теперь обоими глазами сразу.

— Понятно, — вздохнул он. — Телеграмму отменяем. Старина Кокс сам как-нибудь выкрутится.

Клерк сурово кивнула, как командир, одобривший капитуляцию.

Лёха вышел на солнце и глубоко вдохнул тёплый воздух Сиднея.

Если жизнь решила устроить ему ещё один крюк, он хотя бы посмотрит на него на сытый желудок, принял гениальное решение Лёха.

Конец ноября 1938 года. Центральная с танция телеграфа, город Сидней, Австралия.

Музыкальный магазин Лёха обнаружил случайно. Просто шел по Сиднею, как человек, который ищет то, чего купить не может, и всё равно надеется, что судьба устанет смеяться и даст скидку.

Витрина сияла так, будто внутри продавали кусочки рая по розничной цене. На бархатной подстилке лежал аккордеон — красно-чёрный, лакированный, будто только что сошёл с корабля в порт Сиднея и сразу поступил на службу ангелам.

Табличка под ним невозмутимо сообщала

4 фунта 10 шиллингов.

Лёха посмотрел на табличку.

— Телеграмма в Париж из семи слов. — Он решил округлить сорок пенсов в пользу аккордеона. — Зато инструмент производственной деятельности.

Табличка посмотрела на Лёху.

Они оба многое поняли друг о друге.

Он вошёл внутрь — просто посмотреть.

Человек имеет право смотреть на чудо, даже если чудо имеет право не продаваться нищебродам.

Продавец был гладким, как новая обувная щётка, и смотрел на Лёху с тем участием, с каким врач смотрит на пациента, который просит пересадку сердца за три пенса.

— Интересует инструмент, сэр?

— Интересует, — честно ответил Лёха. — Но, видимо, не меня.

Продавец вежливо улыбнулся, как умеют улыбаться только люди, которым зарплату платят за то, что они видят бедность ежедневно и всё ещё сохраняют оптимизм.

— Играете?

— Иногда. Когда есть на чём.

Лёха осторожно коснулся клавиш — будто трогал женщину, с которой знаком только по фотографии.

Аккордеон ответил ему тихим, тёплым аккордом.

И мир на мгновение стал чуть менее австралийским.

Слишком аккуратно для человека, у которого в кармане звенел всего один несчастный фунт.

— Может быть, позже, — сказал Лёха.

— Хотите, изобразите что-то. Недолго только, пока хозяин на ланче. — Судьба вдруг расщедрилась и повернулась тылом от него.

Лёха нажал первую клавишу — и будто открыл дверь в комнату, где давно не был. Звук вышел осторожный, будто проверял, можно ли здесь жить. Пошла забытая мелодия, затем другая, потом ещё одна — пальцы вспоминали сами, без размышлений. Немного позже музыка свернула в сторону и пошла импровизация, смутная, но удивительно уверенная.

Закончил он «Рио-Ритой» — резво, с оттенком озорства.

Продавец стоял неподвижно, точно магазин на пару секунд перестал существовать.

Потом спохватился, споро забрал инструмент, достал из ящика маленький листок и протянул Лёхе.

— Сходите к Джеку. Бар на углу около рынка. По пятницам и выходным у него любят музыку. Он вам даст инструмент на первое время.

Продавец критически оглядел Лёхины штаны.

— И… наденьте что-нибудь поприличнее.

— Спасибо, — сказал Лёха, убирая бумажку в карман.

На улице он вздохнул. Неделя только начиналась, а пятница была где-то далеко на горизонте — желудок согласно возмутился такой трехразовой диете — пятница, суббота и воскресенье! Он, поганец есть хотел, к сожалению каждый день!

— Я же ещё и прилично и в карты играю. Сходить что ли в покер-клуб? Но тоже костюм нужен! И не с лысым же черепом.

Следующий день был полностью посвящен поиску честных способов отъема денег у населения.

Начало декабря 1938 года. Порт Джексон, окраина Сиднея, Австралия.

К вечеру Лёха был настолько уработался, что даже мышцы, о существовании которых он и не подозревал, жаловались и плакали. Вообще как-то на удивление много в такой поджаром теле оказалось мышц. Он разгружал мешки в порту, носился вместе с местными грузчиками и моряками и уже собрался было доползти в свою конуру упасть в койку, когда его бодро подхватили и совратили.

— Пойдём, Кокс! Сегодня покажем тебе настоящий Сидней! Тебе пустят в казино!

— Казино? Вы смеётесь? Они же запрещены! Да и денег у меня нет даже на грёбаный сэндвич!

— Да ладно тебе! Первый жетон бесплатный! Целый шиллинг! Платишь только за вход — всего пять пенсов. И один первый дринк — тоже за счёт заведения!

Лёха, вздохнул как человек, которого заманили в авантюру аргументом «это же бесплатно», и пошёл.

Казино оказалось убогим подвалом, раскрашенным так, будто художнику платили не за красоту, а за яркость мазков. Воздух стоял тяжёлый — смесь табачного дыма, паров алкоголя, прошедших через лужёные глотки и громких голосов, которые спорили друг с другом, судьбой и арифметикой одновременно.

Толпа гудела, кричала, ругалась и время от времени пыталась перейти к рукоприкладству — скорее для разрядки, чем со зла.

У стойки Лёхе выдали круглый, с гравировкой, медный жетон — в двенадцать пенсов или один шиллинг номиналом. Нормально. На улице такие деньги шли за хороший ужин, а здесь — на эксперимент.

— Ну-ка, зелёные человечки, напрягитесь и поработайте, а то жрать очень хочется! — тихо пошептал он.

Рука сама потянулась к рулетке и поставила на красное — и он выиграл, удвоив свою ставку. К хорошо прожаренному стейку в видении нашего героя радостно присоединился бокал пенного напитка на заднем плане.

Он поставил половину выигранного — целый жетон, а чёрное. Бокал неодобрительно покачал пеной от такого запредельного риска. Лёха снова выиграл. Уже три жетона оказались зажатыми в руке.

Рука сама хотела третьего подхода — но кто-то толкнул его в спину, Лёха обернулся и машинально бросил половину на чётное. Выпало не чётное. Минус жетон.

Оставшиеся два жетона он сжал в кулаке, как два аргумента судьбы.

— Ладно… РИскнем пивом, — сказал он и положил один шиллинг на номер 23.

Стол притих на миг, словно умел чувствовать драму.

Дилер крутанул колесо и ловко запустил шарик в другую сторону, колесо бешено завертелось, шарик радостно запрыгал навстречу несущимся номера, скакнул — и номер 23 показался, как маленькое чудо.

Зал взорвался криками и улюлюканьем.

Крупье пододвинул к нему 36 таких же прекрасных и красивых жетонов.

В фунте двадцать шиллингов значит это один фунт и семнадцать шиллингов… Без трех шиллингов почти два фунта!

Извращенцы английские или австралийские, с такой арифметикой! Хотя какой он фунт, он тут произносится как паунд! А quid — квид⁈ Это сколько⁈ А это просто фунт, но по модному. А соверн⁈ Тоже фунт? А вот хрен вам по все роже! Это 21 шиллинг! Сука! Двадцать один! А чего стоят одни ваши футы и дюймы⁈ Нация математических извращенцев!

Лёха аккуратно сгреб своё богатство и направился к кассе. Зал разочарованно загудел за его спиной. Двое охранников встали рядом — тепло улыбаясь так, что сразу хотелось проверить, все ли свои зубы на месте.

— Ну что, чемпион… сыграешь ещё?

— Спасибо ребята! Нет. На сегодня хватит, — сжав ягодицы, что бы улыбнуться произнёс Лёха.

Он высыпал фишки на лоточек кассы и они посыпались красиво — как мелкий, но денежный дождь.

Кассир щёлкнул счётами, подвинул монетки и торжественно сообщил:

— Вот ваши один фунт и тринадцать шиллингов, сэр! Прекрасный выигрыш!

Лёха моргнул. Сука, посчитал он что-ли не верно⁈

— Подождите… Было тридцать семь шиллингов, минул двадцать на один фунт должно быть — один фунт и семнадцать шиллингов.

Кассир посмотрел добрым сожалением на него с выражением «ещё один, ковбой, с трудом слез со своего лошади и не понимает в математике».

— О, сэр… всего четыре шиллинга идут на комиссию. За пересчёт фишек, место у стола, за вашу безопастность и обслуживание. Это же очевидно!

«Обслуживание» прозвучало как-то особенно дорого и насмешливо.

Толпа за спиной дружно заржала.

— Смотри-ка, наш умник из деревни думал, что тут всё бесплатно!

— Эй, Кокс, ты свой бесплатный дринк просрал! Мы его выпьем за тебя!

Один фунт и тринадцать шиллингов. Это прекрасно, но легли в ладонь как-то особенно холодно.

Вроде и выиграл — но ощущение было такое, будто весь мир только что ловко подменил тебе карты в колоде.

Начало декабря 1938 года. Где-то в самом центре Сиднея, Австралия.

Виновником следующего блудняка оказался не замполит — о нет, этих преданных блюстителей коммунистической нравственности Лёха вспоминал теперь почти с нежностью, как вспоминают зубную боль после визита к стоматологу.

Здесь замполиты оказались ни при чём.

Во всём виноват был ПЛАКАТ.

Эти плакаты висели везде в центре города — на трамвайных остановках, на тумбах на углах, в витринах дорогих магазинов и ресторанов. Сидней будто решил украсить себя ими, как ёлку перед Рождеством: ярко, щедро и без малейшего вкуса.

Плакат сиял так самодовольно, словно получил орден за личный вклад в разврат мироздания:

American Trans-Pacific Lines

ПРЕДСТАВЛЯЕТ

Рождественский гала вечер!

В честь открытия первой Американской линии Сидней — Сан-Франциско и Лос Анжелес!

Лучшее общество всей Австралии! Приглашенные звезды Голливуда!

Отель «Австралия» — Большой бальный зал!

Пятница, 9 декабря 1938 года — ваши идеальный выбор!

Лёха остановился перед ним как человек, к которому внезапно обратились по имени посреди пустой улицы.

Он просто шёл из своего паба в три часа ночи и загляделся на красивую картинку.

Он не собирался ни на какие «Гала», корпоративы и прочие мероприятия, где официанты выглядят дороже гостей.

Но… Плакат победил.

— Ну здравствуй, очередная хренотень… — сказал он тихо завлекательно улыбающейся красотке в Шапочке Деда Мороза на фоне океанских кораблей, Статуи Свободы и американских флагов.

Он оглянулся по сторонам и вороватыми движения Герой Советского Союза оторвал плакат от тумбы, скатал его картинкой вовнутрь, словно боялся что кто-то украдет. И счастливо напевая отправился в свою конуру имени Папы Карло на окраине города.

Но судьба, как выяснилось, умела читать и по-английски.

Начало декабря 1938 года. Отель «Австралия», самый центр Сиднея, Австралия.

В тот вечер Лёха впервые понял, зачем вообще придумали пиджаки и смокинги, попав в магазин бэ-ушной одежды.

Первым отозвался пиджак — тёмно-синий, распахнувший перед ним свои немного уставшие полы, как старший родственник, готовый принять племянника на перевоспитание. Подкладка явно пережила несколько драматических сезонов, но мужественно держалась. Он сидел на нём почти что не плохо, и сильно лучше, чем седло на корове.

На какое то время Лёха углубился в животноводство, мысленно пристраивая седла на разных животных. На свинье он сломался и заржал.

Брюки попались вполне стоящие — чуть короче, чем из мечты, но длиннее, чем полное отчаяние. Их главным достоинством было почти полное совпадением с пиджаком по цвету. На этом достоинства местного изделия моды заканчивались.

Рубашка была белой настолько, насколько может быть белой вещь, слишком часто попадавшая в добрые и усердные руки прачек. Тонкая, чуть просвечивающая от бережной стирки, она будто заранее просила Лёху носить её аккуратно — и по возможности недолго.

А ботинки… ботинки были честными. Честные ботинки — вещь раритетная. На них было словно написано:

Мы служили до тебя и переживём и тебя, если что.

Буквально за несколько часов до этого Лёха стоял перед выбором, который веками решали все безымянные герои приключений: поесть сейчас или выглядеть потом. На то и другое денег у судьбы, как водится, не хватало. Желудок голосовал за немедленный ужин и подавал сигналы тревоги с такой настойчивостью, что мог бы работать церковным колоколом. Но рассудок, этот старый прохиндей, шепнул, что в приличном виде еду раздобыть куда легче, чем в неприличном. И Лёха, вздохнув с тем видом, с каким люди прощаются с последним честным намерением, выбрал одежду. А желудок, лишённый права голоса, перешёл на траурный марш, сопровождая каждый новый куплет причитаниями и всхлипами.

Сунув руку в оказавшийся немного дырявым карман штанов, Лёха с удовольствием нащупал… Да чего там нащупаешь! Стальной характер! Присутствует аж в двух единицах!

— Вперед! Да здравствует здоровая и вкусная пища! — продекларировал наш герой, облачившись в изделия местной одёжной промышленности.

Глава 4 Стальной характер в дырявом кармане

Начало декабря 1938 года. Отель «Австралия», самый центр Сиднея, Австралия.

Сунув руку в оказавшийся дырявым карман штанов, Лёха нащупал… Да чего там нащупаешь! Стальной характер! Катается аж в двух штуках!

Через парадный вход отеля «Австралия» — на минуту, самый шикарный отель Сиднея — идти конечно, было нельзя. Зато у каждого уважающего себя роскошного заведения всегда есть вход для тех, кто эту роскошь поддерживает на плаву.

Туда Лёха и направил свои ботинки «прощай молодость» — как человек, которому помимо выбора двери приходится угадывать, что судьба придумала спрятать за ними.

— Ну что, — весело продекларировал Лёха, с театральной широтой распахивая дверь, — покажем всяким самозванным Бендерам и Балагановым, чего на самом деле стоят настоящие самозванные Коксы!

Он шагнул вперёд с таким лихим блеском в глазах, будто входил не в тёмный коридор, а прямо на подмостки собственной авантюры, где аплодисменты всегда звучат либо оглушительно, либо посмертно — но обещают быть громкими в любом случае.

Первым после кивнувшего деловому Лёхе охранника, его встретил долговязый парень в жилетке и с карандашом за ухом — тот самый младший помощник старшего распорядителя, который жил уже третий день на кофе, страхе перед начальством и расписании, меняющемся быстрее погоды.

— Эй ты! Стой! Ты кто? — строго спросил он.

Лёха даже не сбился с шага.

— Музыка. Меня ждут. Где этот мудак, руководитель оркестра?

Тон был таким уверенным, будто он действительно опоздал всего на десять минут и имел полное право быть недовольным.

— Музыка⁈ А! Так ты от Джека? Сейчас проведу тебя!

— А от кого же ещё, — недовольно отмахнулся Лёха. — Не знаешь, ваши сраные костюмы готовы? И да, куда идти я знаю, был уже как-то.

Эти слова парализовали собеседника. Если человек так уверенно говорит, что «был уже», значит не смотря на его затрапезный вид, лучше не проверять его на храбрость.

— Господи… хоть один нормальный музыкант! И вовремя! Пошли! Там уже орут, что трубы нет, кларнет пьяный, что репетиция сорвана и что американцы платят не за молчание!

Он прихватил Лёху под локоть — и вот уже коридор втянул их внутрь, в шум, запах жареной рыбы, крахмала и доведённой до отчаяния предрождественской суеты.

Сопровождающий говорил быстро, сбиваясь:

— Давай сразу в костюмерную! Оркестр в малом зале репетирует, но сначала костюм.

— Только не исчезни, слышишь? У нас уже один корнетист, кларнетист, тьфу, нажрался и пропал! Американцы в бешенстве — у них сегодня ГАЛА!

— А чего ты так коротко стрижен? — вдруг спросил долговязый в жилетке.

— Да вы что, издеваетесь? Ваши сраные пендосы потребовали бритого аккордиониста! Извращенцы поганые! Мне лишнюю пятёрку пообещали, лишь бы я постригся!

— Во-во! Слышал! — оживился парень. — Они официантов нарядили в Санта-Клаусов! Нет! Представляешь, а всех гостей оденут в его рождественские шапочки! А девчонкам нашим дали пышные юбки и рожки на голову! Они олени теперь, понимаешь? Как нагнётся — так взгляд от оленихи не оторвать! Ладно, удачи, я побежал!

И на этом разговоре Лёха окончательно понял — он внутри! И начал планомерное исследование закулисья отеля.

Нос, руководимый желудком, уже несколько дней живущим на усиленной воздушной диете, принюхался и, уловив завлекательные ароматы, неконтролируемо потянул нашего героя в сторону. Будучи пойманным сознанием в последний момент, он снова перешёл на траурный марш, сопровождая каждый новый куплет причитаниями и всхлипами.

В коридоре для прислуги Лёха довольно быстро присмотрел себе донора, подходящего по комплекции — худого официанта с уверенной походкой и лицом человека, у которого в жизни всё давно разложено по правильным подносам.

— Эй ты! Босс приказал принести какое-то барахло из той дальней каморки!

— Какое барахло из какой каморки? — проблеял Санта Клаус с сильным акцентом.

— А я знаю⁈ Тебе приказали! Ну ладно, пошли, покажу! — и процессия двинулась в нужном нашему герою направлении.

Зайдя в каморку Лёха аккуратно, без лишнего шума, приложил его к черепу подвернувшейся под руку короткой палкой, подхватил сползающее тело и за пять минут организовал ему персональный отдых в дальней кладовке среди пустых ящиков, старой рухляди и прочего барахла.

Официант пришёл в себя быстро. Глаза у него стали большими и крайне недоверчивыми к миру, хотя и аккуратно завязанными Лёхой.

— Да ты не волнуйся, — добродушно сказал Лёха, аккуратно проверяя узлы. — Верёвка мягкая, узлы хорошие. Я их у японцев научился вязать. Отдохнёшь, сил наберёшься. Завтра снова к сервировке вернёшься, со свежими песнями.

— Лёд тронулся! Господа присяжные заседатели! — Лёху сегодня что-то прям вдохновлял товарищ Бендер.

Так в зале появился ещё один официант — довольно бестолковый, чуть неуклюжий, зато чрезвычайно деятельный. Он носился между столами, иногда задевал стулья, пролил соус, а в те редкие секунды, когда никто на него не смотрел, честно отправлял себе в рот закуски с чужих тарелок, что придавало ему вид человека, искренне любящего свою работу.

Музыка заиграла, джентльмены в дурацких шапочках Санта-Клауса распрямили спины, дамы встряхнули набриолиненными кудрями, бокалы зазвенели. Лёха уже прикинул, где стоят самые разговорчивые компании и где лучше всего не попадаться на глаза лишний раз, когда заметил симпатичного молодого джентльмена, направляющегося в сторону туалета с надписью Male — да, именно так, по-английски, без всяких затей. Самец.

Один из Санта Клаусов вдруг вырулил следом за ним с большой тележкой и с самым несчастным видом в жизни въехал вместе с ней прямо в указанное помещение помещение. Спустя минуту на двери появилась аккуратная табличка Under cleaning.

Бум! Бум! Разнеслось по помещению.

Из одной из кабинок послышалась странная возня. Впрочем, мало ли какие потребности могут настигнуть настоящего джентльмена вдали от общества. Звуки были не слишком аппетитные, но вполне укладывались в рамки приличий, если приличия случайно поскользнулись.

Через несколько минут из кабинки осторожно выглянул знакомый нам пока ещё Санта Клаус, на пути превращения в нового джентльмена, слегка похожего на прежнего. Он деловито осмотрелся так, как люди обычно осматривают только что завоёванную крепость, убедился, что табличка по-прежнему охраняет его спокойствие, и спокойно вышел.

Вновь обретённый джентльмен пока ещё в костюме Санты, посмотрелся в шикарное зеркало, почесал короткий ёжик чуть отросших волос.

— Хорошо, что побрился вчера, и не изрезали меня вусмерть, — мельком подумал Лёха.

Он щедро пшикнул себя приятно пахнущей водой из здоровенного сифона, распахнул курточку и особо старательно прошёлся по подмышкам. Воздух вокруг него на секунду стал похож на праздник.

— Да, руки, конечно, так себе.

Вчера он только собрался философски махнуть на них рукой, но старик парикмахер, прищурившись, покачал головой. Так нельзя!

За отдельную, почти издевательскую для его пустого желудка плату Лёху усадили к умывальнику, сунули руки в тёплую ванночку с какими-то химикатами и долго вымачивали угольное прошлое. Потом грубой щёткой выскребли всю машинную географию из-под ногтей, срезали заусенцы, натёрли пальцы чем-то маслянистым и пахучим. Кожа стала почти человеческого цвета. Через полчаса угольная чернь исчезла, ногти приобрели пристойный вид, а Лёха, вытирая руки о свежий носовой платок, мысленно похоронил ещё одну порцию будущего ужина.

Лёха посмотрел на свои руки с осторожным уважением: такими уже можно было держать не только ключи и ломы, но и бокал и… если свезёт женскую часть произведения.

А уже совсем скоро в той самой кладовке стало теснее. Теперь там сидели двое близнецов-братьев по несчастью, в исподнем, связанные и с кляпами во рту, с завязанными глазами, дружно думая, что мир повернулся решительно неправильной стороной.

Лёха в новом смокинге слегка одёрнул лацканы, с чисто профессиональным любопытством глядя на прежнего владельца наряда.

— Безумно далеки вы от народа! — произнёс он с лёгкой укоризной, — безумно! Ближе надо быть, к страданиям населения, господин хороший.

Потом наклонился, потрепал по щеке официанта и произнес:

— А ты и не стесняйся. Поделитесь своими насекомыми с благородным сообществом.

Новоявленный джентельмен расправил плечи, вдохнул запах дорогого табака, парфюма и чужих денег и уверенно шагнул обратно в зал, где жизнь уже давно шла своим праздничным чередом, даже не подозревая, что одного джентльмена в ней только что незаметно подменили.

Оркестр играл не переставая, будто боялся упустить хоть минуту веселья. По залу сновали официанты-Санта Клаусы, разнося напитки и крошечные закуски. Мужчины то и дело растворялись в курительной комнате, а дамы, щебеча стайками, плавно кружили по залу, словно сами были частью рождественской декорации.

Вечер катился по залу, как блестящий золотой соверен по гладкому прилавку: сверкая, шумя, обещая удачу каждому, кто рискнёт его подхватить. Хрусталь звенел, смех перебегал от компании к компании, оркестр играл так уверенно, будто Америка уже выиграла все свои войны и теперь просто праздновала из щедрости.

Дамы были ослепительны — каждая в своём небольшом искусстве делать вид, что она вовсе не горит любопытством.

Они пришли в полный восторг от блистательного, молодого и непростительно остроумного мистера О. Джарритта — знаменитого путешественника, охотника и натуралиста, чьи подвиги, по слухам, начинались там, где у других людей кончалась решимость.

Глаза делались удивлённо круглыми — настолько круглыми, что в них легко помещались и джунгли Борнео, и ночные степи, и все прочие места, где этот «известнейший путешественник, охотник и натуралист» будто бы побывал.

Иногда, правда, миссисы и мисс слегка вспоминали своё благородное происхождение и морщили носики в ответ на его двусмысленные словечки. Морщили… но медленно, с удовольствием и исключительно для порядка. Глаза же — ах, глаза — распахивались куда охотнее, чем закрывались.

— Что вы хотите, дамы, — успел подумать Лёха. — С моим-то опытом общения с отбросами вашего общества, я, пожалуй, и поопаснее вашего мистера отжаривателя…

Ну как же иначе! Это мистер О. Джаррит! Тот самый! О котором газеты пишут с придыханием: великий американский путешественник, охотник и натуралист. Дамы шептали это друг другу с трепетом, как школьницы, пойманные на чтении запретного романа.

— Энтимолоджист! — уточнял Лёха, ослепительно улыбаясь так, будто это слово знали все, кроме присутствующих.

И тут происходило чудо.

Дамы одновременно замирали, выгибали шеи, прижимали веера к губам и смотрели на него так, будто он только что объявил себя наследником таинственного острова с сокровищами.

Внутри их голов мягко шуршали мысли:

«Мы современные и продвинутые женщины… и, конечно, совсем не против экспериментов… но энимолоджист — это куда?»

Ни одна не решалась спросить вслух — мало ли вдруг это часть какого-нибудь древнего ритуала или особая мужская наука, о которой в приличных домах говорят шёпотом.

И именно в этот момент, когда коллективное женское воображение уже просилось на поводок и тянуло вперёд, их позвали на праздничный ужин.

За ужином Лёха оказался аккуратно зажат между двумя совершенно разными, но одинаково голодными в социальном и эмоциональном смысле дамами. Слева сидела симпатичная блондинистая королевишна лет двадцати восьми — глаза сияют, веер дрожит, взгляд горит так, будто он именно тот мужчина, которого ей предсказала судьба. Справа — высокая брюнетка с лошадиным лицом, нервным узким ртом и таким плотоядным выражением лица, что казалось, что она не может съесть его только из-за свидетелей.

Обе — как фарфоровые статуэтки, ожившие при виде диковинных зверей далёких континентов. Мужчины вокруг степенно наливали себе вино, интересуясь скотом, товарами, поставками и притворяясь, что их благоверные интересуются исключительно салфеточным этикетом, а не какими-то экзотическими охотниками.

А Лёха? Лёха наслаждался процессом питания. Он смотрел, как очередной джентльмен демонстрирует блондинке танец кулинарного ухаживания, и тут же сам что-то шепнул брюнетке — а потом наоборот. Суп, мясо, комплименты, легенды — всё шло параллельно и бесперебойно. И, между прочим, довольно гармонично.

— Оливер! Можно я буду вас так называть? — томно и тихо пропела блондинка, едва не уронив вилку. — Расскажите, про этого, вашего… из Африки… лунного кракозябра?

Лёха даже не моргнул. Хрен его знает, кто там в этой Африке живёт — но звучит внушительно.

— О, мадам, — произнёс он тоном человека, который видел вещи, лучше о которых молчать. — Они там не то что водятся… они ещё и летают и нападают на беззащитных дам. По ночам! Когда тени отрываются от хозяев и идут гулять — сами по себе.

Дама ахнула, как хор монашек в балетной школе, увидев достоинство преподавателя.

Начало декабря 1938 года. Отель «Австралия», самый центр Сиднея, Австралия.

С другого края брюнетка тянулась, выпадая из приличного корсета, лишь бы услышать остатки здравого смысла, но Лёху уже было не остановить.

— А однажды, — Лёхе повернувшись к темноволосой пассии, он продолжил, посмотрев на лошадиное лицо так, будто собирался вручить ей орден за храбрость, — я наблюдал брачный танец северобразильского абизяна.

Тут уже обе дамы замерли. Мужчины тоже, хотя делали вид, что режут мясо.

— Это помесь тигра и крокодила, — равнодушно добавил Лёха, — только свирепее. И умнее. И быстрее.

Он театрально откинулся на спинку стула.

— Ночь. Тропики. Луна. И я — один. Он вышел из кустов… вот так… — Лёха показал лапу размером с рояль. — Я выхватил свой верный мачете и прыгнул ему на спину, он — на меня. Мы катались по земле, как два черта, которых забыли впустить обратно в ад…

Брюнетка чуть не лишилась сознания от восторга. Блондинка неосознанно сжала грудь.

— Мы австралийки… смелые и выносливые женщины… тоже справились бы с ним… наверное, — выдохнула блондинка, — но скажите… что вы сделали потом?

Лёха наклонился ближе, понизил голос и сказал очень серьёзно:

— Съел, мадам. Без соли и без лука! — Наш герой уже наелся и усиленное внимание женской половины стало давать себя знать, — Печень этого редкого зверя исключительно полезна для мужчин в некоторых особенно чувствительных моментах активной жизни.

Где-то в углу подавился официант.

За десертом Лёха уже работал по полной: вертелся от одной дамы к другой, шептал на ухо словечки на грани и за гранью приличия, и обе смеялись так, что даже морская пехота его величества покраснела бы.

— Это вы ещё не видели, мадам, как трахаются слоны, — доверительно сообщил он брюнетке.

Брюнетка не в силах пропустить такое неизведанное пока тут действие слонов нырнула в омут с головой.

— Господи… — прошептала та ему на самое ухо, — муж мой с коньяком исчез в игровой комнате… Боюсь это надолго. Мне что-то не хорошо, проводите меня, мы сняли небольшой трехкомнатный номер наверху… Подождите меня у лифта.

— Уже иду, мадам!

Блондинка, подозревая, хотя и не представляя полностью размер фиаско, тут же самоотверженно пошла в атаку:

— Мой дорогой Оливер! — прошептала она ему в другое ухо, — Мой муж укатил на наши пастбища под Аделаидой и пропустил такое пати… Ужасно обидно! Не осмотрите ли вы мою коллекцию китайского фарфора? Сегодня ночью? Мне нужно заключение хорошего специалиста! Я вас умоляю!

— Непременно, мадам! — галантно пообещал Лёха. — Был вынужден обещать партнерам несколько партий в покер, но я откажусь от танцев, и сохраню время — такую коллекцию я просто обязан осмотреть как следует.

— Вот мой адрес, там есть калитка с задней стороны. Не могу пригласить вас в свой Ролс-ройс — люди такие завистливые! К двум ночи!

— Разумеется, мадам! Мы, американские путешественники, не можем компрометировать благородных австралийских дам. Буду непременно!

Брюнетка с блондинкой торжествующе оглядели друг друга. А Лёха сделал ещё один маленький глоток шампанского, встал и произнёс:

— Дамы. Прошу меня извинить.

Начало декабря 1938 года. Отель «Австралия», самый центр Сиднея, Австралия.

Когда лифт звякнул на шестом этаже и дверь номера мягко подалась, брюнетка метнулась к Лёхе с той стремительностью, с какой голодная тигрица бросается на первые за сутки мясные калории. Лёха поймал её уверенно — так, будто всю жизнь занимался ловлей внезапно нападающих женщин, — захлопнул ногой дверь, не гладя провернул ключ и одним движением поднял лёгкую вуаль, подарив хозяйке номера поцелуй такой силы, что на секунду даже электрический свет смутился и притих.

Раздевать это многослойное произведение портных он благоразумно не стал. Недрогнувшей рукой он выдвинул ящичек туалетного столика, где уютно лежали изделия фирмы «Дюрекс», и быстрым жестом ссыпал большую часть этого сокровища в свой карман. В следующий миг он развернул нетерпеливо изнывающую хозяйку, нагнул её и, уперев ладошками с красивым тёмно-синим маникюром в столик, ловко взмахнул завесой её юбок, как парусом на попутном ветру, ей на голову.

— На вас напал самый дикий в мире абизян, мадам! Держитесь крепче! — прорычал Лёха голосом того самого страшного абизяна.

Глава 5 Джин-тоник, смокинг и перец из Обливалла

Начало декабря 1938 года. Отель «Австралия», самый центр Сиднея, Австралия.

Получасом позже раскрасневшаяся темноволосая молодая женщина, со взглядом сытой кошки, едва заметно поморщившись и придерживая рукой вуаль, осторожно присела на стул.

Ловко щёлкнув пальцами с достоинством хозяйки плантации, она велела дежурному Санта-Клаусу:

— Джин-тоник со льдом! Быстро.

Санта кивнул с выражением полного понимания — мол, гала-пати!

А в зал казино в этот самый момент вошёл сияющий, до неприличия довольный мистер О. Джаррит — человек, судя по его лицу, которому судьба аплодировала в догонку и стоя.

Он уверенно протянул распорядителю аккуратную карточку с золотым тиснением: Oliver Jarrett, Esquire.

С красивыми завитушками, как обычно сообщают о выигрыше в золотой лихорадке.

— Вы же откроете мне кредит! — произнёс он не вопросом, а непреложным фактом жизни.

— Несомненно, мистер Джаррет! — распорядитель расцвёл улыбкой. — Желаете отдельный счёт или привяжем к вашему текущему?

— Привяжите, — любезно согласился Лёха.

Через секунду перед ним оказалась стопка золотистых жетонов — таких ослепительных, что казалось, будто кто-то на миг включил в казино маленькое личное солнце специально для долго страдавшего мистера О. Джаррита.

Конец декабря 1938 года. Граница приличных кварталов Сиднея, Австралия.

Ранним утром один странного вида джентльмен в смокинге, слишком устало выглядящий для богача, огляделся подозрительно по сторонам — будто проверял, не следят ли за ним совесть, жена, полиция или местные бомжи, — и тихо растворился за мусорным двором, рядом с оцинкованными мусорными баками, что стояли на границе респектабельного Сиднея и того, куда приличные люди отправляли только свои грехи.

Вообще само по себе появление джентльмена в смокинге и пешком, в пять утра, в этом месте уже наводило на глубокие философские размышления. Но место привыкло и не такое видеть. Поэтому и на этот раз оно просто промолчало.

Минутой позже из-за мусорки показалось совсем другое лицо — в кепке, в помятом пиджаке, с приличных размеров пакетом в руках. Было видно: это ещё не нищета, но уже уверенная, достойная борьба с ней. Взгляд твёрдый, походка осторожная, а содержание пакета — явно компромат про вчерашнюю ночь.

Добравшись до своей съёмной норы, Лёха осторожно захлопнул дверь, сбросил одежду, упал на шаткую койку и, уткнувшись лицом в подушку, выдохнул:

— Извращенки озабоченные… Ваши мужики что, совсем на коров и овец перешли?.. Недо… от Луны до Солнца…

Он поёрзал, устроился удобнее, вспомнил акробатические подъёмы, перевороты, па и изгибы в чёрной и белой вариациях, что так усердно демонстрировались ему минувшей ночью… И счастливо, почти детски улыбнулся.

Через минуту Лёха спал богатырским, заслуженным сном честного человека.

Конец декабря 1938 года. Центральный телеграф Сиднея, Австралия.

Став богаче на двенадцать фунтов и три шиллинга — меньше, чем на рулетке в порту, хотя нашему герою почему-то грезились сразу сотни и сотни фунтов, — Лёха всё же решил считать себя человеком, который поднялся. Ну ладно… можно было записать в профит и прекрасный смокинг, и шикарные ботинки, и костюм Деда Мороза. Правда, куда всё это носить — загадка, достойная отдельной научной конференции.

Он снова облачился в свой поношенный костюм, который после смокинга казался формой дворника после бального платья, и важной поступью посетил центральную телеграфную контору. Телеграмма в Париж от скотовода в кепке вызвала оторопь за столом приёма. Но всё же ему оформили требуемый текст, взяли деньги, съев больше половины Лёхиных финансовых резервов.

— Приходите за ответом завтра или лучше послезавтра, — мрачно сообщила служащая усталым певучим голосом. — Сейчас в Париже ночь.

Лёха кивнул, как человек, который привык, что мир постоянно спит тогда, когда ему нужно.

На следующий день сияющая, подозрительно бодрая телеграфистка вручила ему длинную, чуть влажную от свежести бумажку.

На ней значилось на французском:

Destinataire parti. Veuillez indiquer l’adresse exacte.

(Получатель выбыл. Пожалуйста, укажите точный адрес.)

— Адресат выбыл, — вслух прочитал Лёха. — Ну да… конечно. Сам же инструктировал Гонсалеса перебираться в Лондон, а не сидеть под немцами. И адрес он должен был на центральном почтамте оставить в Париже…

Он замолчал, грустно глядя на телеграмму.

— Вот только как этого самого Парижа добраться, непонятно… — тихо добавил он, немного грустно размышляя и считая в уме свои оставшиеся шесть фунтов четыре шиллинга, которые таяли в перспективе быстрее, чем лёд в джин-тонике той симпатичной брюнетки.

Конец декабря 1938 года. Каморка «Папы Крало» в дешевом районе Сиднея, Австралия.

Следующая ночь пришлась на двадцать третье декабря — пятницу перед Рождественским сочельником. Лёха доиграл в кабаке до самого последнего клиента, основательно перекусил остатками чужих ужинов и вышел в ночь, где пахло морем, углём и деньгами, которые гуляют без правильных хозяев. Недалеко от портового казино он ещё днём присмотрел место, идеально подходящее для его в высшей степени противоправных и сомнительных планов.

Он бы не стал заниматься этой ерундой, но его планам недоставало сущей мелочи — при наличных четырёх фунтах ему нужно было пятьдесят.

— Четыре фунта не спасут отца русской демократии, — ему вспомнился Остап.

— Я бы взял частями, но мне надо сразу, — тут же отозвался внутренний голос.

— Что-то вы, товарищ Бендер, подозрительно активно лезете в мой мозг в этот вечер! Нехорошее это предзнаменование! — думал Лёха, молча обматывая черенок от лопаты полосой тёмной ткани, аккуратно, но крепко.

Потом он уверенно направил свои потрёпанные ботинки стиля «гавнодавы» в сторону порта. Пошлявшись по улицам, наш герой окончательно выбрал точку. Краса и гордость морской авиации Союза воровато оглянулся по сторонам, нырнул в тень мусорных баков, ящиков и какой-то ржавой дряни — и стал ждать. Ждать он умел.

Через час показалась колоритная парочка. Впереди гордо вышагивал долговязый парень в брезентовой куртке, слегка перекосившись под тяжестью сумки на плече. Следом пыхтела здоровенная горилла человеческого вида и возмущалась на весь переулок:

— Понабрали слабосильных идиотов. Ну и что, что ты двоюродный племянник самого хозяина. Сам до конторы дойти не можешь. Третий раз за ночь с тобой прусь.

Минут через пятнадцать парочка на рысях продефилировала обратно, быстро и без спеси.

Лёха посмотрел на звёзды. Они начали бледнеть, ночь осторожно сдавала позиции утру.

Через тридцать минут Лёха стоял в тени, прислонившись к кирпичной стене, раздумывая, не закончить ли ему охоту и не пойти купить ли к утру булку.

Курьер подпольного казино — долговязый парень с лицом, будто созданным для вечных извинений, — выскользнул в переулок, оглядываясь и прижимая к груди тканевую сумку. Судя по походке, там лежало не состояние — в прошлый раз он тащил её куда тяжелее.

Когда курьер поравнялся, Лёха мягко шагнул ему за спину и с короткого замаха аккуратно треснул тяжёлой палкой точно по центру кепки. Не ударил — внёс ясность в происходящее.

Парень осел на колени скорее от неожиданности, чем от боли, выдохнул что-то бесформенное и завалился на брусчатку. Лёха подхватил его за ноги, оттащил в темень между ящиками, проверил пульс — жив. Вытащив содержимое сумки и распихав его по карманам, он аккуратно сложил сумку и сунул её курьеру под голову, как подушку для временно выбывших.

После чего исчез за углом, как исчезают тени, которым пообещали яркое солнце.

Однако, пройдя буквально два квартала, наш прохиндей был остановлен резким, как выстрел, свистком. Справа к нему спешил типичный местный страж порядка — высокий, округлый в плечах и животе, весь как бы собранный из служебного усердия и прекрасного обеда. На голове сияла — нелепая шишкообразная каска, словно доставшаяся ему в качестве циркового реквизита от лондонских коллег. В его руке вертелась дубинка, которой он размахивал так, будто собирался дирижировать симфонию под названием «Куда, паршивец?».

Лёха, не сомневаясь ни секунды, развернулся и припустил что было сил. Гавнодавы на ногах тянули его назад, как два здоровенных якоря, и прибавить скорости никак не выходило. За спиной росли разъярённые вопли и периодически слышался звенящий свист, от которого казалось, в воздухе разливается азарт погони.

«Придурок! Так он сейчас весь квартал перебудит, — подумал Лёха, — и тогда меня толпой заловят».

Он резко свернул за угол — так резко, что собственная тень проскользила вперед и только потом, опомнившись, соединилась с хозяином. И когда разъярённый полисмен, с открытым ртом и свистком наперевес, пролетел мимо него, Лёха, собрав в кулак честную злобу трудящихся, отоварил своей палкой стража по шишкообразному шлему. А потом, для надёжности и из уважения к ремеслу, ещё разочек. И ещё разочек.

Полицейский закачался и рухнул на землю. Изо рта торчал шнурок от свистка, предательски темнеющий на утреннем воздухе.

— Проглотил, придурок! — заметил Лёха деловито. — Будем надеяться, не подавится.

Полисмен заворочался, что-то глухо и крайне нечленораздельно бормоча.

— Что-то у тебя, товарищ Кокс, входит в дурную привычку бить людей палкой по голове, — заметил внутренний голос, что обычно появляется после отвратительного развитияочередного блудняка и никогда — до.

Лёха вздохнул, будто соглашаясь с упрёком небесной канцелярии.

— Ничего не поделаешь, — ответил он ей мысленно. — Вино, карты и бабы, а теперь ещё и полисмэны — неприменно доведут до цугундера!

И Лёха, не испытывая педагогического интереса к дальнейшей фонетике местного стража порядка, вновь рванул вперёд, прижимаясь к тени домов и мысленно призывая удачу:

«Только не сегодня — без свидетелей и стимуляции палками по ребрам сочинения на тему — как я провел эту ночь».

В своей норе он пересчитал добычу и обескураженно хмыкнул. Двенадцать фунтов десять шиллингов. Очень прилично, но небогато. К Союзу ближе он не стал.

Если и была в этой авантюре мораль, то самая простая: экспроприация бывает тихой, быстрой и аккуратной, но удача — существо капризное и крайне несговорчивое.

Конец января 1939 года. Каморка «Папы Крало» в дешевом районе Сиднея, Австралия.

Вооружившись огрызком карандаша, обрывком бумаги и крайне приблизительными данными, Лёха сел подсчитывать примерную стоимость доставки собственной тушки в столь нежно любимый и желанный им Союз. Цифры выходили кривые, но понимание их порядка было ясным, как стакан мутной воды в австралийской пустыне.

Первый путь вёл во Владивосток. В целом Лёха даже склонялся именно к нему. Третьим классом до Гонконга, а там — шляться по пристаням, выглядывая прямой пароход до Владивостока. Говорили, что такие ходят — и советские, что было хуже. В ушах до сих пор всплывали замечательные перлы от «Ишопы». Или проклятых буржуев — что было лучше, но ходило реже.

Выходило фунтов пятьдесят, а то и все пятьдесят пять. Можно было попробовать наняться матросом на попутный пароход, но расписания у местных трампов отродясь не было и вместо Владивостока вполне можно было оказаться в каком-нибудь Шанхае, чего Лёхе категорически не хотелось. Схема была дикая, рискованная и откровенно не для слабонервных, зато дешёвая. Но во Владивостоке его ждали не только родная речь и флот. Там ещё сидел бдительный НКВД, точивший зубы на предателей Родины и просто тех, кто слишком долго смотрел не на ту сторону границы. Лёха вполне допускал, что сначала у него отобьют все лучшие органы, а уже потом невежливо поинтересуются: «Как, собственно, ты говоришь, тебя зовут, белогвардеец проклятый?».

А дальше отправят запрос в Москву. А скорее, и не отправят, если не поверят. Кто будет беспокоить Москву по поводу какого-то самозванца. С другой стороны, во Владивостоке был Кузнецов… а это слегка меняло баланс вероятностей в пользу выживания. В Лёхиных мечтах значилось ночью перелезть через борт, ловко миновать патрули НКВД и добраться до управления флота.

Второй путь вёл через Европу. Выбор был большой — Англия, Франция, Швеция, Норвегия, Прибалтика, Польша, Финляндия — любое советское посольство, куда занесёт его маршрут.

Как себе представлялось Лёхе, сильно пи***ть в посольстве его вряд-ли станут, а телеграммы по линиям НКВД, обороны и иностранных дел, должны были уйти в Москву одновременно и встретиться и где-то на одном и том же большом столе. А вот что решит вождь — это уже как в старом анекдоте про блондинку и миллион: вероятность найти его на улице ровно пятьдесят процентов. Либо расстреляют, либо выслушают необыкновенные приключения капитана Хренова. «А потом снова расстреляют!», — влезло излишне бдительное сознание.

Да, европейский путь был спокойнее и размереннее, но и раза в два дороже.

Лёха сложил бумажку, сунул её в карман и некоторое время смотрел в никуда, прикидывая. Пока денег не хватало даже на Владивосток.

И он пошёл заниматься тем, что умел делать лучше всего, — летать.

Начало февраля 1939 года. Частное лётное поле недалеко от Сиднея, Австралия.

Надо сказать, попытка поступить в школу военных лётчиков провалилась настолько звонко, что эхо ещё долго бегало по коридорам приёмной комиссии. За столом сидел меланхоличный военный с фуражкой величиной с аэродром и усами, которые будто бы сами просили занести их в бюджет обороны. Рассматривая Лёхины документы, не поднимая глаз, он произнёс:

— Паспорт есть, свидетельства гражданского пилота нет.

— Я умею летать, направьте на проверку! — влез обрадованный Хренов.

— Свидетельства гражданского пилота нет, — чуть более раздражённо продолжил перечислять чиновник от авиации. — Рекомендаций от мэрии нет, от церкви нет, попечителей нет. Ваш номер тысяча двести тридцать пятый в списке на сто двадцать мест. Мой вам совет один: получите лицензию гражданского пилота и приходите потом записываться в лётный резерв.

Но… курсы стоили те же сорок фунтов, которых у Лёхи не было. И он устроился рабочим на маленький учебный аэродром.

Рассмотрев развешанные по стене офиса фото, где молодой парень стоял рядом с разными этажерками Первой Мировой, он поинтересовался, кто это, и выслушал рассказ на сорок минут про весь боевой путь Сэма Таккера, грозы германских цеппелинов и фоккеров. Четверо сбитых! И получил работу.

Деньги выходили не то чтобы совсем смешные, но он подружился с Сэмом Таккером, владельцем авиашколы, и строил планы, как получить свидетельство гражданского пилота безвозмездно. То есть даром.

С утра Лёха разгружал бочки с бензином, таскал подкатные тележки, ящики с инструментами, заправлял самолёты, чинил порванный перкаль, которого хватало — всё то, что на маленьких аэродромах называют одним словом: «работа».

Однажды к обеду на аэродроме появился автомобиль таких размеров, будто задумывался как сельскохозяйственный амбар на колёсах, а в итоге стал чем-то средним между крейсером и бродячим цирком. Завидев чудовище, всё аэродромное начальство забегало, заулыбалось и даже стало слегка подпрыгивать — будто их внезапно назначили наследниками богатой тётушки.

Из монструозного кузова выбрался поджарый дед невысокого роста. Крепкий, обветренный, слегка пыльный, со шляпой, которую могли носить только люди, уверенные, что земля вращается вокруг них.

Начальство в тот же миг рассыпалось в поздравлениях, поклонах и прочих телодвижениях, которыми обычно приветствуют людей, имеющих власть или деньги. Делегация торжественно увела гостя в офис.

— Баба с возу — кобыле легче, — подумал Лёха, стоя с канистрой над верхним крылом Avro 504 и продолжая заправлять самолёт.

— Откуда ты, сынок? — внезапно раздалось у него прямо под задницей.

— Из Куннунурры… — повторил Лёха, уже думая, что надо бы помолчать.

Утренний босс, прибывший на мастодонте, похожий на фермера, только слезшего с лошади, застыл с поднятым вверх лицом.

И вдруг издал звук, одновременно выражающий радость, изумление и неверие в свершившееся.

В общем — крик пнутого в задницу ишака.

— Куннунурра⁈ Сынок, родной, да что ж ты сразу не сказал⁈

И, подлетев к спрыгнувшему Лёхе, он обхватил его своими крепкими руками вместе с канистрой и полез целоваться — как человек, встретивший брата по крови в пустыне.

— И эти туда же, — в ужасе подумал Лёха, стараясь увернуться и не пролить бензин.

Фермер хлопнул по плечу так, что Лёху аж обдало бензинчиком из канистры, и вся сонливость резко стала испаряться.

— Я же из-под Облевалла! — гаркнул он прямо в лицо Лёхе. — Всего-то двести километров от Куннунурры! Вы ж к нам на ярмарку ездили! Конечно ездили! Кто ж к нам не ездил! У нас весь Север лучших быков показывает! Лучших во всем округе!

Затем он говорил про тамошний скот, который не слушается всяких мудаков; про засуху, которая слушается ещё хуже; про вздорожавшие корма, отсутствие дорог, прошлогодний урожай, соседей-идиотов, дождевые тучи, которые «сами приходят на мои земли по дуге, прикинь!», и про то, что и в Куннунурре «люди хоть честные! А вот здесь…»

Он говорил, не ожидая ответа. Собственно, Лёха и не пытался что-то вставить.

Потом фермер наконец перевёл дух, грохнул ладонью по плечу Лёхи снова, так что у того внутри переставились органы, и спросил:

— Что ты тут? Учишься на этого, которые летают!

— Нет пока. Работаю. Денег зарабатываю на учёбу, — устало сказал Лёха. — Пока не до полётов.

Фермер замер. Потом злобно оглядел собравшихся. И над полем разнёсся рёв. Казалось, откуда в таком некрупном и поджаром теле берутся такие децибелы!

— Мистер Таккер! Я, как член попечительского совета города, спонсирую вашу школу! Третий год подряд! А моему родственнику не нашлось стипендии! Это как понимать⁈ С этого момента, немедленно! Я говорю всем: немедленно зачислить этого…

— Кокса! — ловко подсказал ему владелец лётной школы.

— Точно! Кокс! Я сразу вижу — наше лицо! Сын старика Хэнка! Хороший был ковбой, жаль, пьяный упал в навоз и отъехал в свой лучший лошадиный мир. Кокса зачислить на персональную стипендию! Немедленно!

И тут до Лёхи дошло простое местное правило: для австралийца двести километров — это не расстояние. Это как ему в булочную за хлебом сбегать с утра.

Через полчаса он уже был вписан в список учеников школы лётчиков, и рядом красовалась крупная надпись:

Scholarship Provided by Coltman Sons — For a Fellow Northerner.

(Стипендия предоставлена «Кольтман и сыновья» — для северянина, нашего земляка.)

Глава 6 Алюминиевый пропуск в Европу

Середина февраля 1939 года. Маленький учебный аэродром под Сиднеем.

Лёха действительно делал вид, что учится как все. Специально запаздывал с газом, чуть «проваливался» на выравнивании, пару раз заваливал заход так, что инструктор раздражённо цокал языком. Ошибки были мелкие, безопасные, но заметные. Ровно такие, какие и должен делать человек, который только начинает доверять машине. Выделяться было опаснее, чем косячить.

Таккер всё равно смотрел на него слишком внимательно. Не столько учил — скорее присматривался. Иногда задерживал взгляд на руках, на работе ног. И однажды, уже после очередного вылета на круг, сказал спокойно, без нажима, будто между прочим:

— Ты, Кокс, ты делаешь все правильно, но я специально это пропустил и не объяснял. Либо ты уже умеешь летать, либо у тебя стальные нервы и тебе не место в авиации.

Лёха тогда ничего не ответил. Ни оправданий, ни шуток. Просто улыбнулся и развел руками.

Через несколько дней Таккеру приспичило слетать на отдалённую метеостанцию в глубине континента. Забросить почту, комплект мелких запчастей и мешок с продуктами. Летели на новеньком Tiger Moth — гордости школы. Два места, два человека, почта, ящичек и мешок, притянутые ремнями за спинкой заднего сиденья.

Пустыня тянулась под крыльями бесконечной ржавой шкурой. Посадочная площадка у станции была просто выровненным пятном среди пыли. Они сели легко, без скачков, мотор ещё остывал, когда метеоролог в выцветшей рубахе и широкополой шляпе, принял почту и поблагодарил за деликатесы. Формальности заняли несколько минут. И Таккер жестом позвал Лёху присесть в тень от крыла.

Он снял шлем, стряхнул пыль с рукавов и прикурил. Лёха стал пассивным курильщиком. Некоторое время они молча смотрел на пустоту вокруг.

— Кокс, давай честно. Парень ты нормальный. На обратном пути ты покажешь мне всё, что умеешь. Если не разобьёмся, я оформлю тебе лицензию от предыдущего потока и, может быть, возьму к себе помощником. Или учись ещё шесть месяцев со всеми.

Позже, обернувшись в кабине, Лёха попросил Таккера затянуть плечевые ремни потуже.

Тот усмехнулся:

— Мы и поясной то обычно не пристёгиваем.

Лёха посмотрел на него спокойно, без улыбки.

— Если я вернусь без инструктора, меня посадят. Я не могу себе это сейчас позволить.

Инструктор расхохотался, но демонстративно всё же набросил и подтянул плечевые ремни.

Обратный взлёт вышел обычным. Лёха повёл машину спокойно в набор высоты, как и прежде. Инструктор расслабился, даже демонстративно положил руки в перчатках на борта кабины.

Набрав около километра — три тысячи футов, извращенцы поганые! — Лёха начал.

Дал полный газ и ввёл самолёт в горку так, что пустыня ушла вниз стеной. На вершине шустро дал педаль и самолет крутанулся вокруг мотора — ранверсман вышел чисто и самолетик заскользил вниз. Отдав штурвал Лёха подразогнал аппарат и энергично потянул штурвал на себя, заставляя самолет войти в мёртвую петлю — плотную, с аккуратным зависанием в верхней точке. Движок обиженно зачихал, все таки отсутствие бензонасоса не лучших выбор для фигур пилотажа.

Лёха вывел машину в горизонт, дал мотору успокоиться и ушел в правый боевой вираж, глубокий, с без потери высоты и далее с мгновенным перекладыванием в левый. Потом снова горка. Tiger Moth возмущённо ругался на происходящее, и стонал, как живой. Снова правый вираж, левый и пара разносторонних бочек подряд.

И только тогда Лёха убрал газ, снова вернув машину в учебно-спокойный режим.

Он вдруг ясно понял, как соскучился по нормальному полёту. Не по влётам и посадкам, не по учебным заданиям, а по настоящей работе с небом, когда самолёт не средство, а продолжение тела.

Посадку он сделал демонстративно аккуратную, хотя и не рекомендуемую ученикам — на три точки.

Инструктор выбрался из кабины медленно, даже вальяжно. Махнул Лёхе, и отвёл его далеко в сторону. Снова достал сигареты. Прикуривал он долго и руки у него заметно дрожали.

— Ну и чего военный лётчик делает в моей авиашколе? — пыхнув дымом спросил Таккер.

— Лицензию гражданского пилота получает, — улыбнулся Лёха, став капитаном Очевидность.

Таккер задумался, переодически затягиваясь сигаретой.

— Доброволец из Китая? — в умении делать выводы лётчику Первой Мировой было не отказать.

Лёха молча кивнул.

— На чём летал?

— На американцах, на Кёртиссах, Пэ — тридцать шестых.

— Макаки сбитые есть?

— Двое сбитых! — Гордо произнес Лёха, решив опустить излишние подробности как по количеству, так и по способу исполнения этого действия, но и разочаровывать Таккера было нельзя.

Инструктор долго пускал дым, не глядя на него.

— А чего всё таки тут ошиваешься?

— Сбили над морем. Торговцы меня выловили, подогрели, обобрали. Еле сюда добрался, ни документов, ни денег, ни вариантов. Тут же это теперь наёмничеством считается, чёрная метка. Не возьмут никуда.

Инструктор хмыкнул криво.

— Ладно, Кокс. Ты парень нормальный, наш, лётчик. Тут тебе не место. Ты поубиваешь всех учеников быстрее, чем их научат держаться в воздухе. — Таккер коротко усмехнулся. — Я тебе помогу. Свидетельство получишь завтра и прошлым годом. Есть у меня пара пустых строчек в прошлых группах.

Потом посмотрел на него оценивающе:

— Скажи, а как ты делаешь… и про япошек, про самолеты у макак расскажи!

На тридцать минут двое человек в лётных комбинезонах двадцати пяти и сорока восьми лет превратились в мальчишек. Крича, выделывая странные жесты руками, изображая ими самолеты, они ходили друг за другом, изображая атаки, уходы, пикирование и стрельбу.

— На бар проставиться у тебя хватит? Я позвоню на центральный аэродром. Там в одной авиакомпании у меня приятель работает, попрошу помочь пристроить тебя.

Лёха впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему.

— На бар хватит. На остальное нет.

Инструктор хлопнул его по плечу:

— Значит, начнём с бара!

Конец мая 1939 года. Центральный аэродром Маскот под Сиднеем.

Март тысяча девятьсот тридцать девятого года выдался в Сиднее на редкость ясным и подозрительно удачливым. Лёху вызвали в контору. Контора, впрочем, громко называлась «головным офисом авиакомпании», а на деле представляла собой малюсенькую комнатку в одноэтажном дощатом здании при центральном аэродроме, где сквозняки работали исправнее бухгалтерии. На двери висела табличка Southern Royal Air Freight — гордое имя для фирмы, которая бралась перевезти всё, от почтовых мешков, золотых слитков до мёртвых осликов, лишь бы платили вперёд.

— Ну что, Кокс! Мы рады тебя обрадовать! — глава компании, мистер Брейнаут, человек ростом с табуретку и с улыбкой шире собственной груди, вылез из своего крошечного закутка и с видимым удовольствием в прыжке пожал Лёхе руку. — Премируем тебя поездкой… в Париж!

У Лёхи едва не отвалилась челюсть. Он уже три месяца пахал пилотом в этой помойке и не ожидал добра.

Друг Таккера, очень добродушный тип из Qantas, полдня носился по кабинетам с Лёхинами бумагами, как запоздалый Санта, вернулся, расстроенно почесал лысину и устало объявил:

— Сынок… вход в Квонтас для тебя пока закрыт и я не могу тут ничего поделать. Я понимаю, что ты хорошо летаешь, но бумаги…

Он тяжело вздохнул, будто только что похоронил надежду, и добавил:

— Но за тебя просил Сэм Таккер и вот что, я тебе скажу. Есть тут одна контора. Пилоты им нужны всегда.

— Звучит обнадёживающе.

— Не спеши радоваться, — усмехнулся он. — Нужны они им потому, что долго там никто не задерживается. Люди уходят, самолёты остаются. Иногда наоборот.

Он хлопнул Лёху по плечу.

— Я им сейчас позвоню, они нам должны тут кое-чего. Возьмут то тебя без вопросов, но за деньги бейся сам, как лев. Платят они вечно с задержками и всякими подтасовками. Но думаю, ты продержишься, парень крепкий, и судьба тебя любит…

Так Лёха и оказался в летающей подтираловке под название «Южный Рояль», компании, которая хваталась за самые сомнительные рейсы, но с заказчиков драла денег много и исправно, а персоналу недоплачивала с той же регулярностью. Их пара старых транспортных Юнкерсов — надо сказать, во вполне в приличном состоянии — носились по самым отстойным помойкам австралийского неба. Они стоически терпели пыль, грязь и полосы, больше похожие на следы от прыжков кенгуру, чем на аэродромы. Лёхе же они больше всего напоминали железные табуретки с крыльями, которые сделали из дюраля и заставили возить почту.

И тут вдруг — Париж. Париж!

— С хрена ли! — едва не вырвалось у него вслух.

Выяснилось всё до обидного просто. Мистер Брейнаут, глава и главный махинатор компании, подрядился забрать с прииска под Броукен-Хиллом несколько десятков килограммов технического серебряного порошка и срочно доставить его во Францию. Видимо во всей честной Австралии на идиотов больше кандидатов не нашлось.

Получателем значилась французская электротехническая фирма Avions Pipolet.

И куда мы с этими Авьон Пиполетами приедем, подумал Лёха. Пароходом якобы было долго, а время во Франции стоило дороже серебра. «Южно-Рояльская» планировала сама доставить груз в Дарвин, а дальше — отправить его по линии Qantas Empire Airways с сопровождающим. Вот этим сопровождающим и осчастливился стать Лёха.

В тот же вечер он вышел к самолёту, на котором ещё вчера носился по удалённым пастбищам и иным, совершенно диким местам. Лёха погладил холодный фюзеляж, посмотрел на грязноватое стекло кабины и усмехнулся. Судьба, как выяснялось, любила дешёвые авиакомпании не меньше, чем хорошие повороты.

И вот теперь Лёха, вместе с небольшим алюминиевым дипломатом на десять килограммов, внезапно оказывался на пути к Европе.

Конец мая 1939 года. Аэродром рядом с рудником Броукен-Хиле.

В Броукен-Хиле их встретили прямо на лётном поле — что здесь считалось примерно так же нормальным, как кенгуру стоять в очереди в банк. Лёха не успели даже поздороваться, как по трапу поднялся серьёзный человек в форме рудника, просил паспорт и изучил его так, словно изобрел рентген.

Груз оказался небольшим новомодным алюминиевым чемоданом — блестящим, мечта банковского клерка, с двумя замками затянутыми металлическими шнурками, плотно зажатыми свинцовыми пломбами.

— Осмотрите пломбы и распишитесь, — велели ему.

Лёха расписался во всём, что подсовывали: в накладной, в декларации, в инвойсе, в журнале, и, кажется, даже оставил автограф лично в блокноте контролёра.

Документальный пакет был увесист — инвойс на 195 фунтов, куча разрешений на транзит, таможенная бумага: технический серебряный порошок 99.9% . Лёха почесал затылок:

— Странно… билет на Qantas стоит дороже всего груза.

— Тестовая партия! — бодро заявил чиновник от шахтеров. — За огромный контракт боремся. Сейчас время — дороже серебра.

Ему даже выдали деньги на дорогу — десять фунтов — и предписание доставить чемодан в Марсель и сдать на заводе компании вьон Пиполет.

Один момент покоробил нашего Лёху: отправителем значилась не рудник, а какая-то Pipez Entire Limited.

— М-да… я бы с такой фирмой ничего не стал бы подписывать, — подумал Лёха. Но промолчал. Чемодан был его билетом домой.

Перелёт до Дарвина вышел лягушачьей чередой прыжков: два часа полета, посадка, заправка, сэндвич, опять в воздух.

И спустя двенадцать часов после рудника Лёха снова стоял в Дарвине — там, где и началась его австралийская эпопея.

Конец мая 1939 года. Летающая лодка Short S.23 Empire, гидропорт города Дарвин.

Лёха протиснулся в салон летающей лодки, пригнувшись так, будто входил не в самолёт, а в чулан, где хранят ненужные вещи. Потолок давил, как и вся обстановка — дорогая, холёная и непривычная.

Салон напоминал вагон первого класса, которому кто-то приделал крылья. Широкие голубые кресла парами стояли у иллюминаторов, между ними — небольшие лакированные столики с серебристыми пепельницами. Пахло кофе, хорошим одеколоном кого-то из пассажиров и его родным самолётный запахом — смесь бензина, масла и выхлопа двигателей. Стюард проводил Лёху к его месту. На табличке около окна, значилось: Mr. A. Сox.

Человек в кресле у прохода поднял голову в точности в момент, когда Лёха пытался запихнуть свой чемоданом на багажную полку и Лёха едва не снёс ему голову своим металлическим сундуком. Лёха почувствовал себя бегемотом на премьере в оперетте.

У незнакомца был тонкий нос, чрезвычайно мобильная улыбка и глаза, в которых читалось то ли любопытство, то ли профессиональная навязчивость.

Он привстал, освобождая проход к окну.

— Пожалуйста, сэр, проходите, — сказал он слишком дружелюбно для человека, которого Лёха видел впервые в жизни.

Лёха улыбнулся, насколько получилось искренне.

— Спасибо, конечно.

И всё же взгляд его то и дело возвращался к тому типу. На табличке его билета, вставленной в рамку у кресла, значилось: Mr. A. Fox.

Фокс заулыбался так, будто всю жизнь ждал именно этого момента, и протянул руку:

— Давайте знакомиться! Нам все же больше недели вместе болтаться в этой консервной банке! Александр Фокс! Сотрудник Барклайс Банк Австралия. Ха-ха-ха! — он ткнул пальцем в табличку над креслом. — Прочитал вашу фамилию… Кокс! В этой авиакомпании большие шутники — посадить нас рядом!

Он рассмеялся громко, сердечно и может быть слишком долго. Потом он разговорился сам с собой. Он летит, видите ли, в Лондон, в головной офис банка; совещание, инспекция, отчёты, «всё это вам не интересно, мистер Кокс, конечно, но обязанности, обязанности…»

Он болтал о погоде в Лондоне, о качестве кофе в Сингапуре, о том, что имперские летающие лодки — лучшая штука после швейцарских часов.

И периодически бросал короткие, почти незаметные взгляды наверх, туда, где над их головами мирно покачивался Лёхин алюминиевый чемоданчик. Взгляды были быстрыми и цепкими. Человека, который делает вид, что смотрит на пейзаж, а на самом деле считает овец в чужом загоне.

Лёха, уставший от нервотрёпки последних дней, несколько расслабился и посмеялся про себя:

— Ну конечно. Фокс и Кокс. Судьба решила меня снова разыграть…

И самолёт качнулся, на волне, будто соглашаясь.

Конец мая 1939 года. Летающая лодка Short S.23 Empire, Дарвин — Александрия.

Летающая лодка мягко оттолкнулась от понтона, загудела моторами, как деловая пчела, и побежала по воде — сначала робко, будто проверяя, не передумал ли кто.

В салоне всё задрожало: столики, пепельницы, даже мысли в головах пассажиров. Вода под Лёхиными ногами шипела и хлопала, как огромная мокрая простыня, которую кто-то пытался вытрясти.

Лёха почувствовал, как корпус лодки начинает стучать ритмичнее — будто под ними завёлся невидимый джаз-бэнд. Мадам через ряд крепче сжала перчатки, англичанин привстал в кресле, а Фокс расплылся в улыбке человека, который делает вид, что летает ежедневно, хотя внутри у него, наверняка, тоже всё плескалось и тряслось.

Разбег становился всё быстрее; нос лодки задрался, вода перестала бить, и вдруг — лёгкий толчок, почти поцелуй воздуха.

Салон выровнялся, дрожь ушла, звук стал выше и чище.

И правда — они уже поднимались, оставляя внизу сверкающую дорожку, которую поспешно стирали волны.

Дальше у Лёхи начался очередной день сурка размером с неделю. Подъём затемно, взлёт около четырех-пяти, две–три посадки, когда летающая лодка скакала по волнам так, будто пыталась сбросить с себя всех греховных пассажиров, и вечер в каком-нибудь приличном отеле, куда всех свозили чуть живыми, но улыбающимися.

Самый приятный в данном путешествии было то, что наливали почти без ограничений, кормили и даже была специальная курительная комната.

За это время он сроднился с Фоксом и пожилой парой через проход, методистским священником позади, австралийским бизнесменом от скотоводства и парой чиновников, образовав почти образцовую семью.

Мелкие заправочные станции Лёха перестал запоминать уже на вторые сутки — одни мокрые понтоны со шлангами и азиатскими заправщиками сливались с другими. А ночёвки в более крупных городах шли нескончаемой цепочкой: Сурабая, Сингапур, Бангкок, Калькутта, Карачи, Басра…

И тут с Лёхой случилась незапланированная ночёвка в Александрии.

При посадке самолёт скакал по волнам как проклятый, и Лёха, вцепившись в подлокотники, крепко сжал зубы и тыл, думая:

— Морской лётчик Хренов, герой флота… который на гидросамолётах-то ни разу не летал. Какие отважные всё-таки это люди, настоящие морские лётчики…

Он, конечно, разговорился с пилотами, облазил всю лодку, посидел в кресле второго… но вот так — мчаться по волне на бешеной табуретке, надеясь, что вода сегодня будет мягче бетона — нет уж, увольте.

Вода хлестнула по иллюминатору, корпус вздрогнул ещё раз, будто возражая, лодка замедлилась, и качаясь на волне, порулила к месту стоянки.

Стюард вышел в проход с выражением вселенского сочувствия пассажирам и объявил:

— Господа пассажиры, по метеоусловиям дальнейший полёт невозможен. Средиземное море сегодня штормит. До Афин сегодня не вылетаем, останавливаемся на ночёвку в Александрии. Просьба забрать ручной багаж и пройти, катер вас ожидает.

Пассажиры загудели.

Фокс стал самим одним большим радостным шаром:

— Вот и славно. Если судьба не знает, куда меня девать, она высаживает меня в Египте!

Лёха посмотрел на восторженного банковского гения, покачал головой, захватил чемоданчик, свой походный саквояж и вышел в жару Александрии, чувствуя, что этот пункт маршрута явно хочет сказать ему что-то особенное.

Глава 7 Фокс, Кокс и Аурум 99.99%

Начало июня 1939 года. South Western Hotel, около порта Александрии.

Лёха довольно быстро осознал, что этот гостиничный сейф, как и его предыдущие коллеги, был хорош для документов и кошельков, но не для чемодана, который сам по себе мог бы служить сейфом. Дипломат в отверстие не лез, да и по весу был сродни младенцу-недоноску, обшитому дюралем. Поэтому Лёха, не мудрствуя, погрохотал купленной в Сиднее цепью, щёлкнул американским замком — за который отдал маленькое состояние и до сих пор вздрагивал, вспоминая — и приковал чемодан к монструозной железной раме кровати. Конструкция получилась скорее тюремной, чем гостиничной, но в этом была простая красота советской инженерной мысли.

Он настроил самодельный сторожок из спиз***ной сигнальной ракеты, пружинки и тумблера от списанного самолета, работающих на разрыв.

— Эх! Гранату бы сюда, Ф-1! — размечтался милитарист Хренов.

И, посвистывая, он отправился на ужин.

Входившее в меню египетское пиво сильно напоминало разведённую ослиную мочу, горячее несли что-то неизмеримо долго, и наш герой оставил надежду на удовольствие. Половина путешественников пропускала ужин. Сидя на открытой террасе, наслаждаясь вечерним бризом и прохладой, он заказал бокал вина и посматривал на окна своего номера на втором этаже, размышляя, что и он гастрономические подвиги на ночь сегодня совершать не станет.

И тут что-то отдалённо хлопнуло за стёклами его номера. Лёху аж подбросило. Сигналка сработала! Возвращался он в номер почти бегом — ровно до того момента, как увидел полоску света под дверью.

Рука сама легла на ключ, который в его кулаке превратился в подобие кастета. Лёха, тихо, как кот, подкрадывающийся к хозяйскому куску мяса, повернул ручку и приоткрыл дверь.

Картина оказалась достойной полотна импрессионистов. Ослеплённый мистер Фокс стоял на коленях у кровати, как благочестивый прихожанин, только вместо молитвы он деловито потрошил Лёхин чемодан. Замки сорваны, половинки раскрыты, будто устали держать тайну, маленькие мешочки разбросаны по полу, а сам Фокс пытался проморгаться.

Лёха мягко кашлянул.

— Бог помощь! Нашли чего-нибудь? — поинтересовался он голосом вежливого дворецкого, который только что наступил себе на яйца.

Фокс дёрнулся так, будто его в задницу укусил скорпион.

— Ты же на ужине…

— Ага. Уже наелся, — сказал Лёха и, не теряя времени, двинул ему резким ударом ноги в голову.

Звук был характерный — будто зубами захлопнули крышку пианино. Фокс повалился на бок. Лёха, чтобы не оставлять вопросов без ответов, добавил ещё пару аккуратных, но убедительных аргументов.

Через две минуты мистер Фокс сидел на стуле, привязанный полосами из простыни так тщательно, что любой японский палач позавидовал бы. Обшарив карманы гостя, Лёха вылил на голову своего попутчика воды.

Глаза Фокса прояснились — ровно настолько, чтобы в них возникло чувство глубокого сожаления о существовании Лёхи.

— Мой банковский друг, слушай внимательно. Сейчас я выну кляп. Если пикнешь без разрешения — огребёшь совком, — спокойно сказал Лёха и продемонстрировал каминный совок, заботливо обмотанный всё той же простынёй.

— Понял? Кивни.

Фокс кивнул, изображая понимание.

— Хорошо. Кто ты и зачем тут? Только не начинай сказки про беса попутавшего, — предупредил Лёха. — Вон кусачки валяются. Убедительно, правда?

Фокс раскрыл рот — и попытался заорать.

Вероятно, с другим пассажиром это бы сработало. Но Лёха был знаком с японцами, чекистами и политруками. Кляп в виде носков самого товарища Фокса вернулся в его рот мгновенно. Следом мистер Фокс завёл близкое знакомство каминным совком. Трижды. И каждый раз он подпрыгивал сидя, душевно выгибался, пучил глаза, видимо пытаясь показать нашему герою, что степень его готовности продолжить знакомство всё время увеличивается.

— Врать нехорошо, понимаешь? Очень вредно для здоровья. Теперь понял? — уточнил Лёха.

Фокс, яростно глядя одним глазом, коротко кивнул.

Вроде бы разговор наконец мог начаться.

Но Советская Армия учила своих бойцов, ходивших на выходы в далёкие душманские провинции: пока оппонент не гадит под себя, не трясётся и всеми силами не желает излить тебе душу — значит, вы пока не готовы слиться в правдивом экстазе.

Лёха раскурил сигарету… не будем утомлять читателя описанием оздоровительных процедур для сознания мистера Фокса, занявших ещё около десяти минут.

Фокс мелко трясся, пытался подвывать несмотря на кляп, поверх кальсонов расплывалось жёлтое пятно, да и пахло в комнате так себе.

И после этого Фокс заговорил.

Фокс, пошатываясь под тяжестью собственного раскаяния, рассказывал быстро, запинаясь и захлёбываясь, будто боясь, что Лёха перестанет его слушать.

Что лежит в мешочках — он не знал, но знал, что серебром там и не пахло. Ему дали задание прокатиться рядом с курьером и неотрывно следить, чтобы чемоданчик доехал до Франции. Там курьера и чемоданчик должны были встретить в Марселе. Самая опасная часть маршрута была в Афинах, Бриндизи и Риме. Во Франции курьера должны были встретить сразу после таможни, которая почему-то у его начальства не вызывала особого беспокойства.

Поэтому авиакомпанию Лёхи наняли в тёмную, пообещав хорошие барыши, мол, груз серебра, стоимостью всего-то на двести фунтов, идёт в Париж, нужен надёжный сопровождающий.

А Фокс, человек предприимчивый, решил рискнуть тут, на незапланированной остановке в Александрии. Он планировал просто изъять мешочки, сунуть взамен похожие по весу мешки с песком, аккуратно затянуть металлические струны, поставить пломбы — вон же они на полу валяются, рядом с пломбировщиком, всё приготовлено.

— И всё бы сошлось, мистер Кокс, всё бы сошлось, — шептал он тихо, валяясь на полу, словно оправдывался перед жизнью.

Лёха посмотрел на него и подумал, что судьба иногда сама пишет лучшие фельетоны — только делает это без предупреждения и авторского права на правку.

Мистера Фокса он с трудом дотащил до его же номера — соседнего, как выяснилось. Уложил вместе со стулом поперёк кровати, аккуратно, почти нежно, и даже накрыл одеялом.

— Ничего, утром найдёт тебя горничная. Надеюсь, порадуется, — пробормотал Лёха, закрывая дверь и вешая табличку Do not disturb.

Начало июня 1939 года. Cecil Hotel, около центра Александрии.

Лёха сдал билет в городе. Кассир посмотрел на него так, будто Лёха только что попросил вернуть всё вывезенное британцами из колоний за столетие, но всё же вернул часть денег — целых двадцать пять фунтов.

— Жлобы! Из ста девяносто пяти-то фунтов за билет! — подвёл Лёха итог характерной черте этой нации.

Остальное ушло на часть маршрута, которую Лёха пролетел, и в какие-то таинственные «аэропортовые сборы» и «приведение полосы в порядок».

— На выпрямление волн и успокоение ветра? — поинтересовался у служителя Лёха. Тот гордо сохранил молчание.

Он устроился в отеле в центре Александрии, города, где британские фуражки росли гуще пальм, ожидая завершения эпопеи золотом и нужного парохода.

Лёха присел к столу, развернул один из мешочков и осторожно высыпал чуть-чуть содержимого на белую бумагу, постеленную поверх гостиничной тарелки, которая по недоразумению считалась фарфором. Порошок лёг ровным, плотным холмиком — тяжёлым, будто сам выбирал, где именно ему лежать.

Он пригладил крупинки ножом. Те не серели, не тускнели, не отдавали холодом, как серебро. Цвет был жёлто-зелёный, матовый и густой.

Лёха наклонился, присмотрелся ближе.

— Техническое серебро… ага, щас, — пробормотал он. — Если это серебро, то я китайская балерина.

Он повернул тарелку — порошок медленно, тяжеловесно съехал в край.

Он видел несколько раз в прошлой жизни техническое золото, и память сказала тихо, но уверенно:

— Это оно! Техническое золото.

Лёха сел обратно и стал внимательно разглядывать маркировку, прицепленную к каждому двухсот пятидесяти граммовому, тяжёлому, но всё равно маленькому мешочку.

Assay: 999.5 AU POWDER METALLICUM

Weight: e. g. Nett 250g

Consignment No.: BH–A/1939–11

— Теперь ты точно знаешь, куда меня втравили, — сказал он тарелке.

Он собрал порошок обратно в мешочек, тщательно завязав.

Средина июня 1939 года. Cecil Hotel, около центра Александрии.

Лёха застрял в Александрии ровно настолько, насколько занимала арифметика судьбы. Сорок шёлковых мешочков по четверти килограмма превращались в деньги неохотно, по два–три в день — наверное, можно было бы рискнуть и превратить в наличность больше и быстрее, но можно было и нарваться. Египетские ювелиры были людьми степенными: они не спешили, не удивлялись, только щурились на свет через монокль, взвешивали, проверяли, вздыхали и платили. Египетские фунты стали скапливаться с ужасающей быстротой. Лёха носился и менял их на английские фунты стерлингов, но всё равно пока проигрывал в этой борьбе.

В британском Barclays к нему отнеслись с уважением, каким обычно награждают клиентов, у которых в руках пакет с чем-то подозрительно тяжёлым, но явно интересным и выгодным. Лёха обменял египетские фантики, открыл счёт, получил добротную синюю книжицу — три сотни — на стерлинги. Остаток, тоже внушительный, остался в местной валюте и грел карман, словно горячий кирпич надежды.

— Приятно иметь деньги в стране, где тебя никто не ищет, — сказал он кассиру, который так и не понял комплимента, но вежливо кивнул.

Через две недели Лёха познакомился с местной еврейской мафией и быстро стал обладателем необходимой суммы, которая на секунду заставила бы его родного политрука умереть от зависти и тут же воскреснуть, чтобы выдать Лёхе ещё один выговор.

Лёха завис перед расписанием Империал Аэрвэйз. Маршрут словно издевался над ним: Афины — греческие фашисты, Бриндизи — итальянские фашисты, Рим — рассадник фашистов, хоть и с архитектурой. Лёха был не трусом, но австралийские паспорта, как он знал, фашисты любили брать в руки только для того, чтобы начать задавать подробные вопросы. А уж если кто его узнает… испанское турне тут же превращалось в прощальный вояж.

Прикинув шансы, он решил, что и так уже застрял в пути почти на девять месяцев, чёрт с самолётами, корабль — вот что нужно человеку, который ценит собственную целую и непробитую голову.

Французский пароход подходил идеально. Франция была ближайшей страной, где стояло советское посольство, а у посольства — надежда, что в него не станут стрелять на входе.

Лёха купил билет, прихватил саквояж, который теперь весил как младший брат сильно похудевшего бегемота, и направился на причал.

— Париж, мой дорогостоящий друг, — продекларировал он себе, — я иду к тебе!

Конец июня 1939 года. Лайнер Mariette Pasha, компании Messageries Maritimes, Александрия — Пирей — Марсель.

Можно было подождать ещё две недели и загрузиться на флагманский лайнер Messageries Maritimes в богатый первый класс или же, не выпендриваться и купить билет во второй класс более простого корабля — Мариетты Паши. После всех махинаций Лёхин капитал вырос аж до тысячи пятисот пятидесяти пяти фунтов. Сумма, конечно, не королевская, но таким богатым он себя не чувствовал очень давно, со времён Картахены.

На французский пароход он взошёл без особой торжественности, но с видом человека, который знает, что жизнь вот-вот начнёт налаживаться. Лёха купил себе крошечную каюту второго класса — зато одноместную и с настоящим иллюминатором. И это окно в мир сияло для него не хуже любого бриллианта.

Стюард во фраке, поглаживая усы, взял его билет.

— Deuxième classe, monsieur. Ваша каюта — C-12. У вас есть даже иллюминатор… правда небольшой.

— Небольшой — это даже хорошо, — улыбнулся Лёха и полез наверх по трапу.

Каюта оказалась настолько узкой, что руки раскинуть в стороны можно было только от двери к окну. Узкая койка, умывальник, шкафчик для одежды, небольшой столик. И — гордость судоходной компании — настоящий иллюминатор, диаметром примерно с добрую сковородку. Лёхе же больше всего в каюте понравился здоровенный железный засов на двери.

— Для второго класса роскошь, — сказал себе Лёха и аккуратно поставил саквояж на койку.

Он прислушался. Никто за дверью не топтался. Никто не наблюдал. Пара минут — и бывший дипломат, сейчас засунутый в брезентовый мешок, занял самое глубокое и, по мнению Лёхи, самое морально устойчивое место под койкой, пристёгнутым стальной цепью к её проушине.

— Жаль больше сигналок нет! — сказал он мешку, как живому. — Жмём во Францию, мой алюминиевый друг,

Лёха выглянул в иллюминатор. Матовое, ленивое Средиземное море лениво плескалось под вечерним солнцем.

Судно вздрогнуло, словно собиралось откашляться, и тихий гудок прошёл по корпусу.

— Ты смотри-ка… поехали, — улыбнулся Лёха.

Он вымыл руки, провёл ладонями по лицу, посмотрел в зеркало на человека, который уже давно перестал удивляться собственной сумасшедшей жизни. За бортом шумела вода, корабль тихо скрипел, и в голове сама собой всплыла бородатая песнь его прапорщика из армейской учебки.

— Только покойник не сс***т в рукомойник, — вспомнил Лёха и заржал. — Надо опробовать!

Прапорщик любил повторять эту песню, будто она была гимном целого поколения советских людей.

Лёха впервые высунул нос в коридор утром, держа в руках скромный саквояж, который по весу мог бы претендовать на перевес в багаже будущего. Слева по коридору скромно виднелась табличка Toilettes — Messieurs.

Он вздохнул.

— Европейская цивилизация. Туалет — общий, деньги — личные, и берегите, пожалуйста, мою спину.

Коридор был пуст, корабль тихо вздрагивал на волне, и Лёха, чувствуя себя шпионом в плохом сериале, отправился исполнять естественные потребности с небольшим состоянием в саквояже. Он осторожно открыл дверь, заглянул, осмотрелся и шагнул в тесное помещение с белыми кафельными стенами и блестящими трубами.

— Да уж! Проще в каюте всё-таки пристёгнутым в дипломате оставлять, чем по кораблю с таким мешком шарахаться. Мне же так ещё четыре дня кантоваться!— с горьким юмором подумал наш герой.

Конец июня 1939 года. Порт и старая набережная Марселя.

Лёха с этим боролся. Честно. Но иногда его охватывало странное помутнение честности. Неконтролируемый приступ внезапной правдивости, который случался с ним редко, почти никогда, но почему-то именно в такие моменты, когда лучше всего было соврать. Вот и в порту Марселя его накрыло этим внезапным нравственным туманом.

Он подошёл к стойке декларирования в добром расположении духа и указал полностью — как на духу — что везёт с собой полторы тысячи фунтов стерлингов. И честно приписал ниже:

«Профессия — лётчик. Место жительства: БОМЖ — без определённого места жительства». — не удержался от точности формулировки наш герой.

Поставил точку. Даже красивую.

Таможенный служащий, мужчина с выражением лица, словно его с детства учили подозревать всех, кто улыбается слишком широко, прочитал строчку с деньгами дважды. Потом поднял взгляд на Лёху — слегка, как бы из-под бровей — и позвал старшего.

Старший нарисовался тоже очень оперативно, с важностью профессора, которого попросили взглянуть на странный экспонат: полуграмотный австралиец привёз вагон денег в его любимую Францию. Он пересчитал указанную на бумажке сумму в родные франки. Четверть миллиона! Его беспорочный труд, без взяток и подношений, за ПЯТЬ лет! Ну если не быть столь жестоким к мелким радостям жизни, то за год. Но это ГОД зама начальника портовой таможни Марселя!!!

Лёху попросили с подчеркнутым французским изяществом пройти в «небольшую комнату», где происходят «обычные формальности». Формальности оказались такими, что ими можно было заполнить учебник.

Два таможенника пересчитывали его фунты одновременно, как два бухгалтера, проверяющие друг друга на предмет наличия совести. Освещали купюры лампой, разворачивали их под разными углами, ощупывали, будто подозревали, что Лёха сам короля рисовал.

Наконец старший мрачно поставил штамп на декларацию и пробурчал:

— Très bien, monsieur. Франция приветствует вас и ваш… трудовой доход.

Лёха, человек воспитанный, каждому подарил маленький сувенир из Египта — вырезанные из чёрного дерева блестящие фигурки какого-то древнего животного, наверное слона. Торговец утверждал, что это к деньгам.

Таможенники смолчали вежливо, но глаза у них были такие, будто им подложили под дверь ещё одного таракана.

Когда Лёха ушёл, старший дал команду младшему:

— Не забудь рапорт в финансовую службу накатать. Австралиец, лётчик… козопасы проклятые! Приезжает с такой суммой! Лётчик он! Ага! Пусть разбираются!

Он повертел сданные сувениры, взвесил в руке:

— А этих… отнеси Жюльену на рынок. Может, на бутылку к обеду хватит.

Так Лёха сам, своим честным признанием, запустил цепочку событий, которые ещё долго будут отбрасывать тень.

Он же, не ведая о том, что стал объектом бухгалтерского восхищения и служебного любопытства, отправился в центр, на набережную.

Он снял номер в чистом, скромном отеле на третьей линии — не роскошь, но уют. Отмок в ванной, как человек, наконец добравшийся до тёплой воды.

Снял банковскую ячейку — чем вызвал у банкира неподдельное восхищение, потому что клиентов с акцентом и деньгами здесь любили даже лучше, чем клиентов без акцента и без денег.

Оставив там приличную, если не сказать основную часть денег, он вышел на набережную. Лёха шёл, блаженно вдыхая вечерний воздух, слушая шум моря и думая, что вот, кажется, жизнь начинает налаживаться.

Он остановился, уставился на огни вдоль воды и вдруг произнёс вслух:

— Надо пойти купить билет на поезд до Парижа, — Лёха вдыхал запах моря и наслаждался происходящим, — а то Халхин-Гол уже вроде должен скоро начаться, да и Зимняя война где-то не за горами…

И именно тут судьба решила, что радоваться он начал слишком рано.

Глава 8 Марсельский кастинг

Середина июля 1939 года, набережная Марселя около старого порта.

Замечтавшись, вспоминая случившиеся тут приключения с Кузьмичом трёх — трёх! — летней давности, Лёха дошёл до старой части набережной, где променад упирался в древний порт, пахнущий солью, рыбой и непрекаянными человеческими судьбами. Тут, словно материализовавшись из тени между двух фонарей, перед ним возникли три фигуры крайне сомнительного, если не сказать преступного, вида.

Первый был рыжим, как ржавчина на якорной цепи, и сиял единственным железным зубом, будто маяком, которым он подавал сигналы всем честным людям держаться подальше. Второй — длинный, как жердь, с татуировкой якоря на руках и, наоборот, отсутствующим передним зубом, заменённым, кажется, обидой на весь мир. Третий — мелкий, жилистый, с таким лицом, будто на него всю жизнь роняли что-то тяжёлое.

Редкие прохожие, увидев троицу, начали рассасываться с такой скоростью, будто сама судьба им шепнула: лучше здесь не задерживаться.

— Мусью! Помогите бедным французским пролетариям, несчастным труженикам порта! Подайте свой кошелёк на пропитание! — провозгласил рыжий, широко оскалившись железякой. Остальные заржали так, словно эта шутка была у них семейной традицией.

— Пролетарии всех стран, пролетайте! — выдал наш герой, приготовившись развить и проагрументировать высказанный марксистский тезис.

— А! Мусье желает поделиться с нами своим прекрасным костюмом, — пропел мелкий гадёныш, выглядывая из-за широкой спины главаря, как крыса из-за печки.

Лёха остановился и мрачно наблюдал, как троица надувает щёки, накачивая в себя смелость перед нападением. Будь он дома — бил бы первым, без долгих разговоров, но здесь… здесь любой удар мог обернуться статьёй и превращением туриста в заключённого.

Решение за него принял мелкий: подскочив вплотную, он обнаглевши схватил Лёху за руку и попытался дотянуться до кармана.

Дальше всё произошло быстрее, чем главарь успел выдохнуть очередную угрозу. Захват. Рывок. Залом. И хруст, от которого у мелкого рот раскрылся настолько широко, что, казалось, туда могла влететь чайка. Вслед за хрустом последовал вопль, достойный оперной сцены, только куда менее музыкальный и плавно переходящий в визг.

Главарь взревел, как бык при неудачной кастрации, и бросился вперёд, размахивая руками. Но вес ржавчины не заменяет ума. Двигаясь вместе с мелким уродом, Лёха нарушил равновесие и попал под кулак, который вскользь прошёл по его щеке, как пивная кружка встречает воскресного посетителя — добросовестно и от души. Вскользь, но до крови и больно.

Лёха крутанул только что купленную им трость, и в следующую секунду её наконечник въехал главарю точно в солнечное сплетение. Рыжий резко прервал свой разбег, видимо вспомнил очень важное дело, сложился пополам и внезапно заинтересовался своими ботинками.

Лёха отпрыгнул, ударил снова, на этот раз промахнувшись — и получил скользящий удар по рёбрам. То ли судьба решила выдать аванс, то ли третий подельник оказался ловок.

Он напрыгнул на Лёху сзади, обвив шею мускулистыми руками. Лёха ухнул вниз, перекинул его через себя и почувствовал, как совершенно случайно под коленом хрустнул нос бедолаги, превращаясь в некое художественное произведение без симметрии. Главарь отдышался и снова рванул к Лёхе, сбивая его с ног. Кувыркнувшись, больно приложившись о мостовую, он врезал таки главарю в ногу — раздался хруст и истеричный вопль.

И именно в этот момент торжества высокой советской культуры над западным низкопоклонничеством, над набережной раздались полицейские свистки. Один, два… ещё трое. Бегущие к нему полицейские свистели так, словно просили по-доброму закончить драку и выйти из тени.

— Эх… не успеть свалить, — подумал Лёха и поднял руки. Пиджак висел лохмотьями, рукав оторван, но вид был достойный человека, который сделал всё, что мог и почти победил.

Первый полицейский подбежал и, не разбирая, кто тут кого бил, шлёпнул Лёху дубинкой по рёбрам — привычно и с чувством профессиональной ловкости. Лёха еле успел увернуться, чтобы не получить болезненный перелом.

Часом позже он сидел в железной клетке участка, нюхал застарелый запах предыдущих посетителей и уже, наверное, пятый раз подряд рассказывал полицейскому протоколисту, как именно он гулял по набережной и как именно на него наскочила местная культурная программа.

И каждый раз полицейский поглядывал на него так, будто Лёха лично украл у него пенсию.

Середина июля 1939 года, Отель Труа Пердю, третья линия от набережной Марселя.

Это июльское утро хозяйки небольшого марсельского отеля началось не с булочек и не с яичницы для постояльцев. Булочки — это обыденность, яичница — уже сорок лет как яичница, скука смертная. Настоящие приключения, как позже неоднократно вспоминала мадам Трамбон, всегда приходят внезапно и никогда не стучат.

И это приключение тоже не постучало.

Сначала под дверью раздался дикий вопль «Откройте! Полиция!»

— В шесть утра! А у меня, между прочим, приличное заведение! — возмущалась позже мадам.

Следом дверь слетела с петель, и за ней на коврик, прямо под ноги мадам, приземлился здоровенный кабан в полицейской форме.

Мадам не растерялась и самоотверженно вылила ему в штаны полный кофейник, только что снятый с плиты.

Затем, не дав двери успокоиться, в отель ворвался десяток полицейских — огромных, толстых и вонючих. Предводительствовал ими невысокий человек в штатском, маленький, нервный и явно имеющий проблемы с желудком.

Их интерес вызвала комната «молодого и весьма симпатичного австралийца», — вздыхала мадам Трамбон, — который поселился у неё два дня назад, заплатил вперёд за неделю, не курил, много улыбался и всегда говорил «мерси» так, что мадам Трамбон вспоминала свою молодость.

Полицейские, не смущаясь присутствия хозяйки, рылись в его вещах, будто искали утерянную честь республики.

Перевернули матрас, заглянули под ковёр, под кровать, вытрясли все его немногочисленные вещи.

Потом настал черёд сейфа.

— Ключ! — рявкнул человек в штатском.

— Так он же у постояльца… — попыталась отмазаться хозяйка.

— Это мы сейчас спросим у сейфа, — сказал тот, и полицейские достали лом, грозясь во имя демократии взломать дверцу. Ломик, по мнению хозяйки, был оскорблением для цивилизованного общества, она завопила и была вынуждена сдать запасной. «Для просмотра незаконного содержимого вещей постояльцев», — написала мадам позже прокурору.

Из сейфа извлекли паспорт, несколько бумаг, и дальше началась странная и исключительно громкая ссора между полицейскими. Они говорили быстро, зло и много. Бдительная мадам Трамбон уловила главное: деньги украли — и очень много, а контракт сорвали.

На следующий день мадам Трамбон, надев очки для самых важных случаев, сидела вместе с очень внимательным и приятно молодым помощником господина прокурора и писала им заявление:

ПОЛИЦЕЙСКИЕ УКРАЛИ ПОЛМИЛЛИОНА ФРАНКОВ!

А ещё сорвали важный «инвестиционный» контракт с Египтом!

Слово «инвестиционный» ей очень понравилось, и она даже произнесла его вслух три раза. Чтобы блеснуть.

А ещё они сломали сейф, приписала она снизу. (Ключ куда-то дели, а новый замок стоит денег.)

Она честно указала, что австралиец был милейшим человеком, аккуратным постояльцем, лётчиком и прибыл, чтобы защищать её милую Францию от бошей!

А продажная полиция Марселя хочет поссорить их прекрасную страну с Англией и со всем миром!

Если бы она знала, на какую благодатную почву упадёт её творение, она могла бы гордиться собой до конца жизни.

Середина июля 1939 года, Полицейский участок около набережной Марселя.

Лёхе объявили, что он задержан за нападение на трёх граждан Марселя и причинение им увечий. Его протесты, что он был один, а их трое, не сомневаясь проигнорировали. Зато подчеркнули — напал с особой жестокостью!

Его впихнули в мрачную, узкую камеру. Глаза несколько секунд привыкали к полутьме, и когда привыкли — Лёха громко высказался:

— О! Пресс-хата… — выплыло, видимо, откуда-то из фильмов будущего.

Перед ним, на манер диковинного петуха, уже разорялся какой-то мелкий гадёныш, прыгая и размахивая руками. На нарах, за грязным столом, сидела пара уродов покрупнее и радостно скалила зубы, которые в иных обстоятельствах могли бы послужить прекрасными пособиями в стоматологической академии.

Лёха тронул мелкого за плечо, чтобы убрать с дороги. Тот заверещал, как хорёк, и схватил Лёху за рукав. Лёха просто ткнул ему пальцем в глаз — аккуратно, но сильно и доходчиво.

— Настроение у меня сегодня ни к чёрту, — улыбнулся он мудакам за столом. — По-мирному у нас с вами, пацаны, видимо, не получится.

Двое крупных уродов оживились. Один рванул из-за стола, но не успел. Лёха схватил первого за голову и вдолбил его носом о стол так, что раздался треск. Урод дернулся и завыл. Второй же ударил Лёху под рёбра — как раз туда, куда час назад прилетела полицейская дубинка. Мир взорвался сверхновой звездой в голове Лёхи, и он, то было сил, въехал локтем в лицо второму уроду.

Он бил руками, ногами, бил всё, что шевелилось, бил всё, что не пыталось уже шевелиться, и остановился только тогда, когда в камеру влетели полицейские и снова навели порядок дубинками.

Следующие часы он провёл в карцере — тесном каменном гробу, где сидеть невозможно, стоять больно, а оставалось только упереться коленями в стену и повиснуть, пока сознание само не начинало экономить энергию и уходить в забытьё.

Начало июля 1939 года, Ювелирный дом в центре Александрии.

Тайна Лёхиной честности решилась проще простого — как обычно и бывает, когда судьба решает дать человеку неожиданный подарок.

В одной ювелирной лавке хозяин добродушно сказал:

— Шалом!

— Азохен вей… — автоматически вырвалось у Лёхи.

Хозяин застыл, расплылся в улыбке, обнял Лёху, словно родного, и представился Изей Шниперсоном из Одессы.

— Таки помогу тебе обменять всё! — заявил он. — Всего десять процентов. Ну шо ви таки смотрите, молодой человек, всего три, а! Только для тебя дорогой! Ладно, всего только небольшой гешефт! Иначе Одесса мне этого не простит.

А ещё через полтора часа Лёха сидел у лучшего нотариуса Александрии — уважаемого Соломона Тона. С Дерибасовской. Усы, печать и внушающий доверие бархатный голос — всё было при нём.

За двадцать фунтов и двадцать минут Лёха потряс сознание и Соломона, и Изи, и те, проникшись, помогли создать маленькое чудо.

Лёха, человек из совершенно другого мира — со своими электронными базами, налоговыми кабинетами, регистрами и налоговой полицией — слепил схему отмыва не чуть не хуже борцов за демократию из его будущего.

— Схематоз! — порадовал Лёха своих новоявленных партнёров новоявленным словом.

Он стал младшим партнёром новоиспечённой палестинской фирмы Wash Brothers International ( Братья Отмываловы, партнёров известнейшего ювелирного дома SchnipperSons Intellect Limited) и получил от неё кредитную линию — полторы тысячи фунтов — на открытие их представительства во Франции. Нотариально заверенную, с письмами на открытие, с номинальным директором Изей Шниперсоном, чего только честный человек не сделает, чтобы помочь земляку, а вовсе не ради каких-то жалких десяти фунтов! — с доверенностями и кучей шикарно выглядящей нотариально заверенной бумаги. То, что сама фирма родилась ровно десять минут назад и принадлежала самому Лёхе, — документ благоразумно не упоминал.

Соломон Тон поставил очередную печать, поднял глаза и торжественно произнёс:

— Господин Кокс, теперь теперь я вижу — вы серьёзный предприниматель. Если когда-то решите заняться банковским бизнесом — моё сердце всегда открыто. За недорого. Уверен, Франция полюбит смышлёного русского мальчика из хорошей еврейской семьи!

11 июля 1939 года — цепочка звонков, раздавшихся за три дня до дня независимости в Марселе.

Если бы Лёха узнал, сколько людей и сколько кабинетов за последние несколько часов кричали, звонили, скандалили и спихивали ответственность — он бы не поверил.

** Прокурор Марселя → Финансовая полиция (Direction des Finances Publiques, Marseille) **

— Алло! Это ты? Убери трубку от уха — сейчас будет громко. Твои… мудаки вскрыли сейф в гостинице! Что значит «был сигнал с таможни»? На этой таможне самой клейма негде ставить — каждый второй наживается на чём может, а каждый первый ждёт, когда ему занесут!

Вы украли полмиллиона франков! Что значит, НЕ БРАЛИ⁈ А кто взял⁈ Это ты будешь объяснять репортёрам!

У гражданина Британской империи! За три дня до Дня Республики!

Ты понимаешь, что британцы за меньшее войны объявляли?

Ладно, проверим. Мне рапорт на стол. НЕМЕДЛЕННО.

** Прокурор Марселя → Префект полиции (Préfecture de Police des Bouches-du-Rhône) **

— Месье Префект? Как я не рад вас слышать! Да что вы! Нет, я не кричу — это у меня голос праздничный… заранее.

Сколько? Сколько человек избил этот австралиец?

Шесть⁈ Вам самому то не смешно? Адвокаты будут драться за право его защищать, а вашу голову наша свободная пресса потребует преподнести на прекрасном блюде на следующий день!

Минус рука, две ноги, три носа и один глаз??? Ну не много, не находите⁈

Да мне всё равно, что он козопас из Австралии. Для этих зануд с той стороны канала он — гражданин. И это уже проблема. Вам ещё не звонили из Парижа? А! Ну готовьтесь!

И теперь внимание: ЗАЧЕМ вы сунули его в камеру к уголовникам?

Какие признания? Хотели, чтобы он доказал своё превосходство над местной фауной? Доказал⁈

Да, согласен, тяжкие повреждения, это очень плохо. Но самооборону там рассмотрит любой судья, даже наш!

Да, Буду думать, как закрывать дело.

Если вы хотите дальше работать, эти ваши искалеченные должны срочно вспомнить, что сами упали… толпой и по очереди, на ручку от швабры или не прошли в проем двери. Да мне все равно какой двери!

Перевести австралийца в отдельную камеру. И пусть никто к нему не подходит ближе, чем на расстояние плевка. И медика к нему отправьте.

Сегодня же пришлю своего человека. Да, решим, как оформить бумаги.

Боюсь что только хорошим рестораном вы не отделаетесь! Решим позже.

** Прокурор Марселя → Департамент национальной безопасности (Sûreté Nationale, Section de Marseille) **

— Месье Комиссар? Да, слышали уже? Скандал с австралийцем.

Что думаете? Откуда средства, спрашиваете? А я что — бухгалтер из Каира? Вообще-то это я хотел вам задать этот вопрос.

Ха-ха-ха… Вы не будете отправлять запрос в крупнейший ювелирный дом Египта откуда у них средства? Я не сомневаюсь и тоже бы не стал.

Да, вроде лётчик… документы чистые…

Сами позвоните во Второе бюро Генштаба? Буду благодарен.

И да — обед в следующий раз за мной.

** Департамент национальной безопасности → Военная контрразведка (Deuxième Bureau) **

— Алло, мой дорогой полковник Дюваль? Рад слышать. Всё отлично.

Да, тут у меня есть для вас «интересный материал».

Лётчики вам нужны? Ха-ха-ха… Нужны шпионы? Щас я тоже посмеюсь.

У нас тут заваривается история, от которой префект уже пьёт коньяк прямо из графина, а прокурор вырывает последние волосинки на своей лысине.

Трое наших уголовников решили побить лётчика, представляете! Но лётчик победил. Да, а потом ещё троих. А, нет, это уже других, в камере, куда его сунула наша полиция.

И теперь внимание: лётчик — австралиец!

Прокурор орёт, британское консульство может взорваться, а префект полиции ищет швабру, на которую наши придурки «упали всей толпой».

Да. Подданный их проклятого Британского Величества.

Ого? Даже лучше⁈ Ах, у вас как раз были планы по пополнению наших ВВС?

Отправляйте кого-нибудь, буду счастлив организовать им радушный прием.

Отлично. Тогда как в следующий раз буду в Париже, сразу и посетим в тот ресторанчик на углу.

Одного вашего… и, может, одного от ВВС — проверить, вдруг всё таки самозванец.

Жду!

А в это время наш герой…

Глава 9 Крестный отец кроличьей тушенки

13 июля 1939 года, Полицейский участок у набережной Марселя.

Лёху перевели в одиночную камеру и про него дружно забыли. Приносили обед, ужин, потом какой-то добрый и ленивый полицейский сунул ему матрас с подушкой. Зашел врач, осмотрел его на предмет повреждений, хмыкнул, намазал всё одной мазью.

— Это и от головы и от ж***ы, и главное не перепутать! — преданно заглянул в глаза эскулапу наш герой.

На фоне вчерашней пресс-хаты казалось, что судьба повернулась к Лёхе передом.

Утром на второй дверь щёлкнула. Лёху вытащили наружу, встряхнули, словно проверяя на месте ли его кости, и повели по коридору. В кабинете его усадили перед спокойным, серым, ничем не примечательным человеком, который внезапно заговорил на хорошем английском, правда с неистребимым гнусавым прононсом. Если сразу принять, что перед вами француз, то вообще без акцента, будто долго жил в Англии или вообще репетировал свою речь всю ночь.

— Господин Кокс, возникла щекотливая ситуация. Вы нанесли увечья нескольким лицам. По законам Франции это годы тюрьмы.

— Они первые начали, — зло огрызнулся Лёха, — Это самооборона и я требую вызвать консула.

— Да, я понимаю. И даже не сомневаюсь, что, наняв адвоката, вы через три-четыре месяца выйдете отсюда совершенно честным человеком. Лично я на вашей стороне. Но… их шестеро. И дело может затянуться. Особенно с характером повреждений. Последние двое, по заключению врача, были вами атакованы… сидя за столом. Это выглядит как нападение, неприятно в общем выглядит.

Он аккуратно переложил бумаги.

— А когда подключится ваше правительство, мы запрашиваем Лондон. Лондон запрашивает Канберру. Канберра ищет ответы. Это может растянуться на год, а то и больше.

Лёха возмутился:

— Слушайте, я же оборонялся.

— Безусловно. И я снова на вашей стороне. Но закон — штука очень вязкая.

Он придвинулся ближе, понизив голос.

— Однако выход есть. Вы лётчик. Мы посмотрели вашу лицензию. Я могу предложить вам нормальную альтернативу проведению времени в тюрьме. Подписываете контракт с военно-воздушными силами Франции на один год. Уголовники внезапно забудут о своих страданиях. А вы, став военнослужащим, получаете иммунитет.

— Иммунитет? — Лёха удивился. — От чего?

— В этот раз от тюрьмы — точно. Вы помогаете Франции. Франция помогает вам.

Лёха задумался.

Три-четыре месяца в камере… потом суд… и главное запросы. А вот запросов в Австралию, да в общем-то куда либо ему точно не хотелось!

— Не скрою, в воздухе разлита напряженность и Франции нужны хорошие лётчики. — продолжал искушать человек с незапоминающимся лицом.

«И в советское посольство… после скандала в газетах лучше будет не соваться», — думал Лёха.

— Я буду наёмником? Иностранный Легион?

Невзрачный человек пожал плечами, как будто удивлялся собственной стране.

— Нет, что вы! Формально — вы доброволец, зачисленный во французские ВВС, военнослужащий. Звание… лейтенант, вероятно. Это надо будет уточнить, но в любом случае — офицер. У нас солдаты не могут быть пилотами.

Он чуть наклонился, словно делясь с ним секретами:

— Вы представляете, внезапно выяснилось, что лётчиков у нас катастрофически не хватает. Командование авиации наконец-то прозрело и протолкнуло в правительстве прием иностранцев в успрощённом порядке. Только индивидуальные исключения! У нас уже больше пятидесяти человек таких индивидуальных исключений!

— И меня могут послать в Индокитай? — спросил Лёха подозрительно.

— Нет, если только вы сами не пожелаете. Пропишем прямо в контракте о несение службы только на территории материковой Франции. Никаких колоний.

Лёха поёрзал на стуле, словно присел на гвоздик.

— А как моя страна посмотрит на такой контракт?

Француз — серый, гладкий, как банковский чек без подписи — впервые искренне удивился:

— Ну что вы, месье! Франция является союзницей вашей страны. И Австралия, и Британия не возражают, и даже больше того…

Он наклонился ближе, будто собирался продать Лёхе не контракт, а тур в райский сад.

— Если у вас есть сомнения, вы можете съездить в Париж, в ваше посольство, и известить их.

Лёха сморщился так, будто его предложили укусить лимон.

«Свят-свят-свят», — подумал наш герой.

Лёха провёл пальцами по скуле, вспоминая удар французского любителя лёгкой наживы.

«Через полтора месяца, первого сентября, немцы нападут на Польшу, англичане и французы объявят войну, но что-то год воевать не будут, до лета, что ли, сорокового. Когда они Францию-то захватили? Ничерта не помню. И можно будет в любой момент свалить на Родину…» — мысли в голове нашего героя прыгали как зайчики. «Уж не сотрясение ли я заработал, искореняя местный бандитизм⁈»

Потом он вздохнул, пристально глянул на серого чиновника и улыбнулся.

— Ладно. Давайте свой контракт.

Середина июля 1939 года, палатка в учебной части под Марселем.

Соус-лейтенант — да, да, именно так именовался младший офицерский чин во французских ВВС, Алекс Кокс, он же капитан Алексей Хренов в подполье, сидел за шатким столиком в палатке для отдыха, где воздух пах одновременно авиационным маслом, кофе и тоской по дому. Он медленно выводил буквы, будто каждая из них проходила паспортный контроль, прежде чем отправиться в далёкую Австралию — человеку, которого он узнал случайно, но который, по странной прихоти судьбы, сыграл куда более интересную роль, чем иные близкие знакомцы.

В письме он излагал идеи просто и почти нежно: про шестьсот миллионов кроликов, что грызут континент как бесплатный сыр; про тридцать тысяч китайцев, способных превратить любую дичь в ресторанную классику; про консервные заводы, что должны расти быстрее самих кроликов; и про хитрость, которую цивилизация изобретёт лишь через двадцать лет — морские контейнеры и хладогент.

«Если хотите заработать по-настоящему, — писал он, — организуйте всё это до конца тридцать девятого года. Потом мир снова начнёт сходить с ума — можно будет продать любую консервированную жратву за любые деньги».

Он подписался «ваш Алекс Кокс», добавил «француз по стечению обстоятельств», аккуратно запечатал конверт и отправил самой срочной авиапочтой фирме «Кольтман и сыновья» в далёкую Австралию — ну мог себе позволить.

Месяц спустя, когда Алекс, уже будучи направлен в боевую эскадрилью, уже почти забыл, что называл кроликов «прыгающими котлетами», ему принесли письмо. Толстое и внушительное — уляпанное почтовыми штампами половины мира. Разорвав конверт, Лёха погрузился в чтение.

Мистер Кольтман писал:

«Твои идеи, сынок, мы рассмотрели на расширенном совете. Иногда ты пишешь конечно полный бред, не хуже моей сивой кобылы, но, ей-богу, в твоих мыслях чувствуется наш характер! Оборудование заказали, с китайцами думаем, как эту проклятую саранчу сюда везти. — далее начинались интересные загадки — Знак признательности получишь отдельно».

«И ещё — выделили тебе 2% голосующих акций новой компании COX BUNNY BOOM.».

«Сука…» — подумал наш герой с искренним восхищением. — «Лёша два процента».

Следом из коробки выпала готовая этикетка — напечатанная просто, но щедро и со смыслом.

Сверху красовалось уверенное:

COX BUNNY BOOM

Чуть ниже, слева, бодрый, нагловатый кролик подмигивал так, словно он был в доле и получает откаты морковкой. Справа — вполне узнаваемый Алекс Кокс наворачивал что-то из банки.

В самом низу шла надпись крошечным, скромным шрифтом, словно шёпотом: Koltman Sons, Rabbit Meat Canning Division .

Лёха уставился на эту миниатюру собственной славы и нелогично подумал — почему на банке с тушёнкой изображена корова, а на Uncle Ben’s — старый негр? Кстати, надо бы и Доширак изобрести. Хорошая вещь!

«…Раз ты уж попал в эту малюсенькую Францию, мы тут посмотрели по карте, там, кстати, и Англия оказывается рядом, — писалось в конце письма угловатым почерком мистера Кольтмана, — не посрами семью Кольтманов и Коксов. Ты нам почти родственник, немедленно прими меры для продажи!»

Алексей перечитал шикарную строку трижды.

Он, соус-лейтенант ВВС Франции, лётчик, авантюрист поневоле… и вдруг — коммивояжёр на кроличьей тушёнке!

И впервые за долгое время заржал так легко и весело, будто снова стоял под жарким австралийским солнцем.

Внизу письма, где деловые обороты уже уступали место семейной теплоте и лёгкому безумию, красовалась приписка:

«P. S. Присылаю тебе фото Лили. Она хорошая девочка и моя племянница. Ей пока… ей уже почти четырнадцать, и она легко объезжает любых мустангов, стреляет со ста ярдов в шиллинг и, между прочим, ждёт — не дождётся выйти за тебя замуж».

Фото действительно лежало в конверте: Светловолосая девчонка с косичками в широкополой шляпе, сидя на лошади, целилась в фотографа из револьвера.

Тут наш герой просто выпал в осадок.

«Хренов! Тебя ещё так и объезжать начнут в семейной кровати! А чуть вышел спор — раз и револьвер у глаза! Что-что ты сказал, дорогой⁈» — в ужасе забилась мысль в сознании, — «Бл**ть! Жених из Франции!».

И он впервые за день почувствовал, что мир окончательно сошел с ума и несёт его куда-то вскачь: кролики, самолеты, французы и потенциальные невесты путаются в один большой жизненный узел.

А через пару дней Лёху вызвали в штаб эскадрильи и адъютант удивленно презентовал ему дорого выглядящую посылку:

— Самый дорогой оружейный магазин Парижа, с улицы Риволи! — с придыханием и завистью произнес он.

Лёха открыл увесистую коробку.

Внутри нашлись: строгий футляр из тёмного дерева с тёмным, вороненым «Кольтом», документы на приобретение, пять пачек патронов и аккуратно сложенная записка.

Он развернул её.

«Мы тут решили, что в этой вашей отсталой Европе лётчику без нашего фирменного сувенира никак. Целься лучше, сынок!»

Лёха повертел воронёный ствол, как редкую игрушку — тяжёлую, уверенную, внушающую доверие. Навёл на дверную ручку, потом на лампу, потом в потолок, словно проверяя, поймёт ли французская действительность разговорный акцент его Кольта. Вздохнул, покачал головой: ну да, австралийская «родня» знала, как «поддержать» вовремя.

Вечером французы потащили его стрелять по жестяным банкам за казармой. Они принесли свои MAS 35 — приличные, но всё же с точки зрения Лёхи — игрушки.

Лёха взвёл Кольт. Он поднял пистолет двумя руками, прицелился, задержал вдох и нажал спуск. Бахнуло так, словно кто-то шарахнул дверью амбара. Банка улетела куда-то на Луну, французы присвистнули.

«Вот это — звук, — подумал наш герой. — Карманная артиллерия в действии».

И продолжил стрелять, с каждой банкой всё больше влюбляясь в неудобный, тяжёлый, но честный американский ствол. Лёха посмотрел на воронёный ствол, вздохнул, покачал головой и пробормотал:

— Ну теперь я без сомнения родственник! Как бы и правда жениться не пришлось!

Лёха не долго думая заказал разговор с единственным армейским небожителем, которого знал — тем самым серым человеком из контрразведки Генерального штаба. Человек выслушал историю про австралийских фермеров, кроликов, тушёнку, с тем терпением, какое бывает только у людей, привыкших слушать весьма странные объяснения.

Потом сказал почти ласково:

— Пришлите мне всё. Срочно. Даже немедленно.

Ну Лёха и отправил письмо. В конце концов, смешнее было уже некуда.

Середина июля 1939 года, Истребительная группа GC II/5 «Ла Файет», аэродром Сюипп.

Чтобы объяснить, как наш герой очутился в палатке авиационной части Armée de l’Air, понадобилось бы толстое досье, но автор предпочёл изложить это короче.

Лёху направили в учебную группу под Лионом. У французов это называлось красиво: Centre d’Instruction Aéronautique. На деле — несколько палаток, два ангара и бесконечный дым из уст инструкторов, переживших ещё те времена, когда самолёты были деревянные, а пилоты — железные.

Обучение, рассчитанное на три месяца, Лёха прошёл… за неделю. Учебные машины — вежливо прозванные им «летающие корыта» — его не вдохновили. На стрельбах он, единственный из всех, попал в конус, болтающийся на верёвке, а не в самолёт-буксировщик, который для кое-кого стал слишком провокационной мишенью.

Французские курсанты, эти юные энтузиасты с лицами, сияющими оптимизмом и отсутствием самокритики, смеялись искренне:

— Как часто я попадаю в мишень на полигоне? Никогда, — гордо сообщил один. — Но пару раз я попал в самолёт-буксировщик!

Кокс не выдержал и фыркнул, а потом и вовсе заржал.

Второй курсант из Бретани важно поправил ремень:

— Видишь ли, Кокс, я каждый раз ухожу вперёд цели. Эти учебные мишени просто не поспевают за моей реакцией. Мозг у меня работает слишком быстро — побочный эффект гениальности.

— Ах да, — подхватил первый, — у месье Кокса просто слишком медленный мозг. В отличие от нас. Эта цель просто слишком медленная… для нас!

Французы хохотали, довольные своей догадкой и собственной гениальностью.

Оформление бумаг заняло больше времени, чем весь курс. Французская бюрократия, в отличие от их учебных самолётов, летала стабильно и неторопливо.

И вот — в начале августа, Лёха сидел в кабине новенького Curtiss H-75, только что купленного Францией.

Самолёт был ему почти как родственник, знакомый ещё по Китаю Curtiss H-75, Р-36. Разница была в деталях: у французов шасси убирались, мотор стоял помощнее, а в крыльях сияли четыре пулемёта винтовочного калибра, старательно произведённые Французской Республикой, ну и метрическая система мер, куда же без нее!

Но Лёхе всегда везло особым, издевательским образом.

Ему достался «опытный образец» — самолёт, присланный американцами на испытания, после этого зависший во Франции, а затем спихнутый в эту эскадрилью.

На приборах — футы и мили, на табличках — английский, под сиденьем — место для парашюта, который американцы носили не за спиной, как французы, а прямо под тем местом, где рождаются самые философские мысли пилота. Собственно, как и советские лётчики.

И на этом «Кёртисе» стоял нормальный, американский рычаг газа, у французов же всё было не как у людей, и их машины поставлялись с «обратным газом»! Такой авангардизм, считающийся тут стандартом, чуть не свёл Лёху с ума, пока он летал на учебных самолётах.

Главный же доставшийся подарок — Browning 12.7, стреляющий через винт. Единственная вещь, которая могла заставить сердце Лёхи выдать лишний удар. Пулемёт долбил через винт с удивительной, почти ювелирной точностью. Жаль что Browning был только один. Патронов американцы прислали щедро. А вот оснастки для их загрузки — нисколько.

— Сам решай, — сказали в штабе. — Ты же у нас изобретательный и обеспеченный.

И Лёха решил.

За скромное вознаграждение богатому австралийскому «лейтенанту» местные мастерские были готовы изготовить всё, что хочешь: от приспособления для снаряжения ленты до лёгкой бронеспинки, держащей выстрелы «Мессершмиттов».

Так американский истребитель обрёл своего хозяина.

Французы относились к «Кёртису» примерно так же, как кошка к купанию: уважали необходимость, но предпочли бы не иметь дела. Их сердца лежали к своему родному «Морану 406», который шумел, дрожал и гордо протекал, явив миру истинный дух французской авиации.

Лёха же, обойдя и облазив H-75, пришёл к выводу, который мог бы украсить трактат о мировой авиации:

— Вся авиация мира летает на одинаковых моторах!

Под капотом уютно урчал его старый знакомец — прародитель М-25, только в более зрелой, американской версии — Wright Cyclone. Вид у него был тот же: круглый, наглый и уверенный в себе.

Когда Лёха поднял машину в воздух, он почти огорчился: самолёт не сопротивлялся. Не рвался в сторону. Не пытался убить пилота.

После вспыльчивого И-16, который дерзко кидался в любой вираж, H-75 казался «мягким диваном, что летает». На виражах — уверенный середнячок. Приходилось ну очень резко работать ручкой и педалями, что бы изобразить что-то пристойное. В пике — наверное лучше ишака, но… Лёха честно признал: «Всё-таки хуже, чем мессеры. Те пикируют, как будто им выдали отдельный закон гравитации». Несколько туповато разгонялся, хотя может Лёха тут придирался, по ощущениям ускорение вполне было сравнимо с ишаком.

А вот обзор вперёд и в стороны ему понравился. Назад, правда, нихрена не было видно, и приходилось либо выворачивать голову, либо идти «змейкой».

31 августа 1939 года, Истребительная группа GC II/5 «Ла Файет», аэродром Сюипп.

Утро началось мирно — если не считать того, что художники эскадрильи «Ла Файет» проснулись с похмельем и священной уверенностью, что сегодня самое время обновить эмблему Лёхиного «Кёртиса». Краски нашлись, стремянка подскочила сама, вдохновение тоже появилось, хотя и выглядело подозрительно помятым.

Когда Лёха вышел из ангара, самолёт уже сиял свежей индейской головой — символом эскадрильи. Только лицо у этого индейца получилось какое-то… знакомое. Слишком знакомое.

Лёха обошёл самолёт кругом, посмотрел ещё раз — и начал ржать так, что механик прибежал поинтересоваться, здоров ли месью пилот.

На борту «Кёртиса» нагло щурил узкие глаза и явно выражал презрение к Лёхиным механикам — Алибабаевич собственной туркменской персоной, снабжённый перьями и боевой раскраской.

— Это высший знак уважения, месье Кокс, — сообщил художник, гордо вытирая кисть.

Лёха выдохнул, ухватившись за крыло, чтобы не упасть от смеха.

— Суко… только Кузьмича с другого борта не хватает, и все в сборе!

Глава 10 Австралийское шоу и сплошные недоразумения

3 сентября 1939 года, Небо Франции в районе Меца.

Поль де Монгольфье, капитан Армэ де ля Айр и командир звена эскадрильи «Ла Файэт», дёргался от злости в своем кабинете.

Он уже дважды звонил в казарму и велел немедленно прислать этого соус-лейтенанта… Тьфу, привязалось же! Вслед за Коксом вместо су-лейтенанта всё звено ржало и произносило его как соус-лейтенант. Где этот паршивый Кокс! Вызвать его срочно! Немедленно. Затем Поль набрал старшину технической части и велел начать прогрев двигателей их самолётов.

Франция объявила войну Германии, и ровно десять минут назад из штаба эскадрильи позвонили с приказом поднять патруль. А теперь он застрял здесь, в ожидании этого Кокса. Чёрт бы его побрал. Прошло пять минут. Сердце билось, будто хотело выскочить, он метался, словно тигр, по кабинету. Он дал себе ещё минуту, наблюдая, как секундная стрелка обходит циферблат, а затем выскочил в коридор и буквально влетел в Кокса. Тот спокойно шёл ему навстречу, и не было видно, что он куда-то спешит.

— Ради всего святого, Кокс, где, чёрт побери, ты был? — взвыл Поль.

— Я был в туалете, испражнялся, — очень ответственно сообщил Кокс. — Иногда нам, простым лётчикам, приходится это делать. — Голос его был совершенно ровным, почти благочестивым.

Поль подавился воздухом.

— Ну и время ты выбрал, мать твою…

— Вот как? — Кокс изобразил искреннее страдание и сочувствие и позволил своим бровям взлететь вверх. — Если бы я знал, что тебя так интересуют мои испражнения, я бы, конечно…

— Хватит паясничать, Кокс! — взорвался Поль. — Не неси чушь. У меня нет времени спорить.

— Я и не спорю, — мирно согласился Лёха.

Поль посмотрел на часы. До взлёта оставалось десять минут. Он заставил себя говорить спокойно.

— Слушай внимательно. Две вещи. Первое. Если во время полёта будет хоть какой-нибудь переполох, любой, я хочу знать об этом сразу. Включаешь рацию и докладываешь. Понял?

— Даже тупой австралиец понял бы, о чём речь, — Кокс старательно таращил свои глаза, изображая полнейшую преданность.

Поль почувствовал укол сарказма.

— Второе. Внимательно следи за моими командами.

— Отлично! Буду с интересом следить за твоими передвижениями. — Лёха был сама преданность и внимательность, разлитые в одном флаконе.

Поль осмотрел Кокса, счастливо подтягивающего галифе и чешущего живот и тут же вскипел:

— Ты что не видишь! Моя эскадрилья рассыпается, как песочный замок на пляже Ниццы! — процедил он. — У немцев порядок и железная выучка, а у меня — этот цирк с крыльями. Сборище идиотов!

— Ну, не все же, мсьё, не все… — осторожно заметил Лёха, дерясь с застёжкой шлемофона.

— Верно, — оживился Поль. — Не все. Некоторые — гораздо хуже. Есть ещё полные придурки! Пара штук — вообще ходячее бедствие. Например, ты, су-лейтенант Кокс! Как вы слетали на знание района⁈ Ты видел как вы сели! Видел⁈ О какой навигации можно говорить!

— Погода была ужасная, мессир, — вяло попытался оправдаться Лёха. — Ливень, ветер, облака ниже минимума, верхушки деревьев едва не исчезали в них… Мы всё же нашли аэродром и сели не побившись,ведь так?

Что именно происходило тогда в воздухе, как их с Роже, молодым лётчиком, только выпущенным из учебки, прижимало низкой облачностью, как они нашли аэродром каким-то третьим чувством и что только идиоты тренируют полёты в такую погоду, — рассказывать командиру точно не стоило.

— Великолепно! — зарычал Поль. — Значит, Геринг письменно прислал тебе обещание нападать только при солнечном свете! А это! Просто чудо природы — твой Роже! Держит строй только если на него наорать, я всё жду, когда он отрубит тебе хвост.

— У него был насморк, мсьё, — мягко заметил Лёха. — Нос у него тёк ручьями, он чихал громче, чем пердит слон, вот рука и дёрнулась немного.

Поль снова закатил глаза, показывая, как ему надоел этот австралийский шутник.

— Погода начинает портиться, — вдруг произнёс Кокс. — И облачность будет сгущаться. Метеорологи ждут к концу дня полную дрянь.

Поля передёрнуло. Они летят на боевое задание, а Кокс всё паясничает! Чёртовы англо-саксы с их спокойствием, чёртовы немцы с этой войной, чёртовы поляки, которые хрен знает где, и их чёртово французское правительство, которое решило воевать непонятно за какие интересы!

— Тогда выходим немедленно! — произнёс командир Лёхиного звена.

Поль резко развернулся и вышел из здания. Кокс не торопясь последовал за ним.

Мимо проезжал техник с Лёхиного самолета на велосипеде. Лёха приказал ему слезть, забрал велосипед и вальяжно погнал вперёд — мимо штаба, столовой, склада, медпункта, помахал рукой спешащему вприпрыжку Полю.

Лёха соскочил с велика прямо у самолётов, бросил велосипед на руки второму механику, накинул свой болтающийся под задницей парашют и стал терпеливо ждать командира.

Запыхавшийся Поль добежал до самолетов, с трудом вдохнул. Потом выдохнул. Потом посмотрел на Лёху так, будто впервые понял, что именно с этим человеком он сейчас и полетит в первый свой боевой патруль. Но собственно он понимал, что накручивает себя и придирается к Коксу. Самолёт Кокса всегда был вылизан и готов прыгнуть в небо, сам же Кокс…

Наверное его приколы нужно было списать на это странное австралийское чувство юмора, но летал и стрелял он лучше всех в его звене и если уж и лететь на первое боевое патрулирование, так это с ним.

Пара поднялась в небо на первое в этой войне своё боевое патрулирование. Минут через двадцать они прошли над Мецом, плавно легли в разворот в сторону Люксембурга, и именно в этот момент в наушниках хрюкнуло, зашипело и проявился голос:

— Здесь Сюипп. Ведущий патруля, ответьте.

Поль ответил хрипло, голосом человека, у которого пересохло в горле, что слышит.

— Ведущий патруля Сюиппу, слышу вас.

Сюипп запросил его позицию.

Поль бросил взгляд на приборы, потом на мутные поля за стеклом кабины и стал думать, что может выглядеть достаточно правдоподобно для военного доклада.

— Южнее Люксембурга, пятнадцать километров до границы, — влез к нему в шлемофон по внутренней связи спокойный голос Кокса.

Поль автоматически повторил диспетчеру, потом выругался про себя: чёртов Кокс!

Эфир замолчал секунд на десять. Это были самые долги секунды Поля из всего полёта.

Потом радио снова зашипело, хрюкнуло и выдало:

— Патруль, здесь Сюипп. Вражеский разведчик следует к Вердену. Повторяю, к Вердену. Курс один-девять-восемь. Высота пять тысяч. Повторяю. Приём.

Поль на секунду словно забыл, как дышат. Настоящий враг, не нарисованный на карте и не придуманный в курсантских бравадах. Радио снова напомнило о себе, и он очнулся. Пара заложила резкий разворот на юго-запад, прочь от границы, продолжала идти по сырому небесному коридору, где облака висели грязными шапками и довольно низко.

— Патруль принял. Идем к Вердену.

Самолёты вошли в облака, как нож в плотное серое масло. Когда снова вынырнули в чистое небо, Сюипп дал новый курс.

— Один-три-ноль.

На пяти тысячах метров воздух был мутным и тяжёлым. Такая погода не очень подходила для боя. В мыслях Поль уже видел вспышки очередей и разваливающиеся немецкие самолёты и гнал пару на пределе, боясь только одного — чтобы другие не успели раньше. Облака стояли беспорядочно, местами плотными стенами, местами редкими разрывами, словно их раскидали в спешке. Поль рвал взглядом серые завалы, выискивая проходы, и когда ему показалось, что он заметил цель, он моргнул — и она исчезла.

— Командир, три километра правее. Пересёк наш курс слева направо. Ушёл в облако.

— Принял, Кокс. Я тоже видел. Правый разворот, пошли.

На этой высоте воздух был более турбулентным, и «Кертис» прыгал как клоун на ярмарочной карусели. Полю пришлось крепче ухватиться за ручку управления — и тут он вдруг в панике осознал, что гашетка пулемётов стоит на «предохранителе».

Он сдвинул защёлку, глубоко вдохнул, чтобы голос не дрогнул, и сказал:

— Внимание, Кокс, оружие в готовность.

— Как скажешь, командир. — раздался спокойный голос Кокса, Поль только успел проскрежетать зубами.

И ровно в этот момент из облака вышел он — впереди, чуть выше, чёткая, темная тень на фоне солнца — Юнкерс-88! Показался так красиво и ясно, что у Поля внутри всё радостно сжалось.

— В атаку! Кокс. В атаку! — проревел в восторге он.

Поль потянул ручку на себя. В прицеле рос и темнел силуэт бомбардировщика. Каждая мышца напряглась, удерживая его Кертис ровно.

— Команди… хр-р… брит… фр-р… не стре…

Кокс, как всегда, влез со своей репликой в самый неподходящий миг. Поль одним щелчком тумблера отрезал эфир.

Он нажал гашетку — самолет затрясся и из крыльев вырвались струи огня. Он сам вздрогнул от громкости собственных же выстрелов. Четыре пулемёта выбросили вперёд золотой веер разрушения. Сначала очередь прошла перед носом бомбардировщика и тот дёрнулся в сторону, как припадочный. Потом они будто скользнула вдоль фюзеляжа, трассеры рассыпались искрами и исчезли за хвостом.

Поль полубочкой вышел из атаки, освобождая место ведомому. Он перестарался. Разворот вышел слишком резким. В глазах потемнело — центробежная сила вытянула кровь из головы, перегрузка мгновенно отбросила сознание к краям черепа. Несколько секунд ушло на то, чтобы снова вернуться в собственное тело.

Когда зрение прояснилось, далеко слева он увидел удирающий бомбардировщик. Тот тащил за собой, как показалось Полю, красивую и тонкую, ленивую спираль дыма и активно снижался.

— На один Ю-88 меньше, — подумал Поль и в бешенстве включил связь. — Кокс, почему ты его не добил?

— Зачем? — даже сквозь хрипы было слышно, как он смеётся. Даже просто по настоящему ржёт.

— Ты идиот, Кокс! Полный идиот! Врага надо сбивать! Почему ты не стрелял, Кокс! — Поля трясло от адреналина и от тупизны его ведомого.

— Зачем стрелять, командир⁈ Ты прекрасно их взбодрил! Британские разведчики и так всей толпой дружно опорожнились в своём тарантасе! И сейчас вон, смотри, как улепётывают, уже где-то над Реймсом! Газуют что есть сил.

— Это же Юнкерс! Восемьдесят восьмой! — Поль не мог поверить в случившееся.

— Точно! Я так и подумал! И круги они себе на крыльях намалевали: ярко-красная «пуповина» в середине синего круга! Не иначе как маскируются под «Блейнхаймы», вот подлюги!

Холодный пот пробил Поля.

— Да ладно, командир, отрапортуем — вступили в бой с «мессершмиттами», защищая разведчик, пришлось стрелять почти вплотную, а там пускай наше начальство переписывается с начальством бритов! — циничный юмор Кокса потряс командира звена Поля де Монгольфье сильнее, чем сама ситуация с атакой.

8 сентября 1939 года, Аэродром в районе города Сюипп.

8 сентября Лёха попал в дежурную пару с тем самым Роже — новичком, только закончившим авиашколу и вызывавшем приступ зубной боли командира звена.

Роже был совсем ещё мальчишкой — худой, будто вытянувшийся вверх раньше времени, отчего в эскадрилье к нему приклеилось прозвище «Сосиска». Над верхней губой уже упрямо пробивалась первая, едва заметная полоска усов, которую он тщательно принимал за солидность. Глаза — большие, настороженные, с той застенчивой серьёзностью, что бывает у отличников, которых внезапно отправили на войну. Стоял он обычно чуть сутулившись, засунув руки в карманы — то ли от волнения, то ли от желания не ударить в грязь лицом перед старшими. Лёха явился к самолёту с видом фокусника, готового вытащить кролика из шляпы, и действительно вытащил… две деревянные модельки самолётов, выточенные ему в мастерских. Одну он торжественно вручил Роже.

Полтора часа два лётчика ходили вокруг готовых к вылету истребителей, размахивая игрушечными самолётиками. Зрители развлекались, делали ставки, кто первый уронит свою модельку, а Лёха, не обращая внимания ни на кого, излагал премудрости маневрирования и боя, пытаясь сделать ведомого чуть более сложной целью для немецких охотников.

Минут через сорок Роже уже ловко ловил перестроения деревянных самолётов, а Лёха имитировал короткие команды по рации — чёткие и хриплые. Напоследок он даже отключил «воображаемую рацию» и заставил парня действовать молча, на одном чутье.

Когда через полтора часа Роже наконец устал и залез в кабину, Лёха усмехнулся:

— Ну что ж, посмотрим, сколько он всего из этого забудет в воздухе.

И, зная жизнь, рассчитывал в лучшем случае на половину. И тут прозвучала сирена на вылет.

8 сентября 1939 года, Небо Франции в районе бельгийской границы.

Пара набирала высоту по направлению к бельгийской границе. Диспетчер снова хрипло влез в эфир и направил их на замеченного разведчика.

— Будем надеяться, это не англичане, — усмехнулся Лёха, вспомнив какой переполох они устроили с «Бленхайном». Тогда им двоим повезло благодаря стойкости в показаниях и мифическим «мессерам», которые сделали их чуть ли не героями.

На пяти километрах высоты Лёха лёг в пологий вираж, осматривая воздух. До границы было километров пятьдесят. Вскоре чуть выше, встречным курсом, показался тёмный силуэт с двумя точками сопровождения сверху.

— Второй, лезем вверх. По команде — резко влево в вираж и выход на разведчика, — Лёха старался говорить спокойно.

Их американские «Кертисы» снова полезли вверх.

Через минуту тонкий силуэт стал хорошо различим. Вполне себе знакомый нашему герою «Дорнье» и две «мухи»-«мессеры» в сопровождении. Те сразу рванули вперёд, оставили подопечного сзади и, не подведя Лёху тактическими хитростями, синхронно перевернулись через крыло и стали пикировать на их пару.

Лёха выждал, пока те разгонятся и наберут скорость, и резко скомандовал:

— Внимание! Вираж! И — раз!

Он завалил машину влево, и разогнанные на скорости очереди немецких самолетов просвистели мимо. Выйдя из виража, он сделал короткую «змейку» и радостно увидел Роже — тот хорошо держался сзади, хотя и чуть ниже.

— Неплохо.

Немцы сделали горку и набирали высоту в стороне, но пока были ниже. Разведчик, насилуя моторы, тоже пытался набрать высоту.

— На встречном! Оттянись дальше и бей с ходу! — скомандовал Лёха.

Сам он поймал силуэт разведчика в прицел, выждал момент и нажал гашетку. Разрывы прошли у кабины и удачно перечеркнули немецкому самолёту правый мотор. Мгновение — и тот вспыхнул длинным рыжим хвостом и густо задымил.

— Левый вираж! — орал Лёха, стараясь зайти в хвост промелькнувшему над ним разведчику. Роже вираж несколько размазал, но довольно быстро догнал своего ведущего.

«Мессеры» уже набрали высоту, развернулись и неслись навстречу, выжимая всё из своих моторов.

Лёха дал очередь из пары крыльевых пулемётов 7,5 мм MAC 1934 M39 снизу-сзади — крупный калибр он решил сохранить для встречи «мессеров». Он отвалил чуть в сторону, уступая сектор обстрела Роже.

— Второй! Давай! Атакуй! — проорал в рацию Лёха.

«Всё-таки даже такие рации — это чудо», — мелькнула в голове быстрая мысль.

Роже радостно рванул вперёд, как игривый щенок, и накрыл разведчик очередями из четырёх пулемётов. Второй мотор вспыхнул и задымил, «Дорнье» загорелся всерьёз и сорвался в пикирование.

И в этот момент на них сверху обрушились «мессеры».

Дальше всё превратилось в парк аттракционов с каруселями, горками и вытряхиванием кишок на перегрузках. Самолёты перемешались быстро, и любые тактические приёмы улетели к дьяволу, началась «собачья свалка», так не любимая Лёхой. Резкая, жестокая, с двумя серыми и двумя зелёными «псами», рычащими и стреляющими друг в друга.

Виражи, петли, развороты — Роже старался спасти свою исключительно ценную задницу и справлялся с этим, надо сказать, на удивление неплохо. Его машину уже несколько раз прорезали тонкие строчки немецких очередей, но видимо не попали в ценные детали самолета. Роже каждый раз уходил в вираж, пытался стряхнуть преследователя и даже стрелял — куда именно, оставалось загадкой и для него, и для оппонентов.

Но в какой-то момент один из «мессеров» удачно поймал его на выходе из виража и повис у Роже на хвосте, пытаясь довернуть и поймать француза в перекрестье прицела.

А Лёха… Лёха вышел в три четверти, дал себе долю секунды и поймал немца в прицел. Браунинг не подвёл — разнося мотор фрица горячим американским приветом. «Мессер» завис с остановившимся винтом и начал проваливаться вниз, планируя к земле.

Второй противник дал длинную очередь издалека и попал. Пара пуль вошла в Лёхино крыло с сухим, дробным грохотом. Немец же развернулся и ушёл со снижением в сторону границы.

Глава 11 Шалом, мон капитен!

Середина сентября 1939 года, Аэродром в районе города Сюипп.

В эскадрилью принесли пухлую стопку листов, перевязанных бечёвкой. На сопровождающем документе крупно и грозно стояло:

СЕКРЕТНО. ПОЛЬСКИЕ ФРАЗЫ ДЛЯ ПИЛОТОВ.

Поль согнал пилотов своего звена в штабную палатку, адъютант, красный как помидор на солнышке, раздал листы пилотам, а сам убежал, сославшись на занятость. Поль тоже исчез, свалив всё на Лёху.

Началось коллективное заучивание польских фраз. Народ смеялся, тренировался, произносил текст с совершенно безумными акцентами. Развернулось обсуждение, когда их перебросят в Польшу.

Лёха взял свой листок, развернул… и задохнулся от смеха.

— Ну нет, ребята… — сказал он вслух, когда дыхание вернулось. — Это уже слишком даже для нашей летающей дурдом-компании.

На листе были аккуратно выписаны десяток фраз и формулировок:

— Шолом! — Добрый день.

— Азохен вей! — неопределённое восклицание, употребляется для связи слов.

— Лехайм! — Как здоровье.

— А шейнем данк. — Большое спасибо.

— Гейбт ойф ди хент! — Сдавайтесь!

— Их дарф хильф. — Мне нужна помощь.

— Лиг зех арунд. — Ложись.

— Гей авей. — Уходите.

— Хап мих нит! — Не трогайте меня!

— А гутн тог. — Добрый день.

— Зай зис, хоб а минут. — Подожди минутку.

— Фарштейст? — Понимаешь?

Всё это выглядело так трогательно серьёзно, что Лёха понял — кто-то в штабе окончательно потерял связь с реальностью.

Его смех привлёк половину эскадрильи. Они сгрудились вокруг.

— Что там? — спросил Роже.

— Спасение Европы в наших руках, — торжественно объявил Лёха. — Приказано выучить польский. Срочно. Потому что вдруг мы завтра попадём в Варшаву.

— А где это? — спросил кто-то.

— Да кто ж его знает. Может, она вообще не существует. Но приказ есть приказ.

Пилоты взяли свои листы и начали читать вслух. Получилось хоровое бормотание, больше похожее на молитву растерянных студентов перед экзаменом. Через пять минут все дружно пришли к выводу, что польский язык создан природой специально для того, чтобы мучить нормальных французов.

Едва Лёха закончил тренировать звено, заполнил тестовые листы на отлично, как в дверь ввалился капитан Поль и очень подозрительно оглядел лётчиков звена, держа в руках кружку кофе.

Он спросил самым подозрительным тоном:

— Кокс! Что вы там опять делаете?

Лёха расправил плечи.

— Как приказано, учим язык союзников, мон командир. Вот, прислали из штаба! Польский. Самые рабочие фразы, проверено временем. Смотрите, тест сдан на отлично!

Командир взял лист, прочитал первую строчку, поднял брови.

— Как это можно выучить! Варварский язык! И на немецкий отдалённо похож! Но это же секретные вопросы, Кокс, я за них расписался, — упрямо возразил Поль, пытаясь прочитать каракули пилотов. — Чёрт побери, они же секретные!

Лёха посмотрел на него так, словно командир только что признался в совращении всех малолетних Франции.

— Уверен, что так, мон капитен. Сейчас всё секретное, особенно если это из министерства авиации, — произнёс он тоном человека, который уже видел слишком много бумаг и слишком мало смысла.

Он взял пачку листов, повертел в руках и небрежно отправил всё это богатство в мусорную корзину.

— Вот. По назначению. Самое безопасное место для нашей государственной тайны.

Поль поперхнулся воздухом.

— Кокс!!! Ты что творишь⁈ Это же секретные документы!

— Документы — да. Тайна — нет, — поправил Лёха. — Даже туалетная бумага у них под грифом секретно. Вдруг кто-то узнает, что половина штаба страдает поносом. А они, кстати, там действительно страдают. Работают напряжённо, дышат тяжело, думают мучительно… всё совпадает.

— Тем более, — успокоил его Лёха. — Раз ты за них расписался — значит, теперь ты отвечаешь за то, чтобы они не попали в руки врага. А они, поверь, в корзине куда надёжнее, чем у нас в штабе. Но, если хочешь, могу предложить переместить их в дощатые домики на краю аэродрома.

После этого Лёхе доставляло огромное удовольствие приветствовать командира: — Шалом, мон капитен! — пока тот не взорвался и не запретил «польский язык» в своей эскадрилье.

Ещё долгое время эскадрилья «Ла Файете» радовала слух окружающих секретными приветствиями, вопросами и выкриками на иностранном языке.

Конец сентября 1939 года, Поезд Реймс — Париж.

Через три недели «странной войны» все окончательно убедились, что она странная, и улеглась в размеренный ритм: день — тревога, ночь — карты, утро — обещание дождя и кофе. Лёха дождался удобного момента и, с самым честным выражением лица, выпросил у командования увольнительную в Париж. Нужно было попасть на почтамт, узнать про Гонсалеса, если повезёт — найти Машу, и да. Лёха решился. Эта «странная война» не отвечала его представлениям, как надо бить фашистов, и советское посольство стучало в его сердце.

Но сначала до Парижа было добраться.

Он думал, что видел переполненные поезда в Китае, но это оказался детский сад, ничто по сравнению с тем, что творилось в вагоне из Реймса в Париж.

Чтобы протиснуться по коридору на десять метров, Лёха потратил пятнадцать минут, потерял иллюзию вежливых французов, протискиваясь сквозь плотную, спрессованную массу. Всё это сопровождалось запахами, которые могли бы выиграть конкурс «Самый проникновенный аромат Европы».

В части говорили, что французские поезда едут со скоростью улитки. Ему бессовестно врали! Улитка обошла бы этот состав на повороте.

Наш прохиндей был полон решимости найти себе место и вздремнуть часа четыре.

Он заметил свободное место — не целое, конечно, но вполне себе заметное пространство — сидячее место! Точнее, промежуток между двумя из четырёх французов в купе, уже покачивающихся в сладком объятии никотина. Сиденье было даже с обивкой!

Лёха уже схватился за дверь, как некий чин в форме вцепился в его руку.

— Это место для старших офицеров! — заорал он, перекрикивая грохот колёс. Поезд нёсся с оглушительной скоростью в ночь… километров двадцать в час.

— Идите в ж***у!.. — вежливо ответил наш герой. — Нет таблички! Видишь? НОУ НАДПИСЬ! Да и они же не людоеды. Вон, смотри — улыбаются.

— Там генерал! — продолжал истерить блюститель начальственной уединённости.

— И что? Я генералов не видел⁈

Поражённый в самое сердце страж калитки вытаращил глаза и затих.

Лёха рассмеялся. Смех заставил его потерять равновесие, он вцепился в ручку двери… та сдвинулась — и Лёха ввалился внутрь купе.

Четыре пары глаз уставились на него.

Лёха вежливо кивнул и попытался отдать честь — и вместо этого с размаху ударил костяшками пальцев по смешной кастрюльке на голове ближайшего военного. Кастрюлька вспорхнула и улетела куда-то им под ноги. Лёха постарался нагнуться и достать злополучный головной убор и почти въехал своей худой задницей в нос сидящему без фуражки офицеру. То ли от усердия, то ли от неловкости позы, а может, от обилия фасоли в рационе лётной столовой, но в этот момент желудок издал предательский звук — и выпустил небольшое дипломатическое заявление в атмосферу.

Тут этот четвёртый член начальственной тусовки, получивший в нос заряд Лёхиной бодрости, вскочил, что-то проорал и пулей вылетел из купе. Лёха улыбнулся остальным участникам передачи и, не сомневаясь, устроился на освободившееся место.

— Какие вы импульсивные люди, французы, — произнёс наш прохиндей.

Через всё купе были вытянуты ноги — как оказалось, принадлежали они офицеру с четырьмя полосками.

«Французская свинья, — подумал Лёха, — даже и не подумала их убрать.»

Лёха аккуратно переступил через них. Бросил свой баул на багажную полку, сверху постарался пристроить китель. Тот немедленно упал на четырёхполосочного. Наш герой успел его поймать, но при этом споткнулся о другую пару вытянутых ног с лампасами.

— Простите, — жизнерадостно проявил вежливость наш герой.

Напротив сидели два воина с пятью и четырьмя полосками — полковник и майор, наконец-то разродилось сознание. Лёха быстро глянул направо — на диване с ним сидел престарелый тип с двумя звёздочками, чьё ледяное выражение лица заставило его вздрогнуть. Генерал-майор.

Лёха решил быть учтивым.

— Добрый вечер, мон женераль. Добрый вечер, господа офицеры.

Тишина была такой плотной, что её можно было резать ножом и подавать к столу.

Чтобы развеять неловкость, Лёха попытался спеть что-то бодрое — и его собственный голос удивил его. Как и генерала: выражение стеклянного оцепенения исчезло с его лица. Он прокашлялся. Это было первое осознанное движение, которое Лёха у него увидел.

Потом Лёха посмотрел на собравшихся военных, вспомнил и решил достать свой Кольт из баула — ну нельзя же держать оружие где попало! Новая кобура оказалась скользкой, тяжелый пистолет выскользнул из его руки и врезался точно в колено генерала с глухим звуком.

Генерал напрягся, побледнел, покраснел, его глаза расширились, и голова медленно начала клониться набок. Он задержал дыхание. Наконец из его искривлённых губ начал вырываться тонкий, жалобный звук, и он медленно расплылся на сиденье, а глаза налились кровью.

— Ужасно извиняюсь, — прошептал Лёха. — Он соскользнул. Знаете, эти американские Кольты, пистолеты я имею ввиду, ужас какие неудобные.

Генерал сделал несколько вдохов, достойных парового котла. Потом спросил:

— До какого пункта вы едете?

— До Парижа, мон женераль.

Генерал кивнул, словно одна мысль о возможном прибытии такого нахала в Париж лично его оскорбила.

Чтобы поддержать разговор, Лёха спросил:

— А как оно там — на фронте, месье генерал? Воюете?

Тишина стала ещё гуще.

— Откуда вы взялись? — наконец спросил генерал.

— Из Австралии, месье генерал. Это Доминион Британской империи. Очень, очень далеко! Знаете, там много диких кенгуру, а уж сколько у нас там кроликов — и не сосчитать…

— Имя? Часть? — прорычал генерал, прерывая словесный понос нашего героя.

— А! Вы хотите узнать, где я служу? Я лётчик из Армэ дэ ля Эр. Соус-лейтенант Кокс. Вторая группа пятой эскадрильи, это около Реймса.

Генерал злобно наглаживал пострадавшее колено:

— Запиши, Жульен! — рявкнул генерал, массируя ногу. — Армэ дэ ля Эр!! Вторая группа пятой эскадрильи! Уволить! Всех уволить! До единого! В окопы! На штурм!

— Конечно, господин генерал, — майор остервенело царапал что-то в крошечном блокноте.

Лёха посмотрел на полковника. Посмотрел на майора. Оба злорадно и утвердительно кивнули ему.

— Это же прекрасно! — искренне обрадовался Лёха. — Я буду просто счастлив, если меня вып***дят из вашей сраной армии! Очень надеюсь Второй отдел Генштаба будет тоже счастлив разорвать со мной контракт!

— Не позволю! — продолжал уже тише булькать генерал. — Скажите на милость! Бдительность! Второй отдел Генштаба! Дисциплина! Настрой! Какие-то козопасы! Из Австралии! В моей армии! Разболтались!

Он начал бормотать что-то себе под нос, а потом откинулся назад и прикрыл глаза.

Лысый полковник покосился на спящего генерала и тонко усмехнулся:

— Полковник де Голль. Командир 5-го танкового батальона.

Лёха мысленно аж присел.

«Опа. Приехали…» — подумал Лёха.

Разговор повернул на укрепления, про странную войну, столкновения в воздухе, про сбитых немцев, «линию Мажино», германские планы.

И на вопрос, что лётчики-австралийцы думают про войну, Лёха взял и честно высказал, что думает:

— Да чего тут думать — просрёте вы свою Францию. Ну построили вы свою линию укреплений тут, сидите за ней, как куры на насесте, а всю инициативу отдали немцам. Бельгия и Голландия вышли из союза — вот там вам немцы и врежут, через Арденны! Там же линия — один смех. Разрежут фронт, манёвренной войне вас не учили, всё посыпется, окружат часть войск, рванут на Париж, а там и капитуляция будьте любезны!

Де Голль внимательно посмотрел на Лёху, остановил рукой начавшего что-то возражать майора и тихо произнёс:

— Жаль, что вы всего-то лейтенант-лётчик, к тому же австралиец, месье Кокс… а не начальник нашего Генерального штаба.

Конец сентября 1939 года, Советское посольство на улице Гренель в Париже.

В тот день дипломатия повернулась к Лёхе задом. Неудачно в общем повернулась. Проплутав по осеннему Парижу, наш герой наконец вышел к советскому посольству на улице Гренель — несколько мрачноватому особняку в духе запоздалого имперского дизайна, со слегка облезлыми колоннами, массивной рамой вокруг ворот и будкой французского полицейского справа от их.

Над воротами радостно сверкал символ равенства трудящихся — серп, перечёркнутый молотком.

— Хочешь жни, а хочешь куй, все равно получишь… ничего ты не получишь. — не кстати в мозг нашего попаданца влез куплетик из его прошлого детства и, в общем то, было с чего.

К разочарованию Лёхи, ворота даже не думали впускать кого попало. Метрах в трёх от парадной двери стоял аккуратный заборчик — символ дружбы народов и недоверия к ним же. За заборчиком прогуливался советский человек в штатском со слегка оттопыренным карманом, в котором периодически мелькала рукоятка револьвера. Советского человека за заборчиком было сложно спутать — Лёха узнал бы этот характерный коричневый костюм, «по богатому», как любил говорить Кузьмич, — с любого расстояния.

Французский полицейский покинул свою будочку и неторопливо прохаживался с этой стороны заборчика, охраняя первое в мире государство рабочих и крестьян от посягательств французской буржуазии.

Лёха приблизился к заборчику, дождался, когда француз отойдет достаточно далеко и негромко произнес:

— Добрый день, товарищ. Мне нужно встретиться с консулом. У меня срочное дело.

Человек в гражданском посмотрел на него так же тепло и заинтересованно, как вахтер на человека без пропуска.

— Вторник, четверг с девяти до одиннадцати — запись на приём. Паспорт. Анкета. Две фотографии три на четыре — и вон окошко. Оплатите сбор и ждите вызова.

Полицейский дошел дошёл до дальнего конца забора и развернулся.

— Вы не поняли, — постарался произнести Лёха как можно спокойнее. — Я капитан Хренов. Советский лётчик. Был сбит в Китае. Мне нужно вернуться на Родину.

Гражданский в коричневом пальто и кепке снова поднял глаза, внимательно и цепко изучил Лёхино приличное пальто, купленное в Реймсе, очень хорошие ботинки, брюки и произнёс:

— Ну какой же вы капитан. Вам во время Революции было лет пять. А советских лётчиков в Китае нет. Вы, гражданин эмигрант, шли бы отсюда. И провокаций не устраивали бы.

Лёха аж подавился заготовленными словами.

Товарищ в коричневом костюме помолчал, смерил Лёху напоследок и добавил:

— Вторник, четверг с девяти до одиннадцати — вон окошко.

Полицейский подошел почти вплотную и заинтересованно рассматривал Лёху и человека в коричневом пальто, решая стоит ли вступить в общение.

Лёха вдохнул, выдохнул и понял, что сегодня шарик оказался в руке у напёрсточника.

Полицейский всё таки решился и когда Лёха отошел метров на десять от заборчика вежливо, но строго попросил у него документы. Лёха мысленно сплюнул, повернулся спиной к коричневому пиджаку и показал своё военное удостоверение личности. Полицейский внимательно прочитал, вернул книжечку и козырнул, извиняясь за беспокойство. Сие действие не осталось без цепкого внимания кожаной кепки и коричневого пиджака.

Лёха от расстройства мысленно сплюнул ещё раз.

Позже, сменившись с поста, сержант госбезопасности задумался, а надо ли писать рапорт о происшествии. Но, по совести, происшествия-то и не было. Как и положено, он объяснил порядок подачи заявлений. Фамилию же наглого провокатора он толком не запомнил — что-то с руганью связано. Херов, Ху… нет, как-то ещё, не столь бесстыдно. А как этот хрен предъявил что-то полиции! Те аж честь отдали! Значит, явно не внутренняя проверка, а провокация французов.

А напишешь сейчас о попытке провокации — начнут трясти, искать, а не подавал ли ты повод, для вербовки, а какой пункт инструкции ты ненароком нарушил. Могут и в Союз отправить, и там вопросы начать задавать с пристрастием, чего товарищу сержанту госбезопасности совсем не хотелось.

Мысленно взвесив плюсы и минусы, он решил просто: нет происшествия — нет рапорта.

И честно написал в отчете о дежурстве, что был вопрос и он сообщил о порядке записи в посольство.

Глава 12 О вреде точных расчетов

Середина сентября 1939 года, центр Парижа.

Проще всего вышло с Серхио Гонсалесом. Он, как выяснилось, относился к тем редким людям, которые исполняют инструкции не потому, что боятся, а потому что им так удобнее жить. Вот уже третий месяц Серхио обитал в Лондоне, где аккуратно завёл себе привычку раз в месяц писать Лёхе письмо на парижский почтамт. Письмо лежало, ждало, не нервничало и сообщало сухо и по-банкирски, что общий пакет вырос на шестьдесят восемь процентов, а часть бумаг вела себя так, словно в них вселился юный скакун, впервые увидевший простор.

Отдельно банкир указывал, что фонд помощи науке при Оксфорде учреждён, оформлен и выглядит настолько солидно, что бюджет распилен… точнее, расписан на три года вперёд, и за финансированием уже стоит очередь. Про результат производства Лёхиной плесени Серхио не удержался и ехидно заметил, явно не одобряя подобного способа тратить деньги, — «уже мажется», то есть начали получать промышленный препарат.

Затем банкир с трагизмом в каждой фразе писал, что вложения в ускорительную технику, вакуумные системы, медицинские изотопы и магниты в обозримом будущем дивидендов не приносят и не совершенно видно когда они начнут кормить сами себя. Пока же они исправно пожирают деньги и выдают взамен отчёты, графики и уверенные обещания — рыдал его лондонский агент.

Лёха, прочитав, подумал, покрутил карандаш, отписал в ответ, куда вкладывать дальше и что срочно не трогать. Вообще-то надо бы позвонить, мелькнула ответственная мысль, но мысль оказалась слабее второго письма и была отложена в очень правильное место, где у Лёхи уже давно жила целая колония хороших намерений.

Второе письмо было от Маши. Почти трёхмесячной выдержки, ещё неделя — и его бы отправили обратно, о чём Маша, вряд-ли бы узнала. Он отправился на поиски своей подруги из Китая, аккуратно раскручивая строчки письма в локации на местности Парижа, словно выполняя квест, где в конце полагается найти сокровище.

Квест привёл его к приличной ограде, за которой стоял дом такого размера, что словосочетание домохозяйство звучало бы скромно. Скорее это было «частное владение» или небольшой замок, правда совсем небольшой, случайно забытый среди цивильных улиц. Лёха с сомнением дёрнул за верёвочку. Дверь не открылась, зато в окошке возникла крайне недовольная физиономия, явно совмещавшая в себе дворецкого и дворника. Лёха протянул сложенный листок для госпожи Марии. Физиономия прочитала нашего героя взглядом, буркнула, что передаст, и исчезла за деревянным окошком.

— Вот это Машка даёт, — пробормотал Лёха, отошел в скверик напротив и сел на лавочку. — Надо же куда устроилась.

Минут через двадцать ворота распахнулись, и из них выпорхнула очень знакомая девушка. В некоторых ракурсах — особенно. Правда, ракурсы сильно изменились с тех времен. Девушка была одета по прохладной погоде в широкий плащ, странный капор и выглядела так, будто внутри неё поселился оптимистично настроенный воздушный шарик. Увидев Лёху, существо издало радостный писк и повисло у него на шее.

А Лёха в этот момент судорожно считал месяцы. Потом ещё раз. Потом третий. Математика не сходилась категорически. Получался год и пять, а то и все шесть месяцев.

«Как у слонов, что ли!» — выдало его сознание.

Маша заметила работу мысли, рассмеялась и объявила торжественно, как с трибуны:

— Что, не сходится у тебя арифметика? Ой, Лешенька, не обижайся! Я замуж вышла!

Дальше последовала путаная история с всхлипами, благодарностями, заверениями, что его, конечно, по-прежнему любят, ну насколько могут пока любить, и благодарны за всё. Рассказ с подробностями о том, как, добравшись до Парижа, встретившись с Лёхиным банкиром и вообще устроившись, она «совершенно случайно и неожиданно» встретила свою большую и чистую любовь. Любовь, к слову, говорила по-русски, носила фамилию из семейства Нобелей и приходилась троюродным внуком «тому самому сумасшедшему дядюшке, который завещал всё какому-то фонду», чем изрядно испортил семейное единство.

Лёха посмотрел на округлившуюся Машу и с удивлением обнаружил, что ревность ушла, мелькнув напоследок своим противным характером, как вор, не нашедший добычи.

— Машка, — сказал он наконец, — устраивайся распорядителем этого фонда. И очень тебе советую: немедленно уезжайте в эту свою Швецию. Либо в Швейцарию. Там климат для будущих историй более подходящий.

Середина сентября 1939 года, Поля недалеко от Реймса.

Оказалось, они с Роже были вторыми. Первый самолёт, сбитый над Францией, засчитали Андре-Арману Леграну из соседнего звена. Поль, их капитан, рвал и метал, а всё потому, что Лёха с Роже патрулировали, пока баки не стали пустыми, и приземлились минут на двадцать позже звена Андре, похоже и сбившего их оставшегося немца на его обратном пути.

В общем, они сбили второй и третий самолёты на Западном фронте в этой войне. И слава Богу!

Как сношали бедного Андре! Оказалось чуть ли не он единолично спровоцировал войну и отстрелил яйца совершено мирному гансу! Его имели сразу всей начальственной толпой, вместе и по очереди, с энтузиазмом, с криками восторга и воплями паники.

Когда приземлились Лёха с Роже, энтузиазм начальства слегка подстух, и они обошлись скромным втыком и пропесочиванием вместо группового изнасилования.

Хорошо, что оба сбитых ими немецких самолёта грохнулись на территории Франции, и хотя бы пункт о неспровоцированном нападении отпал сам собой. Зато бумаги извели они — недельный запас для сортира на всю эскадрилью, подсчитал Лёха.

Лёха не упустил возможность и съездил на место падения «мессера». Около разбросанных по лугу обломков уже стоял пост жандармерии — бдительные французы обнесли всё веревочкой, поставили почётный караул в виде усатого жандарма и смотрели так, будто каждый прохожий мечтает стащить себе сувенир с немецкого истребителя. Что собственно было не далеко от правды.

Ходили слухи, что местные крестьяне обобрали немецкого пилота до исподнего, а потом вообще разделали вилами на колбасу.

Им стоило больших трудов убедить жандармов, что они те самые лётчики, которые и сбили этот самолёт, и уговорить их пропустить к месту падения. В конце концов французские жандармы выторговали себе по автографу, и пока Роже радостно расписывался на их грязноватых носовых платках, Лёха честно отломал алюминиевую табличку и аккуратно сунул её в карман — Werk-Nr. 1313, Bf 109 E-2, Messerschmitt A. G., Regensburg — в качестве мелкого трофея с криво вырванными заклёпками.

Наш герой обошёл искорёженный капот, крыло, застрявшее в кустах, присел рядом с мотором, который теперь был лишь тяжёлой грудой металла, посидел в кабине, привыкая к управлению и оценивая обзор, и, ухмыльнувшись, попросил Роже щёлкнуть его на фоне рухнувшего «мессера», что бы были видны кресты. Получилось сурово, победно и немного нагло — как он и хотел.

Не долго думая, Лёха отправил фотокарточку единственным знакомым людям в той заграничной жизни, что сейчас казалась выдуманной ему самому: в авиашколу Сэму Таккеру и семейству Кольтманов, в Австралию. Похвастался парок строк — летаю, первый сбитый мною немец, и вообще один из первых сбитых на всём фронте, не скучайте, надерите Лили задницу, если не будет кушать манную кашу. Ваш Кокс.

И вот однажды, месяца через полтора, уже перебазировавшись в Suippes, между вылетами, ему вручили конверт с австралийскими марками. Конверт был достаточно толстый, помятый, прошедший пол-мира и два океана.

Он вскрыл письмо — и не прогадал…

Внутри было письмо от старика Кольтмана.

«Ну и у тебя связи, сынок! Мы бы годами подмазывали этих тупых интендантов, а тут сам их начальник звонил нам и плакал, зачем нам какой-то sous contrоle contre-espionnage — хрен его знает, что это за шпионский соус, но мы подписали контракты за три недели! И главное — уже получили оплату!»

«Видимо, лягушек жрать в их армии — удовольствие ниже среднего! Скажи, они что, правда жрут лягушек???!!!»

«И от них на нас вышли эти английские зазнайки, и мы им цену влепили даже выше французов! Спасибо, что пнул наши толстые задницы. Уже поставили четвёртый консервный завод, первые два молотят круглые сутки, китайцы трудятся как проклятые, пятый завод, правда, ещё в пути. Но мы вовремя успели! У пендосов (скажи, сынок, почему ты так называешь американцев? Вся Австралия их теперь иначе и не называет, но никто не знает, почему), так вот, у пендосов теперь очередь за консервными заводами — на годы вперёд! Да! Мы тут увеличили твою долю до четырёх процентов, но больше пока не будет. Вот женишься на Лили — тогда другое дело.»

Почерк вдруг стал мельче, будто писал другой человек.

'Сынок, Лили передаёт тебе огромный привет и говорит, что отстрелит тебе яйца, если будешь хватать этих тощих француженок за их худые ж***пы. И да — я бы не шутила. Стреляет она куда лучше, чем пишет. И даже мне, не всегда удаётся выпороть эту мерзавку. Мама Кольт.

p.s. Твоей этой волшебной каши не нашла, пихаю в эту дохлятину наши стейки, надеюсь отожрётся.' — цирк с конями, решил Лёха! Такими темпами я скоро женюсь на кроличьей тушёнке!

Лёха дочитал, почесал висок и решил, что мир свихнулся и съехал в сторону кроликов и консервов быстрее, чем Германия въехала в Польшу.

Конец сентября 1939 года, район Батиньоль-ля-Фуршет, семнадцатый округ Парижа.

Обломавшись с улицей Гренель и советским посольством, Лёха, как всякий человек, которому закрыли парадный вход, решил провести свои законные пару дней выходных весело и с пользой.

Он добрался до района Батиньоль-ля-Фуршет — именно здесь жила Мишель, хозяйка апартаментов, где они с Кузьмичом три года назад умудрились прожить две недели. Кузьмич добросовестно дегустировал вино, проявляя завидную выдержку и научный подход, а Лёха занимался делами более практическими и не менее изнурительными, регулярно проверяя гостеприимство хозяйки на количество извлекаемых децибелов и устойчивость к перегрузкам.

Лёха засел в скверике, устроившись на маленькой лавочке внутри детского домика — такого деревянного теремка с окошком, рассчитанного на счастливое детство и радостные иллюзии, благо детей не наблюдалось. Отсюда открывался прекрасный обзор на дом Мишель вдалеке. Он сидел, курил мысленно и рассуждал, стоит ли ломиться к прошлому без предварительного стука. Вдруг у неё теперь муж, собака, дети и привычка вызывать полицию при виде подозрительных балбесов.

Мысль была несомненно разумная, но недолгая.

К окошку домика подвалила здоровенная тёмнокожая рожа каких-то арабских кровей и с видом человека, который знает сценарий наизусть, потребовала закурить. Кошелёк Лёхи тут же содрогнулся от уже спешащей к нему следующей сцены — экспроприации содержимого под аккомпанемент сожалений.

— Курить вредно для здоровья! — обломал нахала наш герой.

Рожа заржала, сунула свой нос в окошко и, кажется, попыталась вступить с Лёхой в тесный слюнявый контакт. На этом месте сценарий гоп-стопа пошёл несколько криво, изменивпервоначальному плану.

Лёха, не сомневаясь, вогнал согнутые указательный и средний пальцы левой руки нахалу в нос и резко потянул на себя и вверх. От неожиданности, боли или чистого ужаса голова противника, обдирая уши и остатки самоуважения, каким-то чудом протиснулась в малюсенькое окошко теремка. Мир резко сузился до двух глаз, одного носа, и превратился в весёлый детский утренник.

Правой рукой Лёха ловко вытащил Кольт и нежно прислонил ствол к глазу жертвы никотиновой зависимости. Тот замер, в ужасе уставившись в круглую чёрную вселенную, которая так однозначно рассказывала ему будущее.

— Минздрав же тебя предупреждал? Предупреждал, — спокойно сказал Лёха, вытирая пальцы о сорочку курильщика. — Ну не взыщи.

И с силой треснул стволом ему в глаз.

Где-то в Батиньоль-ля-Фуршет продолжалась мирная парижская жизнь. Лёха ловко вылез из домика, посмотрел на огромный зад согнутого, приплясывающего, воющего визави, сунувшего голову в пасть к тигру, как страус в песок. И застрявшего. С чувством и с разбега, по-футбольному, пробив нарушителю спокойствия смачного пинка, Лёха направил свои ботинки в сторону виднеющегося вдали симпатичного домика. В конце улицы показался полицейский патруль.

«Самое время перестать играть в шпионов и просто постучаться в дверь», — решил Лёха.

Он постучал. Мишель открыла дверь, на ходу вытирая руки о передник, и уже хотела что-то сказать, но вместо этого ойкнула и прижала ладони ко рту, будто увидела улыбающееся привидение с хорошими манерами. Через секунду она втянула Лёху внутрь с такой решимостью, что дверь захлопнулась сама, без участия наших героев.

Для окружающего мира они пропали почти на сутки.

«Хорошо, что Дюрекса набрал на всю эскадрилью», — иногда лениво думал Лёха.

Конец сентября 1939 года — пустырь у железнодорожных путей в районе Батиньоль, семнадцатый округ Парижа.

Самое смешное произошло глубокой ночью, когда совершенно укатанная с непривычки Мишель наконец уснула счастливым и абсолютно доверчивым сном. В этот момент один подозрительный проходимец аккуратно выскользнул из её кровати, тихо оделся и, помахивая завёрнутой в тряпку лопатой, позаимствованной в саду Мишель, отправился в сторону пустырей за три квартала.

Там, где сегодня разбит парк Clichy-Batignolles, в тридцать девятом году был унылый кусок земли — железнодорожные пути, склады, бурьян и тени, в которых легко терялись и люди, и дела. Воровато оглянувшись, наш герой исчез между деревьями и насыпями. Через пару минут на свет появилась железная коробка из-под печенья.

Открыв её, Лёха критически осмотрел содержимое, отложил в сторону два «нагана» с самодельными глушителями, завёрнутые в кусок брезента, а затем извлёк британский паспорт, купленный у Хмырёныша, на имя Алекса Хэрроу и небольшую пачку франков.

«Франки отдам Мишель», — решил он великодушно.

Захлопнув коробку, он спрятал всё обратно, разровнял землю и хмыкнул:

— Ну что, товарищ Херов. Добро пожаловать в австралийский клуб Коксов.

Земля приняла тайну без возражений, а Лёха так же тихо растворился в темноте, оставив Парижу спать дальше и ни о чём не догадываться.

Через двадцать минут Мишель по-хозяйски закинула руку на проникшего под одеяло товарища и сонно проворчала:

— Что ты такой холодный!

Октябрь 1939 года, Аэродром в районе Сюипп ( Suippes).

Лёха поймал Поля де Монгольфье между картой, кофейником и неизбежной сигаретой, когда тот уже собирался заняться главным делом командира — с важным видом ничего не делать.

— Поль, — поинтересовался Лёха довольно аккуратно — объясни мне зачем у вас в словах столько букв, которые вы потом принципиально не произносите?

Поль посмотрел на него так, словно вопрос был одновременно философским и слегка неприличным. Затянулся, выпустил дым в сторону карты на стене, где Германия вела себя подозрительно спокойно, и вздохнул.

— Потому что мы не англичане, и уж тем более, не австралийцы, — начал он терпеливо. — Мы сначала пишем красиво, а потом решаем, как это красиво стоит произнести вслух.

— А остальные буквы? Вот например Сheveux — волосы на голове — это же просто Шё! — уточнил Лёха.

— Остальное — память, традиция и уважение к волосам. Ты специально подбираешь примеры, глядя на меня? — Поль пожал плечами и погладил свой лысый череп. — Наш язык вырос из латыни. Раньше всё это произносили. Потом стало лень. Буквы остались, потому что выбрасывать их было некрасиво.

Лёха кивнул, переваривая.

— А зачем тогда писать столько, если говорите втрое меньше?

— Потому что мы читаем глазами, — терпеливо объяснял Поль. — А говорим ртом. Это разные органы, разные задачи. Писать нужно точно, говорить — быстро. Если всё произносить, как написано, французы просто задохнутся к середине предложения.

Лёха усмехнулся и продолжил исследования.

— Поль, — сказал Лёха, разглядывая стоящий у штаба смешной и немножко уродский автомобиль. — Вон смотри, стоит Peugeot — ПЕУГЕОТ! Зачем туда столько напихали, у вас в слове семь букв, а произносите Пежо. Остальные для кого?

Поль даже не обиделся. Он только пожал плечами, как человек, которому этот вопрос задают с детства, когда ответ очевиден.

Лёха подумал и хмыкнул.

— Значит, половина букв — это балласт. Стоит, пыль собирает, но выкидывать жалко. Monsieur пишется, а звучит: мсьё?

— Именно, — согласился Поль. — Выкинуть — это варварство. Пользоваться — утомительно. А так все довольны.

— Понятно, — сказал Лёха. — У вас буквы для понтов, а слова — для дела.

Поль улыбнулся.

— Наконец-то ты начинаешь немного понимать французский язык.

Глава 13 Переводчик по особым поручениям

Октябрь 1939 года, Аэродром эскадрильи «Ла Файет» около Сюиппа.

К началу октября война, если уж называть её этим громким словом, вошла в устойчивый и весьма умеренный ритм. Назначалось дежурное звено, и оно парами ползало вдоль линии «Мажино», как дрессированный сторожевой пёс, который всё видит, но гавкает только по команде.

Приказа как такового не было, но на построении объявили — границу без повода не пересекать и немцев не провоцировать. Чуть что — немедленно докладывать. Атаковать — только после разрешения.

Обычно в их звене Поль летал с четвёртым пилотом, с Жюлем, а Лёха — с Роже. Однако в тот день звёзды встали как-то криво, и Лёха оказался ведомым у капитана де Монгольфье.

Они взлетели, спокойно набрали три тысячи метров и неторопливо вышли к люксембургскому участку границы. Потом заложили вираж вправо и вальяжно поплыли вдоль неё. Внизу тянулась линия «Мажино» — с высоты трёх километров были видны ниточки траншей, различимые лишь по геометрии и нарушению рельефа. Чуть дальше влево, уже по ту сторону, угадывались полосы линии Зигфрида — две линии закопанных миллиардов выстроились друг напротив друга.

— Командир, слева сорок, — спокойно сказал Лёха. — Вижу противника. Пара… или четвёрка.

Точки быстро росли.

— Внимание, Сюипп, — доложил Поль на землю. — Видим противника со стороны Германии. Пара или четвёрка.

Пауза была такой длинной, что за неё можно было выкурить половину сигары, а если пыхнуть посильнее, то и всю.

— Внимание, патруль. Наблюдать. Границу не пересекать, об изменениях докладывать немедленно, — наконец отозвался контрольный пункт.

Подошедшие самолёты оказались парой двухмоторных машин с длинными хвостами и разнесёнными рулями.

— Вижу пару «сто десятых», — уточнил Лёха.

«Сто десятые» заложили ленивый, почти вежливый вираж и легли параллельным курсом, километрах в трёх–четырёх, над своими траншеями. Так они и летели параллельными курсами, внимательно наблюдая за действиями противника, как соседи, которые давно друг друга терпеть не могут, но воспитание не позволяет перекинуть гранату через забор.

— Собьём бюргеров? — с надеждой предложил Лёха. — Это же «сто десятые». Затянем их в виражи и уконтропупим. Главное — им в лоб не попадаться! — адреналин ширял Лёху так, что хотелось искусать кислородную маску.

— Командир, да ты посмотри, они же явно хотят напасть! Вон передний тебе какие жесты показывает!..

— Второй! — оборвал его Поль. — Прекрати разговоры. Соблюдать место в строю.

Так они и шли минут десять — параллельными курсами, молча, напряжённо, каждый делая вид, что ему совершенно всё равно. Потом немцы издевательски качнули им крыльями и ушли к себе в глубь территории.

Лёха мысленно сгрыз себе руки по локоть и ещё немного сверху — хотелось догнать проклятых бюргеров и закатать их в землю.

Октябрь 1939 года, Аэродром под Реймсом.

La drôle de guerre — смешная война, странная война или нелепая война, если это вообще можно было назвать войной, шла размеренно и неспешно. Полеты до линии «Мажино», осмотр с высоты линии «Зигфрида» с той стороны и бесконечные патрули.

Лёху дёрнули поехать вместе с командиром их группы, в состав которой входила и третья эскадрилья «Ла Файет» вместе со вторым звеном, включая самого Лёху. Командовал группой командер Марсель Юг — легенда Первой Мровой, фамилия которого, тут Лёха в очередной раз оценил за красоту французского языка: писалось Hugues, а читалось просто Юг. Наш герой, как водится, пропустил не ту букву, начал с многообещающего «Ху…уес», тут же получил молчаливый втык от Поля и решил дальше не экспериментировать с фонетикой. В итоге он пару часов тихо трясся в разбитом «Ситроене» куда-то под Реймс в роли единственного человека в округе, способного говорить на этом странном языке зануд и педантов.

Лёха посмотрел на надменные физиономии англичан, только что прибывших на французский фронт, которые смотрели с превосходством на окружающую действительность. Лица лучились уверенностью, что война — это разновидность спортивного состязания и сейчас они всем покажут, как надо выигрывать. И да, не забывать об обязательном гольфе, рэгби и чаепитии в перерывах.

Большой начальник Марсель Юг, захватив начальника поменьше в лице Поля, ушёл общаться с высоким британским начальством, свалив на Лёху обязанность ввести англичан в курс дела.

Наш герой встал перед разболтанным, разговаривающим вслух строем, который скалил на него зубы и спрашивал друг у друга, что это за хрен и нахрена он тут стоит.

Лёха поправил свою мятую широкополую австралийскую шляпу — слауч-хэт и сунул руки в карманы. Начальство пробовало запретить ему носить память о далекой стране, но Лёхе нравился вид и он всё равно периодически пристраивал её вместо пилотки.

Лёха оглядел выражения лиц и, вытащив пару пластинок Wrigley’s Spearmint, запихал их в рот. Медленно, с наслаждением, Лёха начал жевать, будто пережёвывал не резинку, а саму британскую самоуверенность. Через пару минут она стала уже не первой молодости, безвкусной и упрямой, но именно это сейчас и требовалось. Затем, не меняя ленивой полуулыбки, он перешёл на мАсковский диалект — Чиста-а — Ка-а-анкретно, по иронии судьбы в этом времени на английском именуемый «оззи». Воспоминание было тёплое и почему-то очень уместное. Лёха улыбнулся своему прошлому.

В его исполнении «оззи» звучал с растянутыми гласными, согласными, что поленились собраться в кучку, а вся речь текла так медленно, словно плавилась под австралийским солнцем.

— Вы опытные пилоты, офицеры и, хочется верить, некоторые даже джентльмены, — по строю прокатился слегка возмущённый шёпот. — Учить вас мне решительно нечему. Разве что напомнить, что если кто-то из вас разобьётся, его ближайшие родственники будут проданы вашим правительством к нам в рабство — на плантации в Австралию, чтобы возместить стоимость самолёта. Но это пустяки, дело житейское. Зато есть три вещи, которые вам необходимо знать о Франции.

Он сделал паузу, неторопливо перекатил жвачку на другую сторону и продолжил.

— Первое. Французы — нация страшных алкоголиков. Если вам предлагают выпить, соглашайтесь немедленно. Этим вы оказываете человеку услугу. Отказ воспринимается как личное оскорбление, почти как плевок в душу. Пейте смело — они всё равно выпьют больше вас. Вашего прокисшего пива, которое вы гордо называете элем, тут нет.

Строй возмущённо заворчал, готовый взбунтоваться.

— Пиво есть, но так себе, на любителя. Хотя если вы любите эль, то местная ослиная моча может вам и зайдёт… — Лёха сделал паузу, будто всерьёз обдумывал этот вопрос.

— По секрету скажу: Реймс — столица Шампани! Мой вам совет — переходите на местную кислятину с пузырьками. Пошлите делегатов на любую винодельню — сэкономите втрое. Главное, чтобы они вернулись живыми, про трезвыми я не говорю.

Строй сначала напрягся, возмущённо зашумел, однако ближе к концу речи стала пробиваться заинтересованность.

Лёха перешёл ко второму пункту.

— Второе. Француженки, если смотреть трезво, вообще страшные. Даже очень страшные. Но через три недели пребывания в суровой мужской компании они становятся ошеломительно красивы. Особенно после бара и пары стаканов местной кислятины с пузырьками.

Если вас зовут в постель, сначала снимите фуражку. Если всё понравилось — снимите и сапоги. Опять же, конфиденциально! Убегать без фуражки гораздо удобнее, чем без сапог.

Да! В Реймсе, в аптеке на углу центральной площади, есть прекрасное отделение вашей родной английской фирмы «Дюрекс». Цены, конечно, у них тут конские, но экономить не советую. В противном случае вас ждёт либо церковь и алтарь, либо французский госпиталь. Говорят, что они лечат подобные излишества калёным железом. Не знаю, врут небось.

Так что, командируете кого-то купить на всю эскадрилью. И средство от тошноты не забудьте, вам же ещё смотреть на француженок!

Лёха вспомнил свою первую поездку в Реймс, город этот запомнился ему не собором и не шампанским, а той самой аптекой на углу — и он заржал, удивив строй англичан.

Его звено заказало аж штук тридцать дорогих презервативов. Богатый «австралиец» периодически выступал спонсором маленьких радостей в жизни звена. И надо же было такому случиться, что именно в этот день Жюль, четвёртый пилот их звена, что-то сожрал. Что именно, Жюль объяснить не мог, но цвет лица и характерные звуки убеждали лучше любых слов. Командир звена, капитан Поль де Монгольфье, посмотрел на него внимательно, как техник смотрит на неисправный мотор, и велел Лёхе заодно купить порошка от рвоты.

Аптекарь оказался сухой, аккуратный человек с лицом, на котором никогда в жизни не отражалось ни удивление, ни радость.

— Тридцать презервативов и средство от рвоты.

Аптекарь молча кивнул, аккуратно выставил на прилавок коробочки, потом баночку с порошком, посмотрел на всё это хозяйство, затем на Лёху и, впервые за весь разговор, удивлённо поднял бровь.

— Если вас от неё так тошнит, зачем вы её так много тра***ете?

Лёха, улыбаясь, вынырнул из воспоминаний.

— А вы как справляетесь? — выкрикнул кто-то из строя, хотя ему уже более соответствовало слово толпа.

Лёха снял свою замечательную австралийскую шляпу, ловко крутанул её на пальце и сделал движение, как будто надевает этот предмет на голову объекта страсти.

— Даже вашим английским лошадям не удавалось прокусить! — двусмысленно заявил наш герой.

В строю уже откровенно смеялись, но Лёха продолжил, не сбавляя серьёзности. Его «оззи» тянул слова, жвачка мерно работала, и всё это вместе действовало на спесивых англичан сильнее любой строевой команды.

— И третье. Французы страдают странной иллюзией, будто весь мир должен понимать их чириканье. На английском почти никто не говорит не потому, что не может, а потому что им просто лень быть нормальными. В общем, у них у всех немного едет крыша. Говорите медленно! Как я! — строй начал кататься от смеха. — И осваивайте язык жестов! Показываю первый и самый нужный жест!

Лёха ткнул себя пальцем в грудь, потом показал два пальца и звонко щёлкнул себя по кадыку.

Строй англичан наконец то сбросил свою спесь и радостно ржал, обсуждая его советы.

— Вопросы есть?

— А вы откуда с такой манерой говорить?

— Это хорошо, что всё ясно и вопросов нет.

— И да, я лейтенант Кокс из Австралии! Из Коннунурры, если кто-то знает эту филейную часть земного шара. Я, например, уже не помню точно, где находится эта задняя стенка глобуса, — добавил Лёха.

Он замолчал, посмотрел на строй и с тем же ленивым австралийским взглядом и добавил про себя, что теперь эти надменные физиономии выглядят куда как живее.

Дальше разговор пошёл уже живой, без спеси и напряжения. Англичане оказались вполне нормальными молодыми парнями, волнующимися и оттого говорившими чуть больше, чем нужно. Они смеялись, перебивали друг друга и задавали вопросы с таким видом, будто война была экзаменом, к которому готовились, но никто толком не знал правильных ответов.

Под конец Лёха посоветовал появившемуся английскому полковнику, командиру семьдесят третьей эскадрильи:

— Я вам очень советую съездить или даже лучше слетать по соседним аэродромам. Ваши «Харрикейны» в небе вполне похожи на 109-е.

Чем ввёл того в состояние прострации.

Октябрь 1939 года, Центральная площадь Реймса.

Вернувшееся начальство немедленно запрягло Лёху поработать переводчиком на авиашоу в Реймсе, устроенном в честь прибытия туманных союзников.

Он стоял рядом с мэром города, командиром их французской группы Марселем Югом, а также с плотной толпой англичан во главе с командующим экспедиционными силами Британии, аж целым вице-маршалом авиации Патриком Плейфэром.

Капитана Поля де Монгольфье, разумеется, отжали к самому краю трибуны — там, где офицеры тихо делятся мнениями, грустно глядя в спины начальству.

Лёху же убивали громкие названия и весь сопутствующий пафос происходящего.

Выяснилось, что под Реймс прибыло сразу аж две эскадрильи «Харрикейнов» — первая и семьдесят третья, по целых шестнадцать самолётов в каждой! Под командованием целого вице-маршала авиации! Тридцать две машины — сила, которую Британия смогла послать для бескомпромиссной борьбы с нацизмом, спрятавшись за линией «Мажино».

Ничего не изменилось, Лёха пожал плечами. Странно, что вообще что-то послали, а не отделались бескомпромиссной нотой протеста о безоговорочной поддержке Польши с требованием незамедлительно вывести войска и добровольно и с песнями заплатить репарации, — посмеялся про себя наш герой.

Вице-маршал Sir Patrick Playfair — фамилия, которую при желании можно было перевести и как «Честная игра», и как «Ярмарочное шоу». Лёха машинально прокрутил в голове оба варианта и, глядя на трибуны, флаги и ликование вокруг, выбрал второй.

«Ну что ж, значит, ждём цирк с клоунами», — подумал Лёха.

И маршал его не разочаровал.

С юго-запада появились «Харрикейны». Все пятнадцать самолётов шли на высоте двухсот метров, собранные в плотные тройки. В каждой — ведущий впереди, два ведомых сзади, слева и справа, на расстоянии трёх–пяти метров. Задние тройки держались вплотную к передним, и вся эскадрилья выглядела как единое целое, управляемое одной мыслью и единой задачей.

Самолёты красиво прошли над городом, плавно развернулись и повторили проход с рёвом уже над центральной площадью Реймса. К этому времени грохот моторов сделал своё дело, и площадь пестрела людьми. Ведущий качнул крыльями. Задние тройки прибавили высоту и выстроились с превышением в несколько метров. Строй превратился в красивую треугольную этажерку. Удержав его несколько секунд, последовал следующий сигнал. Самолёты перестроились в диагональную линию вправо от ведущего. Машины держались очень плотно, линия вытянулась, плотная и аккуратная, словно стрела, нацеленная прямо в трибуну.

Новый сигнал — и строй разделился на две параллельные колонны. Тройками они разошлись наружу, вправо и влево, заложили красивые развороты, за ведущими одно за другим пошли остальные звенья, пока эскадрилья не собралась в линию, уходящую обратно. После этого ведущие троек начали плавный круг, и самолёты, разделившись по звеньям, образовали общий хоровод, похожий на огромную воронку.

— Вот это да! — воскликнул мэр города. Он фотографировал так быстро, как только успевал протягивать плёнку в фотоаппарате. Внизу, на площади, было слышно, как люди хлопают, свистят и кричат.

Показ продолжался ещё несколько минут.

Закончили «Харрикейны» выступление тем, что эскадрилья поднялась на километр, снова собралась в плотный строй троек, словно огромный матрас и пронеслась в пологом пикировании над Реймсом.

— Великолепно! — крикнул вице-маршал, обернулся и, поймав на себе взгляды публики, тут же пояснил. — Всё это давно описано в английском наставлении по воздушной тактике. В нашем Авиационном министерстве, уверяю вас, сидят не полные идиоты. Уже подсчитано, с какой стороны браться за немецкие ВВС. А ключ к успеху прост и красив, — он махнул рукой вслед удаляющимся самолётам. — Плотный, точный и выверенный строй и единый удар!

Посмотрев на переводившего Кокса, он снизошёл, спросив: — А что скажет наш австралийский друг?

— Прекрасно! Отличные мишени для немецких зениток или новые крестики на бортах их «мессершмиттов».

Вице-маршал открыл рот, постоял, будто хвастаясь работой своего стоматолога, закрыл его, и только со второй попытки сумел извлечь членораздельные звуки.

— Что вы имели ввиду? — все ещё не веря в услышанное переспросил герой Первой Мировой.

— Я сказал, что более идиотского построения для войны и придумать невозможно. Как воевать, когда лётчики связаны таким плотным строем! Главная задача задних — не отрубить хвосты передним, какое наблюдение за обстановкой, какое маневрирование, куда стрелять! Мы, отсталые французы, и то летаем парами или разомкнутыми четверками, к слову, как и немцы.

Свита затихла. Вице-маршал побледнел, затем покраснел, и наконец его прорвало с тихим свистом:

— А вы вообще кто? Переводчик во французской форме?

— Пилот Армэ де л’Эр, лейтенант Алекс Кокс. Уроженец Австралии, — Лёха щегольски отдал приветствие тем самым двупалым жестом, который французы почему-то считали английским, а англичане — просто французским нахальством. — По-вашему, пайлот-офицер. Второе звено эскадрильи «Ла Файет».

— Да мои летчики разорвут вас на части! Вы, потомок скотоводов…

— О! Прекрасно! Пари⁈ Моя пара побьет вашу тройку! Ящик лучшего шампанского против ящика вашего самогона, в смысле виски!

Окружающие в ужасе замерли. Какой-то наглый лейтенант только что предложил пари самому вице-маршалу авиации.

— Отличная идея! Устроим совместные тренировки и показательные бои! — почти вплотную к вице-маршалу вовремя вклинился командир французской группы Марсель Юг, и с чисто французским темпераментом умудрился превратить объявление Англией войны ещё и Франции в спортивное состязание. А всё по вине одного особенно разговорчивого раздолбая!

Глава 14 Змеи Горынычи и добры молодцы

Октябрь 1939 года, Аэродром эскадрильи «Ла Файет» под Сюиппом и леса вокруг него.

Подготовка к показательному бою с англичанами внезапно оказалась под угрозой, и Лёха тут был вообще ни при чём!

Часть навестила невеста капитана Поля — исключительно активная, шумная и неутомимая француженка. Два дня подряд Поль с образцовым рвением демонстрировал, как он её любит и как невыносимо по ней скучал, после чего вырвался на свободу с видом человека, пережившего стихийное бедствие. Почти сразу он уговорил Лёху сходить на охоту — не из голода, а по убеждению, что охота лучше всего прочищает голову и выгоняет из неё лишние мысли о невестах, начальстве и прочих опасных для душевного равновесия вещах.

Кабаны и олени улыбались им — всё, что приличный француз считает допустимым стрелять вне карты боевых действий.

Поль явно недооценил реактивный характер своей пассии, и она неожиданно увязалась с ними. Звали её Колетт, и она утверждала, что прекрасно разбирается в охоте, потому что её дядя однажды видел кабана в Булонском лесу.

Они разошлись широко. Лёха, на всякий случай, взял как можно дальше, сел на пенёк за деревом, сорвал травинку и закрыл глаза, греясь на неярком осеннем солнышке. Зверушек ему было жалко. Где-то в лесу раздалось бодрое «бах», потом ещё одно — уже менее уверенное. А потом лес потряс пронзительный вопль. Снова и снова. Лёха встал и стал осторожно пробираться в сторону выстрелов.

Минут через десять Лёха и Поль сошлись у опушки, сразу стало ясно, что добыча найдена. В центре поляны стояла Колетт и орала так, будто выиграла джек-пот в лохотроне национальной лотереи. Под её ногами лежала небольшая дохлая лошадь, скорее даже большой пони, до момента выстрела явно не подозревавший, что тоже сегодня участвует в охоте.

Напротив неё стоял мужик в потертом охотничьем плаще и смотрел на происходящее с выражением человека, который смирился с жизнью и принял всё, кроме мелких деталей.

— Это мой олень! — визжала Колетт, размахивая ружьём. — Я первая в него стреляла! Он мой!

Мужик медленно повернулся, с сомнением оглядел лошадь, потом Колетт, потом сделал несколько шагов к Полю и Лёхе, словно надеясь, что кто-то из них объяснит ему этот дурдом.

Поль пихнул мужику несколько купюр, извинился, что этого его невеста и закрыл лицо рукой.

Колетт победно выпрямилась.

Мужик понимающе кивнул.

— Я со своей мегерой уже лет тридцать, как перестал спорить,— понимающе пробормотал мужик, — Звездочка конечно была совсем стара и таскала ноги на последнем издыхании, для неё это героическая гибель, всё лучше путешествия в город на колбасу.

— Мадам, — сказал наконец обреченно мужик, — я уже согласился, что это ваш олень.

— Но можно, — продолжил мужик, — я хотя бы сниму с него своё седло?

Лёха посмотрел на лошадь, на седло и на Колетт и подумал, что охота, как и семейная жизнь — дело непредсказуемое.

Ноябрь 1939 года, Небо над Реймсом.

Известие о Лёхином пари разошлось по французским авиационным частям, как круги по воде после хорошо брошенного камня. Сначала тихо, потом всё шире и веселее. Официально его, разумеется, даже слегка пожурили — для порядка, протокола и сохранения скорбного выражения французских лиц. Но каждое строгое замечание неизменно заканчивалось похлопыванием по плечу и доверительным наставлением не подвести и обязательно показать этим зазнайкам, как надо летать по-настоящему, по-французски.

Техникам Лёха, по простоте душевной, предложил денег и пообещал проставиться. И этим едва не нанёс им смертельное оскорбление. Французские деятели ключа и отвёртки посмотрели на него так, будто он предложил заплатить за вдохновение.

— Да мы тебе ради победы… и так отполируем всё! — сказал старший сержант из его технической группы и выразительно сплюнул в сторону англичан. — Но, конечно, проставишься, когда победишь! Куда же без этого!

Слова у них с делом разошлись не сильно. Четыре дня техническая служба пахала так, словно это пари вдруг стало их личным. Хотя, скорее всего, так и было. С самолётов сняли всё, что не влияло на полёт: кислородное оборудование, бронеспинки, лишние крепления. Боекомплект выгрузили подчистую, вместе с парой пулемётов — учебный бой всё-таки, а не праздник свинца.

Самолёты вылизали до состояния выставочных экземпляров — аккуратные, гладкие, будто им предстояло не драться, а дефилировать на подиуме. Двигатели перебрали, обслужили и отрегулировали так, что они стали урчать почти интеллигентно.

Кино-пулемёты им поставили буднично, без фанфар и оркестра. Техник открутил настоящие стволы, вздохнул — и на их место пристроили аккуратную коробку приличных размеров с надписью Debrie и объективом — глаз без век и совести.

— Теперь стреляйте культурно, — посмеялась техническая служба. — Начальство кричит, что патроны дорогие, а шестнадцатимиллиметровая плёнка ещё дороже.

Лёха посмотрел на камеру, потом на Роже.

— Лупим короткими и только когда самолёт в прицеле! — произнёс наш герой. — Если промахнёмся, нас отправят клоунами в цирк подрабатывать.

Роже уважительно потрогал корпус, словно проверяя, хорошо ли прикрутили.

— Зато, — философски заметил он, — врать после боя уже не получится.

Тем временем Лёха с Роже почти круглосуточно тренировали тактические приёмы действий в паре. Деревянные модельки самолётов прочно поселились у них в руках, и они крутили ими всё время. Они привыкли к коротким командам так, будто договаривались о манёврах заранее.

К смеху всей эскадрильи они даже в столовую ходили парой — Лёха впереди, Роже сзади справа. Перед раздачей он ловко перестраивался налево, получал поднос, и так же парой они заходили на посадку за стол.

Освоили и «ножницы»: стоило припаханному в качестве «мессера» технику сесть Роже на хвост, как они расходились в стороны и сходились снова почти в лоб, подставляя несчастного механика под Лёхины пулемёты.

К концу недели они уже не обсуждали манёвры. Они просто летали как единый, хорошо отлаженный механизм.

В итоге, когда через неделю Лёха залез в кабину, он не удержался и газанул — самолёт ответил приятным рыком. Дождавшись отмашки флагом с вышки, Лёха с Роже пошли на взлёт, и Лёха вдруг с удивлением понял, что даже восхищается получившимся аппаратом — простым и надёжным, почти честно подготовленным руками людей, которые очень хотели, чтобы британцы проиграли красиво.

Минут через десять показался Реймс. В соответствии с распорядком они пристроились слева от тройки взлетевших британских «Харрикейнов» и прошли над центральной площадью, демонстрируя единство союзников.

Лёха посмотрел на британскую тройку — один мозг и три хвоста, как будто аккуратно связанные верёвочками. Красиво, дисциплинированно и совершенно неповоротливо.

И тут ему вспомнился старый анекдот про Змея Горыныча, которого добрые молодцы-богатыри поймали всем коллективом. Илья Муромец, сев на одну голову, две остальные зажал в руках, и пока Добрыня Никитич «оформлял» Змея сзади, третий герой, Алёша Попович, гладил плачущего Змея по голове и приговаривал: ой, дурной ты, дурной… была бы у тебя одна голова и три задницы — давно бы домой полетел!

Лёха усмехнулся, приветливо помахал ведущему англичан и подумал, что британцам для победы не хватает ровно того же — чтобы количество голов сошлось с числом задниц.

Самолёты разошлись в стороны, развернулись, и учебный бой пары французских «Кертисов» против тройки британских «Харрикейнов» начался.

Ноябрь 1939 года, Аэродром эскадрильи «Ла Файет» под Сюиппом и леса вокруг него.

Почтальон уже перестал удивляться, таская Лёхе письма из далёкой Австралии.

Разорвав конверт, Лёха с удивлением обнаружил, что история с чемоданом и золотом догнала его снова. Папаша Кольтман писал своим крупным, квадратным почерком.

'Сынок! Ты, как всегда, отличился. Чувствую нашу кровь. Не зря твой отец приходился троюродным племянником нашему прадеду, а тот, в свою очередь, был человеком с крайне правильными взглядами на собственность. Наша порода, ничего не скажешь.

Мне тут звонил Таккер и сказал, что какие-то придурки ставят авиалавку на деньги и орут: «Где Кокс и чемодан!» Идиоты требовали выдать им тебя живьём, представляешь!

Мы тоже подключили друзей, и этим мудакам с рудника отстрели… ну ты понимаешь, восстановили справедливость, в общем. Ну и закон тоже. Идиоты даже налоги занести кому надо не удосужились! И да, ты всё правильно сделал! Отдавать такие вещи просто так — плохая привычка, так что распорядись ими там, в Европах, с толком. (По-родственному возьмём с тебя всего половину от суммы за хлопоты — тысячу фунтов спишем из прибыли кроликов.)

Заодно вопрос с их рудником мы закрыли окончательно. Контроль теперь у нас. Без стрельбы, конечно, не обошлось, но против честных бумаг никакие их варианты не пляшут, а уж против бумаг с револьверами — сам понимаешь! Обошлись всего-то парой свежих могил и одним неожиданно удачным аукционом.

Твои два процента в руднике мы оформили по всем правилам. Считай это семейной долей.

Лили тут спёрла карамультук прадеда и рвалась к тебе — помогать воевать и проверить, как ты там вообще, один ли. Мама Кольт её вовремя отловила и занялась воспитанием. Сидеть Лили не сможет ещё неделю, а может и две, но не волнуйся — ж***а у неё заживает, как у кошки. Так что воюй, её мы пока держим.

Ты молодец! Летаешь на самолётах, долбишь этих проклятых гуннов, и твоё фото у сбитого самолёта уже висит в мэрии Сиднея. Мэр отдал нам подряды на строительство, как родне героя. Присылай ещё фотографий, а то пора уже и новый театр отстроить.

Но в следующий раз, если тебе снова вручат чемодан с хренью и скажут не задавать вопросов, просто позвони мне сразу. Так будет выгоднее.

Да, и ещё. Мама Кольт просила передать, что сначала прибьёт тебя, а потом меня. Так что подробности, будь добр, оставляй при себе.'

Ноябрь 1939 года, Небо над Реймсом.

По условиям поединка лобовые атаки были запрещены, и за пятьсот метров до сближения Лёха энергично отдал ручку от себя. «Кертис» послушно клюнул вниз, мотор на секунду захлебнулся от отрицательной перегрузки. Роже повторил манёвр, и самолёты исчезли из поля зрения британцев, будто их просто стёрли резинкой. Не теряя времени, Лёха тут же энергично дал ручку вбок, помог педалями и увёл пару в резкий вираж.

Ведущий «Харрикейнов», решив, что и он не лыком шит, повторил манёвр и тоже резко дал ручку от себя. Карбюратор возмутился таким обращением, и мотор ответил нехорошим кашлем, явно обидевшись. Ведомые на долю секунды замешкались, чуть всплыли, и строй, до этого выглядевший образцово, заметно дрогнул. Пришлось спасать положение, и ведущий дал газ и заложил плавный общий разворот влево и вверх. Ведомые честно повторили манёвр, продолжая смотреть не в небо, а на хвост впереди идущего. Радиус виража у тройки вышел солидный.

Лёха вынырнул из виража ниже тройки и тут же принялся насиловать мотор, заходя им в хвост, пытаясь дотянуться до левого ведомого. Двести метров. Сто пятьдесят — «Харрикейн» начал набирать скорость, уходя вверх и влево. Лёха поймал его в прицел, прикинул упреждение и коротко бросил в эфир:

— Второй! Огонь по готовности! — и нажал на гашетку пулемёта.

В крыле «Кертиса» раздался сухой стрёкот кинокамеры — единственный звук, который в тот день кого-то официально «убивал».

— Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три, — отсчитал Лёха вслух и отпустил гашетку. Левый ведомый «Харрикейнов» красиво завис точно по центру прицела. По их прикидкам, плёнки должно было хватить на восемь—десять трёхсекундных залпов.

Британцы ушли вверх, пытаясь развернуться и набрать скорость. «Кертис» проигрывал в наборе высоты, но зато у земли преимущество в скорости и манёвренности было у Лёхи, и он, не упрямствуя, отвалил в сторону, оставив тройку разбираться с последствиями собственной аккуратности.

В это время на земле вице-маршал, не замечая, как лица лётчиков медленно кривятся сомнениями, вдохновенно размахивал тростью и вещал:

— Вот он! Строй! Полюбуйтесь, господа! Как мои уходят вверх! Чисто и красиво! Ваши хвалёные французы просто не вытягивают!

Окружающие его лётчики переглядывались, потому что в ту самую секунду, когда маршал закончил фразу, «Кертисы» висели ровно за хвостом левого ведомого тройки.

Но вице-маршал продолжал сиять, глядя строго вверх и ровно туда, где ему хотелось видеть победу.

Тройка наконец развернулась. Ведущий заложил широкий вираж, ведомые послушно повторили и стали пикировать на болтающиеся внизу в пологих виражах «Кертисы». Пикировали они тоже своеобразно, как-то слабовато набирая скорость всей толпой. Внимательно отследив нападающих, ушёл в крутой вираж, ломая им всю траекторию. Попытка тройки довернуть привела к тому, что ведомые, уходя от столкновения, сманеврировали, и строй англичан мгновенно распался. Началась свалка.

Лёха несколько раз ловил на виражах англичан в прицел и открывал огонь кино-пулемётом. Раз ему на хвост сел ведущий англичан, за которым, правда, уже болтался Роже. Чтобы его стряхнуть, Лёха скрутил какой-то безумный каскад фигур, вспомнив Испанию. Тут были и виражи, и петли, и какие-то размазанные по небу кадушки, и в какой-то момент он сел на хвост одному из ведомых противника. «Харрикейн» он отснял метров с тридцати. Тут Лёха уже увидел, что в хвост Роже зашёл один из «Харрикейнов» и пытается выйти на ракурс стрельбы.

— Ножницы! — проорал в рацию наш герой, и два толстеньких самолёта разошлись на секунды в стороны, чтобы тут же помчаться навстречу друг другу.

Преследователь на секунды появился в прицеле Лёхи, и он отснял его очередью.

С земли запустили ракету, и условные противники снова превратились в союзников и красиво прошли строем над аэродромом.

Правильно говорил один умный человек — не так уж важно, как проголосуют, куда важнее, как посчитают.

Английский начальник, расправив плечи и улыбаясь всем мордастым лицом, объявил итоги, словно зачитал приговор, не подлежащий обжалованию:

— Вы всё сами видели! Строй и дисциплина! Да, ваши заходили пару раз… ну пусть даже три. Но вы видели наш английский удар с пикирования? Вот это была атака! Настоящая мощь современной авиации! Нет, ваши сражались достойно, достойно!

— Я бы сказал, что наши ваших сбили раньше, — не выдержал и влез в монолог Марсель Юг.

За что немедленно получил такой взгляд, что стало ясно: ещё одно слово — и союзники внезапно вспомнят, что у них срочные дела на острове.

Французы, люди практичные, спорить вслух не стали. Ограничились вежливыми кивками и лицами, на которых было написано всё, кроме согласия.

А много позже, уже валяясь на койке в госпитале и слушая рассказы про этот бой, Лёха усмехнулся и подумал, что видел он в жизни многое, но правильно говорят — врёт, как очевидец!

Набрав две тысячи метров, пара «Кертисов» взяла курс на родной аэродром. Лёха был в целом доволен учебным боем. «Харрикейны» оказались противниками достойными, и если бы не их идиотское, почти церемониальное построение, бой вышел бы равным. Ни в пилотировании, ни в упорстве отказать англичанам было нельзя.

Октябрь 1939 года, Аэродром эскадрильи «Ла Файет» под Сюиппом и небо над ним.

Подходя к аэродрому, Лёха вдруг заметил странность. Над полосой прошли два двухмоторных самолёта и, не садясь, начали разворот.

— Потезы, что ли, на второй круг пошли? — машинально удивился он. — Это ж как надо промазать, чтобы с первого раза не сесть.

Самолёты сделали круг, снова зашли — и тут от них к земле потянулись длинные огненные нити.

Мысль ударила резко и холодно, как током.

— Сука… Немцы. «Мессеры». Сто десятые!

Ругательство вслух так и не вырвалось. Руки сработали раньше головы. Лёха толкнул ручку вперёд и дал газ — «Кертис» послушно клюнул носом и пошёл в пикирование туда, где учебный бой закончился без апелляций, а война, наоборот, началась по-настоящему.

Свалившись с высоты и зайдя немецкому ведомому прямо в хвост, Лёха внезапно и очень искренне выругался — на себя. Слишком хотелось победить. Слишком красиво. Слишком показательно.

— Где боекомплект, герой? Где, спрашивается?

Устроил воздушный парад. Шоу. Воздушный балет имени собственного идиотизма.

Немецкий стрелок, до того дремавший в своей стеклянной будке, летя задом вперёд с видом на сельскохозяйственные угодья, увидел валящийся на него самолёт, мгновенно проснулся и от ужаса разродился длинной, злой очередью.

Лёха потянул ручку на себя, надеясь зайти сверху, прижать немца своим самолётом и либо заставить его сесть, либо напугать до такой степени, чтобы тот сам воткнулся в несущуюся под крыльями близкую землю.

Очередь влетела в кабину истребителя и больно клюнула Лёху в ногу — коротко, сухо и без всяких дипломатических нот. Пилот дёрнулся, инстинктивно потянул ручку и зажал гашетки пулемётов. Самолёт просел — и в следующую секунду винт «Кертиса» пошёл рубить в дребезги стеклянный колпак «мессершмитта». В крыле стрекотала камера, снимая происходящее на остатки плёнки.

Машину затрясло. Перед капотом взвилось облако стеклянного крошева. Самолёт мотнуло так, что ручку почти вырвало из рук. Лёха инстинктивно потянул её на себя, сбрасывая обороты двигателя.

«Кертис» бился в припадке, трясся, заваливался на крыло. Перед глазами нашего героя поплыли розовые пятна, мир стал мягким и подозрительно неуверенным.

Плавно развернувшись, Лёха с трудом выпустил шасси, выровнял машину и выключил начавший скрежетать двигатель. Отодрав огромного козла, что его не взяли бы ни на один сельскохозяйственный конкурс, «Кертис» понёсся по траве поперёк аэродрома.

Везение в этот день, видимо, исчерпало свой лимит: в самом конце пробежки самолёт наткнулся на дренажную канаву, дёрнулся и резко встал, задрав хвост и уткнувшись израненным пропеллером в землю. Лёху со всей дури приложило о приборную доску — без всякого злого умысла, просто по служебной необходимости.

Чпок — сказали его мозги, и мир выключился.

Глава 15 Соберись! Тряпка!

Ноябрь 1939 года, Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

Сознание возвращалось к Лёхе не рывком, а по частям, как плохо собранный самолёт после аварийной посадки.

Сначала была боль. Не резкая — такую он знал и уважал, — а вязкая, тяжёлая, словно её аккуратно разлили внутри тела и забыли вытащить сливную пробку. Потом пришёл запах. Хорошо, что в этом мире пока слово «аллергия» ещё не набрало такую популярность и симптомы удачно лечили клизмой с лошадиной дозой слабительного. Витали запахи йода, карболки и ещё чего-то медицинского, с французским акцентом. И только после этого Лёха увидел потолок. Белый, высокий, с трещиной, которая тянулась к окну, словно сама пыталась сбежать из палаты.

Лёха попробовал пошевелиться. Нога дёргала, болела и тянула.

— Вроде не отрезали, — слабо порадовался Лёха. — Бедная моя голова, который раз я уже отключаюсь. Нормальному человеку столько и за всю жизнь не получится сознание терять!

Мир ответил гулом, и где-то вдалеке кто-то аккуратно включил свет.

— Спокойно, вам не следует делать резких движений, — сказал голос откуда-то сбоку. — Вы и так потеряли очень много крови.

Голос был ровный, профессиональный и совершенно не склонный к сочувствию. Французский врач стоял к нему спиной так, что Лёха видел только край халата, обтянутый зад и аккуратные ботинки. Смотрел врач не на лицо нашего героя, а значительно ниже — туда, где под простынёй угадывался странный, неестественно прямой контур.

— Пуля прошла навылет. Кость задело, но не раздробило. В этом смысле вам повезло.

Лёха скосил глаза.

Ноги как таковой не было. Была конструкция. Гипс, бинты, какие-то деревянные рейки, ремни. Всё это выглядело не как часть человека, а как результат спора между плотником и скульптором, которые не сошлись в компромиссе.

— Повезло так повезло, — повторил он тихо. — Доктор, а где я?

— В Реймсе, военный госпиталь. Вас доставили после аварии на аэродроме. Поправляйтесь, — голос и окружающая его свита двинулись прочь, исчезая из поля зрения.

Форточка была приоткрыта, и с улицы тянуло сыростью, и где-то далеко ворочался город — шаги, гудки, шум колёс, приглушённые голоса.

Реймс жил своей жизнью, аккуратной и равнодушной.

Лёха же остался валяться, прикованный к кровати, с ногой, попавшейся в странный аппарат, как в капкан.

Декабрь 1939 года, Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

На тумбочке лежала старая газета — ещё сентябрьская, сложенная, с чуть пожелтевшими краями.

Делать было решительно нечего, завтрак уже давно закончился, обед ещё и не думал начинаться, и нашего товарища одолела бессонница — спать он уже не мог физически, и от безделья он открыл газету. Надо сказать, что обилие букв навевало ему тоску, и говорил он намного лучше, чем читал. Но тут выбора не оставалось.

На второй странице Лёха наткнулся на статью про конфликт в далёкой Азии.

Где-то там, за краем Европы, описывался локальный конфликт — если смотреть на него из палаты с французскими чистыми простынями и запахом карболки. А там, между строками, грохотали танки, слышались залпы орудий, и в небе дралась авиация — настоящая война. Там значился Халхин-Гол. Почти абстрактное название для французов.

Лёха отбросил газету обратно.

А здесь были парады. Показательные бои. Союзнические улыбки и запрет сбивать немцев, по сути — запрет воевать.

— Ребята там дрались по-настоящему, натянули самураев по самые гланды… — произнёс вслух Лёха, не поворачивая головы и ни к кому не обращаясь. — А я тут… цирк устраиваю.

Он отвернулся к окну. Дальше говорить было нечего, да и некому.

И на нашего героя накатилась самая чёрная депрессия.

Он лежал, смотрел в окно и ловил себя на странной мысли — ему некуда торопиться выздоравливать. Как человек, который остановился на лестнице и вдруг понял, что не знает, куда ему дальше — вверх или вниз. И нога заживала плохо. Отвратительно плохо.

Рана выглядела почти образцово. Чистая, аккуратно обработанная, без нагноения. Гипс меняли вовремя, перевязки делали тщательно, с вниманием, которое внушает доверие. Врачи действовали правильно — как по учебнику, где всё заканчивается аккуратной точкой.

Но температура держалась. Слабость не отпускала. С каждым днём Лёха чувствовал, что тело вроде бы здесь, на кровати, под одеялом, а сам он как будто завис в лифте между этажами — не наверху и не внизу. Ни туда, ни обратно.

Однажды врач задержался у койки дольше обычного. Постоял, посмотрел, вздохнул.

— Вы не выздоравливаете, потому что не хотите жить, — сказал он спокойно, почти буднично.

— Это почему?

— Почему вы не хотите жить, я не знаю, это вопрос внутри вас. Когда человек хочет жить, тело ему помогает и выздоравливает само. А у вас — нет. Я могу отправить вас в Париж, в центральный госпиталь Валь-де-Грас. И, не исключено, я так и сделаю. Но они тоже ничего не смогут сделать, если вы сами не захотите обратно.

Лёха промолчал. Он знал, что врач прав, и от этого становилось только хуже.

К концу декабря его всё-таки выпустили на улицу — скорее формально, чтобы как-то стимулировать прогресс. Ходить толком он не умел, а вот ковылять научился довольно быстро. Костыль стал продолжением руки, как раньше была ручка газа.

Госпиталь стоял в самом центре города, на набережной канала Марна—Эна, прорытого более ста лет назад, чтобы миновать сумасбродный характер речки Вель, которая вилась и петляла рядом с ним и чуть дальше.

Лёха ковылял по набережной, что тянулась вдоль канала белой лентой. Он шёл медленно, не думая ни о чём конкретном, просто потому, что врач велел ходить, а лежать он и сам уже больше не мог. Зима ещё полностью не вступила в свои права, но уже вовсю репетировала, основательно присыпав округу первым снегом и приморозив реки. Лёд блестел на солнце, местами гладкий и раскатанный, местами серый, с трещинами и тёмными пятнами воды под ним — там, где течение не сдавалось.

С набережной дети съезжали прямо на лёд — на санках, на фанерках, на жестяных поддонах, найденных бог знает где. Визжали, смеялись, летели кубарем и тут же карабкались обратно, потому что падать в детстве — часть развлечения, а не повод для размышлений.

Лёха остановился, опёрся на костыль и замер, с удовольствием смотря на детей. Жизнь, как выяснялось, не особенно интересовалась ни войной, ни ранениями, ни тем, кто и зачем ковыляет вдоль её берегов.

Его взгляд привлекло забавное семейство, прогуливающееся ему навстречу.

Декабрь 1939 года. Набережная канала Марна-Эна, центр города Реймс, провинция Шампань, Франция.

Они приехали из Парижа к родственникам в Реймс — были выходные на Рождество и оставаться одним в Париже не хотелось, было решено собраться всем вместе.

Гулять вышли всей семьёй. Степенные взрослые плелись в хвосте процессии и обсуждали свои занудные взрослые темы, сам Гриша и две его кузины — четырнадцати и двенадцати лет, к родителям которых они и приехали в гости.

Правда, он считал себя Жоржем, но мама часто называла его ласково Гришей. Он этого уже не помнил, но в его три года семья уехала откуда-то из-под Волыни — какое-то далёкое, трудное слово, — а после долгих и не слишком приятных мытарств в конце концов обосновалась в Париже.

Девчонки болтали без умолку, перебивая друг друга, показывали ему всё подряд и с жаром объясняли, где здесь самый лучший лёд, где склон к каналу самый быстрый, откуда удобнее кататься на санках, а где взрослые обычно ругаются и лучше туда не соваться.

Взрослые шли сзади, метров на пятьсот—шестьсот, намеренно отстав. Они умели ценить редкое состояние, когда подростки заняты собой и не требуют немедленного внимания.

Пятнадцать лет — возраст непростой. Ты уже не ребёнок, но ещё и не совсем мужчина, зато выглядеть взрослым хочется отчаянно. Особенно когда рядом вертится такая симпатичная девчонка. Совсем француженка, тёмноволосая, в смешной шапке с помпоном. Она смеялась, стреляя в него глазами, глядя, как мальчишки разгоняют санки по льду, и этот смех действовал на Гришу куда сильнее любых доводов разума.

Тут же, не давая ему опомниться, девчонки наперебой потянули его кататься — мол, сейчас самое время, давай, чего ты стоишь, это же самое весёлое место во всём Реймсе.

Они катались шумно и счастливо, как умеют только дети, которым зима вдруг сделала подарок. Санки летели с набережной легко, скрипя под их весом, смех срывался с губ, они падали, поднимались, отряхиваясь, и всё это сопровождалось хохотом, возгласами и радостными воплями.

В какой-то момент они, толкаясь и играя, запустили санки особенно удачно. Те скользнули по льду, ускорились и уехали значительно дальше, чем обычно — туда, где лёд был темнее и казался гладким, почти зеркальным.

Гриша на секунду замешкался, потом, заметив заинтересованный взгляд старшей кузины, выпрямился, будто вспомнил о чём-то важном.

— Я сейчас! Догоню! — крикнул он нарочито беспечно и побежал за санками, стараясь выглядеть так, словно подобные подвиги для него — дело самое обычное.

Лёха увидел момент раньше, чем понял, что происходит.

Лёд не треснул — он просто ушёл вниз, как крышка люка.

Санки накренились, мальчишка взмахнул руками — и исчез по пояс, а потом и по грудь. Вода была чёрная, тяжёлая, мгновенно потянула вниз. Крик вырвался короткий и пронзительный — испуганный, почти детский, такой, какой вырывается сам собой, когда мир вдруг ломается и ужас становится смертельно холодным.

— А-а-а!

Мальчишка барахтался, хватался за кромку, но его пальцы соскальзывали. Вода тянула вниз, одежда наливалась свинцом.

Лёха схватил костыль и рванул — насколько можно было назвать бегом его хромоту. Нога прострелила так, что на секунду потемнело в глазах, но он уже скользил к краю, ложась животом на лёд, упираясь локтями и вытягивая мальчишке свой костыль.

— Держись! — заорал Лёха по-русски, сам не заметив, как перешёл на родной язык. — Хватайся, бл**ть!

Он дополз почти до края, мальчишка судорожно вцепился в протянутый костыль, обхватив его обеими руками, словно последнюю опору в мире.

Лёха схватил пацана за ворот, потом за плечо, дёрнул — нога взорвалась болью, но он упёрся здоровой, перекатился на бок и вытащил его на лёд, а потом — волоком, по снегу, прочь от воды.

Мальчишка кашлял, задыхался, плакал беззвучно, дрожа всем телом.

Женщина добежала первой.

Невысокая, в тёмном пальто, без шапки, с лицом белым, как бумага.

— Гриша… — она вдруг заговорила по-русски, обняла его, ощупывая, проверяя. — Гриша, скажи что-нибудь…

Минус пять — чудесная погода, и огромное количество людей честно наслаждаются природой, кроме тех, кто минуту назад искупался в проруби прямо в одежде.

* * *

Больше чем через пятьдесят лет, стоя на сцене и получив Нобелевскую премию по физике «за открытие и создание детекторов частиц», бывший мальчишка Жорж почему-то вспомнил не своё участие в Движении Сопротивления, ни даже лагерь в Дахау, где он сумел выжить, и ни степень доктора в области ядерной физики — а крик этого странного человека:

— Пида***сы проклятые! — о смысле которого он периодически размышлял всю жизнь, но, помня реакцию матери на заданный вопрос, не рассказывал об этом никому.

Январь 1939 года, Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

Новый, сороковой год Лёха встретил всё там же — в палате военного госпиталя в Реймсе. Теперь уже с воспалением лёгких и температурой, которая явно решила побить все рекорды. Мир снова сократился до потолка, одеяла и собственного дыхания.

Иногда медсёстры баловали его развлечениями — совали градусник в рот. Попытки пристроить его под мышку с треском проваливались. И в такие минуты Лёха всерьёз задумывался о вечном: температуру в палате с геморройщиками меряют до или уже после него.

Но всё равно он лежал и улыбался.

Врач пришёл вечером. Посмотрел на него внимательно, почти с интересом.

— Вот теперь — да, — сказал он. — Теперь вы хотите жить.

Лёха закрыл глаза. И впервые за долгое время не стал с этим спорить.

А в одну из ночей в его сознание протиснулся слабый, искажённый помехами, но до неприличия знакомый нахальный голос:

— Соберись, тряпка! Хрен знает, где вас таких берут. Жить он не хочет, видите ли. Пострелять не дали! Блокировку поставил. И не таких блокираторов вертели на… кхм… А мир спасать опять мне в одно рыло. Через неделю чтобы на ногах был и зарядку делал, тряпка! Нехрена тебе тут загорать, Сусанин. Для ускорения грелку завтра пришлю. В полный рост.

Поутру в госпитале начался форменный балаган. Для начала Лёху повезли мыться. Его робкие возражения — что он всего неделю как валяется и ещё не успел всерьёз запачкаться — симпатичная медсестра лет тридцати, с лицом человека, пережившего не одну эпидемию, слушать не стала.

Она молча и обстоятельно отмыла Лёху во всех предусмотренных уставом местах, а затем и в тех, о существовании которых он предпочёл бы сейчас забыть.

— О-о-о! — восхищенно произнесла французская медсестра почти с профессиональным интересом. — Какой горячий.

Произнесла она это именно в тот момент, когда процесс дошёл до, так сказать, лучшей половины тела пилота морской авиации.

Слабость лишила Лёху последних остатков суверенитета, а организм, посоветовавшись с головой, единогласно проигнорировал волю хозяина, зато внезапно решил продемонстрировать живучесть. Крови на мыслительный процесс явно не хватало — всё ушло на доказательство того, что пациент, в принципе, ещё даже вполне себе ничего.

Медсестра довольно фыркнула, укрыла его одеялом и, хитро подмигнув, чмокнула его на прощанье, сказав с видом человека, который видел многое:

— Поправляйся быстрее! Халтурщик!

А Лёха лежал, смотрел в потолок и думал, что у медицины иногда бывают очень действенные методики.

К утру госпитальная суета достигла честного, клинического дурдома. Новая смена, не вдаваясь в подробности и не слушая воплей о вчерашнем мытье, снова отвезла Лёху в банное царство и отмыла его до скрипа, как закопчённую сковородку. Правда, без всяких завлекательных излишеств — строго, быстро и с холодной профессиональной обидой за попытки возражать.

Температура впервые спала до нормальных тридцати семи и пяти, и слабого, отбивающегося Лёху отвезли в огромный зал, куда натащили стульев, — сегодня он был набит битком.

В первый ряд набилось всё госпитальное начальство вперемешку с какими-то разодетыми ухарями. Ходячих больных рассадили рядами, лежачих — не рассадили вовсе, но им пообещали рассказать.

По залу прокатился шепот. Сегодня показывают «Набережную туманов», самый модный французский фильм, снятый в прошлом году. И не просто показывают! Будут Мишель Морган и Жан Габен.

На вопрос Лёхи, кто все эти люди, на него зашикали и заявили, что с ним не о чем разговаривать, раз он не знает звёзд французского кино.

Более того, будто бы собираются снимать новый фильм о героях Франции. В госпитале моментально стало на пять градусов теплее и на двадцать — глупее.

Лёхе достался стул у стены. Он устроился, вздохнул и приготовился к высокому искусству — прислонился к стене, собираясь вздремнуть.

Свет погас. Искусство не началось.

Сначала шёл агитационный фильм о войне. Бодрые французские генералы активно махали руками, словно волшебники, призывающие высшие силы. Танки уеб***ного вида бодро ползли в атаку, солдаты бежали вперёд с выражением людей, которым вставили в зад динамитную шашку и пообещали поджечь. Лёха начал было дремать, когда экран вспыхнул, как предвестник кары небесной.

ВНИМАНИЕ! ШОКИРУЮЩИЕ СЦЕНЫ! ГЕРОИЧЕСКИЙ ТАРАН ФРАНЦУЗСКОГО ЛЁТЧИКА!

Лёха открыл один глаз, потому что дальше пошли самолёты. И через несколько секунд открыл и второй глаз, ибо понял, что смотрит не кино, а собственную жизнь, смонтированную без его согласия.

Роже, по прозвищу «Сосиска», успел нажать на спуск кино-пулемёта. В двадцать первом веке за такие кадры дали бы первую премию на любом фестивале. На экране Лёхин «Кертис» заходил сверху в атаку на самолёт с крестами. Ещё мгновение — и винт, как адская газонокосилка, прошёлся по кабине немца, превращая стекло, металл и людей — всё, что внутри, — в сверкающее крошево.

В зале ахнули, и по залу прошла волна шёпота.

Потом показали самого Роже. Он стоял у «Кертиса» и застенчиво улыбался, как человек, не привыкший к вниманию окружающих. На экране всплыла обложка Paris Match — Роже снова удивлённо глядел с неё, словно случайно попал в фокус объектива.

А под конец показали три секунды съёмки с Лёхиного самолёта. Жуткого вида сверкающий винт, как мясорубка, сметает орущего стрелка, радиста, пытающегося пригнуться, и всё исчезает в вихре стекла и металла.

Свет зажёгся. И на сцену вышли пара молодых женщин, симпатичный мужчина, и главный врач госпиталя торжественно объявил:

— Мишель Морган и Жан Габен!

Зал потонул в вихре аплодисментов.

— А кто вторая девушка рядом с Мишель? — поинтересовался Лёха у сидящих рядом, разглядывая стоящую в тени звёзд молодую женщину, на его взгляд даже и посимпатичнее самой Мишель.

— Да каскадёрша какая-то! — отмахнулись от него восхищённые ценители киноискусства.

Глава 16 О вреде героизма

Январь 1940 года. Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

В импровизированном кинотеатре фильм, надо признать, увлёк нашего героя. Не самим сюжетом, довольно наивным на его взгляд, а игрой актёров. Самоуверенная и нахальная блондинка на экране его прямо таки раззадорила, надо признать, стимулируя интерес к жизни.

Ковыляя по коридору обратно в палату, Лёха рассчитывал максимум на ужин. Вместо этого по пути его подхватили под руки так стремительно, будто он собирался сбежать на фронт, не сдав больничные тапки.

— Где вы шляетесь! Генерал ждёт! Быстрее!

Фразу выкрикнули почти хором, и прежде чем Лёха успел что-то ответить, его поволокли в кладовую — помещение, где в приличном госпитале хранилось всё, что можно надеть на человека без стыда и без пуговиц.

Там в четыре руки его раздели почти до философского минимума, ловко, без суеты, как разбирают на запчасти отслуживший своё механизм. Затем столь же профессионально на него водрузили свежую больничную форму.

Классическую французскую госпитальную пижаму образца тридцать девятого года — хлопковую, в сине-белую полоску, застёгивающуюся сбоку, чтобы раненому было удобнее жить, а врачу — работать.

По ходу дела его причёcали, придав голове вид человека, у которого есть виды на будущее, и щедро пшикнули одеколоном. Запах был бодрый и жизнеутверждающий. Лесной.

Нашего героя аж передёрнуло от воспоминания об одеколоне «Лесной» из его прошлой жизни:

— Под ёлочкой насрали, — продекларировал он слегка удивлённым медсёстрам.

В таком виде, благоухающего и слегка ошарашенного, Лёху, опять же не спрашивая, доставили обратно в палату.

Палату было не узнать. Казалось, за эти десять минут по ней прошёлся батальон санитарных ангелов с тряпками. Пол блестел, стены светились, воздух был свеж, а кровать выглядела так, будто её готовили не для раненого лётчика, а для визита президента Франции.

Лёху аккуратно запихали в свежую постель, стараясь не помять больничную красоту, поправили подушку, одеяло и даже выражение его лица, после чего персонал рассосался по углам и застыл в немом почтении, словно часть интерьера.

Минут через пять дверь распахнулась, и в палату важно вошёл убелённый сединами генерал самого героического вида. Он был густо увешан медалями, золотое шитьё сверкало, грудь дышала историей, а взгляд намекал, что этот человек видел войну ещё до того, как она превратилась в вяло текущий идиотизм.

Следом за командующим парадом ввалилась свита. В этой движущейся массе Лёха с удивлением различил своего командира звена Поля и ведомого Роже. Оба, незаметно помахав ему, как по команде дёрнулись к стенке, словно надеясь слиться с больничной архитектурой.

И тут в палату вплыла она.

Мишель Морган.

Платиновая блондинка лет двадцати, живая, с лёгкой улыбкой, которая сразу смягчала впечатление от её избалованности ранней известностью. Она глянула на Лёху и сделала сложное движение своими характерными бровями, из-за которых лицо казалось кукольным, словно Барби научилась говорить и улыбаться.

Следом за ней вошёл молодой француз в военной форме.

— Жан Габен! — зашептались медсёстры кругом.

Лёха сидел в кровати в своей голубенькой полосатой пижамке, пах одеколоном и смотрел на всё это киношно-генеральское великолепие и отчётливо понимал, что попал в какой-то очень странный фильм. И что самое тревожное — он явно претендовал на главную роль, а сюжет ему никто не потрудился объяснить.

Январь 1940 года. Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

Генерал говорил долго и с наслаждением. Он начал с того, как однажды, ещё до всех этих войн, лично спас батарею, дивизию и, не менее половины Республики, потом плавно перешёл к туману войны, артиллерии и собственной храбрости, а закончил тем, что устало взял листок, который адъютант аккуратно подсунул ему под локоть.

— Итак, — сказал генерал, глядя в бумагу так, будто видел её впервые, — за выдающийся героизм, личную храбрость и образцовое поведение…

Лёха понял, что сейчас произойдёт что-то официальное, и напрягся.

— … наградить la Médaille militaire — Военной медалью — Алексѝ Коуксса!

После этого наступил второй акт марлезонского балета — прикалывание награды.

Это героическое дело доверили приглашённой примадонне, и Мишель Морган, улыбаясь по сторонам, взяла медаль и приступила. Медаль была тяжёлая, лента жёсткая, а заколка была совершенно Fabriqué en France .

Кинодива честно попробовала приколоть это своими красивыми руками. Получилось криво. Она не сдалась и попробовала второй раз — медаль повисла в другую сторону. Тогда подключили адъютанта. Тот действовал решительнее.

Защёлка сработала плохо. Очень плохо.

Игла внезапно нашла грудь Лёхи, и тот подпрыгнул так, что история Франции на секунду пошатнулась. Все слова, которые рвались наружу, он подавил героическим усилием воли, ограничившись лишь коротким вдохом и длинным, страдальческим взглядом на девушку, полным международного недопонимания.

Мишель аж задохнулась от такого проникновенного и чувственного взгляда. Она прикусила губу, махнула своими длинными ресницами и, подарив Лёхе выстрел обоими глазами в упор, поспешила отойти в задние ряды страждущих.

Генерал, довольный результатом, отступил на шаг и пророкотал:

— Франции нужны такие герои. Настоящие французы!

В палате стало тихо. Медсёстры захихикали. Кто-то из офицеров одобрительно хмыкнул.

Адъютант наклонился к генералу и прошептал:

— Мон женераль, он австралиец.

— Кто? Вот этот полосатый? Да не может быть! Он австралиец? — искренне удивился генерал и его палец уставился в медаль нашего героя. — Вы же настоящий француз!

— Волею обстоятельств и ненадолго. Временно, можно сказать, — произнёс Лёха, боясь пальца генерала и думая, как переколоть медаль, делая вид, что это сущая мелочь. — Из Австралии, мон женераль, это очень, очень далеко.

— Вот! Австралия! — радостно оживился генерал. — Наша лучшая колония. Видите, там даже туземцы… кхм… даже, в смысле, лучшие представители наших колониальных владений…

— Мон женераль, Австралия — колония Англии, — снова осторожно подсказал адъютант.

— Точно! Англичане! — генерал оживился ещё больше. — Как вы уделали этих зазнаек с острова. На плёнках счёт восемь к двум. Они даже пернуть… не успели бы понять ничего. А их вице-маршал чуть не сожрал, а потом вообще сломал об колено свой жезл!

— Мон женераль. Медаль за таран. Кокс и Роже отбили атаку на аэродром и сбили один самолёт немцев и повредили другой, — снова шёпотом направил мысль в нужную сторону адъютант.

— Вот! Вижу! Настоящие французские герои! — провозгласил генерал. — Буду ходатайствовать о повышении. Выздоравливайте. Дамы! Перед вами герой Франции!

Все захлопали, и дамы ринулись целовать героя.

Но им было не суждено слиться в объятиях. Мишель ловко перехватил сам генерал. Выражая своё восхищение, он уверенно ухватил её за упругую филейную часть и раза два или три успел поцеловать в засос ошеломлённую диву так, что та на секунду перестала быть символом кино Республики и стала жертвой её же сухопутных войск.

К Лёхе же тем временем проскользнула блондинистая каскадёрша, ловко оттерев задом медсестёр, не сомневаясь взяла его за уши и повернув голову крепкими руками в нужном направлении, влепила ему поцелуй, достойный финала фильма.

Мишель Морган, с трудом отделавшись от генеральских проявлений восторга, утираясь и на подгибающихся неверных ногах подрулила к кровати нашего героя.

Тут Лёха решил, что надо спасать честь ВВС перед какими сапогами в красных лампасах. Он ловко обхватил молодую женщину рукой за шею, привлек её ближе и влепил ей ответный поцелуй от ВВС — уверенный и страстный, оставив актрису в полном и чистом изумлении.

Генерал похлопал Лёху ровно по больной ноге, вызвав расширение глаз и очередной проникновенный взгляд вместе с повышенным сердцебиением товарища, и направился к двери, сопровождаемый свитой, как утка утятами.

Январь 1940 года. Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

После исчезновения генерала, свиты и кинодив к Лёхе наконец-то пробились Роже с Полем. Вид у них был такой, словно они штурмовали не палату, а шли в лобовую атаку, и теперь с удивлением обнаружили, что противник отвернул.

Началось всё с похлопываний, осторожных, почти медицинских. Потом последовали обязательные вопросы про здоровье, аппетит и способность жить дальше без посторонней помощи. Потом разговор переключился на новости. А новости, как водится, очень быстро свернули туда, куда им и следовало.

К атаке и тарану.

Выяснилось, что, увидев таран, падение сто десятого и валящийся вниз самолёт Кокса, Роже развернулся и рванул в лобовую атаку на безоружной машине на второго фрица, который как раз заходил на аэродром.

— Бл***ть, ну ты и мудак! — внёс своё стратегическое видение такого героизма Лёха. — Там же спереди целая батарея стоит!

Немец, к счастью, оказался человеком осторожным и в лобовую не пошёл, нервно лёг на крыло и вышел из боя. Боекомплект пушек у него, видимо, закончился на штурмовке, а жизнь — нет. Как бы то ни было, дав длинную очередь из пулемётов, лобовую атаку он не принял, аккуратно свалился на крыло и тут же получил очередь от зенитки, которая наконец-то проснулась и решила поучаствовать в войне. Заодно послав пару горячих приветов и самолету Роже. После чего «мессершмит» ушёл со снижением в сторону фронта, дымя одним мотором и всей своей немецкой гордостью.

Роже, внезапно покраснев, заёрзал и не зная, куда девать руки, произнес:

— Алекс… ты меня прости. У меня два цилиндра разбило и бензина не было совсем его преследовать, почти на пустых баках сел, — словно опять извиняясь произнес Лёхин ведомый, — И я это… я совсем не хотел приписывать себе таран. Это режиссёр так всё смонтировал ужасно, будто это я. Ребята в эскадрилье знают и даже не осуждают, поддерживают меня, но всё равно…

И тут Лёха, к удивлению и Роже, и Поля, высказал всё, что давно накипело у него на душе:

— Разжаловать надо таких героев и гнать поганой метлой из ВВС.

Роже побледнел. Поль напрягся.

— Я это про себя, если что. Снял вооружение в ста километрах от фронта. Запомни, Роже: героизм — это всегда следствие чьего-то распи***яйства.

Он помолчал секунду и продолжил уже другим тоном:

— А что касается кино и журнала… ну ты правда мудак, что ли? Нет, Поль, ты скажи, у тебя в звене только пара мудаков или это заразно и их уже целая эскадрилья? Нет точно! Смотри, и до пехоты эпидемия дошла! Вы же слышали генерала!

Поль внутренне расслабился, засмеялся и развёл руками.

Лёха же снова повернулся к Роже:

— У Франции должен быть французский герой. Правильно режиссёр всё сделал. Тебе хоть дали что-то?

— Médaille de l’Aéronautique — Медаль лётных заслуг… — пробормотал Роже так, будто снова извинялся.

— Вот это и правильно, — кивнул Лёха. — А про таран — я вам по секрету скажу, просто в этот момент пуля в ногу попала и рука дернулась не в ту сторону! Что бы я, в трезвом уме и здравой памяти полез рубить винтом яйца бюргерам⁈

— Так! А чего вы стоите и мне зубы заговаривает⁈ Кислятину свою с пузыриками принесли? Ну и чего сидим, кого тогда ждем?

И впервые за весь разговор Роже улыбнулся — осторожно, как человек, которому только что вернули право быть собой и достал из сумки пару бутылок Moët Chandon Brut Imperial.

— О! Смотри Поль, а летчики твоего звена не совсем безнадёжны! — радостно произнес Лёха, потирая лапы.

Январь 1940 года. Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

Проводив товарищей, устав от поздравлений, речей и бесконечных рукопожатий, Лёха в конце концов отцепил медаль с груди, получил на прощание бодрый плевок йодом в место укола от дежурной медсестры и с тем редким чувством счастья, какое бывает только у человека, которому наконец разрешили ничего не делать, завалился спать.

Ночью, когда он спал на спине, честно и без задней мысли, одеяло почему-то решило отправиться в самостоятельное путешествие куда-то к подножию кровати. Лёха смутно почувствовал прохладу, потом какое-то движение, а затем в темноте раздался низкий, слегка рычащий женский голос с придыханием:

— Ну и где тут наш герой?.. О… какой горячий!

С этого момента от Лёхи уже мало что зависело. В полной темноте валькирия, судя по уверенности движений, отлично знавшая, чего хочет, взяла инициативу в свои энергичные руки. Лёхе оставалось лишь проявлять чудеса осторожности и эквилибристики, памятуя о ноге и стараясь не совершить ни одного лишнего движения, способного превратить слияние в экстазе в медицинский инцидент.

Получив на прощание тёплый и нежный поцелуй и пожелание скорее выздоравливать, он почти мгновенно провалился обратно в сон, довольный жизнью и собой в самых широких из допустимых пределах.

Каково же было его удивление, когда спустя какое-то время история решила проверить, как он усвоил материал. Одеяло снова исчезло, взлетев в ночи, пижамные штанишки вновь проявили склонность к самовольному отступлению, и в темноте раздался чуть нетерпеливый женский голос, настроенный… явно настроенный на конкретный результат.

— Вот они, современные герои… Дрыхнут! Всё самой делать приходится. О… какой горячий!

Дальнейшее развивалось по уже знакомому сценарию, с небольшими, но приятными вариациями. Сквозь сон Лёха пытался уловить разницу и ему почему-то казалось, что женское тело на этот раз было несколько мягче и податливее, насколько вообще допустимо применять подобные определения к девушкам, действующим так решительно.

— Завтра чтобы был в отличной форме, мой герой! — на прощание зубки с податливыми губами нежно куснули его за губу.

Не уронив честь Австралии и во второй раз, Лёха благополучно был разбужен утром к завтраку. Он проснулся переполненный силами, с удивительным ощущением, что жизнь в целом устроена не так уж плохо и даже нога, если прислушаться, болит заметно меньше. Можно сказать совсем и не болит.

Январь 1940 года. Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

Режиссёр говорил быстро, захлёбываясь собственным восторгом, словно боялся, что идея убежит раньше, чем он успеет её досказать. Он жестикулировал, рисуя в воздухе самолёты, пикирования и переплетающиеся судьбы на фоне облаков, убеждая всех сразу и каждого по отдельности, что это будет не фильм о войне, а история о любви и мужестве, где война служит всего лишь декорацией, снятая с правильного ракурса.

— Героические лётчики, — вопил он, — лица ветром обожжённые, рёв моторов, любовь не ждёт, а смерть промахивается. Публика плачет, а потом бежит покупать билеты ещё раз. И ещё, и ещё!

Лёха попрощался с Жаном, крепко пожав руку., С Мишель — осторожно и чуть дольше, чем требовали приличия, прижавшись в её щеке.

— Мадлен, надеюсь, вы будете на съёмках, — сказал он, обняв каскадёршу и по-французской традиции обозначив поцелуй громким чмоком около её уха, — без вас этот фильм даже с разбега не взлетит.

Мишель и Мадлен настороженно переглянулись. С удивлением, когда обнаруживают, что в комнате внезапно появилась конкурентоспособная реальность. Во взглядах мелькнула тень женского интереса, лёгкая ревность и почти невинное сравнение — что это был за трюк.

В этот момент появился фотограф. Он возник тихо, как всегда появляются люди с аппаратами, уже заранее зная, что история сейчас будет.

— Минуточку, — сказал он, поднимая камеру.

Они сбились в кучу: режиссёр с Мадлен, Жан, Лёха и Мишель. Яркая вспышка стеганула по глазам и фотоаппарат радостно щелкнул, навсегда закрепив момент, который будет самым правдивым кадром во всей будущей картине.

— Поразительные существа, женщины, — произнёс наш герой, глядя вслед переваливающемуся на не очень ровной дороге автобусу, увозившему вдаль таких разных и таких одинаковых мадемуазелей. — Полны сюрпризов.

Глава 17 Смешно и недолго

Март 1940 года. Учебный аэродром Франказаль, окрестности Тулузы, Франция.

Лёха увидел первый в своей жизни беспилотник совершенно не так, как об этом потом рассказывают в умных книжках и на скучных лекциях. Без фанфар, без будущего, без научной фантастики. Просто стоял он на предполётном инструктаже в учебной части и зевал душой.

Собственно, в учебной части он оказался волею той самой бюрократической машины французских ВВС, которая умеет работать безукоризненно — когда нужно кого-нибудь наградить бумажкой или ни в коем случае не отпускать живого человека на свободу. Машина провернулась, щёлкнула, выплюнула распоряжение, и Лёха, не успев толком понять, что произошло, уже числился временно прикомандированным, что по-французски означало навсегда, но с надеждой.

На следующий день после отъезда кинодив персонал госпиталя и прочие случайные свидетели мирной жизни были потрясены. Во дворе, при минус двух, стоял голый по пояс молодой австралиец и занимался зарядкой. Он кряхтел, морщился, скрипел суставами, как плохо смазанная дверь, но упорно протаскивал своё тело сквозь боль, холод и остатки здравого смысла. Сёстры тихо шептались, глазея на такое завлекательное и пышащее паром молодое тело. Начальник госпиталя украдкой перекрестился, хотя был убеждённым атеистом.

А потом австралиец побежал. Не совсем уверенно, с лёгкой хромотой, но с выражением лица человека, который решил, что если уж умирать, то хотя бы на свежем воздухе. Он бормотал какие-то странные австралийские заклинания, от которых у французов начали бы краснеть уши.

— Бл…ть! Чтоб я так жил! Пи…ц! Эй вы, хреновы человечки! Быстро подключайтесь давайте!

Через месяц же он стоял перед врачебной комиссией, аккуратно вымытый, выбритый и заранее раздражённый. Попытка уволиться провалилась с треском и нафиг. Ему терпеливо объяснили, что раз все конечности находятся при нём, в основном на привычных местах, то контракт остаётся в силе, а сам он будет переведён на штабную работу до его доблестного окончания. Отмазка про то, что он не умеет читать на ихнем лягушачьем языке, впечатления не произвела — будете ставить штампы.

Тогда Лёха стал проситься летать и тут же упёрся лбом в противоположную стену. Нога была ранена, риски очевидны, а вам, месье, должно быть ясно. Ясно ему было только одно. Если его подержат в штабе, он начнёт разговаривать с картами, отдавать честь письменному столу и просто сбежит.

В итоге медики и бюрократы, обменявшись понимающими взглядами, сошлись на компромиссе. Его сунули в учебную часть на месяц. А там, по результатам его полётов, вынесут вердикт. Годен для истребителей или всё-таки его ждёт вечное заполнение формуляров.

С тем, как его сюда запихнули, он так и не согласился. Формально — после госпиталя, официально — для восстановления лётных навыков. По факту же — чтобы не болтался под ногами и не задавал лишних вопросов людям со звёздочками на погонах и лампасами на штанах. Лёха был жив, цел, слегка помят и, по мнению начальства, подозрительно самоуверен.

И теперь он аккуратно зевал на предполётном инструктаже.

Французский механик возился у учебного самолёта, проверяя работу мотора перед учебными полётами. Пропеллер лениво месил воздух на холостых, словно зевал вместе с Лёхой. Механик подкрутил что-то в двигателе, и мотор старенького Avro 504 вдруг взвыл, вспомнив молодость. Не громче — злее. Деятель отвертки радостно зафиксировал полные обороты, спрыгнул с крыла и стал обходить вокруг, стараясь не попасть под молотящий пропеллер. Самолёт дрогнул, будто проснулся не с той ноги. Левое колесо ловко объехало колодку, как пьяный перешагивает через порог. Механик схватил за крыло и попробовал остановить самовольничающий аппарат. Машина дёрнулась, провернулась вокруг себя, вторая колодка сдалась без боя — и в тот самый миг, когда разум ещё надеялся, что это просто глупая шутка, учебный Avro решил жить собственной жизнью.

Он шустро покатился прочь. Пока ещё неуверенно, но с твёрдым намерением.

Подпрыгнул на кочке, качнулся опасно, с намёком. Механик, до этого бывший частью самолёта, вдруг стал частью пейзажа — слетел с крыла, перекувыркнулся и чудом ушёл от хвостового костыля, который явно не собирался его щадить.

Лёха стоял, смотрел и думал:

— Прямо наш По-2! Очень похож!

Это было то самое чувство из дурного сна, когда ты бежишь, а ноги вязнут, и ты знаешь — сейчас будет плохо, и сделать ничего нельзя. Такого с ним не случается. С ним не бывает позорных, нелепых, публичных катастроф. Не должно быть. Не здесь. Не сейчас.

Avro шустро разгонялся. Бежал он, правда, криво, всё больше уводя влево, словно вспоминал что-то неприятное. Техники и пилоты разлетались в стороны, как кегли, почуявшие шар.

И тут самолёт снова подпрыгнул на кочке, оторвался от земли.

Кто-то пальнул красной сигнальной ракетой — вспышка вышла красивая и совершенно бесполезная. Пожарная машина с колоколом рванулась наперерез, но в последний момент струсила и ушла в сторону.

— Трусливая мразь! — заорал командир учебной части, проводивший инструктаж, правда, не особенно рассчитывая, что его кто-то услышит.

Самолёт вышел на ровные сто километров в час и стал всё круче заваливаться вправо. И всё ещё оставалась надежда — слабая, почти стыдная, — что он передумает удирать и приземлится. Или замкнётся в круг, если будет кружить, пока не выдохнется или пока кто-нибудь не залезет в кабину…

Надежда прожила недолго.

Неуправляемый дрон повернул. Низко и злобно. Пожарная машина неслась следом, как собака за велосипедом. И дальше всё произошло без пафоса, быстро и окончательно.

Самолётик задел за забор аэродрома правой стойкой, она тут же сложилась под нагрузкой, законцовка крыла едва не чесала траву.

Он врезался в торец стоящего через дорогу курятника с приданной аэродрому фермы. Удар был прямой, тяжёлый, без колебаний. Курятник оказался стойким деревянным солдатиком: его не смяло, зато беглец снёс ворота и влетел внутрь, словно гигантская мясорубка. Несколько секунд из курятника доносились жуткие звуки, и вот мотор заглох, что-то внутри хлопнуло — коротко и глухо, как лопнувший воздушный шарик.

Аэродромный народ споро рванул.

— Эх, — подумал Лёха, — такой рилс пропадает!

Обошлось в итоге без жертв среди персонала фермы, но курятина разной степени сохранности и целостности надолго обосновалась в рационе столовой учебной части.

Конец апреля 1940 года. Окрестности Меца, регион Лотарингия, Франция.

Вернувшись в свою родную эскадрилью в конце апреля 1940 года, Лёха неожиданно для себя загрустил. Война шла строго по расписанию, как поезд второго класса без буфета. Патрули вдоль линии Мажино, редкие полёты на перехват ещё более редких разведчиков, карты по вечерам, повышенный интерес официанток к одному конкретному лётчику и ночное злоупотребление алкоголизмом.

Всё было чинно, безопасно и до зевоты надёжно.

— У меня есть идея, — сказал Лёха однажды днём и понял, что если сейчас её не озвучит, то начнёт стрелять по облакам. Он без церемоний порылся в бумагах на столе у Поля, нашёл письмо и торжествующе поднял его вверх. — Приглашение с местных виноградников. Экскурсия, обед у хозяина, дегустация в погребах. Давай позовём всех свободных из эскадрильи.

— Они будут в восторге, эти свиньи, — философски кивнул Поль.

— Зная их, — добавил Лёха, — два дня после этого по земле ползать будут. Есть что-нибудь ещё в программе?

Экскурсия на виноградники прошла блестяще. И опять не без участия нашего героя.

Посредине дегустации возник спор, естественно, о вине.

Жюль де ля Пук, командир первого звена, аристократ ипотомственный знаток всего изысканного и негласный конкурент Поля, наблюдал за процессом с тем спокойным превосходством, которое появляется у людей, уверенных, что вкус у них наследственный.

— Вино, — сказал он, не глядя на бокалы, — это не напиток. Это воспитание.

Начался спор. Не громкий, но принципиальный. Хозяин предлагал сравнивать, Поль подшучивал, остальные молчали, потому что уже вовсю дегустировали из больших бокалов. Жюль уверял, что различит год, регион и, возможно, склон и настроение винодела с первого глотка.

Для объективности результата дегустацию решили проводить с завязанными глазами, чтобы, как выразился хозяин, вино говорило само за себя.

Хозяин винодельни, человек с лицом, которому доверяешь только после того, как он что-нибудь нальёт, выставил на стол четыре бокала. Он сделал это медленно, с расстановкой, будто раскладывал карты перед партией, исход которой уже известен, но приличия требуют видимости интриги. Жюлю завязали глаза, и он обещал определить, где какое вино.

Лёха, воспользовавшись суетой, молча смешал остатки двух простеньких вин, зачерпнув из чанов, добавил пару аккуратных буль-бульков дешёвого коньяка с полки, слегка взболтал, как будто раскрывал аромат, и, выдержав паузу, достойную хорошей посадки, выставил пятым в ряд.

— Прошу, месье.

Жюль де ля Пук с завязанными глазами пригубил одно, второе и, наконец-то, дошёл до Лёхиного. Помолчал. Пригубил ещё раз, уже внимательнее.

— Интересно… — сказал он осторожно. — Очень… нетривиально. Поздний год. Смелый. Явно Божоле, южный склон, смею предположить.

Лёха кивнул с видом человека, который и сам это знает.

— Такое вино нельзя спутать, — продолжил Жюль, уже увереннее.

Лётчики тихо давили смех, хозяин улыбнулся и задал решающий вопрос.

— Месье де ля Пук, какое из представленных вин вам нравится больше всего?

Жюль, не колеблясь ни секунды, уверенно ткнул пальцем в бокал со смесью имени Лёхи.

— Вот это, бесспорно. Винтажное.

Спор был выигран без единого выстрела.

Начало мая 1940 года. Окрестности Страсбурга, регион Эльзас, Франция.

В начале мая эскадрилью отправили с официальным визитом в Страсбург. Город встретил их тишиной. Он стоял лицом к германской границе, и в самом начале войны всё его население — почти двести тысяч человек — вывезли подчистую. Пока машины ехали по улицам, лётчики видели лишь редкого жандарма да патруль военной полиции. Ни прохожих, ни торговли, ни даже голубей — словно город выключили из жизни и забыли включить обратно.

Они побывали на армейском опорном пункте на Рейне. В двухстах метрах, на противоположном берегу, впервые за всю кампанию увидели живых немецких солдат. Те без всякого стеснения гоняли футбольный мяч, иногда крича гадости в сторону французского берега.

— Какая идиллия, — заметил Лёха, обращаясь к сопровождавшему их офицеру.

— Да. Полная глупость. Чистый идиотизм, — ответил тот.

— А на той стене что написано? — спросил Кокс, прищурившись.

— La France aux Français, — произнёс сопровождающий.

— Забавно, — сказал Поль. — Особенно учитывая, кто это написал.

— Немцы, — спокойно пояснил француз. — Пытаются сеять недоверие. Намекают, чтобы мы убирались отсюда, они до сих пор считают Эльзас своим, суют нос в наши французские дела.

— И как вы им отвечаете?

Француз молча указал на стену на своём берегу. Там крупными буквами было выведено: La Pologne aux Polonais!

— Я думал, что это название танца, — сказал Поль.

— Почти, — отозвался Лёха. — Франция французам, Польша — полонезу.

Дальше сопровождающий рассказал, что месяц назад немцы вывесили напротив огромный транспарант с надписью: Мы не начнём, если вы не начнёте.

— И что вы на это? — поинтересовался Поль.

Француз усмехнулся и кивнул в сторону чёрного фургона с громадным рупором на крыше.

— Нам прислали службу информации Генерального штаба. Теперь они уже который день орут через реку, объясняя немцам, что Эльзас и Лотарингия — это исконные французские земли и как Гитлер собирается уничтожить Францию.

— О, как интересно, завлекательно даже, — произнёс один попаданец и, пока товарищи смотрели немецкий футбол, исчез.

И тут фургон ожил. Он сначала зарычал, потом как-то неуверенно хрюкнул, после чего выразительно пыхнул сизым дымком из выхлопной трубы, словно собираясь с мыслями. А затем над Рейном раздался грохочущий голос — такой, будто рассерженный бог ради хохмы выучил немецкий по самоучителю.

— С вам, тупым идиот, говорить австралийский передач из Би-би-си на немецкий язык. Специальный передач для футбол вместо война!

Пауза была выдержана идеально.

— Слушать сюда внимательно, толсты немецки колбаски!

Мяч на том берегу замер.

Мы не будем утомлять читателя, дословно передавая колорит немецкого акцента нашего попаданца.

— Эй ты, толстая свинья с мячиком в полосатых носках, кто так бьёт по воротам? — продолжал голос с явным удовольствием. — Ты что, боишься бежать, навалил полные штанишки?

— В цель ты не попадаешь ни при каких обстоятельствах, — не унимался голос. — Ты же мочишься мимо унитаза! Ни мячом, ни в жизни. Но не переживай, это у вас семейное.

Футбол окончательно остановился. Немцы стояли, в шоке уставившись на французский берег, как люди, внезапно обнаружившие, что радио умеет говорить лично с ними.

— А ты, вратарь! Что, переел своей жареной капусты? Не стесняйся, дай газу — сразу и ускоришься, и окружающих соперников траванёшь! Им станет понятно, с кем они имеют дело.

Наступила ещё одна пауза, после которой удар был нанесён уже в не спортивной форме.

— А знаете, зачем вас собрали тут, у самой границы? — спросил фургон почти ласково. — Чтобы вы были подальше от дома, пока ваши жёны получают новые впечатления от местных гестаповцев. Приедешь ты, Курт, или ты, Вилли, в отпуск и увидишь жену с сюрпризом на девятом месяце! А потому, что ты фотокарточку прислал девять месяцев назад!

На том берегу начался крик. Немцы орали, махали кулаками и обещали фургону немедленное международное возмездие.

На этом берегу французы тоже заорали — но уже друг на друга — и рванули к фургону, пытаясь остановить передачу. Однако машина, будто понимая всю ценность сказанного, снова чихнула, выпустила облако вонючего дыма и скрылась за поворотом.

Начало мая 1940 года. Окрестности Страсбурга, регион Эльзас, Франция.

После радиовыступления немцы, видимо, решили, что дипломатия исчерпана.

Через полчаса на том берегу Рейна появился хмырь в высокой тулье, с красными лампасами, которые было видно даже без бинокля, и с таким количеством блеска на плечах, будто солнце решило отметить его лично. Он стоял спокойно, не торопясь, как человек, привыкший к тому, что события начинаются по его расписанию. Вокруг него суетились другие, а он лишь смотрел через реку.

Следом появилась рота солдат с винтовками. Маршируя чётко, строем, как на параде. Они вышли на ровную гальку у воды, развернулись к французским позициям спиной и по команде синхронно задрали шинели и сняли штаны, демонстрируя миру первозданную немецкую культуру.

Жест был ясен без перевода. Французы сперва даже растерялись.

— Очень выразительно, — заметил Лёха. — Сразу видно — культурная нация.

В этот момент французы попросили у Лёхи посмотреть его «Кольт». Просто из любопытства, как у иностранного лётчика. Пехотинцы до этого показали ему свою винтовку — ну винтовка и винтовка, длинная, тяжёлая, стреляет куда целишься.

— А вот скажи, — задумчиво спросил кто-то, глядя через реку, — а твой «Кольт» вообще туда дострелит?

— Через Рейн? — переспросил Лёха.

Он посмотрел на воду. Прикинул расстояние на глаз. Метров триста, не меньше.

— Долететь-то долетит, — сказал он. — Вопрос — куда попадёт.

— Не долетит! Ваши слабые американские патроны только для гангстеров, — подначили Лёху окружающие.

Наш герой передёрнул затвор. Поднял руку вверх, градусов под тридцать, может, чуть больше. Французы притихли. Не потому что ждали попадания — просто стало интересно, что выйдет.

Лёха нажал на спуск. «Кольт» громко бабахнул, внося свою аргументацию в немецкую действительность.

— Слабоумие и отвага! — выдал по-русски известный клич боевых австралийских аборигенов наш герой.

Потом он нажал на курок ещё раз. Дальше, уже с усмешкой, он высадил весь магазин — семь выстрелов, аккуратно, без спешки, глядя на цель и стреляя в небо.

И вот тут всё пошло по-лёхински.

Одна из пуль, явно сговорившись с кем-то сверху, на излёте, уже почти потеряв всякое достоинство, нашла себе цель. Немецкую. Начальственную — с тульей, лампасами и явно выраженными амбициями.

Раздался вопль. Такой, что его услышали с этой стороны реки и без радио. Немецкий строй рассыпался мгновенно. Солдаты судорожно дёргали свои полевые брюки цвета фельдграу, падая, прыгая, путаясь в штанинах. Судя по тональности звучания, пострадавшему начальственному генералу, видимо, отстрелили всё его немецкое достоинство.

Французы согнулись пополам от хохота.

Немцы, наконец осознав, что это уже не шутка, похватали винтовки и открыли беспорядочный огонь через реку. Засвистели пули.

С французской стороны через небольшую паузу в ответ рявкнул пулемёт, кроша площадку и немцев, на которую они так уверенно вышли минуту назад. С немецкой стороны через минуту захлопали миномёты, накрыв пулемёт и заставив его заткнуться.

Завыли сирены. Заорали офицеры. Кто-то пытался что-то отменить, кто-то — наоборот, начать.

С французской стороны застучали полевые орудия, и за Рейном аккуратно, почти воспитанно, начали вставать разрывы. Немцы ответили без сантиментов. Откуда-то издалека полетели уже не снаряды, а самые настоящие чемоданы, и французская артиллерия за несколько минут превратилась из аргумента в колбасный фарш.

Мир, который ещё полчаса назад обсуждал футбол, колбаски и официанток, незаметно, но очень уверенно перешёл в состояние полноценного огневого контакта.

Лёха давно опустивший «Кольт», смотрел на дым над рекой из щели укрытия, вздохнул и улыбнулся:

— Ну вот, — удовлетворённо произнёс наш попаданец. — Опять «зелёные поганцы» постарались. А то «странная война», мы не нападём, если вы не откроете огонь. Пида*** сы немецкие!

Глава 18 Выстрел в большую политику

Май 1940. Поезд Гитлера между Дортмундом и Дюссельдорфом, Германия.

Поезд шёл ночью, мягко, почти неслышно, будто боялся потревожить собственные мысли своего главного пассажира.

Кабинет Гитлера в Führersonderzug был узким и вытянутым, словно коридор сомнений, терзающих его хозяина. Тёмное дерево, отполированное до глухого блеска. Порядок, доведённый до навязчивости. Узкий стол, намертво прикрученный к полу, лампа с абажуром, карта Европы, окно закрыто шторой. За ней — Германия, станции, ночь, рельсы. Внутри — тишина и лёгкая дрожь вагона, передающаяся в ноги, в позвоночник, в голову.

С начала сорокового года План «Гельб» — нападения на Францию — «Жёлтый план», если называть вещи своими именами, был готов, но война ещё стояла на тормозах.

Войска подтягивали к границе и так же осторожно отводили назад, эшелоны шли короткими пробными рывками, словно проверяя работоспособность железной дороги. Штабы жили в режиме ожидания. Карты лежали раскрытыми неделями, стрелки на них давно не перерисовывали — их просто показывали пальцами. Армия была собрана, механизм заведён, но приказ на действия всё откладывали.

И всё же он сомневался. Он уже перенес начало операции больше десяти раз, мотивирую разными поводами.

Польша не вызывала у него колебаний. Там всё складывалось в удобную, почти учебную формулу. Коридор в Восточную Пруссию, исконные немецкие земли до Первой Мировой, разорванная география, ликование немецкого народа. Война выглядела как исправление ошибки, допущенной когда-то предательской рукой. Быстро, жёстко, без пространства для сомнений.

А вот Норвегия его тревожила. Сама операция шла не плохо — люфтваффе и и десантники проявили себя почти образцово, — а вот флот… Флот нарвался на англичан. Потерян тяжёлый крейсер, пара лёгких, эсминцы — счёт шёл не в пользу рейха. Флот был нужен тут, для давления на Британию, а не для утопления у никчемных скал. Кампания затягивалась, британцы не собирались уходить, и вместо быстрой демонстрации силы получалась вязкая, нервная история на море. А море Гитлер не любил.

Да и Франция была иной.

Эльзас и Лотарингия тоже нужно было вернуть — история давала для этого достаточно слов и аргументов. Но за словами стояла французская армия. Большая, опытная и уверенная в своих защитных линиях. А за Францией, как тень, опять маячили проклятые островитяне, которые обещали и даже послали французам помощь. С тем упорном постоянством, которое не сулит ничего хорошего.

В январе произошёл инцидент, о котором в Берлине потом предпочитали не говорить вслух. Связной самолётик Messerschmitt Bf 108 Taifun, летевший в штаб группы армий, в плохую погоду сбился с курса и сел в Бельгии. И всё бы ничего, но на борту был штабной майор Райнбергер с портфелем. А в портфеле рабочие документы наступления — направления ударов, сроки, расчёты. Бумаги попытались сжечь прямо на месте, но зима оказалась сильнее спешки — часть карт уцелела.

Когда об этом доложили, фюрер долго молчал. Потом произнес, что если планы можно подобрать с земли, значит, это плохие планы. Старый замысел удара через Бельгию в повторение Первой Мировой — в тот день умер окончательно. И именно тогда идея Манштейна — рискованная и неудобная, удара через горные Арденны — перестала быть теорией.

Формально решение было принято давно, планы выверены, приказы доведены.

Но причина этой странной войны была одна — он сомневался.

Май 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

Однажды утром на аэродроме приземлились сразу два новых самолёта, и утро мгновенно перестало быть обычным. Пара «Девуатин 520» стояла у кромки поля так, будто это не боевые машины, а участники выставки — на них смотрели все. Вся свободная эскадрилья собралась вокруг новых машин сразу, без команды, так что отогнать было невозможно. Самолёты обступили плотным кольцом, как редкую добычу.

Самолёт был французский до кончиков заклёпок и при этом странно знакомый.

Лёха обошёл машину ещё раз и вдруг понял, почему. Двигатель Hispano-Suiza — почти родня его старому М-100 на СБшке, кабина сильно сдвинута назад, отчего самолёт выглядел хищно и настороженно. Лёхе он сильно напоминал Миг-3, виденный в прошлой жизни. Но главное, что восхитило Лёху — пушка. Настоящая двадцатимиллиметровая Hispano-Suiza, аккуратно спрятанная в развале мотора, безумной длинны, из-за которой и сдвинули кабину назад. Не оружие, а хороший аргумент в каруселях с «мессерами».

Жюль де ля Пук, получивший новые истребители по праву и по званию, ходил рядом с выражением человека, которому только что подтвердили родословную до Карла Великого. Лёха дождался момента, подошёл и очень вежливо напомнил про одно старое пари, проигранное при совершенно неподходящих для аристократии обстоятельствах.

Жюль вздохнул так, как вздыхают люди, понимающие, что честь — вещь тяжёлая, но носить её всё равно придётся. Через полчаса Лёха уже сидел в кабине новенького самолёта, аккуратно застёгивал ремни и улыбался так, будто судьба снова ненадолго решила сыграть на его стороне.

Девуатин взлетел легко, без надрыва, пошёл в пилотаж охотно, почти с удовольствием, а когда дошло до стрельбы по конусу, пушка сказала своё веское слово, рявкнув коротко и убедительно.

— Кабина у него назад уехала прилично, — говорил Лёха, прислонившись к фюзеляжу и глядя, как остальные разглядывают машину. — Сначала вообще ощущение, что тебя посадили не туда. Капот длинный, винт где-то далеко впереди, будто между тобой и мотором ещё полсамолёта.

Он хмыкнул.

— Но в виражах он не клюёт носом и не валится, а крутится ровно, цельно, как будто ты сидишь почти в центре всей этой конструкции. Смотреть особо не надо — всё чувствуется задницей. Крен, скольжение — без сюрпризов.

Лёха помолчал и добавил уже серьёзнее:

— Петли выходят чистые, если не дёргать ручку. Но, если ручку резко дёрнуть, а не тянуть, — объяснял Лёха, показывая рукой, — у тебя угол атаки скачком лезет вверх. Скорость при этом падает резко и петлю начинает ломать. Получается овальная гадость с заломом сверху и перегрузку ловишь резко. А вот посадка — отдельная песня. Полосу закрывает, приходится вести по краям.

Лёха слез с крыла, похлопал самолёт по борту и сказал, ни к кому особо не обращаясь:

— Хорошая машина. Конечно, французская… но стреляет хорошо.

Жюль Пук-Пук важно кивнул.

Май 1940. Поезд Гитлера между Дортмундом и Дюссельдорфом, Германия.

План «Гельб» лежал на его столе давно. Аккуратный, вылизанный, готовый к употреблению. Войска выходили на рубежи, штабы шевелились, карты затирались до дыр. Всё было готово. Кроме одного человека.

Он всё не мог решиться.

Поезд стоял где-то между Руром и западом Германии. За окнами тянулся аккуратный пейзаж, не подозревавший, что ему осталось жить в прежнем виде считанные дни.

Гитлер колебался.

Оперативное совещание — обычная текучка — шло в узком вагоне, переделанном под штаб.

Здесь были те, кто должен был быть. Кейтель представлял верховное командование и следил, чтобы решения фюрера немедленно облекались в приказы. Йодль вёл оперативную часть — докладывал обстановку, цифры, факты и варианты действий. Гальдер отвечал за сухопутные войска и реальное выполнение плана наступления армией. Рёдер, выдернутый из штаба флота, выглядел бледно и нервно. Флот всё ещё не мог прийти в себя после неудачной норвежской кампании. Геринг отсутствовал, и начальник Генерального штаба Люфтваффе отдувался за всю авиацию.

Доклад по Норвегии закончился тяжёлым молчанием. Потери флота никто не озвучивал вслух второй раз — они и так висели в воздухе.

— Есть ещё один пункт, мой фюрер, — сказал Йодль слишком быстро, будто надеялся, что слова проскочат мимо сами. — Инцидент на Рейне.

— Инцидент? — спросил Гитлер.

— Мерзкая французская провокация. Сначала радио-оскорбления через громкоговоритель наших мирных немецких футболистов. Судя по акценту — явно англичане влезли. Потом стрельба снайпера и нападение на нашего генерала. Затем полномасштабная перестрелка, включая работу крупнокалиберной артиллерии.

— Кто стрелял первым? — поинтересовался фюрер.

— Один выстрел с французской стороны. Не иначе работал снайпер.

— Один выстрел? — голос Гитлера стал выше и резче. — И что? Насмерть?

Докладывавший сглотнул.

— Намеренное попадание в нашего генерала. Они явно могли просто его застрелить, но нет. Намеренно попали ниже пояса. Господин генерал теперь в больнице, но на женщин ему реагировать теперь совсем нечем.

Тишина в комнате стала неловкой. Даже карты, казалось, отвернулись.

— Ниже пояса… — медленно произнёс Гитлер. — То есть это был снайпер.

— Несомненно, мой фюрер. Наш генерал осматривал передний край обороны, вышел на берег Рейна. Его могли убить, но не стали. Лягушатники выбрали другое. Они намеренно отстрелили ему яйца… Очень точно и в высшей степени оскорбительно. И для генерала, и для Германии.

Гитлер резко махнул рукой.

— Неважно. Это детали. Важно, конечно, для генерала и не важно для Германии.

Он нервно прошёлся вдоль стола. Потом обернулся.

— Потери?

— Четверо убитых. Восемнадцать раненых. Мирных немецких воинов, законно охраняющих границу.

— Мирных, — кивнул Гитлер. — Вот именно. Это не мы начали, на нас напали!

Он остановился у карты, ткнул пальцем в Арденны.

— Они провоцируют нас. Думают, что мы будем ждать дальше. Что мы снова отменим. Перенесём. Сошлёмся на погоду.

Он выпрямился.

— Хватит.

Генералы затаили дыхание.

— Это уже не инцидент. Это провокация. Сознательная. С прицелом. С оскорблением. С яйцами генерала, если уж на то пошло.

Кто-то нервно кашлянул. Гитлер резко обернулся и пронзительно уставился на присутствующих, вгоняя их в ступор:

— Немедленно ввести в действие план «Гельб»!

Он сделал паузу и добавил тише, почти с облегчением:

— Пусть знают. Они хотели войны — они её получили.

Когда совещание закончилось, в коридоре один штабной офицер сказал другому, очень тихо:

— Странная война закончилась.

— Да, — ответили ему. — Началась она из-за вшивых поляков и закончилась, как всегда, по какой-то идиотской глупости.

Как бы удивились собравшиеся, узнав про лозунг одного виновного в этом попаданца:

— Слабоумие и отвага!

И большая европейская бойня, как ни неловко это признавать, началась с попадания по самой уязвимой части германского командования.

Слабоумие и отвага, как выяснилось, иногда отлично работают и на стратегическом уровне.

Май 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

— Привет, Кокс!

Поль, командир третьего звена эскадрильи «Ла Файет», отловил Лёху в самый подходящий момент — тот как раз занимался делом первостепенной важности, а именно кадрил новенькую официантку. Девушка мастерски ускользала, но при этом не переставала строить ему глазки. Поль окинул её внимательным взглядом, отчего та слегка покраснела, и с безупречным шармом произнёс:

— Мадемуазель, я вынужден похитить у вас этого бессовестного австралийца. Если не он, то защищать несчастную Францию будет просто некому. Но я рассчитываю на вас — не бросьте Францию на растерзание! Как закончите смену, приходите к нашему домику. Обещаю, ближайшей ночью этот франт будет совершенно свободен и полностью в вашем распоряжении.

Официантка улыбнулась так, что у Лёхи на секунду пропал дар речи.

— Кокс, — продолжил Поль, уводя его в сторону, — хватит раздевать задницу новенькой. Ей сейчас никак: видишь вон, их старшая мегера какие пламенные взгляды кидает на неё. Спокойно тра***ешь её после смены.

— Думаешь, придёт?

— Кокс! — Поль буквально взвыл, закатывая глаза. — Скажи, у тебя хоть раз было иначе?

— В целом — никогда… но…

— Никаких «но», она же тебе ясно сказала, что любит смотреть на звёзды, значит, придёт. Давай к делу. Что скажешь про «пятьсот двадцатые»? Девуатины. Есть смысл рвать задницу и переходить с наших «Кертиссов»?

— Тебя гложут какие-то сомнения? Тебе надо срочно пообщаться с офицером писхич… тьфу, психического здоровья! Наверное ты слишком долго общался со своей невестой в прошлый раз и она подорвала у моего командира чувство веры в показания приборов свои силы! Скорость, манёвренность и пушка! Меняемся, Поль!

— Смотри, какой расклад. — Продолжил разговор Лёхин командир звена, — По графику D.520 должны пригнать сюда на следующей неделе и выдать второму звену. Наша очередь — только в конце мая. Но, — он понизил голос, — по слухам, гнать их с завода реально некому. Я договорился с Марселем, командиром эскадрильи, если ты с Роже смотаешься на завод в Тулузу, где их собирают, — есть шанс ускорить дело и получить их прямо сразу. Всё равно у Роже мотор гонит масло, как проклятый, у тебя компрессии нет в цилиндрах, так что есть вариант отправить вас получать новые. Сумеешь два раза смотаться туда-обратно и получить самолеты на всех?

— А пока вас не будет, мы с Жюлем отдежурим в патруле за вас, — добавил Поль.

— Всегда готов! — торжественно заявил Лёха и отдал пионерский салют. — Точнее, завтра с утра точно готов. А сегодня мой командир уже позаботился о несчастных подчинённых — у меня, кажется, намечается урок французского языка. Или урок пользования языком по-французски? Поль, ну и сложный же у вас язык…

Поль усмехнулся.

— Завтра с утра, чтобы я вас тут не видел. У тебя же деньги остались? Возьмёшь пару ящиков шампанского и раздашь на заводе, тебе дадут выбрать из готовых. Завтра в Тулузу удачно идет наш транспортник за запчастями, сунешь пару бутылок командиру за проезд, хотя кого я учу! В общем, с утра двигайте — за новыми «пятьсот двадцатыми».

— Будет исполнено, мон женераль! — Лёха шутливо бросил два пальца к пилотке — Совершить подвиг во имя Франции за свой счёт!

10 мая 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

Около четырёх утра, пара новеньких, сверкающих «пятьсот двадцатых девуатинов» — Лёхи и его ведомого Роже — выкатилась на взлётную полосу аэродрома Бурж–Авoр, что ровно посредине между заводом в Тулузе и их родным аэродромом в Сюиппе, в ста километрах от бельгийской границы.

На рассвете воздух оказался чистым и тугим, как хорошо натянутая струна. Лёха закрыл фонарь, проверил ремни, привычно положил ладонь на ручку — и вдруг поймал себя на странном ощущении. Будто он опаздывает. Опаздывает вообще — к чему-то важному и неизбежному.

— Ну что, — сказал он в рацию, стараясь, чтобы голос звучал буднично, — домой.

Они взлетели и взяли курс на северо-восток. Земля под крылом потекла медленно и спокойно — поля, дороги, деревушки, аккуратные и ухоженные.

Чем ближе подходили к Сюиппу, тем всё более горизонт начинал вести себя неправильно.

Вдалеке, над районом аэродрома, в воздухе вились самолёты. Сначала это выглядело почти красиво — тонкие петли, медленные дуги, аккуратные круги, словно кто-то репетировал показательный пилотаж.

Над Сюиппом крутилась карусель.

Но не праздничная и яркая, с веселой музыкой, а медленная, тяжёлая, смертельно аккуратная. Он видел такое раньше. В кинохронике. В прошлой жизни. На дрожащих чёрно-белых кадрах, где пикирующие самолёты выглядели почти игрушечными. Тогда это казалось историей. Теперь это было живое, объёмное и слишком настоящее.

«Юнкерсы» Ju 87 стояли в гигантском круге, один за другим. Пикирование — сброс — выход — и тут же следующий.

Топливные склады вспыхивали коротко и зло, ремонтные ангары оседали, стоянки самолётов превращались в дымящиеся пятна.

Над ними, выше, шёл бой. Рваная, злая свалка. Видимо, дежурное звено всё-таки успело взлететь и теперь изо всех сил рвалось к бомбардировщикам. Истребители метались, пикировали, вываливались из виражей, вспарывали воздух короткими очередями.

— Здрасьте, девочки, приехали! — подумал наш попаданец.

— Второй, уходим вниз, — произнёс Лёха на удивление спокойным и деловым голосом. — Снижаемся и идём на предельно малой. Ловим на выходе из пикирования, снизу. По очереди. И сразу — в правый вираж и новый заход от земли.

Наш товарищ подумал и добавил:

— И давай на этот раз без геройства.

Он не стал уточнять, что «геройство» сегодня закончится очень быстро и очень плохо. Роже подтвердил, что понял.

Лёха толкнул ручку вперёд, и его новенький «Девуатин» послушно клюнул носом, прижимаясь к земле.

Глава 19 Шестьдесят огурцов вопреки инструкции

10 мая 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

Выровняв самолёт на высоте трёхсот метров, Лёха впился глазами в приближающуюся гигантскую карусель, совершенно неосознанно напевая привязавшуюся вдруг присказку:

— Всё будет так, как мы хотим. На случай всяких бед

— Есть пулемёт у нас «Максим». У них «Максима» нет.

На этой высоте сначала исчезла красота, а затем исчезла и картинка пейзажа, превратившись в быстро несущиеся навстречу серо-зелёные пятна полей и лесов, которые уже не складывались ни в деревни, ни в дороги, ни в реки, а сливались в сплошную дрожащую мозаику, лишённую формы и смысла.

Остались только скорость, ощущение направление и, опасение, что неверное движение может стать заключительным. Лёха чувствовал самолёт спиной, затылком и главное задницей — «пятьсот двадцатый» шёл ровно и уверенно, как хороший нож в руке мясника.

Наш герой порадовался пинку от командира перед вылетом насчёт шампанского и решил, по старой родной логике, что пивом водку не испортишь, а хорошим шампанским — тем более. Лёха без долгих раздумий припахал Роже и затащил на борт транспортника аж четыре ящика приличного, не стыдного «шампуня», и, как выяснилось, сделал это с редким тактическим чутьём. В Тулузе снабженцы, механики, начальники смен, инженеры и даже угрюмые оружейники внезапно обрели живость во взгляде и готовность помогать ближнему, разве что не выстраиваясь в очередь, чтобы оказаться хоть чем-нибудь полезными и получить свою долю шипучего счастья. Самолёты вылизали настолько, насколько вообще возможно бедламе военного завода, работающего в чрезвычайном режиме.

Вообще-то самолёты с завода выходили пустыми, без единого снаряда, и так было заведено испокон веков, но для героев со страниц «Пари Матч» правила вдруг оказались удивительно гибкими. Лёха, не моргнув глазом, распиарил покрасневшего, как помидор, Роже, живописно поведав, как тот без боекомплекта, только с чистой совестью таранил немца. Усиленный шипучкой из Шампани рассказ подействовал безотказно. Нашлись эталонные партии снарядов и патронов, которые тут же загрузили на их борта, с тёплым напутствием от начальства: шестьдесят патронов — шестьдесят фрицов. Или гансов.

Единственное, что оказалось абсолютно неподкупным, — это мотор-пушка. На просьбу Лёхи сделать не шестьдесят, а хотя бы восемьдесят, а лучше сразу сто, рабочие дружно посмеялись, похлопали его по плечу и продемонстрировали барабанный механизм питания. И даже шампанское оказалось в данном вопросе бессильно. Его пришлось раздать просто так, без всякой надежды на чудо.

Видя такую бескорыстность, рабочие шустро отрегулировали им подающие механизмы барабана, убрали все люфты, вручную отбалансировали затворные группы и тщательно отполировать направляющие.

И теперь, когда их машины стремительно неслись в крутящийся впереди бой, Лёхе хотелось верить, что всё это было не напрасно.

Из свалки истребителей вдруг вывалился горящий «Кертис», перекувырнулся, потянул за собой длинный дымный хвост и начал разваливаться на глазах. От него отделился крошечный тёмный комок, на мгновение завис в пустоте — и над ним распустился белый колпак парашюта, нелепо спокойный на фоне огня и падающего горящего металла.

Вот они — «Юнкерсы». Лёха видил, как очередная тройка выстроилась и нырнула, уходя в пикирование. В этот момент он не мог защитить аэродром и всё что он мог, это бить их на выходе и он планировал максимально реализовать этот простенький сценарий.

Лёха коротко бросил в эфир:

— Роже, оттянись. Двести пятьдесят назад. Влево на сотню. Я бью первого, ты лови и бей второго и вираж вправо и снова заход на следующих.

— Понял. — Роже не отличался болтливостью.

Он убрал газ ровно настолько, чтобы Лёха ушёл вперёд, и сместился влево, разрывая пару по фронту и по дистанции, не теряя ведущего из виду. Между ними сразу появилось пространство — нужное и рабочее.

И тут Лёху наконец осенило, да так, что мысли минутной давности потеряли всякое уважение. Немцы бомбили вовсе не аэродром. За Сюиппом, на северо-востоке, всего в каких-нибудь трёх-четырёх километрах, начинался огромный артиллерийский полигон — аккуратный, как макет местности прилежного ученика. Круги, линии, директрисы, аккуратно прочерченные в лесу. Война там была условной, опрятной и почти воспитательной. Но сегодня нападающие с истинно немецкой педантичностью заменяли учебные отметки настоящими взрывами, вынося сосредоточенные там артиллерийские батареи, подразделения резерва и тыловые склады с боезапасом и техникой, которые война застала ещё в палатках и на учебных позициях.

Первый «Юнкерс» тяжело выходил из пикирования, будто воздух требовал с него отдельную пошлину за горизонтальный полёт. Автомат выхода сработал штатно, машина вышла в горизонт, и несколько секунд шла прямо и ровно, не слушаясь толком ни рук, ни мыслей. Пилот в этот момент видел мир как через мутное стекло — зрение ещё не вернулось, кровь только-только соглашалась подняться обратно к голове, и самолёт летел почти сам по себе, прямо, тяжело и удивительно беззащитно.

Серое брюхо «Юнкерса» наползало на догоняющий снизу истребитель, и когда метрах на пятидесяти стало видно закопчённое днище, потёки масла у люков и дрожащие от набегающего воздуха закрылки — Лёха зажал на пару секунд гашетку. Эти секунды он знал наизусть. Вместе со спецами завода, он посчитал, что в секунду уходило около десятка снарядов, значит, его шестьдесят — это шесть коротких, весомых фраз, а может получиться и сильно меньше.

Пушка в развале мотора рявкнула глухо и резко. Самолёт заметно вздрогнул, словно кивнул в знак согласия. Трассы мелькнули и ушли вверх, впились в мотор «Юнкерса», и в этот же миг тот перестал быть самолётом. Исчезла форма с торчащими «лапами», исчезло намерение кидаться бомбами — остался лишь тяжёлый кусок металла, который больше не хотел зачем-то и куда-то лететь.

Лёха не стал смотреть, чем всё это закончится. Любопытство в воздухе — роскошь. Он потянул ручку, уводя машину вниз, в правый вираж.

— Роже, давай! — орал в ажиотаже наш герой.

Где-то рядом мелькнул второй «Девуатин», и Лёха на секунду ощутил странную, почти детскую радость.

Внизу всё продолжало гореть и взрываться. Бочки с бензином, склады, изуродованные орудия — свидетели того, что странная война закончилась не громким объявлением, а вот так, между делом, в шесть утра — аккуратным немецким приветом.

Май 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

Заваливая свой самолет в вираж, Лёха почему то вспомнил ту самую новенькую официантку с аэродрома и порадовался, что «Юнкерсы» сегодня крошили полигон, а скромная авиационная столовая осталась вне их прицельного внимания.

Конечно, тогда новенькая пришла посмотреть на звёзды, и они действительно любовались ими чуть ли не всю ночь. Правда небо оказалось затянуто тучами, было темно и не видно было ровным счётом ничего, но это обстоятельство никого не смутило. Ночь оказалась занятной и без небесных тел.

Она поцеловала его — неожиданно, будто между делом, и этим сразу нарушила весь прежний порядок вещей. Потом они кое-как устроились под простынями и одеялами.

Её трясло так, что он просто обнимал её, ничего не делая, пока эта дрожь не перестала быть нервной и не сменилась чем-то иным — настойчивым, живым и удивительно приятным.

И тогда Лёха решил, что в такие моменты ничего не нужно выдумывать. Достаточно просто не мешать собственному желанию делать то, для чего оно, собственно, и придумано.

Утром Мадлен — имя её звучало красиво даже когда человек ещё не проснулся, — заявила, что им непременно нужно сфотографироваться вместе. Лёха, будучи чужд всяких лётных предрассудков и прочих суеверий, просто согласился и даже неожиданно для себя добавил:

— Я тоже так думаю. И лучше сразу несколько раз. Вопрос в одежде или без?

Мадлен прищурилась, оценивающе, как человек, который только что получил разрешение на эксперимент:

— Мне не страшны оба варианта. Я навела порядок там, где он мешает этой твоей — как её — «авиадинамике». Как я тебе больше нравлюсь?

— Думаю, я пойду на компромисс. — Он подумал секунду, ровно одну, словно художник прикидывающий композицию, и кивнул, — Хочу, чтобы ты была в резиновых сапогах и белых перчатках. И обязательно шляпка с вуалью, иначе будет смотреться ужасно вульгарно.

Тут стоит сделать маленькое лирическое отступление, чтобы стало понятно, откуда в лётной столовой взялось это фантастическое слово. Всё началось с глупости. Лёха, дурачась, укатал одну из столовых барышень и, смеясь, дунул прямо в лишнюю растительность подмышки девушки, закинувшей руку за голову, заметив, что это мешает аэродинамике. Фраза оказалась на удивление живучей, превратившись в «авиадинамику». С открытыми платьями и летним настроением она быстро превратилась в негласную инструкцию, заметно приблизив местных дам к стандартам будущего века.

Правда, у прогресса нашлись границы. Опасная бритва, приблизившись слишком близко к стратегически важной зоне бикини, встретила решительное и возмущённое сопротивление. Там модернизация была объявлена нежелательной, вредной и отложенной на неопределённый срок.

Мадлен рассмеялась и, ни капли не удивившись, ответила:

— Хорошо. А ты тогда будешь в своих ужасных берцах, чёрной маске и в лётном шлеме, а потом я повяжу тебе бантик, сам догадаешься куда!

Лёха заржал, решив, что утро началось конечно неправильно, но весьма перспективно и многообещающе.

10 мая 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

Он шёл третьим в звене — в общем-то почти по собственному желанию, и это его устраивало. После месяцев, когда сперва приходилось болтаться наблюдателем, глядя на войну в Польше словно со стороны, а потом и вовсе числиться адъютантом в Вене, таская бумаги и исполняя чужие приказы, ему хотелось только одного — летать и воевать. Не высматривать с высоты вражеские колонны, скопления пехоты и тягачи с орудиями, не передавать по радио сухие донесения и не стоять у кого-то за спиной, а быть в строю, видеть цель и самому решать, когда нажимать гашетку.

Пока ещё замыкающий, третий в звене пикировщиков, он воспринимал это как возвращение к нормальной войне — такой, какой он её понимал и какой ждал.

Первое, что он увидел, выйдя из пикирования, было пламя и пустота впереди. Один «Юнкерс» уже лежал внизу, горел широко и спокойно, как костёр, которому некуда торопиться. Второго не было вовсе — только в небе ещё висело короткое, ослепительное воспоминание о взрыве, после которого от самолёта остались лишь разлетающиеся обломки, не способные ни лететь, ни воевать, ни оправдываться.

Он заорал в эфир. Кричал на прикрытие, которое ушло выше, увлеклось охотой и забыло, что пикирующие бомбардировщики не любят оставаться одни. Кричал стрелку, чтобы тот смотрел в оба. Сам же делал единственное, что мог — прижимал «Юнкерс» к земле и выжимал из него скорость, которой у этой машины от природы было немного. Самолёт шёл тяжело и неохотно, словно каждый метр приходилось добывать отдельно.

И тут, к счастью, появились они. «Мессеры» вошли в бой резко и вовремя, как люди, которые всё-таки вспомнили, зачем их сюда прислали. Он не стал смотреть вверх — это было лишнее. Просто прижал машину ещё ниже и ушёл, выбирая направление куда-то в сторону границы, лишь бы подальше отсюда, туда, где воздух снова можно было считать союзником.

Хорошо, что весь боезапас ушёл за один заход, мелькнула мысль. С бомбами он бы сейчас не уходил — он бы падал.

Его звали лейтенант Ганс-Ульрих Рудель, но в тот момент это имя не значило ровным счётом ничего. Он уже успел побывать в Польше в роли офицера и наблюдателя, вернуться в Пренцлау и получить Железный крест второй степени — награду, которая плохо заменяла любимое дело. Его просьбы вернуться в пикирующие бомбардировщики отклоняли с вежливой настойчивостью, и с марта сорокового он служил полковым адъютантом в учебных частях — сначала в Вене-Штаммерсдорфе, потом в Крайльсхайме, среди строевых разговоров и аккуратных расписаний.

И вот ему всё-таки разрешили вернуться в «Штуки» и первый же боевой вылет против этих лягушатников закончился такой неожиданной трагедией.

А пока он летел низко над землёй, живой и целый, и думал о том, что иногда судьба сначала забирает всё лишнее — ведомых, уверенность, высоту, — прежде чем оставить человеку самое необходимое. Время.

Май 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

Если Лёха подошёл к своему «Юнкерсу» снизу и почти по оси полёта, то Роже сотворил совсем другой вариант атаки. Лёхе хватило пары секунд — точных, экономных, чтобы разобрать немецкую машину на убедительные запчасти. Роже же заходил под приличным углом, с нетерпением, и гашетку зажал сильнее и дольше, будто хотел высказаться полностью. Видимо, снаряды пушки зацепили оставшиеся на внешней подвеске пятидесятикилограммовые бомбы или попали куда-то ещё в самолете немца — сначала мелькнула короткая вспышка, а затем всё рвануло разом.

«Юнкерс» исчез как самолёт и превратился в огненный шар, из которого в разные стороны полетели крылья, хвост и какие-то обломки, утратившие всякий смысл. Этот пылающий метеор рванул вниз, оставляя за собой кривой дымный след, словно комета, решившая не ждать своей очереди на падение с неба.

Роже ещё не успел толком осознать, что именно он только что сделал, когда сверху и сбоку на них обрушились «мессеры».

Они свалились на них сверху — в своём любимом пикировании, резком и самоуверенном. Если бы бой шёл на высоте, вполне могли бы и сбить, мелькнула у Лёхи трусливая и предательская мысль. Но сейчас его «Девуатин» крутился всего на пятистах метрах, и немцам пришлось выходить из пикирования сильно раньше, чем они привыкли. Атака получилась пологой и растянутой — без внезапного удара и без запаса высоты для второго захода.

Резко переложившись из правого виража в левый, Лёха сломал прицел ведущему пары. Тот дал несколько длинных очередей с дистанции, больше для порядка, чем всерьёз рассчитывая попасть, после чегоушёл в набор высоты с разворотом, прикрывая уцелевший и поспешно удирающий прочь замыкающий «Юнкерс».

Ведомый вышел из пикирования в стороне и раньше и пристроился к ведущему.

Лёха задрал нос и дал пару коротких очередей из пулемётов вслед уходящей вверх паре. Далеко и бесполезно. Его истребитель был медленнее врага, да и высоту набирал явно хуже. Он снова свалил машину в вираж, стараясь выйти туда, где «Юнкерсы» должны были вынырнуть из пикирования, если решатся на ещё один заход.

Рация хрипела и свистела, забивая эфир треском. В неё лезла какая-то невнятная французская речь — обрывки фраз, крики, ругань. С земли вызывали помощь, пытались навести, говорили все разом и никто никого не слышал.

И тут он увидел Роже. Тот крутил отчаянные виражи чуть в стороне, и к нему уже прилипла другая пара «мессеров» прикрытия.

— Роже, справа сзади! Пара у тебя на хвосте! — наплевав на позывные, заорал Лёха в эфир.

Ответ пришёл сразу, резкий, почти весёлый.

— Кокс! Не могу! Зажимают!

Немецкий ведущий, в отличие от первой пары, не стал уходить вверх. Он полез в манёвренный бой, уверенный, что сейчас дожмёт француза на виражах. Ведомый, отстав ловил Роже на выходе из очередной фигуры и пытался стрелять издалека.

— Влево и на меня! Заходи мне в лоб! — заорал Лёха в рацию, перекрикивая хрипы и свист.

Роже резко переложился и пошёл ему навстречу, словно нарочно подставляясь под удар. Немецкий ведущий, не раздумывая, повторил манёвр, сев ему на хвост, уверенный, что сейчас дожмёт — ещё немного, ещё полсекунды, и француз окажется у него в прицеле.

Самолёты сошлись, и в этот миг всё решили доли секунд и метры расстояния. «Девуатин» Роже промелькнул мимо Кокса так близко, что тот машинально пригнул голову, хотя между ними были изрядные десятки метров воздуха. А следом, точно по нитке, вывалился преследующий его «мессершмит» — быстрый, злой, уверенный, что жертва попалась в капкан.

Лёха не стал экономить и просто зажал гашетки, как только крест прицела лёг на серую машину. Пушка загрохотала, выплёвывая боекомплект, пулемёты вторили, часто и хлёстко. Трассы прошли мимо кабины немца и врезались в фюзеляж, срывая клочья обшивки. Мессер дёрнулся, попытался выйти вверх, но было поздно — ножницы захлопнулись, и охотник вдруг понял, что сам оказался под ударом. Ведомый дал длинную очередь в сторону Лёхиной машины и стал набирать высоту.

Видимо, самым чувствительным частям немецкого самолёта так и не довелось познакомиться с огурцами двадцатимиллиметровой «Испано-Сюизы». Ведущий решил не испытывать судьбу, дал полный газ и полез вверх, аккуратно сворачивая в сторону бельгийской границы. Ведомый, как положено дисциплинированному человеку без собственных идей, последовал за ним без вопросов.

Лёха машинально глянул на приборы и понял, что спектакль пора заканчивать. Температура двигателя уверенно заползла в красную зону, а указатель бензина намекал, что в баках осталось примерно на два честных стакана и один очень короткий тост. «Юнкерсы», прикрытые «мессершмитами», уже растворялись вдали, и Лёха выровнял машину, беря курс на аэродром Сюиппа.

Роже пристроился сзади неуверенно и как-то криво, словно всё ещё сомневался, закончился ли бой или это просто затянувшаяся пауза перед продолжением.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

Еще у нас есть:

1. Почта b@searchfloor.org — отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» .

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

700 дней капитана Хренова. Часть 1

Оглавление

Глава 1 По обе стороны горизонта

Глава 2 Фак-Фак, золотые яйца капитана и один лишний Кокс

Глава 3 «Ишопа», один фунт и тринадцать шиллингов

Глава 4 Стальной характер в дырявом кармане

Глава 5 Джин-тоник, смокинг и перец из Обливалла

Глава 6 Алюминиевый пропуск в Европу

Глава 7 Фокс, Кокс и Аурум 99.99%

Глава 8 Марсельский кастинг

Глава 9 Крестный отец кроличьей тушенки

Глава 10 Австралийское шоу и сплошные недоразумения

Глава 11 Шалом, мон капитен!

Глава 12 О вреде точных расчетов

Глава 13 Переводчик по особым поручениям

Глава 14 Змеи Горынычи и добры молодцы

Глава 15 Соберись! Тряпка!

Глава 16 О вреде героизма

Глава 17 Смешно и недолго

Глава 18 Выстрел в большую политику

Глава 19 Шестьдесят огурцов вопреки инструкции

Nota bene