КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 604768 томов
Объем библиотеки - 922 Гб.
Всего авторов - 239643
Пользователей - 109542

Впечатления

Дед Марго про Барчук: Колхоз: назад в СССР (СИ) (Альтернативная история)

Плохо. Незамысловатый стеб Не осилил...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Горелик: Пасынки (СИ) (Альтернативная история)

вроде книга 1-я, а где 2_я?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
iron_man888 про Смирнова (II): Дикий Огонь (Эпическая фантастика)

Думал, очередная графомания, но это офигенно! Автор далеко пойдет. Любителям фэнтези с неоднозначными героями и крутыми сюжетными поворотами зайдет однозначно

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
kiyanyn про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Да, никто не сделал большего для развития украинского самосознания и воспитания ненависти ко всему российскому даже в самых пророссийских регионах Украины, как ВВП в феврале...

Именно он - по делам, а не по словам - лучший друг бандеровцев :(

P.S. А судя по реакции на комментарий — суммарный интеллект читателей одинаков, а количество их неуклонно растет :) Мыслят так, как приказано ящиком...

Рейтинг: -5 ( 1 за, 6 против).
pva2408 про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Конечно не существовало. Если конечно не читать украинских учебников))
«Украинский народ – самый древний народ в мире. Ему уже 140 тысяч лет»©
В них древние укры изобрели колесо, выкопали Черное море а , а землю использовали для создания Кавказских гор, били др. греков и римлян которые захватывали южноукраинские города, А еще Ной говорил на украинском языке, галлы родом из украинской же Галиции, украинцем был легендарный Спартак, а

подробнее ...

Рейтинг: +5 ( 8 за, 3 против).
Дед Марго про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Просто этот народ с 9 века, когда во главе их стали норманы-русы, назывался русским, а уже потом московиты, его неблагодарные потомки, присвоили себе это название, и в 17 веке появились малороссы украинцы))

Рейтинг: -9 ( 2 за, 11 против).
fangorner про Алый: Большой босс (Космическая фантастика)

полная хня!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).

Интересно почитать: Обучающие курсы

Сиам Майами [Моррис Ренек] (fb2) читать онлайн

- Сиам Майами (пер. Аркадий Юрьевич Кабалкин) (и.с. Ураган любви) 1.61 Мб, 488с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Моррис Ренек

Настройки текста:



Моррис Ренек Сиам Майами

Глава 1

Регулярно питаться — это значит вести скучную жизнь. Да, желудок ваш постоянно полон, зато сама жизнь пуста. Удовлетворение физиологических потребностей, по сути ничего не приносит родной стране. Для того чтобы в существовании человека присутствовало нечто такое, что будоражило его и наполняло радостью, ему приходится вести двойную жизнь. Пожалуй, из его знакомых лишь один-единственный человек никогда не изменял своим привычкам и желаниям. Это женщина, и очень красивая женщина. Именно благодаря ей он мог попасть в рай. До встречи с нею слишком долго он попрошайничал, питал напрасные надежды, доверял, вечно обманывался, и вообще скорее это было выживание, а не жизнь. Теперь к нему в руки вдруг попал настоящий талант. Природный, естественный, будоражащий воображение. Такая женщина не подведет. К тому же она подчинялась ему. Уроженке Среднего Запада, из довольно зажиточной, респектабельной семьи, ей вздумалось назваться непривычным, довольно экзотическим именем. Когда он впервые услышал об этой раскованной, откровенно сексуальной и одновременно трогательной певице, она уже была известна как Сиам Майами.

Часы показывали без пяти минут двенадцать. Полдень. Пора ее будить. Она жила в большом обшарпанном отеле на Шерман-Сквер. По соседству располагалось немало театров и увеселительных заведений, так что ее покой мог потревожить любой праздношатающийся поклонник.

Он ввалился в вестибюль с намерением разбудить ее, чтобы успеть подготовить к еще не назначенной встрече с кандидатом на роль администратора будущих гастролей. На карту было поставлено все. Ей во второй раз предстояло участвовать в выступлениях, состоящих из разовых появлений перед публикой. В первый раз она провалилась и едва не загубила свою карьеру, потому что не вынесла того, как с ней обращались, точно с вещью. Впрочем, всему свое время. В настоящий же момент он уповал на термос с черным кофе — прекрасное средство для мгновенного пробуждения.

Чаще всего в старых отелях пахло мышами. В холле этого отеля стоял именно такой смрад, добавьте сюда еще прогорклый запах жареной печенки с луком и жирной немытой посуды. Он постучал в дверь. Ответа не было. Он подергал дверную ручку. Та не поддалась. Взглянув на часы, он постучал сильнее. Правда, не очень сильно, потому что не хотел, чтобы девушка встала не с той ноги. Изнутри донеслись звуки, вызвавшие у него тревогу и одновременно облегчение: недовольные стоны и скрип, явно свидетельствовавшие о ее пробуждении. Он приник к двери и зашептал, надеясь быть услышанным:

— Давай поднимайся, тут подвернулась одна блестящая возможность!

В ответ молчание.

— От этого зависит твоя карьера.

Скрип усилился, босые ноги прошлепали по полу. Дверь приоткрылась, но нешироко — мешала цепочка. В щель просунулась голая рука.

— Кофе принес? Пожалуйста, не смотри на меня.

Он не мог ее увидеть, даже если бы очень захотел: она пряталась за дверью. Ему пришлось довольствоваться зрелищем изящной руки и голого женского плечика. Ах, до чего же хорошо он ее знал! Не хуже, чем ее любой предназначенный зрителю номер. Поэтому обращать сейчас внимание на очередные ее штучки не было нужды. Красивое лицо, чувственные губы, выразительные глаза — все это он помнил наизусть. В то же время она производила впечатление независимого, а порой и ушедшего в себя существа. При этом ей были присущи простота и скромность. Если же она проявляла благосклонность к собеседнику, тот, конечно, блаженствовал в ее обществе. Мужчины находили ее красоту неотразимой. Чувственность ее проступала не сразу, словно таилась до поры, до времени, зато потом неизбежно брала в плен. У нее была весьма соблазнительная и одновременно спортивная фигура. При встрече она любила одаривать каждого незнакомца милой улыбкой. Однако, увы, ее постоянно окружала убогая обстановка, и ей доводилось принимать гостей в обшарпанных креслах, о ручки которых тушили окурки.

Наконец из-за двери раздались жадные глотки: Сиам Майами подкреплялась кофе, по утрам он требовался ей, как лекарство. Пока она пила, он зажег сигарету и тоже просунул ее в щель. Девушка нетерпеливо вырвала у него сигарету. В коридор выплыло облачко дыма, и он понял, что она окончательно проснулась. На одевание у нее уходили считанные секунды.

— Не забудь умыться! — напомнил он ей все также в дверную щелку на правах старшего наставника. — И причешись. Только не кутайся — на улице жарко.

Подобные напоминания могли оказаться полезными. Сидя в вестибюле, он перебирал в памяти важные дела. В частности, он давно наметил избавиться от брюшка. А то точь-в-точь горилла, животика уже не скрывал даже его неизменный темный костюм, который он носил в любую погоду. Костюм был шерстяной, прекрасного английского покроя; таскал же он его с небрежным изяществом, словно рабочий комбинезон. Ворот рубашки расстегнут, галстук с виндзорским узлом высовывался из расстегнутого пиджака пылающим собачьим языком.

Спустя ровно четыре с половиной минуты после побудки она появилась в замусоренном вестибюле. Сиам относилась к тем привлекательным, наделенным особой грациозностью девушкам, один вид которых доставляет удовольствие даже ранним утром, когда сами они считают, что выглядят сущими пугалами. Ее сонное ковыляние очень скоро сменится бойкой походкой. Несмотря на заспанность, в ней сразу угадывалась присущая молодости живость.

— Куда едем? — спросила она, одергивая свое кое-как натянутое сиреневое платье.

— Не скажу.

— У нас намечена встреча? С кем?

— Ты его не знаешь.

— Наступит день, когда я перестану быть отчаявшейся, покорной овцой и потребую ответов на все свои вопросы. А пока оставь невежественной деревенщине маленькую надежду.

Перед выходом из отеля она с детской доверчивостью повисла на его руке. Зигги Мотли знал, что любой женщине присущи бесчисленные недостатки, среди них неосознанные страхи, когда же их наберется семь-восемь тысяч, это способно изолировать ее от Вселенной, зато наличие двух-трех очень даже мило: они заставляют ее льнуть к мужчине. Чисто женские страхи были присущи Сиам в полной мере.

— О Зигги, — пролепетала она, прижимаясь к нему, — как я ненавижу яркий свет воскресного утра! — В следующую секунду, заметив, что их ждет большой черный лимузин, она забыла про свое воскресное одиночество. — Спер, да?

Зигги распахнул перед молодой дамой заднюю дверцу и с почтением поклонился.

— Нет, взял напрокат.

— Деньги тебе девать некуда, — проворчала она, потом постучала по сияющей крыше лимузина, подобрала шлейф узкого платья и залезла в машину.

Зигги сел за руль и включил кондиционер.

— Ну и баня! — Она подставила лицо под струю воздуха, кондиционер отливал хромом на фоне пушистой обивки потолка, и скинула туфли на высоких каблуках. Растянувшись на черном кожаном сиденье, Сиам задрала ноги, выставив на обозрение желтые натруженные ступни.

Выдался один из самых жарких дней в году. Зигги мчался по Вест-Сайдскому хайвею, лавируя в плотном потоке машин. Он был доволен, что Сиам уснула, невзирая на его маневры, внезапные удары по тормозам и рывки вперед. Посмотрев налево, чтобы перестроиться в более скоростной ряд, он увидел ее платье, болтающееся перед окном на хромированном крючке. На том же крючке красовался и ее белый лифчик. Окно справа она прикрыла плотной шторкой, чтобы ее не заметили из бесчисленных машин, теснящихся в этот выходной день вокруг их лимузина.

Если бы он сказал, куда ее везет, она бы ни за что не согласилась поехать. Ничего, пускай посмотрит, каков он в деле! Тогда она поймет, что значит устланный розами путь к успеху. Впрочем, кто знает, возможно, они уже опоздали. Он редко виделся со своим племянником Барни с тех пор, как тот возвратился с войны. У Сиам и Барни было одно общее свойство: оба — кажется, только они одни в целом свете — были полны решимости во что бы то ни стало прожить жизнь по-своему. Нынешняя встреча должна была высечь искру, из которой постепенно возгорится пламя взаимной симпатии. Зигги поговорил с Барни по телефону и пригласил его явиться назавтра в собственный новый офис на Бродвее. Племянник ответил неопределенно, чего Зигги и ожидал. То, что Барни сразу не загорелся, не проявил энтузиазма, Зигги не волновало: он делал ставку на божественную искру.

Когда впереди открылся синий океанский простор, Зигги вспомнил великого американца Уолта Уитмена. Уолт путешествовал по дорогам Бруклина и Лонг-Айленда. Если бы Уолт перенесся в наше время и попытался выйти на дорогу сегодня, 4 июля, то немедленно погиб бы в автокатастрофе. Что ж, прогресс не ведает жалости. Однако он не заглушил песни Уолта о независимом, дружелюбном, душевно здоровом человеке, верующем в свое предназначение, в откровение, которое он несет миру. Поэзия Уолта не слишком импонировала Зигги. Ему были не по вкусу и всякие эксцессы в личной жизни поэта. С его точки зрения, значение Уолта совсем в другом: благодаря воззрениям поэта середина жизни человека трактовалась как период откровенности. А откровенность пробуждает жизненные силы, возвращает молодость. Уитмен посиживал себе спокойно в публичной библиотеке, в удобстве и тепле, но в один прекрасный день задался вопросом: «Что я потерял в этих библиотеках, зачем штудирую греческую и римскую мифологию? Там, за стенами, меня ждет новая страна, на которую пора взглянуть незамутненным взором».

Неужели все та же греко-римская мифология не дает увидеть сегодняшнюю Америку ему, Зигги Мотли? Что за шоры у него на глазах? Кто их на него надел?

Он терпеть не мог, когда его превозносили как импресарио талантливых исполнителей, называли вершителем судеб. Похвала только усиливала ощущение неудачливости в жизни. Ведь хвалили за то, что его место — где-то на обочине. Нет, побоку! Он не собирался всю жизнь оставаться импресарио. Просто занимался этим в свободные часы, часы превращались в дни, и так далее… Он даже не знал, зачем несется сейчас в лимузине по широкой современной автостраде, распугивая людей. Зачем ему эта красивая девушка на заднем сиденье, которую он время от времени прочувствованно предлагает покупателям как товар первой свежести? Каким образом человек становится тем, что он есть? Мотли вспомнил про железнодорожного магната Янга, покончившего жизнь самоубийством: оказалось, что магнат баловался стишками в то самое время, когда акционеры волновались из-за его манипуляций с их акциями. Зигги был также знаком с миллионером, нажившимся на торговле недвижимостью, писавшим серьезные пьесы на благородные сюжеты и одновременно сознательно ставившим на Бродвее откровенную халтуру, мечтая о шумном успехе. Такова была тайная сторона американской жизни, с которой он был хорошо знаком: люди порой возвращались к своим корням, но делали это лишь урывками. О Америка, ты вообще живешь урывками, посвящая основное время убийству!

Он сам мечтал стать поэтом. Как его угораздило заделаться импресарио поп-певиц? Он не знал ответа. Обычная работа, средство заработать на жизнь. Мало-помалу он погрузился в мутный поток. Постепенно произошла странная вещь: он почувствовал, как этот поток уносит его все дальше и дальше от реальности. Подобает ли взрослому человеку заставлять своих подопечных петь песенки для телевизионной рекламы сигарет, вызывающих рак? Тем не менее без этого не обойтись. Пристало ли Взрослому человеку бороться за то, чтобы его старлетку сняли в никуда не годном фильме, единственное достоинство которого — то, что в нем занята кинозвезда? Тоже своего рода необходимость. Здравомыслие, мгновения покоя посреди урагана — вот что такое живущая урывками Америка.

Он резко затормозил, чтобы не расплющить подлезший под самый бампер спортивный автомобиль, чем разбудил Сиам.

— Ты что, заснул? — сонно проворчала она.

— Просто пришел к мысли: чтобы обеспечить себе регулярное питание в богатейшей стране мира, человеку приходится вести двойную жизнь.

— Лучше выключи кондиционер. Мои нейлоновые трусики сейчас превратятся в лед.

Толстый волосатый палец Зигги ткнулся в кнопку на приборной доске. Гудение кондиционера стихло.

— Тот человек, с которым мы собираемся встретиться, наверное, знаменитый антрепренер, иначе он приехал бы к нам сам.

— Предоставь это мне, — ответил он с уверенностью, граничившей с наглостью, хотя вовсе не был уверен, что они успеют вовремя. Его утешало одно, он хорошо знал место, где Барни трудился по воскресеньям.

— Это единственная причина, по которой я согласилась поехать, — буркнула Сиам.

— Жаль, ты не видишь выражения моего лица, иначе поняла бы, как я ценю твое доверие.

— Не неси вздора, Зигги! Ты, наверное, сдурел, раз доверяешься первым встречным. Сам знаешь, все только и норовят содрать с тебя шкуру.

— Я делаю это ради тебя.

— Расскажи еще мне про Бога. — Она свернулась калачиком, собираясь снова погрузиться в сон.

— Русский писатель Достоевский говорил, что, не будь Бога, все было бы дозволено.

— Мне нравится, когда ты со мной серьезно разговариваешь.

— А потом появился философ по фамилии Ницше, который написал, что Бога больше нет.

— Как он об этом узнал?

— Погнал пророка на рыночную площадь, чтобы тот убедился в отсутствии морали. Раз люди так прогнили, значит, и впрямь Бога не стало.

Она села, подалась вперед и обняла его за шею. Ее лицо приобрело восторженное выражение.

— Полегче! — Он с трудом удерживал лимузин в правом ряду. — Ты меня задушишь!

Она убрала руки.

— Не знаю, что на меня нашло. Когда где-то появляются люди, которые не думают о том, чтобы заработать побольше денег, это просто чудесно! — Она подула на волосы, упавшие ей на лицо. — Вот ты разговариваешь со мной серьезно, и я чувствую себя респектабельной дамой.

Пришла пора отрезвить ее.

— Сиам, любой может прихватить бумаги корпорации с собой на небеса.

— Знаю. — Она по-прежнему веселилась. — Но мне понравился твой мыслитель. Подумать только: рыночная площадь убила Бога! Это мне нравится, это согревает. Одна смелая мысль — и я возношусь на небеса.

— Правда, эта мысль несовершенна, — предупредил Зигги.

— Знаю. — Она повесила голову. — Вывод не соответствует действительности.

— Вот именно. — Он попытался разглядеть в зеркале ее лицо. — Самое ужасное — не то, что Бог мертв и все дозволено, а то, что все дозволено людям, верящим в существование Бога.

— Да, — грустно согласилась она.

— Откуда такая покорность?

— Я размышляю.

— Я не велел тебе размышлять. Иначе зачем тогда менеджер?

— Потому что сегодня мне предстоит трижды выступать. Завтра начинается долгое турне с разовыми выступлениями. Я сплю без задних ног, а он вдруг куда-то меня тащит, как будто от этого зависит моя жизнь.

— Мы почти приехали, — успокоил ее Зигги.

Справа возникли разноцветные крыши аттракционов Кони-Айленда. Сиам опустила стекло, чтобы насладиться не только зрелищем, но и сопровождающими его звуками. Зигги в точности знал, что делать дальше. Он покатил по Серф-авеню и затем вниз по улице, ведущей к пляжу, где негде было приткнуть лимузин. Все же нашлось свободное местечко, там, где улица упиралась прямо в пляж.

Сиам снова развеселилась.

— Тебе захотелось, чтобы я надышалась свежим воздухом и долго не болела?

«Увидишь», — говорило выражение его лица.

Она оперлась на его руку и поднялась на деревянный помост. И он снова увидел пленительную крохотную бородавку почти на самом кончике ее носа. Как красивая, честолюбивая молодая женщина, работающая в шоу-бизнесе, может позволить себе разгуливать с бородавкой на кончике носа? Он полагал, что хорошо изучил Сиам, но обнаруженная бородавка подсказывала — это явное заблуждение. Амбициозность в ее характере, пожалуй, давно должна была заставить ее избавиться от бородавки.

— Сколько же здесь народу?! — Битком забитый пляж в жаркий выходной никого не мог оставить равнодушным. Сиам задала свой вопрос почтительным шепотом, словно, переступив порог музея, попала в окружение экспонатов, принадлежащих другой цивилизации.

— Больше миллиона, — ответил Мотли.

Казалось, сам здешний воздух пропитан безумием. Мотли знал,именно в такой солнечный день приходит успех, хотя пока что все складывалось неудачно. Из бесчисленных транзисторов лился рок-н-ролл в стиле «ритм энд блюз». Зигги в который раз порадовался, что его протеже не привержена какому-либо определенному стилю. Пение Сиам рождалось где-то в глубине самого ее существа, и Зигги знал, что такой стиль никогда не выйдет из моды. На пляже становилось все больше купальщиков, все труднее было отыскать местечко для подстилки или полотенца; застолбив место, Зигги и Сиам поспешно разделись и остались в одних купальных костюмах. Повсюду можно было видеть молодых женщин, раскачивающих бедрами в такт музыке. Это ленивое соревнование танцующих и откровенное демонстрирование обнаженного тела вызывало у Зигги чувство горького сожаления. Рев транзисторов заглушал шум океанских волн, все прибывающий и прибывающий народ заслонял телами океан, купальщики не давали любоваться пенными всплесками. С уходящего вдаль деревянного пирса Зигги мог разглядеть только покачивающуюся на волнах рябь — сотни мокрых голов.

Внезапно все прочие звуки заглушили душераздирающий крик и затем свист. Все на пляже дружно всполошились, узнав эту отчаянную трель, повергающую душу в тоску. Сей будничный звук нарушил беззаботность выходного дня.

— Вон он! — крикнула Сиам.

Из-под пирса выскочил голый по пояс широкоплечий молодой человек. Он отчаянно месил ногами песок. К груди же прижимал огромный бумажный пакет, из которого валил белый пар, не позволявший разглядеть его лицо. Следом за ним мчались, размахивая дубинками, два крупных полицейских без фуражек, в пропотевших синих рубашках.

— Беги, беги! — крикнула парню Сиам, хотя его положение было так безнадежно, что она не могла не вспомнить собственную слабость перед лицом жизни. Он один, а полицейских двое, он безоружен, а они вооружены до зубов; да, парень был совершенно беззащитен. Сиам тоже почувствовала себя на миг терпящей крушение; это чувство не посещало ее с тех пор, как ее карьерой занялся Зигги. Не желая демонстрировать собственную слабость, она открыла объемистую сумку и вынула оттуда большие солнечные очки.

Мотли улыбался, наслаждаясь ее внезапной сосредоточенностью. Точно так же она отдавалась пению. Пляж превратился в сумасшедший дом. Она надела очки. Он не сказал ни слова. Возможно, у него не все дома, но Сиам в темных очках нравилась ему еще больше. Без них она была слишком беззащитной, а в них казалась совершенно безразличной к происходящему.

— Что это там дымит у него в пакете? — со страхом пробормотала она себе под нос.

— Он торгует мороженым. Это пар от сухого льда, предохраняющего мороженое от таяния.

— Почему за ним гонятся полицейские?

— У него нет разрешения на торговлю.

Голоса из толпы увещевали полицейских:

— Лучше бы гонялись за настоящими жуликами!

Впрочем, смельчаки не спешили подставлять себя под удары дубинок, которые вполне могли посыпаться на них в отместку за насмешки: полицейские были разъярены тем, что им приходится заниматься бегом в такую жару.

Сиам недоверчиво проводила взглядом взмокшую троицу.

— Что за кошмарный бизнес!

— Кошмар начинается только тогда, когда продавца засекают, — возразил Мотли. — В остальное время он делает, что хочет.

Сиам с любопытством покосилась на него, но не успела сформулировать вопрос, который давно не давал ей покоя, ибо требовал больше внимания, чем она могла уделить сейчас. Ее отвлекли детишки, устремившиеся следом за полицейскими. Мужчины, женщины, все вокруг на пляже подпрыгивали на месте, чтобы не упустить ничего. Люди целыми компаниями уступали бегущим дорогу и прикрывали глаза, стараясь уберечь их от песка. На трассе бегунов мгновенно возникали и быстро рассасывались скопления любопытных.

— Они его прикончат, — высказалась Сиам.

— Для этого им надо его сначала поймать.

— Ой, он уходит! — обрадовалась она.

Тут один из полицейских снова поднес к губам свой свисток, и Сиам с огорчением заметила, как из-под моста выскочил и бросился наперерез мороженщику еще один наряд полицейских.

Мороженщик нутром почуял опасность и метнулся в самую гущу толпы.

— Что он там делает?! — воскликнула Сиам. — Ничего не вижу!

— Снимает штаны.

— Это еще зачем?

Мотли разглядел, как беглец сунул свои коричневые брюки в пакет со льдом и выпрямился уже в одних плавках, напряженно изучая пути отступления. Брюки перекрыли пар.

Сиам дернула Мотли за руку.

— Ну, что, а?

— Не знаю… — Он тоже не без интереса наблюдал за происходящим. — Я бы на его месте пошевеливался.

Мороженщик рванул к воде, увлекая за собой всех четверых преследователей. Потом резко изменил направление и помчался прямо на Сиам и Мотли. Хитроумные полицейские снова разделились на две пары: одна бросилась к настилу, чтобы не дать ему выскочить на улицу, другая продолжала преследовать беглеца.

— Они его схватят! — Сиам не на шутку огорчилась. Она смотрела на Мотли, ожидая утешения. — Что бы ему предпринять?

— Вот если бы какая-нибудь женщина усадила его к себе на одеяло и обнималась с ним, пока полицейские не пробегут мимо…

Сиам повернулась к Мотли, желая понять, шутит он или говорит всерьез. И увидела только его обезьяний профиль; по тому интересу, с которым он наблюдал за погоней, она поняла, что он не шутит.

— У него есть хоть какие-нибудь знакомые в толпе?

— Нет. — Мотли был так увлечен, что не стал разглагольствовать.

— Тогда как же он это сделает?

— Придется ему рискнуть.

Толпа расступилась перед беглецом, образовав свободный коридор. Мороженщик пронесся мимо стройной молодой женщины, растянувшейся на пляжном полотенце, потом еще мимо одной, наблюдавшей за ним сквозь темные очки. Неужели даже не попробует? У него не было времени на размышление. Оставалось сделать правильный выбор. И вот его колени подогнулись возле стройной девушки. Она спала на животе, лямки ее бюстгальтера были расстегнуты. Вся фигура — воплощение умиротворения. У самого уха тихо наигрывал приемник. Беглец, убедившись, что ее глаза закрыты, решил не рисковать и проскочил мимо. Рядом оказалась еще одна загорелая девушка в бикини. Она отдыхала в многолюдной компании молодежи, приплясывающей под музыку. Девушка неотрывно смотрела на беглеца, что повлияло на его решение. То был гипнотизирующий взгляд, лишенный всякого чувства, однако ее ладная фигура подтолкнула его к ней.

Двое преследователей уже были совсем неподалеку. Мороженщик мог судить об этом по гулу толпы. На колебания больше не оставалось времени. Он кинулся к девушке в бикини, впившейся в него взглядом. Она замахала руками, недовольная его дерзостью, но рядом с ее одеялом уже шлепнулся на песок пакет с сухим льдом. Он схватил ее за плечи. Парень явно просчитался — девушка откровенно сопротивлялась. Гул толпы все нарастал.

— С вами ничего не случится. — Мороженщик прижал ее голову к одеялу своей разгоряченной щекой. Правой рукой он вырыл прямо под одеялом ямку в песке и сунул туда пакет. Вздутие напоминало подушку. Девушка уже разинула рот, чтобы закричать. Люди вокруг в ужасе замерли. Мороженщик слегка навалился на свою невольную спасительницу и зажал ей рот своим потным плечом. Девушка мигом затихла. Он обнял ее и отвернулся. Взгляд его был обращен в противоположную сторону от той траектории, которую он преодолел чуть раньше.

Толпа сгрудилась вокруг парочки с намерением загородить ее. Транзисторы надрывались, молодые женщины, словно в забытьи, покачивались в такт музыке, люди смыкались все теснее; двое на песке совершенно потерялись из виду среди эдакой неразберихи. Кто-то прикрыл их спины широким пляжным полотенцем.

Зигги поглядел на бледную Сиам, неподвижно застывшую на самом солнцепеке. Он не мог догадаться, о чем она думает. Наконец та недоверчиво произнесла:

— Смотри-ка, исчез!

Запыхавшиеся полицейские приблизились к тому месту, где укрылся мороженщик. Молодежь приплясывала под радиоприемники, однако напряжение висело в воздухе. Полицейские перешли на шаг, теперь они пристально всматривались в толпу, чтобы понять по реакции людей, куда подевалась их жертва.

— Его найдут? — спросила Сиам, с трудом ворочая языком.

— Не знаю, — тихо ответил встревоженный Мотли.

Сиам принялась кусать ноготь.

Один из полицейских, зловеще размахивая дубинкой, шагнул к раскинутой на песке подстилке. Люди как ни в чем не бывало расступились, не прерывая своих занятий. Черный форменный ботинок придавил край одеяла. Девушку в бикини мороженщик по-прежнему держал лицом вниз, изображая свой и ее глубокий сон, рядом растянулись еще три пары. Полицейский обвел всех глазами. Музыка и ленивое раскачивание бедер не прекращались. Полицейский зашагал дальше. Через три ярда к нему присоединился напарник. А вскоре подошел и еще один. Все трое молчали, словно размышляли, как выйти из нелепого положения. Тут подоспел четвертый. Полицейские сравнили свои записи и дружно закивали головами. Позади сразу возник ропот, который стих, как только все четверо уверенно зашагали к пирсу. С него за происходящим наблюдали человек пять-шесть, среди которых сейчас стояла и Сиам. Полисмен указал дубинкой на двух старушек в легких платьях.

— Вы видели, куда он побежал?

Прежде чем ответить, старушки переглянулись.

— Нет, сэр. Отсюда все кажутся на одно лицо.

Полицейский обратился с тем же вопросом к отцу семейства из пяти человек, дружно поедавшего попкорн.

— Нет, — буркнул отец семейства.

Полицейский повернулся к Мотли.

— Сэр, вы видели человека, которого мы преследовали?

Голос Мотли оказался самым громким и надтреснутым.

— Я не следил.

Полицейские скривили рты от отвращения к подобной персоне, однако при виде Сиам дружно заулыбались. Один, задрав голову, почтительно спросил:

— Мисс, вы не заметили мороженщика, за которым мы гнались?

Сиам посмотрела вниз и кротко ответила:

— Нет.

К удивлению, толпа встретила ее ответ одобрительным гулом. Полицейские покинули пляж. Сиам радостно повернулась к Зигги.

— Я так рада, что ты привез меня сюда! — Она разгладила свое тесное сиреневое платье. — Просто здорово. Вот находчивый народ, Зигги, ну и народ! — Она улыбнулась. — И парень хорош. Какая отвага!

— Его зовут Барни. — Он наблюдал за ее реакцией. — К нему мы и приехали.

— Ты хочешь сделать его моим гастрольным администратором? — Столь нелепый выбор поверг ее в шок. — Разве у него есть опыт? — В голосе прозвучали нотки осуждения.

— Он служил в армии, участвовал в войне.

Борясь с возмущением, она стиснула зубы, все свидетельствовало о том, что разговор окончен.

— Он — именно тот человек, который поможет тебе продержаться на нынешних гастролях, — не сдавался Мотли.

— От хорошего организатора гастролей зависит моя жизнь! — сердито бросила она.

Те, кто прогуливался по пирсу, уже бросали на них недоуменные взгляды. Зигги взял ее за руку и повел прочь отсюда. Она высвободилась.

— Согласна, он ловко ушел от погони. Но это обычное мелкое правонарушение. — В деле ведения наступления, внешне смахивающего на оборону, ей не было равных. — А подкупать диск-жокеев он умеет? Тут нужен талант. Способен он на преступления, требующие нежного обхождения?

Зигги ласково сдвинул ей на лоб солнцезащитные очки и негромко произнес:

— Он обладает всеми необходимыми достоинствами. Ты когда-нибудь поймешь, что существуют более важные вещи, чем умение организовать рекламу.

Сиам знала, о чем речь, поэтому внимательно слушала. Потом длинными беспокойными пальцами опустила на глаза очки. Он увидел, как она нервно закусила нижнюю губу.

— Додж приставил к тебе своих лучших людей…

— Не упоминай при мне его имени! — крикнула она.

Мотли отвел ее в сторону, чтобы на них не глазели привлеченные громким разговором гуляющие.

— Прости меня, Зигги. Я обещала, что буду держать себя в руках. С истериками покончено. Я уже достаточно наоралась, чтобы остаток жизни провести спокойно.

— Хорошо. — Он понял, что при упоминании Доджа она просто не в состоянии удержаться от визга.

— Я могла бы его задушить. — Она сжала руку Мотли. — Я так счастлива, что ты — мой менеджер! Это самое лучшее, что со мной случилось. — Ее нижняя губа задрожала. — Я исправлюсь.

— Только не держи все в себе.

— Не говори мне этого! — крикнула она и поспешно перешла на шепот: — Ну, выпущу пар, что с того? Яд все равно останется во мне. Жаль, конечно, но ничего не поделаешь! Буду жить с ядом в душе, пока не расправлюсь с ним, как он расправился со мной. — Она зажала рот рукой, чтобы подавить рыдание. — Твои советы напрасны, я отомщу с помощью такого сильного средства, как яд!

— Сиам, — взмолился он, — переступи через это! — Он удерживал ее на деревянном настиле, подальше от медленно кативших по мостовой машин.

— Зигги! — Она перегнулась через ограждение, словно почувствовав тошноту. Всегда старалась увеличить расстояние между собой и им, прежде чем высказать что-то очень личное. — Он заставил меня почувствовать себя такой слабой, что я готова его убить.

— Забудь. Выбрось все из головы.

— От червей просто так не избавиться. Сколько ни изгоняешь их, они все равно ползут обратно. И возвращаются всякий раз, когда пропадает уверенность в себе. Нельзя же все время только и делать, что бодриться. Я обязательно должна нанести ответный удар.

Но вот вся злость вышла. Именно это и испугало Мотли. Теперь Сиам была полна холодной решимости поквитаться. В этом, по убеждению Мотли, и заключалась главная опасность — мстительность способна ослабить ближнего. Этого зрелища Мотли избегал.

— Не будь у меня собственной жизни, — не унималась она, — я бы тоже стала таким вот червем. Сплошная агрессия! Бесила бы и унижала людей, они бы меня попомнили.

— Я согласен с тобой, Сиам. Тяжелые воспоминания всегда тебе же во вред. Хотя они зачастую — источник силы.

Он попробовал увлечь ее обратно к лимузину, но она уперлась.

— Нет, я хочу подышать свежим воздухом.

— Все-таки что сделал тебе Додж?

Она словно не расслышала вопроса.

— Добиться успеха — один из способов убить его. Но я хочу успеха не ради этого, а ради самой себя.

— Он тебя грязно домогался? — спросил Мотли, сожалея, что вообще затронул эту тему.

— Ты имеешь в виду секс?

Мотли кивнул.

— Я пошла на это с открытыми глазами. Даже приняла за любовь. — Она криво усмехнулась. — Просто захотела свободы. Прочь оковы! Страшно признаваться, но я была счастлива, когда уступила ему. Это я-то, скромница! Ну, похожа я на скромницу? Я позволяла ему вытворять с собой все, что ему хотелось. Полностью раскрепостилась!

Она вскинула голову, пытаясь успокоиться.

— Откуда было знать, что он и не думал доставлять удовольствие мне! Моя уступчивость всего лишь льстила его самолюбию. Правда, хотелось иногда попросить его сделать мне приятное, но мешал страх. Была слишком напугана его властью надо мной. Не знала, насколько мало для него значу, пока не заболела в пути. Ты знаешь, какая мерзкая жизнь даже у самых лучших исполнителей? Он, как и все остальные, только кричал на меня. Никто за меня не боролся, никто не пытался поставить меня на ноги. Никто не сказал, что мне нужен отдых. Не догадались хотя бы оставить меня в покое. Их волновало одно: возврат денег и отмена выступлений. Отвратительно! А я расшибалась ради него в лепешку, норовила лишний раз доказать свою преданность, но была всего лишь бессловесным предметом, инструментом. Я настолько устала, а всем было на меня наплевать! Чем беспомощнее я становилась, тем больше он измывался надо мной. Я уже не была певицей, я вообще перестала быть человеком, сделалась вещью, которую можно упаковать и продать, стала товаром. Уже не была даже женщиной. Почему я утратила волю к сопротивлению? Почему? Наверное, отступила перед мощью денег.

Мотли подвел ее к лимузину и распахнул заднюю дверцу. Она все не унималась:

— Этот проклятый шоу-бизнес превратил его в сейф… И он запер на замок все свои чувства.

Тесное платье не давало ей двигаться, ноги подкашивались, ступенька лимузина была слишком высока; она хотела придержать дверцу носком туфли, но промахнулась и упала на одно колено прямо на коврик внутри салона. Но вместо того, чтобы подняться, вдруг закрыла лицо руками и дала волю слезам.

Мотли кое-как запихнул в салон ее ноги и захлопнул дверцу. Она так и осталась стоять на коленях на полу лимузина, заливаясь слезами. Впрочем, к тому времени, когда он, обежав машину, уселся за руль, она немного успокоилась. Он заехал на тротуар и, взревев мотором, развернул длинный автомобиль в тупике.

— Прости меня, Зигги.

Он не мог разглядеть ее в зеркальце заднего обзора. Она по-прежнему оставалась на полу, уронив на сиденье голову. Мотли осторожно напомнил:

— Я бы не порекомендовал тебе Барни, не будь у него опыта. Тебе не мешало бы дать ему шанс.

Он не успел втянуть голову в плечи, но, по счастью, удар пришелся не по черепу. Раздался звук разрываемой ткани, потом показалось, что кто-то над ухом разбивает лед. Пострадало ветровое стекло: его пересекла безобразная трещина. Туфля ударила Мотли по руке. В самый последний момент он заметил мусорный контейнер на мостовой и успел затормозить, правда, лимузин перегородил проезжую часть, едва не врезавшись в колесо грузовика.

— Ты — животное! — крикнул он ей. — А я еще обращаюсь с тобой, как с человеком!

— Прости. — На нее было жалко смотреть.

— Сперва припудри нос.

— Для тебя это игрушки, а для меня — жизнь.

Мотли не решился отнять руки от руля и только вытер мокрый лоб о рукав. Пальцы невольно разжались, сами руки, большие, волосатые, отказывались повиноваться. Они позорно дрожали, и он не мог унять дрожь. Надавив на дверную ручку локтем, он почти вывалился из машины и нетвердой походкой направился к телефонной будке. Сняв трубку, быстро набрал номер и сказал телефонистке:

— Пожалуйста, соедините со Стивенсентом Стюартом Доджем, Маунт-Киско, Нью-Йорк. — Ожидая ответа, он судорожно сжимал и разжимал онемевшую ладонь.

На звонок ответил повар Доджа:

— Мистер Додж на лужайке. Сегодня он не ведет деловых переговоров.

— Запишите телефон! — проорал Мотли и продиктовал повару номер таксофона. — Пускай Додж перезвонит мне сюда через две минуты.

Он повесил трубку и застыл в ожидании.

Звонок не заставил себя ждать. Приятный голос воспитанного человека произнес:

— Не могу представить тебя в гневе, Зиг. Что тебя так взволновало?

— Придется тебе продать акции Сиам.

— Какие будут еще безумные советы? Я владею не просто парочкой акций, а контрольным пакетом.

— Ты окажешься в проигрыше. Она больше не хочет с тобой работать. Она просто-напросто провалится, и тебе будет нечего контролировать.

— Сейчас она все-таки работает на меня, — жизнерадостно сообщил Додж.

— Но только до тех пор, пока не знает, что я — твой человек.

— Тебе тоже кое-что перепадает.

— Вот именно. Стью, тебе не обязательно продавать ее именно мне. Продай ее любому, кому тебе вздумается.

— Она моя. — Теперь это был уже совсем не тот воспитанный человек. — Я владелец контракта.

— Оставь ее в покое. Она тебя не переваривает.

— Нет, Зиг, — уверенно ответил Додж, — она все равно приползет ко мне. На моих условиях. А я подожду. Я знаю, насколько она честолюбива.

Когда Мотли уже вешал трубку, Додж догадался спросить:

— А что случилось? Ты откуда звонишь?

Мотли потер щеки, чтобы успокоиться. Бредя обратно к лимузину, он на ходу размышлял. Завтра вечером он должен отправить ее в турне, иначе выступления вообще не состоятся и на ней можно будет ставить крест. Гастроли должны продлиться полгода — или меньше, если билет в рай будет прокомпостирован раньше. Он зажмурился, представив себе предстоящие труды.

Глава 2

Стюарту Доджу нравилась абстрактная живопись на стенах его огромного кабинета. Она позволяла ему ощущать себя культурным человеком, не задумываясь о культуре. Абстракция уничтожала конкретность. Он считал это достоинством дизайна. Она маскировала уродство, но не средствами реальности. Искусство дарило ему чувство изысканности и комфортабельного одиночества. Исключение составляла, пожалуй, только Сиам Майами. Она вторгалась в его мысли, и он боролся с непрошеными вторжениями, бормоча про себя: кто такая Сиам Майами? Ничтожество. Не дотягивает даже до Крольчихи Банни. Однако, сколько он ни изощрялся в изгнании ее духа, этот дух упорно возвращался.

Большая чашка с крепким кофе на краю стола давно остыла, а он все размышлял. Кабинет отделяла от террасы на крыше стена из термоизолирующего стекла, сквозь которую он наблюдал за восходом солнца, за тем, как первые лучи разгоняют туман над Центральным парком. Густой туман успел вскарабкаться высоко-высоко, прямо на солнечный диск с противоположной стороны здания. Додж рано приехал на работу и оставил на столе секретарши поручение непрерывно дозваниваться до Зигги Мотли, чтобы в конце концов его отловить.

Он сомневался, что секретарша уже явилась. Последние недели она не беспокоила его, если он сам к ней не обращался. Додж терпеть не мог, когда подчиненные досаждали ему на службе. Его огорчала их очевидная беспомощность. Он отворачивался от них, смущенный, словно читал в их лживых приветственных улыбках, энергичной походке, оживленной пустой болтовне правду — их постыдную слабость во всем. Искренние улыбки тревожили его еще больше, так как являлись напрасной демонстрацией приличного воспитания.

Он трудился в здании на Пятой авеню и давно разучился отличать секретарей от носителей истинных талантов. Поп-певцами, старлетками, актрисами и актерами распоряжался от его имени наемный персонал. Во время переговоров, при заключении контрактов он всегда старался продать талантливого исполнителя «в пакете». «Пакет» означал, что продюсер нанимает принадлежащий Доджу талант, пользующийся всеобщей любовью, вместе со всеми его второстепенными контрактами — отсюда и понятие «пакет». На языке Доджа мало было назвать женщину «дико эротичной», следовало еще повысить ее стоимость, упомянув о «пакете».

Додж знал все о своих «пакетах» и о «пакетах» конкурентов. Он знал, какой они могут принести доход при благоприятных условиях. Знал все безубыточные исполнительские площадки страны и следил за ситуацией вокруг них. Ему известно было, сколько загребают продюсеры и сколько он должен оставить себе. Он знал, что представляет собой жизнь самых знаменитых дарований. Знал об их безумии, их постельных партнерах, о том, с кем им хотелось бы переспать, а также о том, наделены ли они настоящим талантом.

Додж полагал, что обязан успехом в этом непростом деле своей величественной недоступности. Он был спокоен и собран, верил, что без этого не прожить. Он бы с радостью проявлял больше дружелюбия, но в этом слишком нервном мире трудно было дружить. Друзья мгновенно вывели бы его из равновесия. Поэтому он полагался на броню из вежливого молчания. И считал, что важнее всего не идти на поводу у безумного мира. Самый продуктивный способ — это отгородиться от всех невидимым экраном, отсечь от себя беспокойный человеческий фактор.

Охранительная тишина, благодаря которой Додж на голову возвышался над толпой, все же внушала ему иногда дурные предчувствия. Растворяя свою жизненную энергию в пустоте, он одновременно топил собственную непосредственность, обкладывая ее тишиной, точно ватой. Он испытывал неудобство, когда приходилось проявлять показное дружелюбие, и старался обходиться без этого. Однако сознавал, что в душе накапливается некий мусор, и порой занимался самокопанием. Когда же бывал дружелюбным и скромным, то есть самим собой, все тоже выходило как-то не так. Быть самим собой — большое счастье, зато потом приходится испытывать похмелье от саморазоблачения.

Покой, работавший на его престиж, приближал его смерть. День за днем он переставал быть самим собой, скармливая себя по кусочку ненасытной богине — безжизненной сдержанности. Он чувствовал, что смерть настигает его, ибо успех был равносилен отказу от жизни. Он пугался того, что сам взращивал в себе непомерным усилием воли. Однако еще больше его пугало, как бы партнеры по бизнесу не стали эксплуатировать его дружелюбие. Из-за этих соображений он посадил себя под замок, в камеру, став своим собственным стражником.

Мчась с утра пораньше в офис из своего имения в Маунт-Киско, он совершенно не походил на созданный годами образ — эдакую воплощенную непреклонность. А поехал в город, не дожидаясь рассвета, только потому, что не мог спать. Наваждение, не дававшее ему покоя уже несколько месяцев, напоминало лихорадку. Его лихорадило с головы до ног. Болезненные воспоминания о Сиам все чаще посещали его в рабочее время. Она возникала перед глазами в самые неподходящие моменты, даже когда он был страшно занят. Сперва он списывал подобное состояние на регулярный недосып. И стал спать по 8–9 часов кряду. Ему нравилось отходить ко сну все раньше и раньше, и это кончилось тем, что он впервые в жизни стал спать по 10–12 часов. Однако воспоминания о ней преследовали его по-прежнему.

История с Сиам приходила ему на ум всегда неожиданно и так же неожиданно меркла в воображении. Всякий раз вспоминались неприятности, сложности в их отношениях. Все было слишком живо, каждое мгновение перенасыщено эмоциями. Он помнил, как подавлял ее, но одновременно испытывал боль, потому что постоянно ощущал собственную неполноценность. В ней всегда оставалось что-то, чем ему не удавалось завладеть, что никак нельзя было завоевать. Сиам находилась в полной его власти, она действительно была игрушкой в его руках, и он с наслаждением ею пользовался. Она так стремилась к успеху, что не могла сопротивляться его сексуальным домогательствам. Но он никогда не принимал желаемое за действительность.

Додж не мог понять, в чем причина столь внезапного крушения ее карьеры, хотя мог поклясться: Сиам в один миг рассыпалась на мельчайшие кусочки и уже никогда не встанет на ноги. Скуля, она уползла в свое родное гнездышко — провинциальный городишко.

И вот теперь, побывав всего несколько месяцев в руках Зигги Мотли, она вернулась в клубы-подвалы и опять набирает очки!

С этого и началась нервная лихорадка Доджа. Где она черпает силу? Это какое-то наваждение! В нем укреплялось подозрение, что она никогда не отдавалась ему целиком. А ведь он не мог позволить, чтобы хоть одна женщина оставила его с носом.

Когда Мотли как бы между делом позвонил ему с предложением приобрести контракт Сиам, его подозрения усилились. Он не продаст ее, раз она остается потенциальной золотой жилой. Поняв, что Сиам отказывается работать на него, он сплавил ее Мотли. Она так и не узнала, что их давний контракт по-прежнему остается в силе.

Додж не заметил, как солнечный луч упал на северную часть его террасы. Он считал угловой кабинет своей гостиной и гордился им. Его радовала мебель от лучших современных американских дизайнеров. Помещение словно притягивало свет. Додж сам проследил, чтобы ничто здесь не отражало света, а только впитывало его, как это делали древесина дуба и мягкий серый ковер. Дневной свет растекался по просторному кабинету, и яркие картины на стенах только способствовали эффекту.

Сидя за длинным столом и упиваясь своей элегантной обстановкой, Додж в третий раз за утро как бы невзначай запустил руку во внутренний карман своего шерстяного английского пиджака и вытащил толстый бумажник. Наслаждаясь неярким светом, проникающим сзади через горизонтальные жалюзи, он раскрыл бумажник и нащупал кармашек позади отрывного блокнота. Он испытал унижение оттого, что делал это в третий раз, и поджал губы, словно был застигнут за неприличным занятием.

В кармашке лежала фотография голой Сиам. Взяв с заваленного бумагами стола очки в черепаховой оправе, он аккуратно надел их, словно собирался читать предсказание собственной судьбы. Он смотрел на глянцевую цветную фотографию с расставившей ноги Сиам, но ничего не видел. Словно ослеп. Но это была странная слепота: ему очень хотелось, чтобы ее изображение снова обрело для него эротический смысл и перестало служить пыткой для воображения.

Он знал ее умоляющей, податливой, голодной. Он познакомился с нею задолго до того, как Зигги стал возвращать ее к жизни в роли многообещающей секс-бомбы. Сиам не представляла для него загадки. Так, пустое место. Но, не признавая за ней загадочности, он еще больше тревожился из-за того, что не смог в свое время разглядеть какие-то потаенные ее сильные стороны. Он воспринимал это как насмешку. Неужели это хорошо продуманный ход, неужели Сиам — жадная до славы, но невинная, нуждающаяся в его поддержке — обыграла его?

Он внутренне похолодел при мысли о ее торжестве. Пока он получал удовольствие, наслаждаясь ее покорностью, она в глубине души насмехалась над ним. Эта мысль была для него нестерпимо унизительной. Как бизнесмен он не мог не восторгаться ее расчетливостью. Выходит, она хитроумно эксплуатировала его, пока он разыгрывал из себя ее хозяина! Доджа передернуло от столь подлого предательства. Он не позволил бы ей улизнуть от него, не окажись она такой скрытной.

Солнце забралось уже так высоко, что туман в парке рассеялся, взору открылась листва. Покосившись напоследок на фотографию Сиам, он аккуратно убрал ее в кармашек и нажал кнопку на коммутаторе.

— Почему мы не можем дозвониться до Зигги Мотли?

— Мистер Мотли не отвечает на звонки.

— Вы сказали ему, кто звонит?

— Я сказала его секретарю, что вы перезвоните. Она записала ваше имя.

— Записала мое имя? — Додж был оскорблен. Зигги задрал нос! — Перезвоните еще раз. Я жду.

Додж слушал щелчки на линии.

— Контора Зигги Мотли, — произнес кислый голос.

— Дайте мне Зигги, — приказал Додж.

— Сожалею, мистер Додж. — Секретарша не собиралась сдаваться. — Сегодня утром он велел его не беспокоить.

— Скажите, что я звоню.

— Он велел не беспокоить его звонками. Мне очень жаль, мистер Додж.

— Кто у него?

— Мне не разрешено это разглашать.

Додж перешел на вкрадчивый тон.

— Вы всегда можете рассчитывать на мою помощь.

— Я никогда раньше его не видела.

— Каков он из себя, Джинни?

— Незнакомый мужчина. Я его первый раз вижу.

— Как это может быть, чтобы первый раз?

— Так оно и есть. Прошу вас, мистер Додж, не расспрашивайте меня больше. Я перезвоню вам, как только он освободится.

Негодник Мотли!

— Вызовите Монка! — распорядился Додж.

— Желаете просмотреть утреннюю почту? Ваша дверь была заперта, поэтому я не стала вас беспокоить. Там около полусотни писем.

— Сколько из них личных?

— Ни одного.

— Ознакомлюсь во второй половине дня.

Додж пересек выстеленный ковром кабинет и отпер дверь. Вернувшись в кресло на колесиках с высокой спинкой, он открыл дверцу в стене под подоконником. За дверцей находился холодильник с водкой, кубиками льда и плитками миндального шоколада в специальных обертках, предотвращающих замерзание. Взяв одну плитку, Додж захлопнул дверцу холодильника. Он разворачивал шоколад особым образом: сначала выдавливал плитку из внешней обертки, потом разворачивал фольгу, после чего тщательно заворачивал пустые бумажки, чтобы создавалось впечатление, что шоколадка на месте. Он подбросил поддельную плитку на ладони, радуясь, что не утратил столь полезного навыка.

— Вам звонит мистер Мотли, — раздался в коммутаторе голос секретарши.

— Соедините. — Только сказав это, он принялся читать завалившие его стол письма, требующие ответа.

— Хэлло, Стью, — прокаркал приветливый голос.

— Мне казалось, мы с тобой договорились, что администратором на время гастролей Сиам будет Монк. — Голос Доджа звучал ровно; говоря, он просматривал письма и откладывал их в сторону.

— Он для этого не годится. — Казалось, Мотли не говорит, а дует в игрушечную дудочку.

— Непонятно, почему. Ведь он — лучший администратор. Ты с этим согласен?

— Согласен. — Ни о каком согласии, судя по тону Мотли, не могло быть даже речи. — Но в данном случае он не годится. С Сиам нужно особое обращение, — он откашлялся, — как тебе известно. К тому же Монк слишком дорого стоит.

В кабинет Доджа вошел высокий красивый брюнет с богатырским разлетом плеч. Он остановился на почтительном расстоянии от стола Доджа, не смея опуститься в одно из сияющих хромированными ручками черных кожаных кресел. Судя по встревоженному выражению его лица, он понимал все значение происходящего телефонного разговора. Будучи красивым мужчиной, он любил напускать на себя озабоченный вид, это маскировало отсутствие мыслительного процесса.

— В каком смысле Монк дорог?

Разговор велся по громкой связи, поэтому Монк слышал каждое слово.

— Я получаю только десять процентов от ее заработков, — напомнил Мотли Доджу. — А по твоему с ней контракту тебе идет пятьдесят.

— Дорси приобрел Синатру за пятьдесят процентов, и Фрэнк не возражал.

— Так пишут в газетах, — сказал Мотли.

— Зигги, — напирал Додж-джентльмен, — ты имеешь десять процентов плюс один процент с ее первого миллиона.

Мотли несколько изменил тон, что свидетельствовало, что он относится к этому по-другому.

— Ты имеешь пятьдесят процентов, я — десять и еще один. Она остается всего с тридцатью девятью процентами, Стью. — Он осекся, словно налетел на каменную стену. Когда он заговорил снова, его голос зазвучал с удвоенной силой: — А ведь талант-то принадлежит ей. Тридцать девять процентов за настоящий талант? Ей же еще приходится самой платить налоги.

— Эту работу должен делать Монк, — отрезал Додж. — Хватит юлить. Она по-прежнему принадлежит мне.

— Если она принадлежит тебе, Додж, детка, — медленно проговорил Мотли, — то заставь ее работать на тебя.

— Что я слышу? — Додж перешел к обороне.

— Факты. Если тебе не нравится, как я ее раскручиваю, найми другого толкача. Мои десять процентов и твои пятьдесят — разные величины, тем более что я все делаю собственным горбом.

— Мне нравится, как ты работаешь, Зигги. У тебя редкий нюх, никто, кроме тебя, не сумел бы так ее раскрутить. Ты превращаешь ее в лакомый кусочек. Это любому ясно. Но я прошу тебя взять Монка ее администратором. Это слишком ответственные гастроли, чтобы поручить их неспециалисту.

— Нет, даже если ты будешь платить Монку из своих пятидесяти процентов, чего, конечно, никогда не произойдет.

— Зигги, ты знаешь, что я веду речь не о деньгах.

— Понимаю, ты все еще по ней сохнешь.

Додж пропустил бестактность мимо ушей.

— Разве я не щедр, когда речь идет о других?

— Вообще-то тебя не назовешь слишком щедрым, Стью. Ты — скорее Санта-Клаус, наживший грыжу и бросивший мешок с подарками. Некоторые твои контракты удивили бы даже прожженных мафиози.

— Я не могу отрезать ей ни кусочка от моей половины.

— Да, очевидно, ты подбираешься к ее тридцати девяти процентам.

— Я должен нажиться на этой стерве. Пятьдесят процентов, вплоть до одной десятой, — мои. Это дело чести.

— О, ты так честен и благороден, Стью, — Саркастически проговорил Зигги, — что из тебя вышел бы хороший торговец подержанными автомобилями. Ну, что тебе еще нужно от женщины после того, как ты вдоволь натрахался с нею и отобрал больше половины ее заработков?

Тон Доджа стал тверже.

— Я рад, что ты организовал ей удачные выступления в городских подвальчиках. Она опять на виду. Мне понравилось, как ты обставил все в этом заведении в Виллидж, где она дает сегодня последний концерт. Но моя задача — защищать крупное вложение средств. Для этого необходимо турне. — Он говорил рассудительно, полагая, что удар ниже пояса, только что нанесенный ему Зигги, свидетельствует, что тот готов сдаться, иначе не отважился бы на такую наглость.

— Стью, — медленно проговорил Мотли, — я только что сам нанял ей администратора на время гастролей.

— Кто он? — спросил пораженный Додж.

— Имя называть бесполезно — ты все равно с ним не знаком.

— Кого он представляет?

— Компанию по сбыту мороженого.

— Не понял…

— На пляже в Кони-Айленд.

— Ты свихнулся, Зигги? Кого ты там раскопал?

— Некоторые его коллеги получают лицензии на свою деятельность, но мой избранник работал сам по себе. У него не было лицензии. Поэтому его донимала полиция.

— Зигги, если ты морочишь мне голову, я тебе ноги поотрываю! — Додж в изнеможении покосился на Монка. Тот выглядел сейчас бледным, изумленным, хотя и моложавым. Предательство Мотли словно лишило его сил. Такое с ним бывало только в ранней молодости. — Он нанял торговца мороженым!

— С кем это ты там болтаешь в своем кабинетике — с картинками, от одного взгляда на которые можно обделаться?

— Тут у меня Монк. Слушай, Зигги, либо ты совершено выжил из ума, либо он полный придурок, который не понимает, во что ты его…

— Он мой родственник, дальний при этом. Я помогаю ему расстаться с преступным миром — такой образ жизни не по нему. — Объяснив свой выбор чистой благотворительностью, Мотли поднес спичку к бочке с бензином.

— Какой ей будет от него толк, если он не знает, что такое гастроли?

— Он спасет ее, — решительно ответил Мотли. — Ты знаешь Сиам: в турне ей нужен настоящий мужчина. Сдается мне, что Барни как раз годится на эту роль.

— Какой еще Барни? Растяпа, не способный прилично зарабатывать в наш век изобилия? — Додж произнес эти помпезные слова, точно строчку из национального гимна. — Небось только и умеет, что бегать по пляжу от фараонов? Что у него за достоинства? Только не толкуй мне про величайшее в мире мужское приспособление.

— Сиам не может не оценить по-настоящему честного человека.

— И это говорит Зигги Мотли? Ты что, выслуживаешься перед этой крикливой, заносчивой стервой? Это ей-то нужен хороший человек? Этой практичной, узколобой, вредной, несносной шлюхе? Это она-то готова раскрыть объятия честному человеку?

— Твой подход дал осечку, Стью, — ласково сказал Мотли. — Твои ставленники во время турне ярко горят, но быстро прогорают. А в турне нужен долгий ровный огонь. Использовать ее как сексуальный объект может любой, а ей нужно личное внимание.

— Да ты знаешь, почему она провалилась в первый раз? — не вытерпел Додж. — Потому что оскандалилась! Повсюду, где она выступала, ее сгоняли со сцены. Вся моя контора не смогла поставить ее на ноги. Одна неделя выступлений — и у нее начинается истерика, галлюцинации, экзема. Она не только пила, но еще принимала наркотики и не мылась. Ты знаешь, какова она на гастролях? Ее даже не заставишь переодеться! Один голодранец, будь он хоть фокусником, ничего с ней не сделает. Оскандалившись, она впадает в депрессию, опускает руки, валится с ног. Она становилась все хуже и хуже, пока не довела нас всех до белого каления.

— Вот я и говорю, Стью: ты приставил к ней своих проныр, которые вконец ее задергали, и получился полный провал. Значит, будет не вредно испробовать мой подход. Пока!

— Да ты сбрендил, Зигги! — Раздались короткие гудки. Додж посмотрел на Монка. — Ты все слышал? У Зигги поехала крыша.

— Может, Зигги приберегает ее для себя?

— Ну и чего он добьется? — Нелепость этого предположения вывела Доджа из себя. — Я плачу ему те же самые десять процентов, какие он брал бы с нее, если бы первым ее раскопал. — Додж вспомнил про шоколадку в руке и поднял ладонь. Он так разгорячился при споре с Зигги, что шоколад растаял и прилип к руке. — Ты созвонился со своими приятелями?

Монк печально покачал головой.

— Зигги не выходил на больших тузов. Ни один известный антрепренер не увольнялся из крупных агентств. Там каждый на счету.

— Значит, этот мерзавец сказал мне правду? Джинни утверждает, что никогда раньше не видела его посетителя, а уж наша вешалка всех повидала.

Додж задумался. Он был озадачен. Чтобы прийти в себя, стал неторопливо откусывать нерастаявшие края от шоколадной плитки.

Монк стоял рядом, не мешая Доджу жевать и мыслить. Примерно два процента мозга оставались у мыслителя незанятыми, что позволяло ему читать письма и наскоро ставить резолюции. Расправившись с накопившейся корреспонденцией, он воспрянул духом. Наведенный на столе порядок помог прочистить мозги.

— На сегодня я тебя отпускаю, — сказал он Монку. — Ступай в парикмахерскую — ту, что подороже, на Ист-Сайде, где берут по десять долларов за стрижку и надевают тебе на голову сеточку, как бабе. Пускай тамошние педики поколдуют над твоей прической. Мы вычтем эту сумму из налогов. Тебе надо выглядеть красавчиком, чтобы пленить важную клиентку. Чтобы все было, как полагается: загар, маникюр. Пускай побрызгают тебя какой-нибудь дрянью. Улавливаешь мысль?

— Стараюсь.

— Вечером напялишь тесный костюмчик и пойдешь в… — Он сверился с блокнотом. — В «Виллидж Грин». Это на Бликер-стрит, в Гринвич-Виллидж. Если заметишь там меня, мы не знакомы.

— Понял.

— Если Сиам догадается, что ты мой человек, тебе крышка.

— Понял.

— После выступления поспеши за кулисы и представься ей новым личным антрепренером. — Додж продолжал сосать шоколадку. — Соври, что тебя прислал Зигги.

— Но это не так.

— Неважно. Достаточно одного взгляда на тебя — и этому родственничку Зигги выйдет полная отставка. Где там с тобой тягаться какому-то мороженщику? Особенно если ты наплетешь ей про свои знакомства в разных местах по маршруту гастролей. А ты ведь знаком с любой сволочью. Главное, не стесняйся. Знакомые, старые должники, друзья, деловые партнеры, все диск-жокеи — твои в доску. Сыпь именами. Она — практичная стерва, обязательно купится. Зигги мы скрутим в бараний рог. Мне надо держать ее в поле зрения. Ведь он не знает, каким провалом кончилось ее последнее турне. Она всех втоптала в грязь. В общем, — неожиданно прервал наставления Додж, — приступай. Когда добьешься успеха, позвони мне. В любое время. И помни… — Его взгляд стал суров. — Руки не распускать!

— Я понял.

Монк вышел. Додж приказал девушке на коммутаторе:

— Закажите мне дальний столик на сегодняшнее последнее шоу в «Виллидж Грин». Кстати, теперь я готов отвечать на звонки.

Додж обтер перемазанные шоколадом ладони и откинулся в кресле. Собственная решительность стала для него своеобразным допингом. Теперь, когда Сиам снова вышла на сцену, в воздухе повеяло духом борьбы. В ней и впрямь была изюминка: ради того, чтобы ее завоевать, все готовы расшибиться в лепешку. Он громко хлопнул в ладоши, вскочил, нажал кнопку и крикнул:

— Отменить все звонки! Я иду обедать.

— Хорошо.

— Можете забрать почту. Ответьте на письма с моими пометками. Разошлите фотокопии контрактов юристам.

— Хорошо.

Додж задумчиво прошелся из угла в угол кабинета и вернулся к столу. При этом он подергивал себя за нижнюю губу. Прогулка по кабинету продолжалась, но более медленным шагом; он все глубже погружался в себя. Эмоции улеглись, уступив место раздумьям. Он пришел в хорошее расположение духа, как вдруг его пронзила страшная мысль.

Почему, спросил он себя, Гамлет принимает от коварного отчима жемчужину, плавающую в отравленном вине? Преподнося Гамлету сей щедрый дар, король собирается подтолкнуть Гамлета к самоубийству. Вот оно — хорошо знакомое Гамлету двуличие. Всеобщее зло, невозможность довериться даже самым близким, бесконечные утраты — цена, которую заплатил Гамлет за познание окружающего его мира. Тогда почему, зная все это, Гамлет столь легко позволил себя обмануть ненавистному отчиму? Потому, поспешил ответить самому себе Додж, удивляясь посетившему его откровению, что мы не в состоянии смириться с низостью, с двуличием зла. Мы не желаем знать, какими средствами борется против нас зло. Вот она, ловушка!

Додж внутренне похолодел, в голове запульсировала одна-единственная, пугающая своей откровенностью мысль. Он почувствовал, что снова становится самим собой, более того, обретает свою лучшую форму. Никакое другое ощущение не могло так поднять ему настроение, как это.

Уже много месяцев он не покидал офис в таком приподнятом настроении. Додж торжествовал. Он будет отомщен за неверность Сиам Майами. Но в своей мести проявит снисходительность. И только с одним он не мог смириться: у него, теперешнего, постоянно возникали в голове мысли о Сиам, заставляли чувствовать себя маньяком, не отвечающим за свои действия. Но он предвидел, скоро все снова станет на прежние места — он опять будет владеть собой в полной мере и потому окажется непобедимым.

Глава 3

Лавируя в хорошо одетой бродвейской толпе, под огромными рекламными панно — подмигивающими, мерцающими, пускающими дым, обещающими все удовольствия мира, — Барни не мог отделаться от ощущения, что весь этот респектабельный люд происходит из одного с ним гетто. Самое трудное для жителя гетто — вырваться на волю. Оказавшись за стенами убогого жилища, где ты вырос, нельзя не проникнуться ненавистью к несправедливости, которая тебя окружала. А борясь со всеми несправедливостями мира, в жизни не преуспеешь.

Он слышал, что американцам невдомек, кто они такие. Они не умеют распознавать в ближнем родство с ними. Барни считал это хорошим свойством характера, оно обеспечивало человеку моральное здоровье. По крайней мере они знают, что человек напротив — не то же самое, что мы или они. Память предохраняет нас от участи трупа.

После вчерашней пробежки по песку он был полон решимости согласиться на любую работу, которую предложит ему Зигги Мотли. Ему надоела такая заячья жизнь. Он видел в ней все меньше свободы. Ведь уже не мог делать то, что ему вздумается. Действуя, как свободный человек, он постоянно наталкивался на помехи в лице стражников, насаждающих среди людей несвободу. Он все время удивлялся, как это так получается: в стране с величайшим валовым национальным продуктом, чего не знает мировая история, так мало народу занимается любимым делом.

Работать на Мотли, думается, не так уж плохо. Вся их семья обычно восхищалась им. Он являл собой полную противоположность стандартному гению шоу-бизнеса. Дядя Молтед хвалил Мотли за его минимальный идеализм. Мотли был знаком с миром, с которым всегда хотелось познакомиться Барни. Мотли приобрел богатый уличный опыт, превзошел себя и проник в сердцевину жизни. Он напоминал самый точный компас, и Барни понимал, что это нечто такое, к чему он пока что не имел доступа.

Отворяя скрипучую деревянную дверь в узкий обшарпанный вестибюль старого офисного здания на одной из 50-х улиц вблизи Бродвея, где размещалась контора Мотли, Барни сразу понял, что попал туда, куда надо. Худенькие, но при этом поразительно фигуристые женщины поджидали на площадке лязгающую кабину лифта. Их живости не портила даже стандартная косметика. От запаха их духов кружилась голова. На это не мог не отреагировать любой мужчина, от последнего забулдыги до возвышенного Ромео. В таком гриме и женщины преклонного возраста выглядели бы хоть куда. Они были по-настоящему сексуальны, потому что не сомневались в своей привлекательности. Их взгляды заставляли держаться от них на расстоянии. У не столь соблазнительных женщин подобный взгляд казался бы игрой, но здесь все было по-настоящему.

Кроме красоток в вестибюле кишмя кишели мелкие агенты, толкачи талантов и представители компаний звукозаписи без постоянного адреса. В здании работал всего один лифт, из чего Барни заключил, что, томясь в ожидании, сумеет поглазеть на сливки шоу-бизнеса. Он быстро подметил, что мужчины в вестибюле отличаются неординарной наружностью и никак не могут быть отнесены к жуликам или неудачникам. Эти свежевыбритые субъекты не стали бы понапрасну торчать здесь целый час и тратить время, выделяемое на ленч. Голод и низкое общественное положение придавали им энергии.

Стойло железной двери распахнуться, как вся толпа затиснулась в маленькую кабину. В ней очень много места занимал лифтер со своим табуретом. Барни оказался в окружении ладных бабенок. Впрочем, соприкосновения тел не происходило. В спертом воздухе витал соблазн, но ему никто не поддавался. Сдержанность одного передавалась другому, поэтому эксцессов не происходило, хотя в головах мужчин, по-видимому, бродили самые грешные мысли. В их взглядах читалось смущенное вожделение. Они восхищались спутницами на расстоянии, пускай последнее и составляло всего несколько дюймов. Своего этажа Барни достиг с приятной мыслью, что лифты представляют собой наивысшую форму цивилизации.


Зигги Мотли недавно перебрался в это старое запущенное здание неподалеку от Бродвея, поскольку его не привлекал больше «Брилл-Билдинг». Там у него был слишком просторный офис, там слишком сильно топили, но стоило открыть окно — и закладывало уши от бродвейского шума, а от сквозняка начинали ныть почки. Он устал от длительного хождения по коридорам «Брилл», прежде чем попасть в родной офис. Его утомило также ежеутреннее созерцание поддельного греческого храма на крыше кинотеатра «Риволи». Это зрелище наводило его на неуместные размышления о более праведной жизни на солнечном средиземноморском побережье. Мечты о лучшей жизни вообще тревожили его воображение. Солнце отражалось от белого фасада храма и подсказывало, что он не удовлетворен жизнью. Со временем он понял: сей кукольный храм водружен на крыше как символ того, что на самом деле средиземноморский рай заключен в темной утробе кинотеатра. Беда в том и состоит, что вольную жизнь вечно губит чье-нибудь нечестивое воображение.

В более молодом возрасте Зигги наслаждался атмосферой в «Брилл». По коридорам здания сновали певцы и композиторы; заглядывая в дверь, они просили разрешения оставить на время свои пленки. Теперь даже зрелые композиторы трудились для телерекламы. Телереклама оставалась последним прибежищем традиционной поп-музыки, хотя и туда проникал рок. Знакомые Мотли молодые люди переметнулись в более комфортабельный Ист-Сайд, где тупели, занимаясь все той же рекламой.

Прежде чем перебраться в офис попроще, Мотли пришлось избавляться от склада всевозможных записей — их тут были горы высотой в 6–7 футов. В том, что буквально каждый претендент желает сделать пробную запись, Мотли усматривал закат Америки. Потом все эти люди одумываются и становятся преподавателями, адвокатами, врачами, священниками, носильщиками, коммивояжерами.

Теперь офис Мотли представлял собой всего лишь одну узкую комнату окнами на юг. Отсюда ему были видны часы на «Парамаунт-Билдинг», благодаря чему он не справлялся о времени у секретарши. Сущий бальзам для души: чем реже он обращался с вопросами к секретарше, тем меньше ощущал себя ее должником. Джинджер работала с ним вот уже 15 лет. Все, что он теперь мог ей сказать, это «Доброе утро» и «Идите домой, если вам нездоровится». Перегородка из дымчатого стекла делила комнату на две части. Красные пластмассовые кресла для посетителей Мотли держал в углу секретарского отсека, так как любил простор.

При появлении "Барни Джинджер извлекла одно такое кресло из пирамиды и пригласила его в кабинет босса. Там она поставила кресло и закрыла дверь, что нисколько не препятствовало проникновению туда стука пишущей машинки.

Мотли одобрительно оглядел Барни — крепкого, заросшего молодого человека в старом курортном костюме с отчаянно короткими рукавами. Вскоре после начала беседы пишущая машинка смолкла. Мотли навострил уши с загадочным выражением на физиономии. Секретарша накручивала телефонный диск. По выражению физиономии Мотли Барни понял, для того не составляет тайны, куда она звонит.

— Никаких личных звонков! — крикнул он через перегородку.

— Это не личное. Я звоню матери, — отозвалась Джинджер.

— Почему-то вы общаетесь с матушкой только по моему телефону.

— Если она сегодня проспит, то по вашей вине. — Выставить его в чем-то виноватым — беспроигрышный ход.

— Звоните матери, — уступил он, — но чтоб тихо! Мы с Барни не желаем слушать, сколько сегодня утром стоят трусы в универмаге «Мейси».

Мотли угостил гостя дорогой сигарой, которая сгорала сама по себе и превращалась во внушительное количество пепла.

— Я рад, что ты пришел. — Мотли одобрительно осклабился, и Барни почувствовал себя значительной персоной.

Из-за стены доносились звуки пианино — аккомпанемент на уроке танцев. В офисе Мотли, с доносящимся городским шумом снаружи и звуковой какофонией внутри, Барни чувствовал себя так, словно не покидал тротуара.

— Я уже говорил тебе по телефону, — начал Мотли, протягивая ему через стол толстенную кухонную спичку, — что твоей главной задачей будет заботиться о счастье Сиам во время турне. Это значит не просто не давать ей реветь, но и не путаться у нее под ногами. Затем… — Он опустил морщинистые веки, отчего стал похож на комический персонаж. — Твоя обязанность — заставить ее вовремя выступать. Если ей сейчас не повезет с помощником, ей крышка. Если повезет, то дальше она не сможет без тебя дышать.

Мотли открыл ящик стола, вытащил большой конверт и запустил в него руку.

Барни был убежден, что по части знания людских характеров дядю Молтеда можно считать ясновидящим. О Мотли дядя Молтед отзывался с уважением, граничащим с ужасом перед его умением раскручивать таланты. Мотли покровительствовал целой плеяде поп-певцов, одному популярному свадебному баритону, слушая который, полупьяные гости воображали, что находятся в опере; комику, изрыгавшему исключительно грязные шуточки; известному оперному певцу, перебивавшемуся с хлеба на воду из-за своего неумения выступать в барах; оркестру под управлением знаменитого дирижера; труппе прыгунов; нескольким гостиничным халтурщикам и исполнителю, выступавшему исключительно в маске. По словам дяди Молтеда, Мотли представлял самого себя, а не крупное агентство, но на протяжении многих лет добивался успеха. У Мотли был нюх на дарования, никогда его не подводивший.

Мотли вынул из конверта кипу бумажек.

— Здесь сотня фотографий Сиам. Половина из них — лицо, другая половина — ноги. Они стоят денег, так что раздавай их с умом. Три сотни биографий. Обрати внимание, я сделал ее девятнадцатилетней. Смысл в том, чтобы ей не надо было голосовать. Если какой-нибудь кретин спросит, за кого она голосует, отвечай, что за мужчин. Одна острота может наделать такого шума, о котором не мечтала и дюжина головастых Аристотелей. Когда интервью берут женщины, пускайся в психологию. Она поет грустные блюзы, потому что ее бросил дружок, когда она была еще гадким утенком, девочкой-подростком. Даже сейчас, превратившись из гадкого утенка в прекрасную женщину-лебедя, она помнит старую обиду. Помнит, как ее отвергли, как пренебрегли ее любовью. Она поет, чтобы помочь зарубцеваться старой ране. Понял? Неси чушь и, главное, не останавливайся.

Барни кивнул, хотя в ответ на подобную ерунду следовало бы отрицательно помотать головой.

Мотли потер подбородок, как делают многие мужчины, чтобы собраться с духом.

— Загляни в ее биографию. Там есть одна постоянная величина — ее размеры. Они не подлежат изменению: 36-24-34. — Он погрозил Барни пальцем. — Если она в турне распухнет от нервного обжорства и сладостей, заставь ее носить корсет, даже если тебе придется самому запихивать ее в этот станок. Я серьезно!

Последние два слова были произнесены самым безапелляционным тоном. На это, видимо, полагалось отреагировать, поэтому Барни промямлил:

— Заметано.

Зигги вытащил из-под стола кожаный дорожный чемоданчик.

— Это твоя аптечка первой помощи. — Он щелкнул двумя позолоченными замками и откинул крышку. Показалась ядовито-желтая замшевая подкладка. Мотли продемонстрировал Барни два непонятных Цилиндра в блестящей розовой фольге. — Это корсет на случай, если она начнет толстеть. — Он надул щеки. — Пусть клянется, что сядет на диету, не верь! — Он указал подбородком на третий цилиндр, большего диаметра. — Дополнительный, на случай ожирения.

Из кармашка был извлечен набор визитных карточек. Он подал Барни первую.

— Преподаватель по вокалу. Вообще-то творческие проблемы не должны тебя волновать, потому что на гастролях Сиам будет не до уроков. — Он перевернул вторую карточку. — Аранжировщик. Позвони ему, если возникнут проблемы с нотами. — На третьей карточке красовался готический шрифт. — Мадам Таня, костюмер. Можешь звонить ей днем и ночью, если платья потеряются, их украдут или если Сиам осточертеют ее тряпки и ей для поднятия духа понадобится новое платьице. Всего одна обновка — это все, что она может себе позволить.

Зигги сгреб огромной ладонью три пузырька с неяркими таблетками.

— Позаботься, чтобы она принимала витамины. Витамин А, потому что она не пьет молока. Витамин С, потому что она не ест овощей. Комплекс витамина В, чтобы обеспечить работу кишечника. Он у нее ни к черту.

Зигги обещал платить ему 175 долларов в неделю плюс по десятке в сутки на расходы, не включая туда переездов. Работать следовало семь дней в неделю, но деньги того стоили. Он научится относиться ко всему этому серьезно, раз ему посулили такую неплохую оплату.

Мотли не обратил внимания на то, что Барни отвлекся. В его руке появился четвертый по счету пузырек, и он продолжил:

— Каждое утро, не обращая внимания на ее вид, начинай с вопроса: «Ты сегодня ходила по-большому?» Если она заворчит, добавь «Сиам, дорогая» или «мисс Майами».

— А если она не ответит? — Барни заглянул в спокойные глаза старшего наставника.

— Тебя не подбивают на беспардонность, — заверил его Зигги. — Просто испражняться — это важнее, чем заниматься сексом. Что с того, что это занятие не попадает в газетные заголовки? Многие женщины живут долго и плодотворно, не имея дела с мужчинами, но покажи мне хотя бы одну, которая выжила, не посещая туалета. Вот это, — он потряс пузырек с густой жидкостью, — ты будешь давать ей в случае запора. И раз в неделю — в случае необходимости — будешь ставить ей клизму.

— Не буду! — не выдержал Барни, но его прервали:

— Полегче! Не хочешь сам, найми медсестру. Налогом это не облагается. — Барни была предъявлена четвертая визитная карточка. — Это ее костоправ, доктор Киршвоссер, заправила медицинского страхового общества. Звони ему в любое время дня и ночи, если она сляжет. Пускай ее хворь, по-твоему, не стоит выеденного яйца, все равно звони. Сиам обожает глотать лекарства. Это ее успокаивает. А врач обожает выписывать рецепты, потому что хочет выглядеть профессионалом. Только и глядит, чтобы увеличить счет, на то и страховка.

— Похоже, она злоупотребляет таблетками.

— Твое какое дело? Если она начнет откровенничать, не вздумай ошибиться и преувеличить ее терзания: ей всего-то и надо, что еда из китайского ресторана да кинофильм. Если приступ слезливости не проходит сам собой, — Мотли перевернул последнюю карточку, — то обратись к ее психоаналитику. Ему тоже можно звонить в любое время суток. При необходимости он успокоит ее на расстоянии. Не забудь напомнить телефонной компании прислать счет. Звонок тоже не облагается налогом. Если он наврет, что должен прилететь для личной консультации, не разрешай. Психиатр Валентино — большой жулик с фантазиями.

Мотли загнул угол карточки.

— Она терпеть не может принимать ванну. Ничего страшного. — Он предостерегающе поднял мясистую лапу. — Запах пота для секс-символа только кстати. Первобытный животный запашок — что может быть лучше? Но иногда ты невольно окажешься слишком близко к ней, когда она раздевается. Без одежды от ее смачного тела начинает разить далеко не лучшим образом. Я не преувеличиваю. Валентино, — ему явно не доставляло удовольствия лишний раз вспоминать психиатра, — говорит, что в ее нежелании мыться проявляется жажда смерти. Самоуничтожение и все такое. — Мотли пожал одним плечом. — Попробуй переспорь этих умников. Они нынче все равно что новая политическая партия.

— Я думал, выводы психоаналитика всегда строго конфиденциальны, — заметил Барни.

— Хороший вопрос, — одобрил Мотли. — Психоанализ — конфиденциальнейшее дело, секретнее не придумаешь. Но откуда взяться строгости на практике? Аналитику нужна машинистка, так?

— Вроде, — буркнул Барни, не желая с ходу соглашаться.

— Не вроде, а так и есть.

— Ладно, так.

— Значит, машинистка — вот тебе первый свидетель. Дальше — секретарь, ведающий историями болезни. Это два. Ему звонят коллеги по поводу его старых пациентов. У тех свои машинистки и секретари. Долго ли проработает конкретная машинистка? Того и гляди, выскочит замуж или найдет другое место. Всего за несколько лет целая армия людей оказывается посвящена в самые интимные мысли пациентки. А то, что известно машинистке, может стать известно и мне.

Барни ничего не ответил — просто велико было его изумление.

— По-твоему, я глупее какой-то машинистки? — насупился Мотли.

— Нет, — через силу признал тот.

— Тогда почему у тебя вытянулось лицо?

— Неужели все эти вторжения в личную жизнь не сводят ее с ума?

— Нет. — Мотли отмел вопрос и дружески улыбнулся. — Сиам — настоящая профессионалка. Она понимает значение рекламы. Вдруг психоанализ поможет рождению толковой журнальной статейки или газетного репортажа? Если повезет, то тайная мечта или очередной комплекс, выявленные при погружении в сон, сделают ее героиней прессы. Ночной кошмар, от которого бросает в холодный пот, может стать сюжетом броской рекламы, а от рекламы один шаг до хорошего контракта в кино. Мой агент по печати опишет ее эмоциональную травму и запустит ее по проводам уже через несколько часов после ее встречи с Валентино.

— Тебе никогда не приходило в голову, что многие ее беды — следствие выставленной на обозрение жизни в прозрачном аквариуме?

— Ей самой этого хочется, — заверил Мотли с гримасой. — Ты еще не знаешь, что такое женское честолюбие. Наверное, я открываю тебе глаза?

— Да.

— Сомневаюсь, — сказал Мотли без всякого сарказма. — Ты полон колебаний. Но я хочу как можно подробнее познакомить тебя со всей ситуацией, чтобы ты, оказавшись под колоссальным давлением, продержался хотя бы несколько недель, вместо того чтобы сразу сдаться.

Барни улыбнулся. Ему не хотелось проявлять излишнего рвения, поэтому он спокойно внимал предупреждениям Мотли, на самом деле все эти опасности нисколько его не пугали. Барни ощущал прилив энергии, ведь он получил хорошо оплачиваемую работу. Благодаря этой работе он заживет новой жизнью. Предстоящую возню с певицей он воспринимал как чистой воды развлечение. Он бы согласился заниматься этим бесплатно. Болтаться по клубам, знакомиться со знаменитостями… Возможно, во время гастролей возникнут трудности, но это ничего не значило. Всю жизнь он был здоровым телесно и душевно человеком, но при этом растрачивал себя, занимаясь скучными и мелкими делишками. Новое дело вселяло в него бодрость. Предостережения Мотли его не страшили. Может быть, он разок-другой выйдет из себя. У него было достаточно терпения, чтобы не слишком его экономить. На пути к успеху цель оправдывает средства.

— Сегодня, в клубе в Гринвич-Виллидж ты сам увидишь, что для ее стиля подвал слишком тесен. Посетители мгновенно заводятся от одного ее вида, не говоря уж об исполнении. Не каждый сам по себе, а все в едином порыве. И все вместе испытывают замешательство. Такая вот тонкость.

— Это ты и называешь ее недостатками?

— Совершенно верно. — Барни нравился Мотли тем, что все схватывал на лету. — У Сиам огромный потенциал, но ей нужно побольше опыта, ее талант надо оттачивать. Загадочность на примитивном уровне, глаза как в порнофильме. Получается любопытный диапазон — от сливок до раскаленных углей. Да, еще теплая улыбка. Ее главный недостаток — слишком интимный контакт со слушателем, но это и ее большое достоинство. — Мотли удовлетворенно хмыкнул.

— Ты говорил, что на то существуют репетиторы, — удивленно проговорил Барни.

— Совершенно верно. Но репетиторы уже сделали все, что могли. Дальше ей надо набираться опыта.

— В таком случае, я не вижу больших проблем.

— С таким оптимизмом ты бы не разглядел даже табло на хьюстонском стадионе. — Мотли вооружился еще одним документом. — Вот это — шпаргалка для интервью. Она знает ответы на эти вопросы. Если их не зададут репортеры или диск-жокеи, задай их ей сам, чтобы она научилась отвечать с блеском. Увидишь, она умная девчонка. Но в ней многовато непристойности. Она мыслит газетными заголовками. Теперь слушай. — Он помолчал, чтобы подчеркнуть важность последующих своих слов. — Она — хорошая девочка. Не колется, не нажирается. Но ты, — то была ключевая часть его высказываний, — не давай ей курить марихуану. Я знаю, что это не очень вредно, но ее репутация не выиграет, если ее застанут за подобным занятием. Ударь ее, если без этого не сможешь отнять у нее самокрутку, только так, чтобы не оставалось следов.

— Не думаю, что мне захочется ее колотить.

— Тебе захочется ее придушить, не то что отлупить! Уж я-то знаю! Гастрольная поездка продлится шесть месяцев. Чаще всего она будет выступать в каждом месте по одному разу. Сейчас ты относишься к ней с уважением, но со временем вы приметесь выцарапывать друг другу глаза. Помни, даже если она жалуется справедливо, ты не должен становиться на ее сторону. Разумеется, тебе нужно действовать разумно: вдруг она и впрямь окажется при смерти? — Он подал Барни еще одну карточку. — Вот ее адвокат. Позванивай ему, а то он куда-нибудь подевается. Он подскажет тебе, каковы ее права в каждом конкретном случае. Их у нее раз-два, и обчелся; чтобы качать права, она еще не так известна. Может пойти в туалет, если кабинка пуста, — вот и все ее права.

Барни посмотрел на глянцевые визитные карточки, полученные от Мотли, и напустил на себя уверенный вид, так как знал, что босс ожидает именно этого. Главное — уверенность, искренность — побоку. Чем упрямее босс, тем больше у него претензий к подчиненному, разыгрывающему чрезмерное рвение. Барни знал, что на деланном трудолюбии долго не протянешь, если только оба — хозяин и работник — не сошли с ума. Он пытался подойти к своей новой работе реалистически и одновременно с юмором, чтобы беспристрастный наблюдатель на небесах увидел только одного безумца — его босса. Тем не менее Мотли преуспевал, а Барни работал на других. Он не сомневался, что Мотли подобрался гораздо ближе, чем он, к ньютоновскому механизму, крутящему беличье колесо, набитое внутри людьми, именуемыми человечеством. Подняв глаза от девственно-белого цвета на обороте визитных карточек, Барни преисполнился рвения бороться за лучшую долю. Он был готов слушать, мотать на ус, устремляться вперед, только бы стать высокооплачиваемым представителем рода человеческого.

Мотли усмехнулся. Опытный бизнесмен обладает умением порою быть Нескромным, однако всегда вызывает к себе доверие.

— У меня нет на заднице магнита, притягивающего бабки, — признался он. — Поэтому мне приходится вкалывать. Вот так-то. — Косясь на визитки у Барни в руках, он засопел носом. — Неплохие ребята. — Он подал ему блокнот в кожаном переплете. — А вот эти — настоящие мерзавцы. Здесь только самые главные диск-жокеи в каждом из городов. Если они станут зарываться, отпугни их: скажи, что у нее чесотка. Сегодня вечером, перед вашим отъездом, я выдам тебе наличные. Пускай дает сколько угодно газетных и телеинтервью, лишь бы не пошла носом кровь. А теперь, — Мотли опять раздул ноздри, — лично о тебе. — Голос его стал тих и доверителен. — Сиам будет настолько изматываться, что я за тебя не беспокоюсь. С сексуальной точки зрения она — полный ноль. Но, — его лицо пошло морщинами, — мне не хочется, чтобы она тебя к кому-нибудь приревновала. Пока ты при ней, сторонись других женщин. Какая бы сочная бабенка ни запрыгнула тебе на колени, гони ее. Даже если ты для Сиам — пустое место как мужчина, даже если вы ненавидите друг друга, ты обязан проводить все время с ней. Кстати, — он кашлянул, — чуть не забыл. Вот последняя карточка. По-моему, пора поставить ей новый противозачаточный колпачок.

— В теперешнем ты не уверен?

— Не вполне. Надо обеспечить полную надежность. Ты поведешь ее к этому гинекологу — смотри, чтобы обязательно сходила!

— Почему она не принимает противозачаточные пилюли?

— Это для нее слишком абстрактно.

Барни оценил проницательность Мотли.

— Это все?

Мотли веско поерзал в кресле и набрал в легкие побольше воздуху, готовясь к необходимому, но уж больно противному совету.

— Никогда не забывай, что тебе доверен пакет на много миллионов долларов. Она способна заработать больше денег, чем многие заводы с мировой репутацией. Будь осторожен. Это приказ. Когда она перестанет считать тебя героем, позвони мне и откажись от места. Я сам тебя заменю. Мне наплевать, если вы будете ругаться, проклинать друг друга, неделями не разговаривать. Мужчина и женщина могут жить вместе вопреки рассудку. Но если ты почувствуешь, что она перестала тебя уважать, то это будет означать, что ты превратился в использованный клочок туалетной бумаги. Тогда ты звонишь мне и говоришь: «Зигги, у меня спустил мячик». Я пойму тебя и отнесусь к тебе уважительно. Я имею в виду уважение в конкретном — денежном — выражении. — Он сжал кулак, показывая Барни, во что ему надо превратиться на полгода. — Если она устанет от гастролей, если возненавидит новые города, публику, свою жизнь без крыши над головой…

— То я не стану преувеличивать ее терзаний, — подхватил Барни, — а поведу ее в китайский ресторанчик или в кино.

Мотли довольно закряхтел, захлопнул крышку чемоданчика и подал его Барни.

— Держи свою аптечку. Тебе предстоит тяжелая, мерзкая, одинокая жизнь, но ты все равно обязан привезти ее назад величайшим секс-символом со времени сотворения мира.

Этот ржавый рекламный прием был для Барни слабоват. Мотли мгновенно обнаружил свою промашку и прибег к другому средству:

— О чем бы ты сам хотел меня спросить?

— Уверен, что все сложится хорошо. Она вернется знаменитой. А вот что потом?

Мотли улыбнулся.

— Ты назовешь собственную цену или просто сможешь продолжить этот бизнес самостоятельно. Ты будешь уже иным человеком, не тем, что сидит передо мной сейчас. У тебя появится главное — ценнейший опыт.

— А она? Ей больше не понадобится помощь?

Вопрос вызвал у Мотли беспокойство. Он вжался в кресло, сгорбился, его гуттаперчевое лицо пошло глубокими морщинами.

— Тогда-то, — ответил он, волнуясь из-за появления невидимого, но всеразрушающего семени сомнения, которое не сумел убить даже весь его многолетний опыт, — и прольется яд.

Мотли встал и проводил Барни до двери.

— Сегодня вечером, в клубе, я успею порассказать тебе таких сказок, каких ты никогда не слышал даже от родного отца.

Глава 4

— Чудесная работа!

Барни смотрел на своего скрюченного от тяжелого труда отца, который с улыбкой встретил рассказ о привалившем сыну счастье.

— Прямой путь к успеху! — Отец никак не мог оправиться от этой новости.

Барни не забывал, что отец вкалывает четыре недели за ту же сумму, которую Мотли пообещал платить ему еженедельно. И чем он там только занимается! Летом всегда возвращался домой, залепленный грязью с головы до ног.

— Прости, что не могу пожать тебе руку, — повинился отец и, показав своим грязные, потрескавшиеся ладони, побрел к кухонной раковине, чтобы привести себя в порядок.

— Брось! — Барни схватил его за руку, жесткую, как покрышка грузовика. Эта натруженная рука уже не имела силы, чтобы сжаться в кулак.

Отец церемонно потряс сыну руку, словно они были чужими людьми, которых познакомили на приеме. Барни испытал боль. В этот счастливый момент, когда отец улыбался, показывая расшатанные желтые зубы, он чувствовал, что тот не умеет передать свои подлинные чувства. Только во время приступов бешенства отец бывал искренен. Как хорошо помнил сын его грязные морщинистые руки! Летом, отдыхая, забыв об окружающем мире и расслабив мышцы, отец клал руки на колени ладонями вверх, как клешни. Эти руки хранили память о лютом зимнем холоде.

— Чудесная работа! — повторил отец и замер при виде кожаного чемоданчика возле поцарапанной ножки кухонного стола. — Ты когда-нибудь видела что-нибудь подобное?

— Видела. — Мать успела успокоиться, хотя тряслась, носилась с чемоданчиком, как курица с яйцом, когда сын явился с ним домой. — Зачем ты пачкаешь ему руки?

— Какая кожа, а! — воскликнул отец, наклонившись над чемоданчиком с позолоченными замками. — Если бы такое подавали в ресторане, можно было бы принять за бифштекс!

— Почему ты так поздно? — Мать повесила на ручку холодильника полотенце, чтобы отец воспользовался им, вымыв руки. — Он начинает работать с сегодняшнего вечера.

— Решил повкалывать сверхурочно.

Отец посильнее пустил горячую воду и насыпал на ладонь чистящий порошок. Ладони сомкнулись, соприкоснувшись, точно двое немых. Держа руки под струей воды, он откашлялся и сплюнул. Потом тщательно вымыл лицо и вслепую потянулся к холодильнику за полотенцем.

— Да ты же плохо смыл грязь! — возмутилась мать.

Отец схватил порошок и возобновил процедуру омовения.

— У него всего одна минута, — предупредила мать. — Он давно тебя ждет.

Волосы на красном отцовском затылке торчали колом от известки. Он обернулся и вытер распаренные руки. На полотенце остались грязные полосы.

— Он уезжает в какой-то Юнион-Сити. Шесть месяцев разъездов! — Мать неожиданно отвернулась от отца и уставилась на Барни. — Ты уверен, что нанялся не телохранителем?

— Разве я похож на телохранителя?

— Этакие деньжищи! Так ты говоришь, она замужем?

— Замужем, — соврал он, чтобы не усложнять.

— Тебя, часом, не приставили к ней альфонсом?

— Разве я похож на альфонса?

— Ее муж едет с вами?

— Да, — еще раз соврал он, так как правда выглядела слишком запутанно.

— Какой она веры?

— Хватит тебе про веру! Это Америка. Оставь весь этот хлам Европе.

— Есть много людей, которых Америка совсем не меняет.

— Мам! — взмолился он. Отец улыбнулся, понимая его трудности. — Не знаю я, какой она веры! Раз она не религиозна, меня не интересует ее формальное вероисповедание.

— Это верно, — согласилась мать. — Когда живешь с человеком бок о бок, религия исчезает, а человек остается. — Таким образом, она признавалась, что продолжает беспокоиться. — Ты уверен, что с вами поедет ее муж?

— Я же сказал! — Он всегда был плохим вруном, и мать всегда понимала, откуда дует ветер.

— Если ты альфонс, то так и скажи. — Она решила больше не ходить вокруг да около. — Никогда не видела таких дорогих чемоданчиков. — Помявшись, она спросила: — Что в нем?

— Два ее корсета, — выпалил он. — И таблетки от запора.

— Ладно, — сдалась мать, уверенная, что сын лжет. — Главное, чтобы тебе было хорошо.

— Это не какое-то там жульничество, — вступился за сына отец. — Молтед говорил мне, что они хотят сделать из нее звезду. Он должен сдувать с нее пылинки.

— Меня другое беспокоит, — не унималась мать. — Уж больно хороша работа! Никогда о такой не слышала. — Она в испуге смолкла.

— Повезло, — сказал отец.

Барни поднял с пола чемоданчик.

— Путешествие — все равно что университет, — сказала ему мать. — С этим чемоданчиком ты прямо богач.


По дороге к метро Барни не мог миновать кондитерскую, около которой ошивалась братва. Ему не хотелось встречаться с ребятами, но и не попрощаться было бы неприлично. Они провели здесь всю жизнь, играя в бильярд и просто убивая время. Барни припомнились теперь не сцены из его детства, а послевоенные времена, когда они при всей своей энергии не могли найти работу и болтались вокруг киоска с содовой, не имея даже мелочи на мороженое. На гроши, выплачиваемые безработным ветеранам, они пытались жить и даже покупать женщин. Некоторые спустя два-три года после демобилизации донашивали свою форму.

Война и армейская кормежка сделали их слишком взрослыми для детской кондитерской, однако им больше некуда было пойти. У них не было не только денег, чтобы оторваться от дома, но и необходимого раздражения, помогавшего другим прожигать жизнь и обращать яд неверия в успех. Однако они редко предавались коллективному унынию. Безжалостные по необходимости, они были, по большому счету, честны и мечтательны. Главная их мечта — секс. В мечтах — да порой и на деле — все женщины мира становились их добычей. Они никогда не говорили о делах в том понимании, которое диктовал Уолл-стрит; речь шла только о количестве покоренных женщин. Когда кто-то говорил: «У нас с ней пошли дела», это означало вовсе не совместное ведение бухгалтерских книг. Оставаясь на обочине жизни, они все же не сходили с орбиты, так как были уверены в благосклонности судьбы. И всегда ждали чуда: смерти богатого родственника, открытия завода по производству ракет, приглашения на работу в телевизионную или авторемонтную мастерскую. На горизонте постоянно маячила удача, им чудился успех в виде огромных долларовых монет. Простодушных, отдававших им в починку свои телевизоры или автомобили, можно было просто пожалеть: они так часто страдали от различных клерков, что для них было высшим наслаждением добраться до всяких там механизмов, особенно в своем родном районе, где ничего не стоило провести любого его обитателя. Они знали, что их жертвами нередко становятся и невинные люди, и искренне сожалели об этом. Однако и сами зачастую попадали впросак, когда совались к образованным людям в поисках работы. В этом обществе господствовала месть. Все хотели получить удовлетворение.

— Вы только на него посмотрите! — приветствовал его Бубба, стоило ему появиться в кондитерской.

— Твоя мать говорит, что ты будешь администратором при певичке.

— Сиам Майами, — ответил он.

Они никогда не слыхали этого имени, но дружно запросили бесплатные пропуска. Он пообещал раздобыть пропуска, когда вернется в Нью-Йорк. При виде его успеха они тоже наполнялись надеждой.

Попрощавшись с приятелями, он закрыл за собой ветхую дверь кондитерской и вышел на улицу. Изнутри доносились их голоса. Для придания себе пущей значимости кто-то сунул монетку в музыкальный автомат. Запел сладкий девичий голос. Казалось, голос доносится у нее из-под юбки. Она покоряла слушателей своей интимной вкрадчивостью, а им только это и требовалось. Удаляясь от кондитерской, от расслабляющей музыки и умопомрачительного поющего голоса, Барни улыбался, завидуя их счастью. Певица словно пеленала их в мечты о сексе, столь же необходимом, как крыша над головой.

Глава 5

— Разве Голливуд сумел бы столь выгодно торговать сексом, если бы люди могли свободно получать секс в реальной жизни? — Мотли давал Барни последние наставления. — Неизвестность внушает страх, а с помощью страха можно продать все что угодно.

Барни поднял глаза от тарелки с безвкусной едой, подаваемой в ночном клубе, чтобы получше разглядеть физиономию циничного Мотли. Однако на него мирно взирал благодушный, терпимый Мотли, считающий подобные изречения само собой разумеющимися. Прокуренный, сумрачный подвал действовал на него бодряще. Барни чувствовал, что густая паутина сигаретных дымков, опутывающая столики с колеблющимися огоньками свечей, и ропот едоков вокруг столиков, больше похожих на кнопки, вдохновляет Мотли. Здесь витал дух того самого дела, которому он служил.

— Сиам — это икона, — продолжал он, пока Барни утолял голод. — При одном взгляде на икону человек ощущает религиозный экстаз, еще не совершив ничего богоугодного. Столь же чудотворна и сексуальность Сиам. Это достоинство на протяжении всех веков помогало сколачивать состояния. Одни мужчины при этом взрослеют, другие впадают в религиозный экстаз. Понимаешь?

Барни поспешно кивнул, изображая энтузиазм.

— Секс превратился в такое простое дело, что нимфоманки растворились в общей массе. — Мотли оторвал от цыпленка ножку и размахивал ею, как дирижерской палочкой. Он уже испытывал сомнения в правильности своего выбора. Барни был слишком поглощен едой, а ведь ужин планировался сугубо деловым. Гастроли начинаются через пару часов, а он даже не слушает! Мотли заволновался. Парень совсем необученный. Хотя, возможно, он просто сильно проголодался. В его пользу, правда, свидетельствовало дружелюбное, честное лицо — как раз то, что требовалось. Однако он опять напялил свой дурацкий костюм с короткими рукавами и не соизволил постричься. — Помню, в былые времена, — продолжал Мотли, — хотя я еще вовсе не стар, коснуться случайно женщины было делом совершенно немыслимым. Если женщина проявляла к тебе интерес, считай, это из ряда вон выходящее событие. Перед тобой открывался новый мир! Я до сих пор помню первую женщину, посмотревшую на меня откровенным взглядом. С меня точно содрали кожу! — Барни продолжал насыщаться. — Думаешь, я идеализирую женщин?

— Ни в коем случае! — искренне ответил Барни.

— Я их ничуть не идеализирую. Просто у меня хорошая память. — Заметив, что интерес слушателя обострился, Мотли перешел на заговорщический шепот. — Какое значение имеет такой секс-символ, как Сиам, в наше время, когда секс значит так немного? Ведь она дает совсем мало! Мы же стараемся взвинтить цену на эдакую малость, требуем, чтобы люди платили хорошие деньги за сущую ерунду. Станут ли они платить? Неужели мы — фокусники? Нет! — Куриная обглоданная ножка упала в тарелку, символизируя окончательность приговора.

Мотли закрыл глаза и снова их открыл. Впервые в его голосе зазвучали нотки угрызения совести.

— Все мы слишком много мечтаем. Мечты окрыляют нас, мы проникаемся честолюбивыми замыслами, а потом нам вонзают нож в спину. К нашему позвоночнику прямо-таки приросли все эти мечтания, точно мясо к костям. Сиам обладает способностью пробиться в самые потаенные уголки души. Мы грезим, а она тут как тут, и мы не можем от нее отмахнуться. — Мотли на мгновение воздел глаза к потолку, словно с небес внезапно на него снизошла благодать. — Она настолько естественна, настоящая богиня секса, хотя я не удивлюсь, если большинство мужчин быстро забывают о своем желании забраться к ней в постель и отдаются бесплотным мечтам. Вот такой парадокс! Сиам сродни чревовещателю: я смотрю сейчас на тебя — измотанного, отчаявшегося, на несостоявшегося героя, изголодавшегося по деньгам и сексу, — и внушаю надежду. Она тоже вселяет в людей иллюзии. Почему бы и нет? Сиам Майами, пожалуй, поважнее Красного Креста. Благодаря сексу отчаявшиеся люди зачастую начинают чувствовать свою значительность.

Барни полагал, что настало время согласиться, однако в подобной компании любая его реплика выдала бы его невежество. Неожиданно для себя самого он задал разумный и вполне уместный вопрос:

— Существует ли вообще способ защитить её во время гастролей как женщину?

Правильный ход мыслей Барни заставил Мотли довольно улыбнуться. Он занялся другой куриной ножкой, опустив ее, как опускает свой молоточек судья, оповещающий о конце долгого процесса.

— Все, о чем я говорил, ей крайне необходимо. Однако, — он взмахнул куриной ножкой, словно салютуя, — успех может не принести ей желанного удовлетворения. Но это уже совсем другая история. Об этом мы с тобой не будем разглагольствовать. Если в ее характере и есть изъяны, то при таком напряжении любой пущенный пузырь может лопнуть, как бабл-гам, и залепить ей лицо. Она сознательно идет на риск. Когда ты выворачиваешь себя перед публикой наизнанку, становясь собственностью зрителей, то это значит, что ты умираешь и никак не можешь умереть. Живым ты выглядишь только на кинопленке. Она торчит на сцене нагая, и, поверь мне, ни ты, ни я ничем не можем ей толком помочь, разве что догадаемся заранее позаботиться, чтобы она не вздумала помочиться на сцене. Прикрывай ее, не забывай об ее удобствах, смотри, чтобы ела, дальше все зависит от нее самой. Понимаешь, она всегда может все бросить. Она, конечно, не обязана этим заниматься. Но она уже не вернется к обычной жизни. Понимаешь, какой надо быть живучей, чтобы подняться с пола, как сделала она? А ведь уже числилась бракованным товаром. На нее наступали, о нее вытирали ноги, ее унижали. На ней поставили крест. И всему виной ее провал. Ее размазали по асфальту. Она вмиг стала товаром самого низкого сорта, непригодным для массового употребления. Но сумела подняться. Она борется за себя. Ты понимаешь?

— Понимаю, — тихо сказал Барни.

— Когда она вошла в мой кабинет, клянусь, мне показалось, что меня посетило привидение. Девушка, сохраняющая величие даже при полном поражении, должна снова ощутить вкус победы.

— Даже если эта победа окончательно лишит ее иллюзий?

— Именно так. Ты удивишься, — палец Мотли едва не ткнул Барни в горло, как кинжал, ради вящей убедительности, — но кое-кому все это идет на пользу. Ты полностью обнажаешься, но, с другой стороны, в таком кошмаре ты обретаешь вдруг и гуманность, и безукоризненную честность. Она станет больше ценить внутренний мир человека, чем те, кто увяз в компромиссах и никогда не устраивает себе подобных проверок.

Наконец-то Мотли сказал что-то разумное. Барни перевел дух. На сцене за их спинами появился ансамбль, все эти бестолочи расположились кто где и заиграли музыку, способствующую пищеварению.

Мотли с Барни снова приступили к еде. Вскоре настал решающий момент. Барни заранее почувствовал его приближение, потому что его собеседник, как натура эмоциональная, бурно выражал свои чувства, и это сразу проявлялось в мимике. Стоило Мотли открыть рот, как Барни понял, что не ошибся.

— Когда ты войдешь в гримерную Сиам после шоу, не жди, что она одобрит твою кандидатуру.

— Почему? — Барни был озадачен.

— Потому что она ее не одобрит. Она хочет, чтобы ее администратором на время гастролей стал какой-нибудь выдающийся тип — семи пядей во лбу. — Мотли выглядел подозрительно спокойным. — Ты сможешь выдержать насмешки и не обидеться?

— Почему бы и нет? — Ответ Барни был совершенно искренен.

— Прекрасно! — У Мотли мгновенно улучшилось настроение. — Не жди от нее одобрения. Ты должен сразу начать действовать как ее администратор. Пускай почувствует, что ты способен сохранять полное спокойствие и что она может на тебя положиться. Принимай решения и действуй так, будто ты уже получил место. Шансов у тебя немного, а это значит, ты должен очень постараться. Она привыкла к закаленным бойцам-профессионалам, а не к зеленым юнцам, уразумел?

Барни забыл про еду. Непонятно, зачем Мотли дотянул до последнего и только теперь сообщил дурную весть. Впервые за весь вечер получение столь теплого местечка не казалось Барни решенным делом. Однако после таких посулов он уже не мог вернуться к прежней жизни. Зачем понадобилось его так активно готовить ко всем немыслимым поворотам? Зачем он прихватил взятый напрокат чемодан и сдал его на хранение в гардероб? А все потому, что он не сомневался: его уже взяли на работу.

Костлявый официант с узкими плечиками и жадными глазами, привыкший шарить по скатерти в поисках мелочи, не доверяя свечам, услужливо склонился над их столиком.

— Десерт? — Его профессиональная улыбка действовала Мотли на нервы. — Что прикажете, джентльмены?

— Кофе, клоун!

— Кофе, — повторил Барни.

— Не желаете яблочный пирог?

— Наверное, у вас на кухне никаких отходов! — не выдержал Мотли. — Почему-то вы, Август, mein Herr, не спрашиваете моего гостя, понравился ли ему бифштекс, который он оставил недоеденным.

Костлявый Август очень устал и выглядел не умнее дохлого селезня.

— Я занимаюсь своим делом, — печально сказал он Барни, что следовало принять за извинение по поводу недоброкачественности фирменного блюда.

Проводив взглядом официанта, чудом протискивавшегося между тесно сдвинутыми столиками, Барни заметил на лице Мотли тень озабоченности. Чуть повернув голову, он успел поймать взгляд элегантного господина, поспешно отвернувшегося от них. Господин был худ, хорош собой, хоть и с несколько отяжелевшим лицом; ему можно было дать лет сорок с небольшим. У него шевелюра с проседью и железобетонная уверенность в себе, благодаря которой он привлекал внимание, даже когда просто стоял не шевелясь.

— Стюарт Додж, — ответил Мотли на непрозвучавший вопрос. — Это он сначала открыл Сиам, а потом потерял ее.

— Выглядит внушительно.

— Этого требует его профессия. Слабаки навлекают беду. — Мотли кашлянул и сбавил тон. — Ишь, вынюхивает! Скоро подойдет познакомиться с тобой. Он все утро звонил мне, чтобы уговорить нанять другого администратора.

— Его какое дело?

Мотли обмяк.

— Никакое. Просто ему нравится делать вид, будто она до сих пор принадлежит ему.

Мотли предчувствовал поражение. До этого момента он не понимал, как много все это значит для Доджа, иначе тот не приехал бы сюда, чтобы исподтишка подсунуть Сиам своего Монка. Мотли не подозревал, что Додж будет проявлять такую настойчивость, невзирая на очевидные последствия. В следующую секунду он заметил у стойки Монка. Теперь шансы Барни резко упали. Впрочем, с этим ставленником Доджа Сиам не протянет и половины гастролей. Попытка оживить Сиам была загублена на корню. Столько усилий — и все напрасно! Мотли было жаль Сиам. Ему было также жаль Барни, распростившегося с хорошим местом.

— Он всегда выглядит так, словно затянут в корсет? — осведомился Барни.

— Корсет — тоже часть работы. Без него никуда.

— Думаешь, он хочет снова прибрать ее к рукам?

— Додж — загадка, но палец у него постоянно на курке. Раз он явился, жди беды.

— Давай пройдем за кулисы, — предложил Барни. — Представь меня Сиам. Это лучше, чем бродить вокруг да около.

— Нет! — резко ответил Мотли, поглядывая на Доджа. — Будем сидеть здесь, как будто нам только что поставили по клизме и мы ждем, каков будет результат. Возможно, он увидит, что никому не нужен, и сам уберется.

Август принес кофе и с уважительностью, не соответствующей его нраву, сообщил:

— Мистер Додж просит разрешения присесть на минутку за ваш столик.

— С каких пор он стал таким церемонным? — буркнул Мотли и кивнул. На самом деле он знал причину почтительности Доджа. Цель была проста — пристроить Монка.

Август направился к Доджу.

— Додж — дипломат, — предостерег Мотли Барни. — Он способен не сказать ничего важного за целый день, а то, что скажет, можно понимать и так, и эдак.

Барни улыбнулся и тут же получил отповедь.

— Не надо его недооценивать, — сказал Мотли, плотоядно взирая на цыплячьи останки. — Такие молодцы внутренне гнилы, потому что занимаются самолюбованием. Их вечно занимает дилемма: то ли они слишком хороши для окружающего мира, то ли лучше продаться, но за максимальную плату. Вот почему у красивых мужчин такие горькие складки вокруг рта.

Барни чувствовал, что Мотли говорит так со страху. Он раскрыл рот от удивления, когда тот приветствовал Доджа ехидными словами:

— Честному человеку нет нужды соблюдать такой консерватизм в одежде.

Додж улыбнулся и нагнулся к Мотли, положив руку ему на плечо с намерением рассказать анекдот. Додж мог при желании казаться свойским малым.

— Знаешь, как двое встретились на улице? Один говорит другому: «Папа снял с евреев вину за убийство Христа». Другой отвечает: «Конечно, это все пуэрториканцы».

Мотли громко засмеялся и проговорил, задыхаясь:

— Здорово!

Август принес еще один стул. Додж сел и спросил:

— Это и есть новый администратор?

— Барни, — сказал Мотли, продолжая смеяться, — познакомься со Стюартом Доджем. — Смех постепенно стих. — Надо будет рассказать приятелям. То-то смеху будет!

— Вы выглядите слишком нормальным для этого сумасшедшего дома, — сказал Додж Барни, желая польстить.

Мотли ответил сам, полагая, что Додж внутренне посмеивается над ними, так как считает, что работа у Монка в кармане:

— Он успел побывать на войне, поэтому наполовину застрахован от безумия. — Не дав Доджу ответить, сменил тему: — Как поживает твой неаполитанский тенор? Слыхал, он теперь ублажает посетителей ночных клубов?

— Который, Лысый или Ирвинг?

— Теноры сейчас нарасхват. У Валентино есть поговорка: отдайте мне рынок мазохистов — и берите взамен золотые прииски.

Додж посерьезнел.

— С Лысым прямо беда.

— Слишком темпераментен? — сочувственно спросил Мотли.

Спокойствие Доджа должно было подчеркнуть весь ужас положения.

— У него не стоит.

— Не все коту масленица. — В голосе Мотли мигом пропало сочувствие. — Главное, сохранить его романтический голос. Получая по пять штук в неделю, приходится чем-то жертвовать. Не могу представить, чтобы жена решилась с ним развестись.

— Как, ты не знаешь? Она тоже со сдвигом.

— Неплохое сочетание. Значит, они уравновешивают друг друга.

— Тут ты прав. У нее есть голова на плечах. Она не мешает поступлению денег. «Главное, чтобы он работал», — твердит она. Очень трезвая особа. Ее психиатр присылает такие счета, что недолго спятить.

— Раз все довольны, ты-то что переживаешь? Нашел, из-за чего!

— Душевное здоровье Лысого мне до лампочки. Но как золотая жила он может иссякнуть. Все дело в его романтических песенках, они отрывают его от действительности. Я бы направил его проконсультироваться к Валентино, но это слишком рискованный шаг. Вдруг у него встанет, и тогда прощай романтический тенор!

— А ты подумай о его жене.

— О ней я и думаю. Благодаря голосу Лысого у нее дом стоимостью в триста тысяч долларов и три теплые норковые шубки. Много найдется мужиков с эрекцией, которые на такое способны?

— Что верно, то верно, — согласился Мотли. — Психоанализ — наука новая и несовершенная.

— Ты сам говорил мне, что теноры — рискованный бизнес.

— Правильно. МакКормак и Гигил были недосягаемы. Помнишь моего популярного тенора, который соглашался работать всего за тысячу в неделю? Когда он начал терять голос, то не перебежал в торговлю, а стал сниматься в иностранных фильмах. Третий агент, после меня, видел в фильме, где его раздевала голая женщина. «Вы только взгляните на этого старого кретина! — крикнул агент прямо в зале. — Держу пари, он по-прежнему работает за гроши!»

— Зато Ирвинг надежен, — с удовлетворением доложил Додж.

— Знаю, — подтвердил Мотли. — В голосе ему не откажешь: парню даже не нужен микрофон. От его рулад дрожат люстры. Где ты его раскопал?

— Он сражался с Господом. Как ему было поступить со своим великим талантом — остаться верным высокому призванию оперного певца или провалиться в геенну огненную шоу-бизнеса?

— Брось, здесь все свои. Ты что, цитируешь его рекламный проспект или говоришь чистую правду?

— Его набожность противоречила желанию более эффективно проводить время. Ночи напролет за картами, чемпионаты по бейсболу, и лишь изредка — религиозные бдения. Он понял, что в наш век невозможно оставаться человеком не от мира сего.

— И ты пригвоздил его контрактом?

— Я поговорил с ним начистоту. «Доктор, — сказал я, потому что он именовал себя доктором, — работая на Господа, вы можете располагать продолжительным досугом. Но шоу-бизнес не дает продыху, это тяжкий труд. Если вздумаете на несколько недель расслабиться, вам перестанут капать денежки. Вы останетесь в пустоте, всего лишь с верой в свой талант, но без всякой защиты. Чего вам хочется, доктор, веры или еженедельного чека?»

— Не удивительно, что ты достиг вершины в нашем бизнесе, — сказал Мотли. — Водевиль умер, но ты нашел другую площадку. — Он сполоснул пальцы. — Ты так и не сказал мне, как заполучил его.

— Я посоветовал ему взглянуть на Эзио Пинзу.

— При чем тут Пинза?

— Он еврей.

— Ты так ему и сказал?

— Надо же было заключить сделку.

— И как, сработало?

— Нет.

— Почему?

— Не мог же я настолько изолгаться, чтобы назвать Пинзу кантором. — Додж улыбнулся. — Ты представить себе не можешь, как подозрительно он относится к гоям.

— Как же ты его припечатал?

— Я спросил: «Вы хотите всю жизнь оставаться кантором, подручным при раввине?»

— Правильно, — одобрил Мотли.

— «У него всегда будет Книга, а у вас — только стишки».

— Правильно.

— Между прочим, вершина нашего бизнеса прочно занята. Там обосновался кое-кто другой. Я не такой агностик, как ты, Зигги. Я говорю про себя: «Слава Богу, что существуют религии. Когда заполняются залы, куда еще деваться никчемным самовлюбленным личностям?»

— Значит, ты опять устраиваешь набеги на таланты?

— Я помогаю талантам обогатиться, Зигги. Сейчас в ходу этнический уклон. Ты слышал моего нового певца, который заканчивает песни рабов с восходящей интонацией?

— Этого жулика? Меня от него воротит. В Гарлеме полно настоящих талантов, а ты вытягиваешь эту канарейку, похожую на шпанскую мушку!

— Ты режешь меня без ножа, Зигги! Светлокожие негры не продаются. В ходу только черные как уголь. — Додж изобразил обиду. — Гомиками я не занимаюсь. Он — мощный исполнитель, поверь, только у него не стоит.

— И у него тоже? Убирайся из-за моего стола, негодник! Ты разносишь заразу.

Ансамбль наигрывал что-то едва слышно. Свет стал еще слабее; мысль о скором выходе Сиам заставила Доджа нахмуриться и напрячься. Зная, что у него отхлынула от лица кровь, он стал деланно озираться.

— Неужели здесь сидят одни твои родственники? — спросил он Мотли.

— Нет, эти люди пришли специально из-за нее.

— При мне, — сказал Додж, обращаясь к Барни, — она пела из рук вон плохо. — Он вынул бумажник.

Теперь напрягся Мотли. Покосившись на нервничающего Доджа, он испугался, что тот наделает гадостей.

— Вот какую фотографию она прислала мне перед прослушиванием. — Додж аккуратно положил перед Барни фотографию, как козырную карту.

Барни почти ничего не успел разглядеть — Додж поспешно убрал фотографию.

— Если ты познал женщину в постели, значит, ты узнал о ней все, верно, Зигги? — Додж был горд собой.

Мотли не хотелось, чтобы Додж позорил Сиам при Барни. Он дал понять своим затянувшимся молчанием, что недоволен. Додж повернулся к Барни, ожидая ответа.

— Я прав?

— Для того чтобы познать женщину в постели, ее надо удовлетворить, — сказал Барни.

Мотли заржал, довольный этим ответом.

— Видишь, как он опасен? Хорошо сказано! Я знаю, что ответила бы сама Сиам. Она бы ответила, что женщина может отдаться в постели, ничего при этом не отдав. — Он специально поддел Доджа, чтобы отплатить за закулисную возню с целью лишить Барни места. Додж начинал закипать, а Мотли не хотелось, чтобы тот ушел взбешенным. — Спроси-ка Барни, что он думает о твоем фолк-певце.

Додж усмотрел в этом предложении возможность завершить встречу на дружеской ноте.

— Что вы скажете о Бо Бруммеле? Вы тоже считаете его педиком? Разве он мог бы достичь такой популярности, если бы и остальные думали так же?

Барни улыбнулся и молвил:

— Мне не присущ сексуальный маккартизм.

— Ты понял, кого нанял, Зигги? «Сексуальный маккартизм!» Из этого мы и черпаем жизненную силу! — Теперь Додж мог покинуть их, как пришел, по-джентльменски. — Рад был с вами познакомиться, Барни. Лучший комплимент, который я могу вам сказать, это то, что вам не удастся добиться успеха в нашем бизнесе. — Уходя, он потрепал Зигги по плечу. — Увидимся.

Мотли проводил Доджа внимательным взглядом.

— Завидую тем, кто гордится своей продажностью.

— Он хороший собеседник. — Барни с удовольствием вспомнил разговор про теноров.

— Что верно, то верно, — согласился Мотли. — Мне нравится Стью. В нем есть глубина. О большинстве жуликов в нашем деле этого не скажешь.


Додж негодовал на себя, пробираясь по клубному помещению, заставленному столиками, и обзывал себя психом. Неужели это чувство собственной вины заставило его вести себя с ними так дружелюбно? Он утратил весь свой лоск. Проклятый Зигги умеет заставить его показать свое гнилое нутро. Зато будущий администратор Зигги слишком зелен. Ничего у него не выйдет. Следовало ли рассказывать им этот анекдот? Надо сохранять моложавость, иначе в этом бизнесе не выжить. Молодость — источник энергии.

Руководитель оркестра Микки-Маусов был одновременно и конферансье. Его треп вскоре завершился объявлением выхода Сиам. В подземелье воцарилась почти полная темень. Потом на овальной сцене появились пятна розового света. Перед зрителями предстала Сиам Майами в мерцающем алом платье без лямок, едва прикрывающем грудь. От нее веяло здоровьем и энергией. Ее телу не было тесно в платье. В глазах читалась какая-то напряженная мысль — возможно, чисто сексуального содержания. Осмысленность придавала ее лицу особую привлекательность. У нее была прекрасная, развитая фигура, держалась она с присущей ей живостью и очарованием. И соблазнительность ее скорее проявлялась не в идеальности, а именно в индивидуальности. Вся она словно была устремлена вперед. Голые плечи мягко переходили в прямую, сильную шею. Обнаженные руки двигались на редкость свободно, повинуясь живому ритму. Она знала свои достоинства и удачно их использовала. Ее широкая, энергичная улыбка свидетельствовала о том, что ей хорошо на сцене. Она раскачивалась, ни на мгновение не теряя равновесия. Ее раскованность больше всего действовала на воображение. Барни с первой секунды понял, почему ее так высоко ценят. На сцене она была просто восхитительна — живая плоть, женское совершенство. Она сразу завладела вниманием зрителей. Правда, ее взгляду недоставало мягкости, телу — покорной женственности, но это все мелочи. Главное, она была сама собой. В ней чувствовался большой потенциальный запас творческой энергии.

— Вот это и есть твоя работа, — прошептал ему Мотли. Он знал, что это уже не соответствует действительности, но ему понравилось, как Барни заглотнул наживку, едва не вскочив с места при ее появлении. Реакция этого пылкого юноши подтверждала его собственное первое впечатление от Сиам. Ей только следовало повнимательнее наблюдать за залом: зрители любят, когда исполнительница постоянно преподносит им неожиданности.

Барни понимал, перед ним не просто великолепное тело. Она извивалась перед зрителями, готовая вот-вот запеть. Хлопала в ладоши и улыбалась, потом на глазах у публики подхватила мелодию, наполнив ее собственным, внутренним ритмом, обогатив движениями бедер. Протягивая к разомлевшей публике обнаженные руки и предлагая ей лицезреть с трудом удерживаемые корсажем груди, она запела о любви до самой смерти; песня благодаря певице обретала откровенный соблазн, заставлявший мужчин ерзать на стульях в непроизвольной попытке сбросить вдруг навалившуюся на них тяжесть. Каждый, видимо, надеялся, что ерзает незаметно, но все вместе эти люди представляли собой смехотворное зрелище. Вот поэтому-то немногочисленные женщины фыркали.

— Она проняла их, — чуть слышно прошептал Мотли. — Люди — не дураки: они знают, кого боготворить. Секс ускоряет кровообращение. Сиам — это фонтан молодости.

Глава 6

Сиам ворвалась в гримерную, преодолев заслон в виде двойного бархатного занавеса, отсекавшего стену от некрашеных, грязных кулис. Под звуки аплодисментов она запустила руку в сумочку, в которой в беспорядке валялись цилиндрики губной помады, карандаши, заколки, транзистор и сломанные часы. Сейчас ее интересовало потайное дно.

— Монк, — приказала она, — запри дверь.

Монк, поджидавший ее за дверью, вытянул руку — и дверь захлопнулась. Он остался стоять, как часовой.

Сиам нашарила второе дно, а там — толстую самодельную сигарету со свернутым кончиком. Плюхнувшись в кресло, она зажгла сигарету и затянулась. Медленно выпустила дым, принюхалась. Она походила сейчас на грустного щенка, заблудившегося в клевере. Вторая затяжка была глубже первой. От попытки вобрать в легкие побольше дыму она едва не вытянулась в струнку. Дым вышел из ноздрей. После третьей затяжки она откинула голову. На опущенных веках собрались комки зеленых теней. Казалось, она погрузилась в дремоту. Внезапно Сиам вскочила.

— Не берет меня это дерьмо!

Она поплевала на тлеющий кончик самокрутки, разворошила ее ногтями и выдула табак на пол, после чего скатала бурую бумажку в шарик. Она как раз разгоняла дым, когда в дверь постучали.

— Спроси, кто, — велела она Монку.

— Кто там? — спросил он через дверь.

— Меня прислал мистер Мотли.

— Избавься от него, — шепотом приказала она Монку.

Монк открыл дверь, загородив ее телом. В пространстве между толстым занавесом и дверным проемом стоял Барни.

— Чего тебе надо? — грубо спросил Монк.

— Я ее новый гастрольный администратор, — самоуверенно ответил Барни.

— Скажи Зигги, что я уже наняла себе администратора, — крикнула она.

— То есть меня, — объяснил Монк.

— Но у меня тут все телефоны. — Барни повысил голос, чтобы быть услышанным. — Ты знаешь о ее новом противозачаточном колпачке? А кто ее психоаналитик? А какие таблетки она глотает?

Смешавшийся Монк обернулся к Сиам, ожидая совета, как избавиться от наглеца. Барни говорил так уверенно, что Монк поверил: его наняли первым.

— Впусти, — сказала Сиам бесцветным голосом. — Он отдаст мне мои вещи. А ты ступай развлекать гостей и жди меня. Я сама его выгоню. — Она не пожалела нахала и не понизила голоса.

Барни ввалился в гримерную со своим чемоданом, а в придачу еще с кожаным чемоданчиком и плащом под мышкой. Монк бросил на него презрительный взгляд и удалился.

Сиам посмотрела Барни прямо в глаза из-под накладных ресниц. В этом взгляде не было ни кокетства, ни секса, он был быстрым и оценивающим. Потом она отвернулась к ярко освещенному гримерному зеркалу.

— Хорошо, что вы принесли аптечку, — молвила она. — Оставьте ее здесь.

Стараясь как можно меньше шевелиться, оставаясь к нему спиной, надела темные очки. Она узнала в нем пляжного бегуна и возненавидела за то, что тогда он заставил ее проявить слабость.

Барни поставил на пол чемоданчик, делая вывод, что вблизи она совсем не такая соблазнительная красотка, как на сцене.

— Это занятие не для вас. — Теперь, когда она надела очки, ее голос потеплел. Она занялась выдавливанием угря под нижней губой. — У вас нет на лице бешеной жажды успеха. Вы когда-нибудь выполняли эти функции?

— Нет.

Она удивленно присвистнула, не отводя глаз от зеркала. Взяв влажную салфетку, ловко промокнула подбородок.

— Наверное, Зигги о вас высокого мнения. Возможно, вы просто прячете свои достоинства.

Он улыбнулся, хотя знал, что работы ему уже не видать как своих ушей. Она оказалась неглупой женщиной и вызывала симпатию.

— Почему он выбрал вас для этой работы? — Она внимательно разглядывала в зеркале свое лицо.

— У нас с мистером Мотли есть общий знакомый.

— Не морочьте мне голову. Знаю я этих дружков Зигги! — Она смыла с глаз тени, отклеила накладные ресницы. Ресницы заняли место в коробочке с ватой под зеркалом.

С точки зрения Барни, она все больше превращалась в обычную привлекательную девушку, не старше своих девятнадцати лет, указанных в биографии.

Он наблюдал за ней, пока она, вытаращив один глаз и невольно скривив рот, наклонила голову и извлекла сначала одну контактную линзу, потом другую.

— Не знаю, что такого замечательного вокруг, чтобы необходимо было это носить. — Она пододвинула глазную ванночку, откинула голову, промыла глаза и вытерлась полотенцем. — Скажите Зигги, что мне очень жаль, но я уже наняла лучшего гастрольного администратора, какого только можно отыскать.

Она сбросила туфли на высоких каблуках, и ее взгляд впервые потеплел. Принялась растирать ступни.

— Ох! — Сиам от наслаждения закрыла глаза. — Если бы можно было забыть о мозолях, я бы считала себя счастливейшей женщиной на свете! Хотите выпить? — спросила она, не глядя на него.

— Нет.

— У вас-то, видать, ноги в порядке.

Ему было довольно просто подладиться под нее.

— Я пью яичные коктейли.

— Что именно?

— Молоко, сельтерская, капля сиропа, хорошо размешать.

— Не удивительно, что мы проигрываем войны.

Он улыбнулся. Ей понравилась его улыбка, хотя она по-прежнему избегала на него смотреть.

— Зигги назвал бы вашу улыбку искренней. Теперь мне тем более ясно, что вы не годитесь для этого бизнеса.

Она пару раз провела по волосам щеткой и, вынув из шкафа смехотворно маленькое платьице, повесила его на водопроводную трубу над зеркалом. Лампы просвечивали сквозь прозрачную материю.

— Рада была с вами познакомиться. — Она снова подсела к зеркалу.

Он не мог назвать ее поведение тщеславным. Всякий раз, когда она видела в зеркале свое лицо, это зрелище сильно ее удивляло.

Она завела одну руку себе за спину, чтобы расстегнуть молнию на платье.

— Еще раз спасибо за аптечку.

Ему оставалось только выйти вон.

— Мое имя Барни.

— Мне надо переодеться, Барни.

Ему было очень жалко упускать такую стоящую работенку.

— Чего вы ждете? Хотите пожать мне руку?

Он чувствовал себя болваном. У него не было шансов. И он повернулся, чтобы уйти. Ему не впервой терять работу. Просто эта несравненно лучше многих. Обернувшись, увидел, что ей никак не удается расстегнуть молнию.

— Можно, я вам помогу?

— Нет! — поспешно возразила она. Для этих целей ей служила длинная пилочка для ногтей. Она засунула ее в отверстие на бегунке, однако молния все равно не расстегивалась. Она поманила Барни. — Напоследок, прежде чем уйти, расстегните мне молнию.

Ее шея и затылок оказались у него под самым носом. Здоровый телесный цвет кожи оказался хорошо подобранным тоном пудры. Грим начинался у ушных раковин и был наложен даже на спину. Он начал расстегивать молнию; только пройдя три-четыре дюйма, достиг места, где заканчивалась пудра и начиналась молочно-белая кожа, усеянная угрями и прыщами. Как только платье перестало стискивать ей грудь и подмышки, от разгоряченного женского тела пахнуло мускусным духом.

— Благодарю вас. Доброй ночи, — воспитанно сказала она и отошла от него, унося с собой тухлый запах. Энергичное движение — и она освободилась от тесного платья, оставшись в одних розовых трусиках. Бюстгальтер был вшит в платье. Теперь кислый запах проник во все углы гримерной. Она держала платье перед собой. — Сейчас придут люди. Мне надо приготовиться.

— Вам надо принять душ, — спокойно объявил он.

В его сторону полетело что-то блестящее. Он вовремя заслонил лицо рукой. Блестящий предмет просвистел возле его уха и разбился о стену. Это был пузырек с ее духами. В помещении стало невозможно дышать.

— Никчемный мерзавец! — Она возмущенно прищурилась.

— Примите душ — вам же будет лучше.

— Да пошел ты!.. — взвизгнула она. — Убирайся.

Видя, что он не слушается, схватила свою длинную пилочку.

— Убирайся. — Она потянулась к телефону. — Иначе я вызову полицию.

— Вы примете душ, — спокойно повторил он.

— Заставь меня! — От ярости у нее дрожала нижняя губа. Она готова была полоснуть его пилочкой для ногтей, если он сделает в ее сторону хотя бы шаг.

Он, наоборот, отступил и сел на стул посреди комнаты. Она удовлетворенно опустила оружие.

— Вот так-то лучше. Успокоимся, лапки кверху. Ты быстро схватываешь. А теперь проваливай отсюда.

Барни снял ботинок и носок.

— Вот оно что! — Она удивленно присвистнула. — Ты решил принять душ?

Оставшись без ботинок и носков, он закатал штаны и отправился к душевой кабинке в углу комнаты.

— Эй, ты, Зигги прислал тебя для потехи? Мне уже смешно.

Барни надел плащ.

Она перестала смеяться и опять занесла пилочку.

— Не смей подходить ближе.

Он раздумывал, как бы увернуться от импровизированного кинжала.

— Ты все равно не затащишь меня в душ, мерзавец. — Держа руку на телефоне, она ждала, что он предпримет теперь.

Держась от нее подальше, чтобы не спровоцировать нападения, он схватил ее бархотку и подкинул в воздух.

— Ты что?! — Она непроизвольно подняла глаза. Он воспользовался моментом, схватил ее за кисть и заставил выронить пилочку. Она лупила и царапала его свободной рукой, но он знай себе волок ее в душ. Потом попробовала было завладеть телефонной трубкой, но он воспрепятствовал этому. Тогда она попыталась вцепиться зубами ему в горло, но он оторвал ее от пола, лишив опоры. Тут она стала лягаться. Заслышав поспешные шаги, он оттащил ее подальше от двери.

В дверь заколотили.

— Что там происходит? — крикнул Монк.

— Позови Зигги! — откликнулась она.

Послышался звук удаляющихся шагов.

— Отпусти меня, грязный подонок! — Она лягнула его.

Он затащил ее, голую, извивающуюся, в душ. Стоило ему потянуться к крану, как она сгребла его за волосы.

— Все, отпусти. Я не донесу на тебя в полицию. — Он не послушался, и она крикнула: — На твоем имени будет поставлен крест! Ты никуда не сможешь устроиться! — Она дергала его за волосы все сильнее.

Морщась от боли, он вслепую дотянулся до крана и включил горячую воду. Она укусила его за ухо. При этом продолжала держать его за волосы и колотить головой о жестяную стену кабины. Кровь из мочки потекла ему на щеку и на подбородок. Однако он все крутил кран, пока на них не хлынула горячая вода. Между их лицами появилась завеса из горячего пара. Он обеими руками держал ее за талию. Как она ни упиралась, как ни трепала зубами его ухо, он сумел поставить ее под душ, хотя для этого под струями пришлось оказаться и ему. Кровь из прокушенного уха полилась ей на грудь, откуда ее быстро смывали горячие струи. Они помимо воли оказались тесно прижатыми друг к другу; он обнимал ее, она запрокидывала голову, держа его зубами за ухо. При этом его голова была повернута в сторону, так как она не выпускала его, волос. От горячей воды ее хватка стала ослабевать. Но даже когда она отпустила его, он не сразу смог выпрямить шею. Потом Сиам разжала зубы, но не отпрянула от него, а медленно, словно в изнеможении, провела ртом по его шее. Он повернул кран холодной воды. Она прошептала в его прокушенное ухо:

— Помой меня.

Он подставил саднящее ухо под воду и зажмурился от боли.

Она тоже жмурилась — от удовольствия, доставляемого теплым душем.

— Намыль руки и потри меня. — Мечтательно улыбаясь, она принялась расстегивать на нем плащ.

Вода попала ему за воротник, и он сбросил с себя ее руку.

— Боишься промокнуть?

Он сунул ей в ладонь мыло, давая понять, что ей придется совершать водные процедуры самостоятельно. Она уже собиралась запустить мылом ему в физиономию, когда он выскочил из-под душа и, задернув клеенчатую занавеску, оставил ее в западне.

Она стала пинать занавеску изнутри, стараясь попасть ему по ногам и по груди.

— Выпусти меня! Выпусти!

Она бесновалась долго, пока не удостоверилась, что его не отогнать. Внезапно через занавеску перелетели ее намыленные трусы и, задев его плечо, шлепнулись на цементный пол.

Монк снова заколотил в дверь, крича:

— Сиам, ты в порядке?

— Лучше заткнись! — откликнулась она.

— Почему ты не снимаешь трубку? — крикнул Монк.

— Сними трубку, мокрая крыса, — приказала она Барни. — Я скоро выйду.

Он сделал шаг от занавески к телефону. Она не покинула душа.

— Брось мне полотенце.

Он перекинул через занавеску полотенце. Рядом надрывался телефон.

— Это Зигги. Скажи ему, что вопреки здравому смыслу… В общем, сама не знаю почему, я тебя беру. — Она выключила воду, вышла из душа и стала вытираться. — Отвернись. Нечего таращиться бесплатно.

Он повиновался, не скрывая довольной улыбки. Она наблюдала за ним в зеркало. Он снял трубку и чуть не оглох от крика.

— Барни! — бушевал Зигги. — Ты что там, спятил? — Он хотел ответить, но Мотли продолжал рвать и метать: — Ты свихнулся? Относись к ней с уважением, или чтоб ноги твоей там не было, слышишь? — Мотли был полон решимости не дать Барни ответить. — Ты почему не отвечаешь? Не слышишь, что ли? Убирайся, молокосос! Ты меня слышишь? — Мотли глубоко вздохнул, чтобы справиться с раздражением.

— Да, — сказал Барни, слыша, как Сиам снимает с водопроводной трубы вешалку с платьем.

— Не подглядывать в зеркало! — напомнила ему Сиам.

Он посмотрел в зеркало. Стоило ему увидеть ее соблазнительное отражение, как его собственное тело прореагировало вполне недвусмысленным образом. У него пошла кругом голова, хотя для общения с Мотли требовалась не какая-то другая, а именно эта часть тела. Ему хотелось быть рядом с Сиам, правда, он опасался оскорблений, которые придется теперь выслушивать.

— Ты бы уважал председателя совета директоров корпорации с многомиллионной годовой прибылью? Я тебя спрашиваю! — Не дожидаясь ответа, Зигги продолжал: — В таком случае, изволь уважать ее, потому что она может принести не меньше. Если бы я называл ее «Сиам Майами Индастриз, Инкорпорейтед» и ее восхвалял бы «Уолл-Стрит джорнэл», ты небось отнесся бы к ней более уважительно? Еще бы! Так заруби себе на носу: это она и есть. И больше никогда этого не забывай. На нее еще будут вкалывать бухгалтеры, адвокаты, налоговые консультанты, клерки. Тебе что, надо познакомиться с квитанциями, посчитать выручку, прежде чем уяснишь, с кем имеешь дело?

— Мистер Мотли… — с трудом вставил Барни.

— Да, это я. — Мотли растерялся от того спокойствия, с которым Барни ответил на его поучения.

— Можете приступать к работе. Я ухожу.

Сиам как раз натягивала через голову платье.

— Не смей распоряжаться тем, чего у тебя нет! — рявкнул Мотли. — Нечего капризничать. Лучше скажи, что ты там учинил?

— Заставил принять душ.

— Вот это да! — Голос Мотли приобрел льстивые нотки. — Ты заставил ее принять душ? — Он не мог поверить своим ушам. — И она послушалась?

— Да. — Барни массировал трубкой прокушенное ухо.

— Она намылилась?

— Пускай сама ответит. — Он протянул трубку в сторону Сиам. — Он спрашивает, намылились ли вы.

— Зануда! — крикнула Сиам.

— Восхитительно! — Мотли ликовал. — И ты действительно принят?

— Был принят, а теперь сам колеблюсь.

— Ты заслужил прибавку в пять долларов. Что может быть лучше искреннего покаяния в виде денег? Прости мне мою ругань. Додж ставил к ее дверям деревянного индейца из табачной лавки?

— Монка?

— Его самого.

— Его вроде приняли на работу до меня.

— А теперь его место занял ты?

— Она только что согласилась на мою кандидатуру.

— Ангел, а не девочка, — заворковал Мотли. — Истинная богиня. Прошу тебя, Барни, сынок, останься с ней, будь ее поводырем! Ты нужен ей. И мне. Ты нужен ее психоаналитику. Ты нужен всем нам. Погоди, я сообщу эту новость Валентино. Так ты согласен? В каком еще деле можно добиться успеха, чувствуя себя кругом проигравшим?

— Главное, не называй меня своим сыном. Это богохульство.

— Хочешь меня обидеть? Хорошо, мы — чужие люди. — Но он недолго оставался разочарованным — Забыл тебе сказать: покупай ей в поездке скандальное чтиво и киношные журналы. — Голос Мотли поплыл, как будто он стал читать по бумажке, не надевая очков. — Надо же, дело в шляпе! Она в первый же день послушно принимает душ!.. — Голос окреп. — Желаю удачи!

Повесив трубку, Барни обернулся. Сиам успела одеться и теперь причесывалась. Он снял плащ и бросил его на свой чемодан. Как только он присел, чтобы обуться, Сиам пошла открывать дверь.

— Эй, погоди, дай одеться!

Она с улыбкой распахнула дверь.

— Сумасшедшая! — Он поспешно натягивал носки.

В гардеробную ввалились благодарные зрители и Монк; Барни постарался слиться со стеной.

— Что тут стряслось? — спросил Монк, оглядываясь в поисках Барни.

Сиам застенчиво показала кивком головы на натягивающего носки Барни. Посетители заулыбались, только Монк насупился. Барни ничего другого не оставалось, кроме как продолжать приводить себя в порядок под насмешливыми взглядами. Он из всех сил старался не поворачиваться к зрителям пылающим ухом.

Сиам отвела Монка в угол.

— Я позвоню тебе, если ты мне понадобишься.

Монк оглянулся, желая знать, слышал ли ее слова еще кто-нибудь.

— Прости, — искренне сказала она, — но тут уж ничего не поделаешь, я обязана подчиняться Зигги. Ему виднее, что мне нужно.

Ее манера обращаться с людьми была очаровательной. Монк смекнул, что прилюдно умолять взять его на работу значило бы потерять лицо. Он кивнул, давая понять, что будет вести себя, как джентльмен. Барни хватило этого кивка, чтобы уяснить, что перед ним человек, который достигнет в будущем завидных высот, раз умеет встречать новость о своем провале утвердительным кивком.

Бодрая поклонница обнаружила на полу мокрую мыльную тряпку — трусы Сиам, и обратила на них внимание всей компании. Из-под трусов, не превышавших размером носовой платок, продолжала течь вода.

Сиам как ни в чем не бывало подобрала свои трусы, как следует выжала их на глазах у гостей и жизнерадостно воскликнула:

— Ну и оргазм!

Глава 7

Сон сменился изматывающей дремотой. К лязгу колес пригородного поезда добавился требовательный голос Сиам:

— Хочу обратно в Нью-Йорк! Вези меня обратно!

Они еще не успели покинуть Нью-Йорк, а она уже выказывала свой дурной нрав. Барни знал, это отнюдь не нытье с похмелья. Ее одолевали тягостные воспоминания. Он испугался — слишком быстрое начало. Сиам прижалась щекой к его шее и воспаленному уху. Он высвободился. Приоткрыв заспанные глаза, он понял, что наступило утро; поезд медленно тащился мимо дощатых хибар и запасных путей, катил вдоль фабричных стен. Подол Сиам задрался непозволительно высоко, ее колени дырявили ему ноги. Скандальные газетенки и журнальчики валялись на полу. Спустив ноги, он чуть не поскользнулся на этой груде глянцевой бумаги.

— Что это за блевотина? — Сиам прижалась к нему, прося защиты от мусорного вида за окном.

Судя по убогой картине за грязным окном скрипучего старомодного вагона, они только что переехали через реку.

— Это еще только Хобокен.

— Ненавижу! — Она воспринимала вид города как личное оскорбление. Он понимал, каково ей.

Мучаясь от недосыпа, он разглядывал этот закопченный, обшарпанный район Джерси, казавшийся грязным даже в лучах утреннего солнца и только усугублявший его усталость. Все улицы были забиты видавшими виды машинами, они стояли впритык — бампер к бамперу — и дожидались «зеленого»: это спешили на утреннюю смену фабричные работяги. Поезд въехал в Джерси, вынырнув из тоннеля под Гудзоном. Рельсы проложил, должно быть, милосердный проектировщик — собрат дантиста, вырывающего зуб, прежде чем пациент успеет сообразить, что с ним происходит.

— Скоро отъедем подальше. — Он пытался утешить ее, вдохнуть в нее жизнь.

— Ты только подумай о людях, которые здесь живут! — Она опасливо клонила голову к одному плечу.

— Здесь, как и повсюду, живут славные люди.

— Раз они такие славные, почему бы им не взорвать эту помойку и не начать жизнь заново?

Он снова задремал, не в силах смотреть на проплывающие мимо серые пустые коробки офисов. Но вскоре его разбудила пыль, пробивающаяся в купе, несмотря на задраенное двойное окно.

— Я в туалет, — объявила она, явно подразумевая, что туалет — это целое событие по сравнению с тем, что предстает за окном. Она вышла в коридор в одних чулках, прихватив с собой сумку, заменявшую ей мусорную корзину. Сумка была такой объемистой, что она поднимала ее обеими руками. Барни услышал, как защелкнулась неподалеку дверь туалета.

Следует ли спросить ее по возвращении, сходила ли она по-большому? Он с сонной улыбкой обозвал себя бездушным автоматом, не думающим ни о чем, кроме денег. При этом его не оставляла мысль, что любая работа намного лучше того, чем занимаются изможденные рабочие, торопящиеся на утреннюю смену.

В щели появилась голова проводника.

— Следующая — Юнион-Сити.

Барни разлепил глаза, но не увидел ничего, кроме все тех же неряшливых, кое-как сколоченных халуп. Дремать и просыпаться было еще хуже, чем бодрствовать. Он чувствовал тяжесть от недосыпа и физическую разбитость. Туфли Сиам валялись на полу. Он выбрался из кресла, подошел к двери женского туалета и постучал. Ответа не было. Он опять постучал. Снова молчание.

— Есть там кто-нибудь?

Тишина. Он не сомневался, что она спрыгнула с поезда. Прощай, денежная работенка! Стоило на минуту ослабить бдительность — и результат налицо. С другой стороны, поведение привлекательной женщины очень обманчиво. Красивая оболочка зачастую вводит в заблуждение. Он ухитрился повернуть защелку на ручке и заглянул в туалет. Кабина имела зеркала с трех сторон, поэтому он узрел бесконечное количество отражений Сиам, восседающей на закрытом унитазе. У ее ног стояла открытая сумка.

Он протиснулся в туалет, разгоняя ладонью дым. Когда он приподнял ее лицо за подбородок, на него глянули стеклянные, незрячие глаза. В сумке валялись коричневые самокрутки со свернутыми кончиками. Он выгреб все это хозяйство из сумки, поднял наркоманку с унитаза, открыл крышку и смыл все самокрутки на пробегающие внизу шпалы.

— Сиам?

Он отнес ее в купе.

— Подонок Додж! — простонала она. Ее накрашенные веки были закрыты, но подрагивали. — Как он меня унизил! Маленькую, молоденькую дуру, рвущуюся на сцену! — Она прикусила губу, чтобы не разрыдаться. — Вот подонок!

Он усадил ее в кресло. Вагон залязгал перед остановкой. Снаружи раздавались звонки — состав приближался к станции. Барни заглянул в туалет, отмотал туалетной бумаги, смочил ее водой, вернулся к Сиам и смыл с ее лица копоть.

— Оставь меня в покое! — огрызнулась она, не открывая век. — Как можно отомстить таким подонкам? — Она схватила себя за горло, едва не вонзив в него ногти, покрытые серебристым лаком. — Какая я уродина! Уродина, как все эти Хобокены, Вихокены, Ньюарки, Юнион-Сити!

Он сходил за новой порцией мокрой бумаги. Пока он вытирал ей лицо, она причитала:

— Я выступала в Ойл-Сити, Хаммонде, Гэри, Ист-Чикаго, Гузпорте. Видишь, какая я известная! — На мокрой бумаге появились разноцветные полосы. — Мои глаза! — завопила она и прижала ладони к вискам. — Глаза!

Он приложил мокрые бумажные комки ей к глазам.

— Ооооо! — Ей стало легче.

Барни убрал от ее глаз мокрую бумагу. Она была покрыта синими и черными разводами от туши. После этого стал вытирать ей лицо собственным носовым платком. Сиам распахнула глаза и попыталась сфокусировать взгляд.

— На что ты пялишься? — Его взгляд показался ей безразличным, и она не смогла этого снести.

Без грима она выглядела здоровой молодой девушкой. Обильная косметика делала ее излишне зрелой и непохожей на саму себя.

— Ты красива сама по себе.

— Можешь навалить себе в шляпу. — Было видно, что комплимент пришелся ей по сердцу.

— Юнион-Сити. — Проводник забарабанил в стенку.

Поезд подполз к перрону. Вереница носильщиков дружно выдыхала утренний пар.

— Я не могу надеть эти туфли. У меня раскалывается голова.

— Надень другие, — спокойно посоветовал он. — Поезд подождет.

Поезд с лязгом остановился.

— Надень другие туфли.

— Они у меня не с собой, а в багаже.

Она нервно достала из сумки радиоприемник, включила его и приложила к уху. Он видел, что она делает это не для того, чтобы послушать музыку, а чтобы прогнать из головы мысли о неразрешимой проблеме обуви. Раз она слушает транзистор, значит, проблемы более не существует.

— Я вижу в твоей сумке босоножки.

— Ни в коем случае! — Она бросила громко звучащий приемник в сумку. — Не желаю расхаживать в чистых босоножках по этому грязному вагону, который не мели со времен Гражданской войны.

— Ладно, — уступил он, — но хотя бы выключи радио.

— Не смей трогать мои босоножки.

— Не буду.

— Багаж разгружен, — сообщил проводник, желая их поторопить.

— Бери туфли.

Он подсунул одну руку ей под колени, второй обнял за талию и поднял. Выходя из купе, он оглянулся и увидел на сиденье ее сумку. Придется использовать ее ноги как крючок. Когда сумка была подцеплена за ремень, он вынес певицу из вагона и донес до ближайшего такси — старого, просторного. Уложив ее на заднее сиденье, сам сел на откидное.

— Как самочувствие?

Она обреченно улыбнулась и буркнула:

— Проще сдохнуть.

Барни вытер лоб. Это только начало гастролей. Он уже не сомневался, что будет зарабатывать деньги в поте лица. Им предстояло остановиться в городе, хотя выступление должно было состояться в ближнем пригороде. Он был доволен, что она не увидела, что представляет собой отель, к которому они подкатили. Возможно, она догадывалась, что это такое, и нарочно не смотрела. Из мрачного строения никто не вышел, чтобы помочь им разгрузить багаж.

— Выйдешь сама? — спросил он.

Она села; он видел, что инстинкт запрещает ей смотреть в окно машины. Он вышел и распахнул дверцу. Она вылезла с довольно терпеливой улыбкой на лице. Набрав в легкие побольше воздуху и не глядя на отель, произнесла:

— Ладно, надзиратель.

Она двинулась вперед, но не рядом с ним, а позади, пользуясь им, как щитом. В темном мраморном вестибюле с белым, точно в ванной, кафельным полом он понял, почему ей потребовалась защита. Его не удивило, что она надела темные очки. В них Сиам не только не видела плачевной обстановки, но и скрывала свое испуганное лицо, придавая ему непроницаемость.

Дежурный под неоновым указателем медленно отложил газету и дождался новых клиентов.

— Вы от Зигги Мотли?

— Да, — ответил Барни.

Дежурный спустился с небес на землю. Он окинул Сиам оценивающим взглядом, но не ради удовольствия, а ради того, чтобы разобраться, что она за птица. Одного взгляда на этого преждевременно усохшего субъекта было достаточно, чтобы узреть в нем яростного противника любви вне брака. Людей, заподозренных в пристрастии к сексу, он обдавал презрением. Пуританство помогает таким, как он, превращать зачастую собственную сексуальную ущербность в достоинство.

— Позвоните мистеру Мотли, прежде чем снимете номер. Телефон там, под головой лося.

— А где номер мисс Майами?

— Мистер Мотли велел сначала позвонить ему.

Барни расписался в журнале.

— Скорее наверх, — поторопила Сиам. — Мне надо побыстрее принять что-нибудь от головы.

Барни протянул руку за ключами.

— Я вас провожу. — Дежурный подхватил два чемодана, Барни забрал другие два и чемоданчик. Они поехали в открытом лифте, тащившемся с душераздирающим скрипом.

Номер Сиам представлял собой узкий пенал с накрахмаленными занавесками, похожими на листы фанеры. Окно выходило в глухой колодец двора. Верхняя половина стен была разрисована синими и серыми квадратиками.

— А нет номера получше? У вас ведь не так много постояльцев, — сказал Барни.

— Ваш босс всегда заказывает этот номер, когда не надо оставаться на ночь. Ведь ночью вы переезжаете в Форт-Ли.

— Мне наплевать, — сказала Сиам и упала на кровать.

— Конечно, — одобрил дежурный ее здравомыслие. — Какая вам разница, что представляет собой номер, когда вы тут просто проездом? Мистер Мотли против роскоши. Ваш номер соседний.

— Обойдусь, — ответил Барни.

Дежурный вернулся к лифту и с грохотом захлопнул дверь.

Сиам, не раздеваясь, утонула в мягком матраце. Натянув на себя покрывало, она накрыла голову подушкой. Барни собирал я выйти, когда она попросила:

— Дай мне снотворное.

Рядом с кроватью зазвонил телефон.

— Ох! — Она зажала уши.

Барни сорвал с аппарата трубку, чтобы прекратить дребезжание.

— Звонит мистер Мотли из Нью-Йорка.

— Минутку. — Барни обернулся к Сиам, которая приняла под покрывалом позу зародыша. Он нагнулся, чтобы определить, в каком она состоянии, но она так крепко прижала к голове подушку, что разглядеть что-либо было невозможно. Наружу высовывались только ее худые голые руки, обхватившие подушку.

— Таблетки «АРС». Они в сумке, — пробубнила она.

В сумке оказалось два радиоприемника, но ни одной упаковки с лекарствами.

— Ничего не вижу.

— В шкатулке.

Барни открыл кожаный футляр, оказавшийся маникюрным набором с полудюжиной ножниц, пилочек и прочей ерундой. Он взялся за другую коробочку, побольше. В ней аккуратно, как специи в буфете у старательной хозяйки, лежали в несколько рядов многочисленные пузырьки. На одном значилось «АРС». Он вынул пузырек из зажима и вытряхнул на ладонь таблетку.

— Готово, — доложил он.

Край подушки заколыхался. Барни по-прежнему не видел ее лица. Молчание он воспринял как сигнал к скармливанию таблетки.

— Бросай:

Он бросил таблетку в отверстие, образовавшееся между краем подушки и покрывалом, рассуждая про себя, что бессонная ночь сразу после утомительного выступления кого угодно выбьет из колеи. Отоспавшись, она станет нормальным человеком.

— Еще! — потребовал приглушенный голос.

В отверстие упала вторая таблетка.

— Еще!

— Хватит. Может, дать воды, чтобы запить?

— Не воды, а снотворного.

Он посмотрел на самодельные надписи, Которыми были помечены пузырьки; среди средств от боли в прямой кишке, язвы и прочего оказался пузырек с надписью «СОН». Он достал его, вытряс одну таблетку и бросил ее в отверстие.

— Еще.

Он послушался.

— Еще.

Он заартачился:

— Спи. — Подняв трубку, он сказал: — Готово.

— Барни, мальчик мой, она у тебя в отличном состоянии. Все, кто видел ее в гримерной, в отключке от ее вида.

— Чего тебе не спится ни свет ни заря?

— Тренируюсь. Слушай, в вечерней газете будет заметка. Я подаю Сиам как образчик яркого, жизнерадостного секса. Ты все понял? — От энергичного голоса Мотли Барни бросало то в жар, то в холод. — Как она вела себя в поезде?

— Ее чуть не вывернуло от вида Хобокена.

— Неужели? — Мотли был огорчен. — Я забыл тебе сказать, чтобы ты не позволял ей смотреть на Нью-Джерси.

— Потом она обалдела от своего курева.

— Напрочь?

— Прочнее не бывает.

— А что ты?

— Спустил все это хозяйство в унитаз.

— Ты лишил ее курева? — Мотли одобрял его решительность. — А она что?

— С нее как с гуся вода.

— Что она делает сейчас?

— Пытается уснуть, вернее, отключиться.

— А где ты?

— В ее номере.

— Барни, — внезапно спохватился он, — я пришлю ей колпачок в Уилдвуд. Она забыла его в гримерной.

— Понял.

— Главное — безопасность, — грубо намекнул Мотли.

— Она устала, — ответил ему Барни. — У нее болит голова. И такой вид, будто ее вот-вот стошнит. Она даже легла в темных очках. Завернулась в покрывало, как улитка.

— По-большому ходила?

— Скорее всего, нет. Значит, плюс ко всему есть риск запора.

— Кстати, — продолжал расспросы Мотли, не желая останавливаться, — у тебя есть с собой?.. Сам знаешь, рисковать нельзя. Она давно не глотала пилюль, в нее вложены слишком большие средства.

— Господи, ей сейчас совсем не до этого!

— Тебе виднее. — Понять его можно было двояко. — Зато теперь, — гордо протрубил он, — я знаю, почему я нанял именно тебя.

— Почему?

— Потому что ты говоришь, точь-в-точь как Джек Армстронг, типичный молодой американец.

— Что в этом плохого?

— Так и знал, что ты спросишь! — радостно воскликнул Мотли.

— Благодарю.

Когда он повесил трубку, Сиам поинтересовалась из-под подушки:

— Чего ему надо?

— Он пришлет тебе колпачок в Уилдвуд.

— Жду — не дождусь, когда туда доберусь, — сухо ответила она.

Дойдя до двери, он обернулся.

— В вечерней газете о тебе будет заметка. Мотли подает тебя как яркий сексуальный образ.

— И то хорошо. — Ответ был вполне серьезен.


Барни наскоро позавтракал в ближайшей закусочной яйцами вкрутую и безвкусным хлебом, после чего выяснил расписание автобусов на Форт-Ли и позвонил диск-жокею из своей книжечки. В этот день Сиам нечего было делать в студии, но он все равно решил напомнить диск-жокею об их существовании. Тот оказался нахалом. Видимо, слишком возгордился из-за того, что давно не знал хлопот с рекламой для своей программы.

— Скажи Зигги, — сказал он величаво, — что я не могу проталкивать пустое место.

— Она не пустое место. И не первый год выступает. — Говоря так, Барни поймал себя на мысли, что, обороняясь, утрачиваешь убедительность.

— Как она сложена?

— Это смотря на чей вкус. — Барни обиделся и старался отвечать уклончиво. Испугавшись молчания на другом конце провода, он добавил: — У нее товарный вид. — Вместо того чтобы ублажать этого кретина вежливой беседой, он с радостью надавал бы ему по морде.

— Сиськи ничего себе?

На это Барни отвечать не стал, а сказал просто:

— Я звоню для того, чтобы предупредить вас, она неважно себя чувствует и сегодня не появится в студии.

— Ты, видать, совсем еще новичок. Почему ею не занимается Додж?

— Не знаю.

— Устал ее тискать? — Следующий вопрос был задан заговорщическим тоном: — Зигги ничего не передавал мне?

— Свой пламенный привет. — Барни повесил трубку. Он как будто одержал в разговоре верх, но все равно чувствовал себя разбитым. Еще несколько таких побед — и он с треском вылетит с хлебного места. Может ли сохранять достоинство безработный неудачник? Он решил, что наверняка существуют люди, освоившие эту премудрость. Теперь Барни понимал, почему Мотли так настаивал, чтобы он в точности выполнял все его рекомендации. Хватило одного дня, чтобы Барни стал смотреть в будущее с обреченностью висельника. При этом ему некого было винить. В разговоре с ди-джеем последнее слово осталось за ним, однако он чувствовал себя всухую обыгранным. Таков Ньютонов закон: выигрываешь в споре — теряешь место. Где-то там, в зоне сумеречного нервного состояния и неуверенности в завтрашнем дне, существовала, вилась тропинка, ведущая к успеху.

Барни извлек свою черную книжечку и пометил диск-жокея галочкой. Одно дело сделано. Следующим в списке стоял еженедельник, писавший о событиях в той округе, где предстояло выступить Сиам. Газета должна была выйти сегодня. Барни помчался в такси на старую улицу. Город шагнул дальше, оставив здесь пустые магазины и безлюдную заправку. В грязное окно первого этажа можно было разглядеть древний печатный станок. Дверь в типографию наглухо заколочена. Печатник в головном уборе, свернутом из газеты, жестом показал Барни, чтобы тот поднимался наверх. Здание было двухэтажным и не падало, казалось, только по недоразумению.

Истертые деревянные ступеньки жалобно скрипели под его ногами. В редакции было пусто. Барни решил, что газета перестала существовать. Помещение грязное, тусклое, сверкали только головки гвоздей в полу. Однако вся эта незавидная обстановка, несущая на себе следы запустения, почему-то навела его на мысль, что он не возражал бы стать репортером. От пыли щекотало в носу, об удобствах не приходилось заикаться, но он ждал, что вот-вот перед ним предстанут живые люди со стопками газет.

Единственным дуновением жизни был здесь запах мочи из-за приоткрытой двери. Перед давно не мытыми окнами стояли пустые письменные столы. Самыми свежими отпечатками на них были дыры, оставшиеся от когда-то намертво привинченных пишущих машинок, сданных в металлолом.

Барни был больше всего поражен отсутствием телетайпов, отщелкивающих новости внешнего мира. На стенах вместо привычных первых полос висели газетные развороты с рекламой супермаркетов. Первым признаком реальной жизни стал звук воды в унитазе. Из туалета вышел крупный мужчина. Он двигался с трудом, видимо, испытывая боли в кишечнике. Рукава его рубашки удерживали над локтями старые дамские подвязки. Брюки морского покроя из грубой ткани. И суровое, почти величественное выражение лица, как у человека, терзаемого застарелыми муками сексуальной вины. Весь его облик вызывал уважение.

— Чем я могу вам помочь, сэр? — «Сэр» прозвучало обезличенно, как и все приветствие. Достаточно было минутного наблюдения за его походкой, чтобы понять, что он страдает от приступа геморроя.

— Я ищу издателя, — сказал Барни бредущему мимо него страдальцу.

— Вы его нашли.

— Как поживаете?

Это вряд ли могло именоваться жизнью. Издатель ковылял к мягкому креслу, пытаясь скрыть боль за неприступным выражением лица. Барни подумал, что люди такого склада воспитывали своих детей в строжайшей дисциплине. Как теперь выяснялось, их строгость объяснялась злейшим геморроем.

— У меня с собой фотография Сиам Майами, певицы, выступающей сегодня…

— Почему фотографию не прислали вместе с текстом объявления?

Барни понял, что с издателем нельзя разговаривать, когда он пытается сесть.

— Не знаю.

Грузный издатель так и не сел. Казалось, он парит над креслом, как воздушный шар с дыркой.

— Теперь поздно. Надо было передать фотографию вместе с текстом. Между прочим, объявление у вас маленькое. Вы что, держите ее в секрете?

— Если бы решения принимал я, то не пожалел бы целой страницы.

— Не желаю пачкать свою газету сексом. У нас чистый город. Это вам не Юнион-Сити и не Нью-Йорк. Мы — простые люди, и нам нравится все целомудренное.

Барни понял, что редактор слишком долго просидел спиной к окну, не удосуживаясь оглянуться. Прямо за ним раскинулся грязный, ветхий город, ощетинившийся трубами, из-за выбросов которых редакционные окна покрывал слой сажи. Барни не пожелал привлекать внимание собеседника к состоянию городской среды. Он поработал на заводах и знал по опыту, что для некоторых людей фабричная сажа — дополнительный стимул для любви к родине.

Осмотр редакторского стола подсказал ему, каким образом рождается газета, если у нее нет ни сотрудников, ни телетайпа. Газета в буквальном смысле писалась в Нью-Йорке, ненавистном издателю городе. Рекламные агентства с Медисон-авеню присылали сюда рекламу, вроде попавшейся Барни на глаза рекламы магазинчика, предлагавшего по почте шоколадных муравьев. Редакция была замусорена подобной рекламой. Страница кино заполнялась материалами соответствующих рекламных служб. Патриотическая организация присылала редакционные статьи, в которых бедные клеймились за склонность принимать подаяние. Одна строительная фирма, руководствуясь интересами нации, разразилась материалом на шесть номеров, повествующим о выживании при ядерной катастрофе, к тому же следовала скидка в двадцать пять долларов.

— Интересный материальчик, — заметил Барни.

— Ничего себе. — Издатель просиял. — Я даю его на первой странице.

— Его трудно пропустить, — согласился Барни. — У вас тут хватает бесплатного текста, — он едва не сказал «подачек», — чтобы выходить ежедневно.

— Не хочу наживать головную боль.

— Какая страница вашей газеты самая дорогая? — спросил Барни, переходя к делу.

Издатель указал на стены.

— Центральный разворот. Его все читают. Я никогда не помещаю там редакционных статей. Это место отведено магазинам.

Барни достал глянцевую фотографию улыбающейся Сиам. Под фотографией находилась пятидолларовая бумажка. Оба знали, что фотография не пришла вместе с материалом именно потому, что должна была быть передана вот так, из рук в руки. Принимая фотографию, издатель нащупал мягкую бумажку.

— Ладно, поглядим, что можно сделать. Симпатичная девушка.

Прощание получилось вежливым. Оба стояли с прямыми спинами, словно только что подписали «Магна Карта». Дневной свет внизу лестницы так и манил побыстрее выбраться на улицу. Первый опыт подсказал Барни, что любая новость, распространяемая средствами массовой информации, обязательно проходит через издателей, озабоченных выплатами по закладной.


Оказавшись на захламленной улице, Барни решил преодолеть несколько миль до отеля пешком. Ему было интересно осмотреться, к тому же он был не прочь просто хорошенько устать и не маяться после бессонной ночи в поезде. Любопытно было также взглянуть на зал, в котором предстояло петь Сиам. Однако, преодолев целую милю одинаковых улиц, усаженных деревьями, сдался и остановил грузовик, перевозящий хлеб и выпечку.

Водитель отвез его в Юнион-Сити за доллар. Это был аккуратный, коротко подстриженный, дружелюбный паренек. В кузове его грузовичка стояли поддоны со слоеными тортами и прочими сладостями для раскормленных домохозяек.

Все до единого яркие дощатые домики охранялись сторожевыми псами, облаивавшими любого разносчика или прохожего. Водитель объяснил с мстительной улыбкой, что разносчик сразу может заставить гавкать всю улицу из конца в конец: собаки заводились от лая соседских псин. Чтобы продемонстрировать это на деле, водитель затормозил, вышел и с улыбочкой направился к первому попавшемуся домику. Залаяла одна собака, потом вторая, третья; в итоге вокруг милых домиков поднялся неимоверный гвалт. Проезжая по улице, Барни удовлетворено внимал лаюсотни цепных псов.

Что охраняют эти тупые твари? Дома, полные неоплаченных счетов. Водитель полагал, что если жители домов оплачивают остальные свои счета так же нерегулярно, как счета за кондитерские и хлебобулочные изделия, то на них должна трудиться целая армия счетоводов. Барни представил себе индустрию отслеживания счетов, превышающую любую иную отрасль материального производства. Водитель оказался бывшим сборщиком денег по счетам. Агентство, на которое он работал, одевало его в специальную форму: черную полувоенную шинель, зеленую тирольскую шляпу с пером и кокардой; по возможности ему полагалось говорить низким голосом с властными интонациями. Сначала ему нравилось это занятие, но толку от его обходов было мало, ведь люди чувствовали, что имеют дело с душевно здоровым человеком, и не боялись его. Хороший сборщик денег должен весить не меньше двухсот фунтов и не снимать тирольской шляпы. От него должно за версту нести целеустремленностью, переходящей в фанатизм. Он должен безоговорочно выполнять возложенное на него поручение — и точка.

Деньги приходилось выжимать из жильцов этих новых домиков по капле; однажды, с улыбкой рассказал водитель, он видел на купюре, полученной от пожилой дамы, следы зубов. Однако каждый день к домикам подъезжали неутомимые коммивояжеры, пытавшиеся под оглушительный лай всучить жителям очередную никчемную вещь. Владельцы домиков работали на заводах, на верфях, на низкооплачиваемой государственной службе и были вынуждены подрабатывать. Их вечерний приработок состоял в том, чтобы всучивать коллегам по основной работе наборы ножей, энциклопедии и пылесосы.

Дождавшись конца очередной тирады водителя, Барни сказал, что владельцам домиков следовало бы нарисовать на своих крышах большие красные кресты, дабы предотвратить нападение. Ведь это была настоящая пограничная зона, где каждый дом становился объектом атаки. Не имея возможности войти в дверь, нападающие пользовались телефоном. Покупка ненужной вещи не влекла немедленной гибели, однако смерть неизбежно наступала раньше срока, когда покупатель превращался в объект осады со стороны продавца, требующего возвращения кредита.

Расставаясь с водителем, Барни приобрел у него кусок торта в целлофане для Сиам и проникся к своей работе добрым чувством. Он по крайней мере дарил людям развлечение. Мало кто из получающих зарплату приносит пользу окружающим. Если разобраться, то почти любая работа основана на обмане. За обман полагается мстить. Общество зиждется на мести. Высокую оценку его работе дал и водитель грузовичка, позавидовавший Барни. Для него Барни был человеком из другого — более разумного, яркого, полезного, реального— мира, чем тот, в котором приходится развозить хлеб и торты.

Находясь в приподнятом расположении духа, Барни забежал в закусочную, чтобы прикупить для Сиам еды. Потом вернулся в отель и постучал в дверь ее номера. Ответа не было. Он вошел без приглашения. Она оставалась все в той же позе — лежала под покрывалом и подушкой.

— Ты меня прорекламировал? — послышалось из-под подушки.

— В сегодняшнем выпуске еженедельника будет твоя улыбающаяся мордашка.

— Это все равно что снег в разгар зимы. — Такая реклама была для нее естественным делом. — Как насчет диск-жокея?

— Его интересовал только размер твоей груди.

— Ты не договорился об интервью? — крикнула она.

— Этот диск-жокей — сексуальный маньяк, — ответил он, обращаясь к подушке.

Она высунула голову. Огорченное лицо скрывали спутанные волосы.

— Не надо защищать меня от насильников. Я могу сама о себе позаботиться. Для кого же я буду сегодня петь?

Она представила себе пустой зал. Он тоже заколебался.

— Значит, слушателей не будет! — ахнула она.

— Твоя цель — не побить рекорд, а набраться опыта. Это все, что тебе пока что нужно. Это ты и получишь.

— Хватит меня трахать!

— Перестань использовать такое славное словечко вместо ругательства.

Эта фраза подействовала на нее, как сильнейшее успокоительное средство. Она мирно встала с кровати и стала ждать дальнейших указаний.

— Я принес тебе поесть и попить.

— Вот и хорошо.

Она проголодалась. Оказалось, что она полностью одета. Сиам подошла к столику и открыла бумажный пакет. Развернув сандвичи, она приняла обиженный вид.

— По-твоему, я кролик? — Она отшвырнула сандвичи и взялась за бутылку. — Час от часу не легче! Молоко?!

— Тебе это полезно.

— Как и выигрышный билет на скачках, но я обхожусь без скачек. — Она взволнованно запустила пальцы себе в волосы. В ее голосе не слышалось жалости к себе, но она предпочитала смотреть на уродливые обои, а не на Барни. — Знал бы ты, как меня удручает пустой зал! Именно так было в последний раз. Я — и пустые кресла. Ряды пустых кресел! — Она помолчала. — Знаешь, как я сейчас себя чувствую? Если бы существовала реинкарнация, то я была бы в следующей жизни копотью из Хобокена. А тут еще ты, — застонала она, — с сандвичами с помидорами и салатом! — Она схватила пакет из-под сандвичей и отправила его в мусорную корзину. — И молоко! Говоришь, это мне полезно? Мне? — Она нетвердой походкой подошла к окну, выходящему в глухой колодец двора, и обернулась. Сразу напустила на себя ученый вид, но в ее тоне не было колкости. — Валентино прозрачно намекает, что все, что мне нужно, это трахаться — ежедневно и с толком. Чтобы меня сотрясал такой оргазм, от которого не устоял бы остров Манхаттан. — Она широко раскинула руки.

Барни улыбнулся:

— Чертов психоаналитик! Это же оскорбление, если он думает, что я этим исчерпываюсь. Учти, — она перешла на серьезный тон, — самый большой член в мире — и тот меня не расшевелит. С какой стороны его ни запихивать — а я знавала мужчин, которые заходили и так, и этак. А я была так молода и глупа! Схлопотать такое наказание ни за что! Просто во мне было больше энергии, чем в остальных девчонках. Получалась полная ерунда. — Она сделала глубокий вдох, борясь с дурными воспоминаниями. Ее взгляд остановился на сандвиче с помидорами и салатом. — В твоих помидорах с салатом и то больше смысла, чем в глупостях Валентино. — Она заговорила медленнее. — Но мне все равно нужен другой гастрольный администратор. Ты для этой работы не годишься. — У нее на губах появилась очаровательная улыбка. — Ты воображаешь, будто все в полном порядке, остается только побаловать меня кроличьим сандвичем и стаканом молочка? Нет, эта работа не для тебя, — решительно заключила она. — Ты и говоришь не так, и выглядишь не так. Одеваешься и то не так. У моего первого администратора была дюжина костюмчиков с иголочки, от него день-деньской разило одеколоном. Подлец Зигги! — Она задыхалась от негодования. — Вместо того чтобы приставить ко мне молодца с клеймом «Сделано в Японии» на заднице, он подсовывает мне тебя. Мне,у которой впереди такой длинный путь! А ведь он считает, что я — все равно что банковский вклад.

Она уставилась в пол, не зная, смеяться или плакать.

— Подлец Зигги, — она улыбнулась самой себе, — а ведь он меня раскусил! — Она шагнула вперед, продолжая смотреть в пол, и, проходя мимо него, в последний момент вскинула удивительно безмятежное лицо, чтобы поцеловать его. Исходивший от нее несвежий запах замедлил его реакцию. Секундного промедления оказалось достаточно, чтобы она насторожилась, отступила и рассмеялась. — Для поцелуев я и то больше не гожусь, — заявила в пустоту. В ее голосе впервые прозвучала чувственная нотка. И в этом не было никакой нескромности, интимной наигранности. Былые утехи не оставили на ней клейма, она была сейчас преисполнена добродетели. И в то же время держалась совершенно свободно, что только усиливало ее привлекательность.

Он испытывал угрызения из-за того, что оказался не на высоте. Она не предлагала ему своего тела, иначе объятия и поцелуи стали бы неизбежностью. Действовала несколько застенчиво, таилась от него, на ее предложение следовало отреагировать только прямо и честно. В этот момент он и дал слабину. Она сразу вспомнила весь свой печальный опыт, контакт стал невозможен. Он потянулся к ней, вместо того чтобы заговорить, и она остановила его:

— Не надо таким способом извиняться.

Он не собирался извиняться. Только хотел дать ей понять, насколько привлекательнее она для него сейчас, но не знал, как это сделать.

— Со мной что-то не так? — Она имела в виду последние мгновения, а казалось, что речь идет о далеком прошлом.

Ее глаза требовали ответа. Его уязвило, что в них не осталось ни капли желания. Она холодно смотрела на него. Он не смог бы ей соврать, даже если бы захотел.

— От тебя пахнет, как от моего дедушки.

Она так расхохоталась, что была вынуждена опереться о стену, чтобы не упасть. Ее лицо потеплело от воспоминаний.

— Знаю, что ты хочешь сказать. От моего пахло, как от бочки с уксусом.

Казалось, она собирается продолжать в том же духе и уже разинула рот, но вместо слов раздались бурные рыдания. Она от стыда стиснула зубы, чтобы скрыть свою слабость, но рыдания были так неукротимы, что зубы сами собой разжались и плач вырвался наружу. Попыталась успокоить себя разговором, но потерпела неудачу. Ее глаза смотрели беспомощно. Она отвернулась к стене. Удивляло горе, от которого содрогалось все ее тело.

Он шагнул к ней, собираясь утешить, но она, замотав головой, велела ему не прикасаться к ней. Это был недвусмысленный приказ, хотя она не смотрела в его сторону. От слез ее лицо не столько покраснело, сколько потемнело. Обращаясь к стене, она проговорила:

— Я рада, что ты так поступил.

От этого признания Барни стало только хуже.

Она была начеку, и он не мог к ней приблизиться. Теперь она могла говорить, правда, со всхлипами. Ей было невыносимо оставаться бессловесной, поэтому она пыталась описать свое состояние:

— У меня не осталось ничего личного. Раньше, когда я шла к мужчине, мне приходилось преодолевать минное поле всяких чувств. Но теперь интимности не существует. Вокруг меня ничего не осталось. Мужчина берет меня просто так, это бессмысленно и страшно. Ты понимаешь? Все превратилось в механический процесс. Как это печально! Помоги мне вернуться к себе самой. Раньше я все так сильно чувствовала. — Она вытерла глаза тыльной стороной руки. — Но это продолжалось совсем недолго. Мне нужна тайна, скрытая моя жизнь, иначе я умру.

Она вобрала голову в плечи и попыталась опуститься на кровать. Покрывало поползло вместе с ней на пол, и она, не сопротивляясь, рухнула коленями на пол. Ее голова упала на кровать. Она так и осталась коленопреклоненной. Ему пришлось подойти совсем близко, чтобы по дрожи ее плеч понять, как горько она рыдает.

Глава 8

— Направь на нее обычный свет! — крикнул импресарио из темного зала осветителю на балконе.

Барни наблюдал за происходящим из первого ряда. Сиам стояла на сцене в будничном платье, позволяя им пробовать все варианты освещения.

— Нет, — решил импресарио, — обычный свет рассеивается. — Что там у тебя еще в запасе?

— Ничего, — отозвался осветитель.

— Сиам, — велел импресарио, — пройдитесь, переберите в памяти свои номера, а он пускай зафиксирует режимы.

Сиам ушла в угол сцены и энергично вернулась на середину. Оттуда она сказала:

— Я начинаю с «Дай мне, дай мне». Громкая, звучная вещь. Потом смещаюсь на авансцену, вправо. — Прожектор следовал за ней. — Отсюда я затягиваю балладу.

— Интенсивность освещения? — спросил ее импресарио.

— Четвертая, — откликнулась она.

— Давай четвертую! — скомандовал он осветителю.

Свет стал резче.

— Хорошо, — одобрил импресарио.

— При четвертой мое лицо выглядит не так резко, если я подниму голову. — Сиам немного изменила посадку головы. — Годится?

— Это вам не идет, Сиам. Слишком манерно. Давай пятую! — крикнул он осветителю.

— Так лучше? — спросила ярко освещенная Сиам.

— Годится, — ответил импресарио без особой уверенности.

— Как ты считаешь, Барни? — раздалось со сцены.

— Ты понравилась мне при четвертой.

Сиам кивнула.

— Для баллады поставишь четвертую, — решил импресарио.

— Потом начинается фольклорная смесь: «Амори пицца пай», «Дэнни Бой». Тут нужна быстрая смена света. Пускай он пляшет!

— Даже для «Дэнни Боя»?

— Особенно для него.

— Фольклор на шестой. — Импресарио посмотрел на часы.

— Дальше начинается главное.

— На следующий номер — полное освещение, — распорядился импресарио и сказал Сиам: — У нас мало времени, лучше вам поторопиться.

Сиам подошла к пюпитру с перечнем песен и просмотрела весь список. Сосредоточенность на работе придавала ей сил.

— Давайте займемся последним номером. Это очень важно.

Импресарио заглянул в собственный список.

— Вы имеете в виду последний номер отделения или вообще заключительный?

— Вообще заключительный: «Поцелуй меня разок, и ты тоже целуй меня».

Барни чудилась музыка даже в том, как она произнесла название песни. Эта вещь была ей особенно близка. Он видел, что она отвечает ее душевному состоянию. Чем больше он наблюдал за Сиам на репетиции, тем большее впечатление производил на него ее профессионализм. Она трудилась увлеченно, забыв про все капризы. Он бы не удивился, если бы она призналась, что не испытывает при этом сильных эмоций. На сцене она превращалась в совсем другого человека: становилась зрелой молодой женщиной, получающей удовольствие от происходящего и от собственной энергии, которую она источает просто так, без всяких усилий.

Сиам не была главной приманкой программы. Кроме нее в концерте участвовали рок-квартет электрогитаристов, эстрадный комик и трио девушек-певиц.

Когда началось представление, Барни и импресарио отошли в угол сцены. Местный оркестр заиграл попурри из модных мелодий.

— Глухо, как в морге, — сказал Барни. Импресарио был низеньким, франтоватым, с пышной седой шевелюрой. С сединой не вязались его загар и мальчишеские голубые глаза, умные, но смотревшие мимо собеседника. При всей его чинности, а этот человек производил впечатление воспитанного, почему-то рождалось подозрение, что он способен упоенно ковыряться в носу, когда на него никто не смотрит.

— Иначе и быть не может, — отозвался он, отклоняя намек на его личную ответственность за происходящее, — ведь никто, кроме Сиам, не является вовремя на репетиции. Откуда им знать, как прозвучат голоса в незнакомом зале? — Безответственность исполнителей нового поколения вызывала у него гнев.

Сиам присоединилась к ним и стала спокойно дожидаться своей очереди. Она внимательно прислушивалась к ритму музыки. Когда прозвучало ее имя, она с достоинством вышла и запела. Зал оживился. Ее усилия не пропали даром, происходящее приобрело значительность.

— Да она и мертвого разбудит! — не выдержал импресарио.

Когда Сиам затянула балладу о любви к мужчине, которая не оставит ее до самой смерти, в зале воцарилась тишина, напоминающая мирное горение спички, поднесенной к фитилю.

Барни был поражен непосредственностью, с которой Сиам обращалась к слушателям. Видимо, импресарио прочел его мысли, потому что произнес:

— Качество есть качество. Она дружелюбна и обнажена. Если бы этими свойствами обладала моя жена, она тоже была бы звездой.

Сиам вкладывала в пение всю душу, хотя аудитория была очень малочисленной. Плачевная картина открывалась ей со сцены: кучки людей, окруженные пустым пространством желтых кресел. Но она, казалось, не обращала внимания на столь мрачное обстоятельство.

— Хороша девочка у обормота Зигги! — похвалил импресарио. — Старый лев не утратил нюха. Сейчас таких упорных, как она, раз-два, и обчелся.

Аудитория, состоявшая, в основном, из молодежи, оценила энергию, которую Сиам вкладывала в выступление, и бурно аплодировала ей, так что можно было подумать, будто зал полон. Теплый прием обрадовал Сиам, и ее голос тоже потеплел. Она перешла к фольклорной смеси, здесь, правда, было многовато жестикуляции, но это нисколько не обескуражило публику. Казалось, она готова поджечь полупустой зал.

— Лучшей певицы на открытие концерта просто не придумаешь. — Импресарио похлопал Барни по спине, чтобы зарядиться от него успехом. Барни был горд за Сиам. — Зигги не продает ее по кусочкам?

— Сомневаюсь.

— Да, золотые жилы не продаются.

Барни хотел съязвить по поводу этой глупой реплики, но тут его глазам предстало невиданное зрелище, и у него отнялся язык. Он словно очутился в другом мире. Он знал, если произнесет сейчас хотя бы слово, то останется заикой. По бесчувственному на первый взгляд лицу импресарио катились слезы. Его ясные мальчишеские глаза неотрывно смотрели на Сиам. Барни терялся в догадках: то ли он смущается смотреть на собеседника, то ли не может оторвать от Сиам взгляда. О чем он думает — о золотой жиле или о женщине? Барни припомнил слова Мотли и подивился его проницательности: реакция импресарио говорила о том, что при всей важности секса не это главное. Говоря словами Мотли, импресарио забыл, что хотел бы очутиться с ней в постели. Когда перед вами настоящая женщина, отнюдь не с секса все начинается и не сексом заканчивается.

— Вот такие женщины по мне! — сказал импресарио, ни к кому не обращаясь.

Барни обвел глазами полупустой зал. Пустые ряды превращали Сиам в одинокую фигуру посреди сцены. Но при этом она вселяла в сердца немногочисленных слушателей все что угодно, но только не чувство одиночества. Последние слова импресарио, произнесенные с неожиданным подъемом, принудили Барни оглянуться. Импресарио на время забыл о своей профессии.

— Вот такие женщины по мне! — повторил он с тем же чувством. Видимо, он говорил это, чтобы загнать внутрь вырвавшиеся наружу эмоции; вытащив аккуратно сложенный платочек с монограммой, он стал утирать искренние слезы. Наверное, чувствовал, что сравнение с золотой жилой хромает на обе ноги, однако ничего другого подобрать не сумел. Сейчас он напоминал Мотли в те моменты, когда его посещали слишком благородные для такой профессии мысли.

Разве пристало деловому человеку плакать в пустом зале? Он что, свихнулся? Или возраст берет свое? Наверное, Господь думает про себя: «Вот они возвращаются ко мне, но я не приму таких душ». Господь заставляет их размышлять на всякие отвлеченные темы, и они умиляются.

Сиам была наделена чарами великой исполнительницы. Казалось, она заперла все двери зала и выбросила ключи. Слушатели безропотно покорялись ее колдовству.

Барни достаточно было одного взгляда, чтобы понять: ее чувства искренни. Она наделяла жизнью слова, которые без нее казались бы слишком бесплотными и слезливыми. Это были слова из ее грез. Она пела о несбыточных мечтах. Но, обернувшись к огромному пустому залу, он понял, что немногие молодые слушатели внимают ей всем сердцем. На молодых лицах читался восторг. Воздух в зале был удивительно чист, словно Сиам владела алхимической формулой, сокрушающей барьеры, срывающей маски, устраняющей неловкость, мешающей человеческому общению. Но пустые кресла не могли не вселять печали. Парочка-другая — и снова море пустоты. Немногочисленные зрители ощущали себя важными персонами: эта талантливая женщина пела для них, обращаясь в то же самое время ко многим тысячам людей.

Ее пение было воистину удивительным: зрению и слуху как бы открывалась сердцевина потрясающего таланта, и в миг этого обнажения на слушателей обрушивался шторм. То была картина грандиозной самоотдачи, презрения к условностям, свободы от всех страхов, восторга от собственного восхитительного произвола. Ее лицо светилось отвагой, словно она ставила на карту буквально все; однако, несмотря на величину ставки, сохраняла уверенность в себе. Барни стал свидетелем волшебства: аудитория была счастлива, ведь благодаря певице люди обретали гармонию внутри себя. В присутствии этого явно превосходящего их существа они не чувствовали зависти, а были готовы искренне прославлять ее. В Сиам не было ни капли искусственности, сделанности. Она свободно превращала любую заурядную песню в нечто неизмеримо большее, в маленький шедевр.

После каждого номера слушатели вскакивали с мест и награждали ее аплодисментами.

Что-то — то ли яркие пятна света на широкой сцене, то ли эмоциональное воздействие ее исполнения — мешало Барни как следует ее разглядеть. Внезапно благодаря сильному лучу он увидел, насколько она молода, прекрасна, какой щедрой любовью могла бы одарить того, кто окажется способен ее оценить. Она вся погружалась, уходила в свое пение, он даже испугался: что с нею произойдет, когда выступление закончится?

На нее был направлен такой Мощный поток света, что в глазах начинали плавать синие круги, заставлявшие подолгу жмуриться. Однако Сиам вознеслась, и техническое несовершенство сцены перед ее талантом отступило. В горле у Барни застрял комок, мешавший дышать. Чем интенсивнее он сглатывал, тем сильнее проявлялись обуревавшие его чувства, у него щипало в глазах. Для него уже была невыносима эта картина: Сиам, выворачивающаяся наизнанку перед почти полупустым залом. Он тоже стал пленником ее очарования.

Один из гитаристов рок-квартета подошел к ним, чтобы взглянуть на сцену.

— Какая она красивая! Разве можно выступать после нее? Хороша!

Барни не в силах был ответить. Он боялся, что, стоит ему открыть рот — и он не заговорит, а зарыдает. Он молча кивнул. Лавина обрушившихся чувств застала его врасплох.

Молчание нарушил импресарио. Его голос был напряжен, он едва не срывался на патетику:

— У этой женщины есть сердце. Я в нее влюбился.

Дальше могли последовать разве что междометия, но он не дал себе воли и задумчиво устремил взгляд куда-то вдаль, словно установив заслон на пути сокровенных чувств.

— Почему вы не заполнили зал контрамарочниками? — спросил Барни.

— Кем бы я его заполнил, скажите на милость? — Импресарио не меньше, чем Барни, жалел Сиам. — Азарт болельщиков захватил весь город — вечером по телевизору идет бейсбол. Церковь отступает. Парень тащит свою девушку в постель. Вот вам и шоу-бизнес в маленьком городке.

— Дайте мне билеты, я их раздам.

— Уже поздно этим заниматься.

— Люди могли бы прийти на второе отделение.

— Нет времени. — Импресарио почувствовал в предложении Барни завуалированную критику в свой адрес. — Бегать с билетами — напрасный труд. Я сделал все возможное.

— Я загляну в бары: вдруг бейсбольный матч оказался скучным?

— О'кей, поступайте как знаете. Билеты вам не понадобятся: после антракта я сам буду за билетера.


Покинув театр, Барни увидел с холма, что в городе тускло освещен только центр. Его обуревал альтруизм чистейшей воды, ночная спячка города не могла стать для него преградой. За углом мигала неоновая вывеска. Барни проник в темный бар. Лица посетителей, освещенные телеэкраном, казались лиловыми. Еще больше их делало похожими на призраки отсутствующее выражение на лицах. Они так скучали, что рядом с ними мгновенно становилось невмоготу. Однако в данный момент скука была Барни только на руку: телезрители превращались в перспективных клиентов. Он заказал пиво. Через минуту на него обратили внимание как на новичка. Он предложил всем бесплатно побывать на представлении в местном концертном зале.

— Точно, — подхватил парень в рабочей рубахе, — вы видели фотографию сексуальной милашки в сегодняшней газете?

— Ага, — согласился его сосед постарше.

Однако они не двинулись с места. Окажись она в этом баре, они бы с удовольствием, конечно, на нее поглазели. Им было гораздо удобнее бездельничать здесь.

Барни вышел, догадываясь, что ему следовало явиться сюда с билетами. Билеты — конкретный символ того, что они получают реальный товар за просто так. Он зашагал к следующему неоновому пятну в темном городском углу. В этом баре оказалось всего три пожилых посетителя. Монотонность жизни превратила их в ходячие трупы. Он спросил у них, проводятся ли в городе какие-нибудь собрания. Они посоветовали ему заглянуть в Христианское братство в пяти минутах ходьбы от бара. Барни колебался, стоит ли ему так удаляться от концертного зала. Решив, что приведет на концерт целую толпу, он заспешил к зданию Братства. Здание оказалось трехэтажным, темным и пустым. Единственным признаком жизни была надпись белой краской у двери: «Латиносы и ниггеры, убирайтесь вон!»

Ему навстречу вышел старик и сообщил:

— Здесь никого нет. Все отправились в Юнион-Сити на представление Страстей Господних.

— Спасибо.

Он кинулся назад. Преодолев четверть мили, вдруг понял, что заблудился. Потом по чистой случайности свернул на главную улицу, увидел в витрине магазина часы и обнаружил, что время вышло. Он перешел на бег. Впереди возникла темная глыба концертного зала. Он влетел туда через заднюю дверь. Кулисы освещала голая лампочка накаливания. Барни помчался по узкой лестнице вниз, в гримерную. По пути ему попался импресарио. Он сиял.

— Вот это работяга! — Он гордился Сиам. — Надралась только после того, как трижды вышла на «бис».

Гримерная, она же душевая, располагалась в сыром цементном углу. Сиам упала головой на столик. Она едва держалась на краю деревянной скамьи, привинченной к влажной стене. Вокруг щеки расплывалась беловатая жидкость, вытекавшая у нее изо рта.

— Сиам! — Барни приподнял ей голову. — Дайте полотенце!

Импресарио скрылся за душевой кабинкой и вернулся с полотенцем. Барни вытер рвоту у нее со щеки и с губ.

— Я пытался ее оживить: давал черный кофе, томатный сок, но ничего не подействовало. Жаль, что вы опоздали. При таком малом количестве зрителей я прервал антракт и продолжил представление.

— Вызовите такси.

Импресарио исчез. Барни схватил ее сумку и смахнул в нее все, что валялось на столе. От Сиам отвратительно пахло. Барни потащил ее наверх, но тут вернулся импресарио. Он с энтузиазмом подхватил безжизненное тело.

— Она восхитительна! Когда, по-вашему, она сможет снова у меня выступить?

— Точно сказать не могу. Примерно через полгода.

Получив этот ответ, импресарио с вожделением посмотрел на Сиам.

— Знаете, — бесстыдно продолжал он, — я любитель хороших представлений. Живу ради того, чтобы увидеть появление новой звезды. Подобно всем фанатикам, я сентиментален. И не возражал бы заплатить ей больший процент от выручки. На нее еще будут сбегаться! Даю голову на отсечение, не пройдет и года, как она потянет на миллион!

— Такси придет?

— Пока мы выберемся, оно уже будет ждать.

Барни потащил безжизненное тело через темный зрительный зал.

— Представляете, — все больше воодушевлялся импресарио, — как ее будут раздирать на части? — Его голос гремел уже в пустом зале. — Миллионы людей отдали бы правую руку, лишь бы оказаться на ее месте. Скажите, она преодолела свою женскую слабость?

— Что вы имеете в виду? — спросил Барни, несший девушку на руках по проходу.

— Сначала я слышу, что она собирает полные залы, дальше выясняется, что она не выдержала гастролей. Я ничего не мог понять. Она подавала большие надежды. Потом мне сообщили из конторы Доджа, что ее сняли с турне, потому что у нее появилась какая-то женская слабость.

Барни выволок Сиам в вестибюль. Там висела большая фотография поющей Сиам. Подкатило такси, импресарио поспешил распахнуть двери. Барни залез на заднее сиденье и втянул за собой девушку.

— Передайте ей привет от меня. — Импресарио не мог отвести взгляд от ее неподвижного лица.

Барни велел водителю отвезти их к ближайшей закусочной. Там он взял черный кофе и попытался привести ее в чувство. Отпив немного, она с отвращением скривила губы. Тогда он попросил водителя отвезти их в кафе-мороженое и подождать у входа. Голос поп-певицы из музыкального автомата, исполнявший джазовый «скат», удачно отпугивал подростков. Барни выбрал в нескончаемом меню блюдо под названием «Королевская банановая баржа». Оно подавалось на серебряном десертном подносе длиной в добрый фут. Здесь были нарезанные кусочками бананы, вишневый сироп, вишенки, горы взбитых сливок, французское мороженое «мока», орехи, персики, клубника. Баржа стояла на якоре посреди залива из шоколадного сиропа.

Барни пришлось схватить поднос обеими руками, чтобы не выронить. Официантка услужливо распахнула перед ним дверь. Барни вышел и поставил поднос на тротуар рядом с машиной. Вытащив Сиам наружу под мышки, он прислонил ее к машине и начал скармливать ей — ложку за ложкой — взбитые сливки, вишневый сироп и мороженое. Приторный вкус привел ее в чувство. Он усердно пичкал ее, пока бедняжку не скрутила судорога. Тогда, поспешно поставив поднос на крышу машины, он развернул Сиам и помог ей скрючиться. Она согнула колени, вытянула шею и разразилась могучей рвотой. Потом он запихал ее содрогающееся тело обратно в машину, вернул серебряный поднос в кафе и протянул Сиам бумажный стаканчик с водой. Она выпила воду и вытерла рот о его рукав. Барни договорился с таксистом, что тот за хорошую плату отвезет их в Форт-Ли.

Мимо тянулись освещенные уличными фонарями спящие городки, которые отделялись друг от друга только щитами с изображением льва или лося и с обывательским приветствием. Сиам растянулась на заднем сиденье. Барни устроился на откидном месте. Через определенные промежутки времени ее лицо озарял свет уличного фонаря. Она сбросила туфли, из дыры в чулке торчал полированный ноготь. Она прижимала к животу испачканные пальцы. Игра света в потемках помогла ему понять, насколько она молода. Казалось, она способна прямо сейчас очнуться и запеть прекрасную песню.

Ее лицо сохраняло выражение недавнего экстаза, даже когда она находилась в бессознательном состоянии. Барни находил это трогательным. Он был полон решимости помочь ей. Иначе подобным выступлениям не видно конца, ей придется вечно выступать перед полупустыми залами. Необходимо было немедленно придумать средство, чтобы исправить положение. На столь тернистом пути к признанию она, того и гляди, полезет в петлю.

Такси резко затормозило на красный сигнал светофора. Барни едва предотвратил падение Сиам с сиденья. Она открыла глаза. В них горел пьяный гнев.

— Куда ты подевался?

— Попытался увести публику у твоих конкурентов, — бодро ответил он.

— И тоже провалился.

— Увы.

— Я рада, что ты умудряешься развлекаться. Ты меня разрекламировал?

— В следующий раз — обязательно.

— Можешь засунуть «следующий раз» себе в задницу! — заорала она.

— Забудь про свое раздражение.

— Меня не надо натаскивать! — надрывалась она. — Мне подавай успех! Ты меня слышал?

— Ладно, остынь. До меня уже дошло.

— И не надо защищать меня от подонков. Я сама за себя постою. Твоя задача — подставлять собственную задницу. Вот как делаются дела. Изволь меня проталкивать, пропихивать! — В салоне такси ее голос звучал слишком громко, почти безумно. Он опустил стекло, чтобы ее злые выкрики заглушила листва темных деревьев, бегущих вдоль дороги. — Выдумывай любые трюки, — она хлопнула себя по коленке, — лишь бы меня заметили. Что бы еще такое им показать, чтобы привлечь к себе внимание?

— Остановитесь у телефонной будки, — приказал Барни таксисту.

Она со злостью отвернулась от него и поджала ноги. Машина остановилась у алюминиевой будки со стеклянной дверью. Над дорогой перемигивались четыре желтых сигнала, предупреждая ночных водителей об осторожности.

— Ты решил от меня сбежать? — крикнула она. — Я не хотела…

Барни выбрался из машины. Она уцепилась за полу его пиджака.

— Я не хотела. — Она была готова вылезти с ним вместе.

— Да сядь ты! У меня совсем другое на уме.

Она в панике смотрела на него.

— Ты не сбежишь?

— Нет, наоборот, я хочу тебе помочь. Сядь в машину.

Она колебалась. Он оторвал ее руку от своего пиджака, зашел в будку и захлопнул ее ногой.

— Смотри мне! — Она колотила по стеклу будки, пока он доставал записную книжку и искал в ней телефон Мотли.

Она так отчаянно шумела, что ему пришлось опустить книжку и крикнуть ей, не открывая двери:

— Не сходи с ума! Твой дружок Монк был бы ничуть не лучше меня.

— Мне не нужны развратники! — надрывалась она, барабаня по стеклу.

Он левой рукой набрал номер, правой же делал предостерегающие жесты, пытаясь утихомирить ее.

Она прижала к стеклу ухо.

— Кто это? — раздался в трубке испуганный голос Мотли.

— Барни.

— Что случилось? — Мотли мигом стряхнул сон.

— На ее выступление никто не пришел. А она была так хороша!

Сиам поспешно рылась в сумке. Достав губную помаду, она написала на стекле, преданно таращась на Барни: «Я все слышу».

Он утвердительно кивнул ей и продолжал:

— Даже импресарио не удержался от слез. Представляешь? Я глазам своим не поверил.

— У него витаминное голодание, — сказал Мотли.

— Какое это имеет отношение к ней?

— У него просто повышенная чувствительность.

— А я тебе говорю, он плакал не потому, что болен.

— Извини, но в этом мне надо было бы убедиться самостоятельно.

— А на выступлении почти никого не было. Просто трагедия! Теперь я понимаю, что с ней произошло на прошлых гастролях. В этот раз все может повториться снова.

Сиам опять что-то писала помадой на стекле. Это занятие настолько ее захватило, что она не поднимала на Барни глаз. Она так наслаждалась, что Барни поневоле стал наблюдать за ней. Наконец фраза была завершена: «Ты борешься за меня!» Она серьезно смотрела на него через стекло. К ней опять вернулась жизнь. Теперь она принялась неторопливо подчеркивать свое изречение. Сначала ее рука провела черту под словом «Ты».

— Ты что умолк, Барни? Опять проблемы? — встревожился Мотли.

«Борешься».

— Ты меня слышишь?

«За».

— Да ответь ты!

«Меня!»

Барни распахнул дверь будки, но она покачала головой и осталась стоять снаружи.

— Да, — запоздало отозвался Барни.

— Что с тобой происходит?

— Я отвлекся, тут рядом Сиам.

Сиам улыбнулась.

— Хорошо, — успокоился Мотли. — Так в чем проблема?

— Я же говорю: не проблема, а трагедия.

— Не болтай о трагедии! — взвился Мотли. — Трагедия, — стал обстоятельно втолковывать он, — это когда человек умирает с куском лососины во рту.

Барни испугался, что Мотли сошел с ума. При чем тут лососина? Однако тут же выяснилось, что Мотли говорит серьезно.

— Мой дядя умер, бедняга, с полным ртом, набитым непрожеванной лососиной.

Барни собрался повесить трубку и продолжить путь, но Мотли разошелся:

— Она так и осталась у него на языке. Врачу пришлось разжимать челюсти и вынимать лососину изо рта. Никогда не видел зрелища печальнее. Я был тогда совсем маленьким и запомнил это на всю жизнь. Знаешь, повзрослел в одну ночь, потому что сразу ощутил ледяное прикосновение Вселенной.

«Господи, — подумал Барни, — Мотли разговаривает во сне. Мало ли в каком состоянии его застал телефонный звонок!»

— Никогда не знаешь, как может изменить человека самое банальное происшествие. Ньютон стал свидетелем падения яблока с ветки, после чего ничто в мире уже не оставалось прежним. А возьми чудесный эпизод в Библии, когда Непознаваемый призывает Авраама, а Авраам отвечает Ему всего лишь: «Я есмь!» — «Вот я!» Он понимает, что Непознаваемому известно все, что отягощает его сердце, поэтому ничего другого отвечать и не надо. Но у меня, — Мотли тяжело вздохнул, — нет Авраамовой веры. Я бы на его месте спросил: «Ну, Всемогущий Непознаваемый, что случилось с моим дядей Айзеком? Ты ведь знаешь, как он любил воскресным утром полакомиться лососиной. Не мог подождать хотя бы секунду, пока он проглотит любимое кушанье? И зачем было позволять маленькому мальчику становиться свидетелем такой трагедии? Разве Ты так насытил мир счастьем, что смерть может наступать по часам? Всесильный робот! Непознаваемый, я узнаю Твои замашки! Тебе понадобилось прибирать его с набитым ртом прямо на глазах у его малолетнего племянника? Значит, у Тебя нет имени. Ты — безымянное, бессердечное море. Или Ты — атеист? Ты поступаешь так, словно ни во что не веришь. Воистину Ты — выродок, ибо у Тебя нет отца. Под Твоей поступью все сущее лишается смысла».

— Мистер Мотли… — уважительным тоном вставил Барни.

— Я не закончил! Вот что такое трагедия. Трагедия — это тот факт, что и ты, и все остальные смертные вынуждены склоняться, отступать перед слепотой Вселенной. Склоняясь перед тем, о чем не имеем понятия, мы осознаем свое бессилие. Любой из нас может покинуть сей волшебный мир, не успев проглотить лакомый кусок, прервав свою усладу.

Вопреки ожиданиям, Барни был тронут этой речью. Как ни странно, в этой душной телефонной будке, затерянной на темной и безлюдной улице, он ощутил дыхание огромного мира, именно здесь обрел реальную связь с жизнью. Сиам внимательно наблюдала за ним снаружи.

— Так что не бросайся словом «трагедия».

— Не буду, — честно пообещал Барни.

— Придержи его до поры до времени, вдруг прозрение позволит тебе заглянуть в бездну Вселенной. А то, что происходит с Сиам, это просто мелкие неприятности. Наверное, мне уже не нужно подсказывать тебе, что такое комедия?

— Комедия — это непроглоченная лососина, — машинально отозвался Барни.

— Ты все усвоил! — обрадовался Мотли. — Чудесно! Можешь и дальше будить меня среди ночи, только оставайся умницей.

Несмотря на грубоватый тон Мотли, Барни улыбнулся.

Сиам рисовала стрелу, взмывающую вверх. Он проследил за ее траекторией и обнаружил надпись: «Хочу, чтобы ты меня поцеловал».

Он поманил ее в будку.

Она добавила: «Как-нибудь потом».

Расстегнув сумку, достала пачку сигарет, высыпала их все на обочину и отшвырнула пустую пачку. Потом зашагала к автомату с газированной водой.

— Ты опять отвлекся? — спросил Мотли.

— Нет, — ответил Барни. — После твоей речи все, что бы я ни сказал, будет звучать нелепо.

— А ты поступи, как Колумб, который штурмовал неведомое.

— Помнишь фотографию голой Сиам, ту, что есть у Доджа?

— Не помню! — отрезал Мотли.

— Нет, помнишь! — поднажал Барни. — Додж положил ее на столик, но быстро убрал. — Забывчивость Мотли была ему непонятна.

— Это тебя не касается, — угрожающе сказал Мотли. — В любом случае, теперь она не такая.

— Тем лучше.

— Хватит валять дурака!

— Я хочу, — не унимался Барни, — чтобы ты попросил у Доджа разрешения размножить эту фотографию в пяти тысячах экземпляров, в таком же формате — для бумажника. Это принесет ей славу. Люди запомнят ее имя.

— Неплохая мысль, — вынужденно согласился Мотли.

— Мы должны сделать все, чтобы заполнить залы. Она не протянет долго, разве что мы сократим турне. И я не смогу ее винить.

— Попроси Доджа сам, — посоветовал Мотли. — Я устрою завтра ленч, ведь ты все равно недалеко от Нью-Йорка.

— Почему я, а не ты? Ведь вы с ним хорошие знакомые.

— Ленч будет устроен для тебя в его клубе. Окажешься в элитарном клубе для джентльменов, там и развивай свою идею. В столь респектабельной обстановке он не посмеет тебе нагрубить, даже если предложение придется ему не по вкусу. Ну, ты еще не раздумал?

— Ни в коем случае.

— Вижу, превращаешься в настоящего менеджера.

«Помоги мне Бог!» — подумал Барни.

— Шикарная идея! — Мотли благоговел перед подобным прогрессом. — Как поживает наша звезда?

— Я под впечатлением.

— Она в курсе твоего замысла?

Барни увидел Сиам, вышагивающую по тротуару с бутылкой содовой в руке.

— Нет.

— Важно, чтобы она ничего не пронюхала, иначе твое имя будет предано анафеме.

— О'кей. Вот, кстати, и она.

— Позвони мне сразу после ленча.

— Договорились.

Глава 9

Он повесил трубку. Сиам отсалютовала ему бутылкой.

— Я больше не полезу в машину, — сказала она, качая головой.

— Далеко еще до Форт-Ли? — спросил Барни таксиста.

— Четыре-пять миль.

Барни обернулся к Сиам. Ответ не поколебал ее.

— Прогулка избавит меня от похмелья.

— Прогулка? — Он не поверил собственным ушам.

— Пошли. — Она зашагала по дороге в свете фар такси.

Барни помахал таксисту.

— Поезжайте за нами.

— Никогда прежде не замечала, как прозрачны бывают ночи, — сказала она, задрав голову и прикладываясь к бутылке с содовой. — Выключил бы он эти проклятые фары.

— Правила не позволяют.

Они медленно брели в свете фар такси, тащившегося за ними. Звезд больше не было видно. Камешки постукивали по днищу машины.

— Ты не возражаешь, если я сделаю что-нибудь для тебя… для нас?

Она опустила голову и помотала ею.

— Не пытайся меня целовать. Дело не в фарах. Просто я пока для этого не гожусь. — Она отпила еще. — Это чтобы меня можно было целовать.

Она прополоскала рот и выплюнула воду.

— Я не об этом, — сказал он.

— Тогда прости. — Она улыбнулась, чтобы скрыть замешательство. — В таком случае, поступай как знаешь.

— Даже самым отчаянным образом?

— Чем рискованнее, тем лучше. Мне все равно. — Она смотрела не на него, а на темные силуэты деревьев. — Тебе идет, когда ты так говоришь.

— Как сильно тебе хочется быть певицей?

Она спокойно улыбнулась. Улыбка не предназначалась ему. Сиам выглядела довольной собой. Он был готов к восторженным восклицаниям, но она удивила его своей откровенностью.

— Мне страшно не стать певицей, — неторопливо произнесла она. — Не могу даже подумать об этом. Ведь иначе я бы не знала, что делать с переполняющими меня чувствами. В жизни много мусора. Если бы я не пела, то оказалась бы среди этого мусора. Я не хочу стареть, не хочу терять что-то хорошее в себе. Жизнь, прожитая зря, — это страшно. Но люди по большей части малодушны, они предпочитают сытый желудок.

Она вытерла мокрую руку о его рукав.

— Когда я возвратилась домой после первого провала, когда от меня все отвернулись, я знала, что все равно выберусь. Я не могла сидеть дома и вспоминать прошлое, как будто лучшие годы жизни уже позади. Мне нужен не сам успех. Можно добиться успеха, оставаясь призраком, а не человеком. Я хочу заниматься делом, которое делает меня счастливой. Женщина вправе бороться за это. — Она крепко сжимала бутылку; в свете фонаря костяшки ее пальцев казались белыми. — Петь — это для меня не только успех. Это прежде всего быть самой собой. Естественно, я буду бороться, чтобы выжить. Таков основной закон жизни.

Дальше они брели в молчании. Он ослабил узел галстука, расстегнул воротник, снял пиджак и просто набросил его на плечи. Она расстегнула ремешок на платье. Она устала, на нее напала зевота, она опиралась на его плечо.

Дорога сделалась шире, домов стало меньше, потом они вообще остались позади. Машины, ехавшие им навстречу, притормаживали, люди за рулем смотрели на них с любопытством. Таксист дал сигнал и помигал лампочкой поворота. Дорога, ведущая в сторону, к реке, переходила в главное шоссе. Расстояние оказалось гораздо короче, чем предполагалось, не четыре-пять миль, здесь не было и трех, но им привиделось, что они преодолели все десять. Воздух стал свежее. Впереди громоздилось придорожное кабаре, мрачное, точно дом с привидениями. Вокруг этой деревянной постройки в готическом стиле завывал ветер. Под его напором лязгал уходящий во тьму флагшток. Через дорогу был натянут хлопающий белый плакат.

Когда ветер стих, плакат обвис, но при следующем порыве надулся, как парус. На нем проступили слова:


ТОЛЬКО СЕГОДНЯ!

ВСЕГО ОДИН СЕКСУАЛЬНЕЙШИЙ ВЕЧЕР!

СИАМ МАЙАМИ!

НЕПОДРАЖАЕМО!


Барни расплатился с таксистом. Машина уехала. Погруженный во мрак дом отчаянно скрипел на ветру. Сиам отвернулась от жуткого строения и закрыла глаза. Она делала над собой усилие, чтобы смириться с реальностью, но напрасно. Барни оставил вещи на дороге, взял ее на руки и понес. Он чувствовал, как она старается подавить разочарование.

За углом на них налетел ветер. Он нагнул голову и придержал рукой ее платье. Гравий под ногами сменился травой. Он поднял голову. Оказалось, что они стоят на утесе. Впереди расстилалась бескрайняя чернота — река Гудзон. Вдали горделиво светился, бросая вызов ночи, город Нью-Йорк. Это творение человеческих рук жило даже в темноте, тогда как речные берега были погружены в сон.

Он зашел под козырек, чтобы укрыться от ветра. За двойными стеклянными дверями горел зеленый ночник и клубился сигаретный дым. Барни постучал и осторожно поставил Сиам на ноги. Кафельный пол был холодным, и она открыла глаза.

— Как ты смеешь ставить меня на такой холодный пол?

— А ты посмотри на воду.

Она послушалась.

— Это только декорации. — Она помолчала. — Город у меня внутри. Когда мне делают рентген грудной клетки, то на снимке получается ночной Нью-Йорк.

Из-за стола поднялась мужская фигура. Человек мучительно пытался стряхнуть с себя сон, буквально пригвоздивший его к стулу, он прогонял дремоту с каждым шагом. Имел мешковатый вид и смотрел на гостей сурово. Как всё ночные сторожа, он походил на безработного. В руке был зажат револьвер.

— Кто вы такие? — пролаял он. Это был не человеческий, а именно собачий голос, даже с повизгиванием.

— Я привез вам певицу. Сиам Майами.

— Кого? — коротко пролаял сторож.

— Певицу. — Барни подышал на стекло и написал на нем имя Сиам. Имя исчезало на глазах.

Сторож, угрожая им револьвером, отпер внутреннюю дверь и прочел надпись. Потом он включил фонарь и посветил в лицо сначала Барни, затем Сиам.

— Что-то вы поздно, мистер.

— Простите, что разбудили.

Сторож принял извинение за сарказм.

— Я не спал, поэтому вы не могли меня разбудить.

— Мы поздно выехали, — объяснил Барни.

Сторож повел их по широкой лестнице, указывая путь лучом фонаря. На втором этаже, прямо над кабаре, располагался большой пустой холл с дверями по обеим сторонам. Сиам предназначалась громадная спальня в углу. В окно был виден Нью-Йорк, между рамами задувал ветер.

Сторож распахнул дверь в комнату Барни напротив. Тут окно комнаты выходило как раз на хлопающий плакат.

— Когда утром привезут наши вещи, оставьте их перед дверью, — сказал Барни и дал сторожу мятый доллар в знак дружеского расположения.

Сторож стал медленно спускаться вниз. Он едва касался подошвами ступенек, и это было подозрительно: казалось, что он подслушивает. Данное обстоятельство как бы рождало близость между Барни и Сиам, делало обстановку более романтичной. Пока сторож не убрался, оба помалкивали. Это их молчание только подчеркивало интимность ситуации.

Сиам направилась к себе в комнату, негромко бросив через плечо:

— Прости, что повысила голос в такси. — Она запустила пальцы в волосы, словно собиралась отловить там чертенка, портившего ее нрав. — Я была такая сонная! Но это, конечно, не оправдание.

Она расстегнула молнию и сняла платье. Потом села на кровать, задрала нижнюю юбку и стала стаскивать порванные чулки.

— Я знаю, я плохо себя вела.

Он попятился.

— Куда ты? — удивилась она.

— Дай закрыть дверь.

Она облегченно вздохнула.

— Знаешь, что? — Она отбросила в сторону чулок.

— Что? — с улыбкой спросил он, подходя ближе.

— Давно не пребывала в такой приятной праздности. Я вся млею. Даже ноги какие-то ватные. — Глаза ее, впрочем, проворно следили за каждым его движением. Это тоже добавляло обстановке интимности.

Он подошел так близко к ней, что она уже не могла видеть его всего. В это время в его комнате зазвонил телефон. Звонок был весьма настойчивым.

Сиам закрыла глаза, недовольная посторонним вмешательством. Телефон все звонил. Он быстро направился к двери и с порога успел увидеть, как она, заведя за спину руки, расстегнула лифчик.

— Ответь и возвращайся. — Она упала на кровать.

Он побежал к аппарату.

— Я сварил вам кофе. — Сторож оказался довольно славным человеком. — Я подумал, что вам захочется горячего.

— Спасибо. Сейчас спущусь. — Барни улыбнулся.

Прежде чем спуститься, он просунул голову в комнату Сиам. Она растянулась под простыней.

— Я иду за кофе.

— Хорош голубчик! — возмутилась она.

— У сторожа все готово. — Неожиданная помеха развеселила его.

Она тоже отреагировала на их общую беспомощность понимающей улыбкой.

Внизу сторож честно отрабатывал свой доллар. У него нашлась пластмассовая ложечка, которую он запустил в порошковые сливки. Барни и он обретались в разных мирах. Сторожу некуда было спешить, и он тянул время, Барни досадовал, что вежливость мешает ему прервать дурацкую процедуру. Он терпеливо дождался, пока сторож закончит приготовление целебной смеси, и ушел с двумя чашками кофе. У двери Сиам ему пришлось поставить одну чашку на пол, чтобы повернуть ручку. Потом он направился к Сиам, накрытой простыней.

Так и не пригубив кофе, он поставил обе чашки на ночной столик. Рядом с ее сумкой лежали пузырек ортогинола и пластмассовый шприц со следами пользования. Он нагнулся, чтобы поцеловать ее, но был встречен непритворно сонным лицом, на котором не отразилось удовольствия от его возвращения.

— Сиам?

Она не шелохнулась. Он потряс ее за голое плечо. Но она не проснулась.

— Сиам?

Она откинула голову. До нее было не достучаться. Она приняла все меры женской предосторожности, но сонливость не позволила ей его дождаться. Он взял чашку с кофе, улыбаясь от зрелища ее приспособлений на столике. Потом приподнял ее за плечи и поудобнее уложил на подушку.

— Сиам?

Ее глаза оставались зажмуренными. Он потрепал ее по щеке. Она отвернулась. Он вернул ее голову в прежнее положение. Это ничего не дало. Он все же начал расшнуровывать ботинки.

— Я ввела себе ортогинол, — заговорила она, не разжимая век. — Потом на меня нахлынуло романтическое настроение, мне захотелось обнимать тебя, не мучаясь от головной боли. Я полезла за аспирином… — Ее голос поплыл, потом стал громче, но зазвучал еще более униженно, чем раньше. — Вместо аспирина я приняла снотворное. — Она отключилась.

Он потряс ее.

— Сколько таблеток?

— Не волнуйся, только две. — Голая рука потянулась к нему. — Как жалко! А ведь я подготовилась! Все в нашем мире делается нажатием кнопок. Ты не сердишься?

Она уснула.

Он посмотрел в окно. Над Гудзоном появился серый просвет. С приближением зари из Вестчестера уже катили машины. Он снял телефонную трубку.

— Когда вас сменяют? — спросил он сторожа.

— В десять часов, когда приходят повара.

— Попросите их разбудить меня в десять. Я буду в своей комнате.


В десять зазвонил телефон. Он поднял трубку.

— Спасибо. Можно заказать такси в город?

— Автобус доставит вас к портовому терминалу вблизи Сороковой улицы, — ответил женский голос. — Я вызову такси, которое отвезет вас к автобусу.

— Большое вам спасибо. Я буду готов через полчаса.

Он на цыпочках прокрался в комнату Сиам. Она спала. Он написал ей записку:

Дорогая Сиам, я уехал в город по твоим делам. Вернусь к ужину.

Записку оставил под ее вагинальным шприцем. Сейчас он чувствовал облегчение оттого, что ночью обошлось без приключений. Он выразил свою мысль в приписке:

P. S. Мотли сказал, что тебе не помешает новый колпачок. Барни.

Глава 10

Звонок Мотли с предложением подготовиться к ленчу вызвал у Доджа беспокойство. Его озадачила настойчивость Мотли, сказавшего, что ленч состоится в его клубе и что гостем будет один Барни. Мотли ненавидел клуб Доджа. Раз Мотли так четко расставил ударения — ленч, клуб, сегодня, — то это предвещало какую-то неприятность. Доджа посетила одна-единственная приятная мысль — что новый парень, приглашенный Мотли, решил сбежать с корабля, но он недолго тешил себя ею. Мотли приготовил ему какую-то гадость, иначе не позволил бы пировать, отдав на растерзание тело жертвы. А вдруг как раз позволит? Как-никак этот желторотый новичок дал маху на первом же концерте в Нью-Джерси. Любопытно, знает ли об этом Мотли? Парень не подмазал диск-жокея, ну, и так далее. Додж предупредил секретаршу, что уезжает сначала к Мотли, а потом на ленч в клуб. «Слишком зелен», — подумал он о новичке, радуясь его неудаче.

Забравшись в тесное дупло, каким ему казался кабинет Мотли, он спросил:

— По какому поводу одолжение?

— Никаких одолжений. — Мотли осклабился. — Просто хочу, чтобы вы получше познакомились.

— Звучит не очень-то многообещающе.

— Думаю, если ты проявишь терпение, то результат тебе понравится.

— Почему бы тебе не присоединиться к нам?

— Нет уж, спасибо. Минули те времена, когда у меня было желание шататься по таким дорогим клубам, как твой.

— Тогда почему ты выбрал именно его? — Додж не скрывал, что диспозиция вызывает у него недоумение.

— Это самое подходящее место, вот увидишь.

— Тогда идем вместе. Я недаром так привержен этому клубу.

— У меня тоже рыльце в пушку. Найдется пара-тройка мест, перед которыми мне хотелось бы запалить кресты, — заверил его Мотли. — Один запылал бы перед Нью-Йоркским атлетическим клубом. Слава Богу, что больше не существует «Сторк-клуба». У журналистов странные представления о нью-йоркском высшем свете. Они пишут о знаменитостях, посещающих эти заведения, но забывают о тех, кого туда не пускают. Разве это справедливо?

Раздался стук в дверь. Появился Барни.

Все трое вышли и поймали такси. Мотли доехал с ними до дома 666 на Пятой авеню, где намечался просмотр нового фильма. В фильме снялась молодая певичка из числа подопечных Зигги, в свое время рекламировавшая кетчуп и замеченная на этом поприще киношниками. Зигги не очень нравилось, что в фильме ей дали роль наркоманки, однако эта роль была главной, наркоманка была влюблена, так что Зигги не на что было пожаловаться. Строение 666 оказалось уродливым небоскребом с алюминиевой обшивкой. Уродство было для архитектора важнейшей статьей экономии: здание было закончено быстрее, чем армейская палатка. Внутри размещался уютный кинотеатр. Мотли помахал рукой и крикнул:

— Это мой «Риволи»!

Без Мотли поездка в такси сразу стала скучной. Таксист свернул на восток, к Парк-авеню, а затем на юг, к Мюррей-Хилл. Машина остановилась перед особняком с охранником в форме, маячившим за дверью, в холодке кондиционера.

Барни ступил на широкий выметенный тротуар. Даже в час обеденного перерыва здесь было совсем немного прохожих.

В мраморном вестибюле властвовал полумрак. На стенах висели внушительные портреты нью-йоркцев XVIII века. Только на одном был изображен мужчина в современном костюме. Старым картинам присуще особое очарование. Прежние художники изображали своих героев здоровяками; позже главное внимание стало уделяться властности позы.

Завидя новых посетителей, гардеробщик в темном костюме перевернул на щите личную медную табличку Доджа, дабы было видно, что сей господин почтил клуб своим присутствием.

Додж провел Барни через бильярдную. Все игроки были в рубашках с закатанными рукавами. Вокруг незажженного камина стояли глубокие кожаные кресла, на стенах красовались лики розовощеких ньюйоркцев былых времен. Несмотря на разные размеры портретов, складывалось впечатление, что их выполнил один и тот же живописец, настолько одинаковым был их буколический стиль.

Открыв дубовую дверь, они оказались в обеденном зале. Здесь было людно, но относительно тихо. Почтительно поприветствовав Доджа, метрдотель сказал, не дожидаясь вопроса:

— Ваш столик во внутренней комнате.

«Внутренняя комната» оказалась немногим меньше главного зала, зато здесь вдоль обшитой деревянными панелями стены располагались альковы с обитыми кожей скамьями. Они проследовали в угол, откуда обоим был хорошо виден зал. Официанты в черном, с золотыми галунами, с достоинством прислуживали у столов с серебряными приборами и лучезарным хрусталем. Здесь не было ни одной женщины, поэтому атмосфера казалось мрачноватой. Степенные завсегдатаи клуба разговаривали тихо, ели бесшумно и пили по-джентльменски, то есть с полной уверенностью в неисчерпаемости своих возможностей. Они принадлежали не к числу напивающихся по вечерам в субботу слабаков, а к постоянным потребителям спиртного; их бесстрастные лица говорили о том, что они не обнаруживают в рюмке истины, однако усматривают в своем занятии неоспоримое удовольствие. Им была также свойственна манера бесшумно появляться и так же бесшумно исчезать, отчего обстановка приобретала черты особой изысканности и благородства.

Барни сразу смекнул, почему хитрец Мотли выбрал именно это местечко. Здесь сохранился мир американских джентльменов с его безупречной благовоспитанностью. Преимущества ситуации были настолько очевидны, что даже не бросались в глаза. Нью-Йорк, увиденный им ночью с противоположной стороны Гудзона, сконцентрировался для него сейчас в присущем этому клубу лоске, в четкой, шахматной расстановке всех фигур по своим клеточкам.

Меню было лаконичным, зато предлагалось на французском, с английским переводом. Барни облюбовал цыпленка в вине, Додж — коктейль из креветок. Отправив официанта за спиртным, Додж осведомился с любезной улыбкой:

— Уверен, вам уже есть что сказать об этом месте.

— Очень удобно, — ответил Барни без тени зависти. — Но остается только гадать, что здесь приобретаешь, а что теряешь.

— Насчет удобства я бы не стал торопиться. — Ответ Барни показался Доджу интересным. — Уверен, что каждый из присутствующих истошно вопит, но про себя.

— Не сомневаюсь. Однако все здесь крайне благовоспитанны.

— Значит, это в вашем впечатлении главное?

Проницательность Доджа заставила Барни улыбнуться и решиться на откровенность:

— Знаете, что я подумал, мистер Додж?

— Называйте меня Стью, как все остальные.

— Стью. — Барни помедлил. — Я несколько разочарован. Я подумал — эта мысль посетила меня внезапно, — что все эти важные люди только о том и помышляют, как бы купить подешевле, а продать подороже.

Официант принес напитки. Додж усмехнулся и, потянувшись за рюмкой, молвил:

— Выпьем за чистосердечие. — Они выпили. — Зигги не сказал мне, кого нанял.

— Вас удивил мой прямой ответ?

— Напротив, для меня это пароль. — Додж откашлялся.

Барни почувствовал, что прорвал оборону Доджа, привыкшего ходить вокруг да около. Ему было трудно понять, почему человек ранга Доджа считает делом чести темнить и видит в этом способ избежать криводушия. Интересно, когда он в последний раз говорил «да» или «нет» так, чтобы это не звучало как «может быть»? При этом он вызывал у Барни симпатию.

— Вы ладите с Сиам? — спросил тот утвердительным тоном, но не без ноток сомнения.

— Вполне, — заверил его Барни. — У нас с самого начала дела пошли на лад. Надеюсь, мы станем хорошими друзьями.

Додж спрятался за рюмкой. Сегодня он чувствовал легкость, даже был весел, потому что впервые за неделю его не мучила головная боль. Он уже скучал без головной боли. Она сообщала ему некую значительность, будучи доказательством того, что он работает на износ; значительность придавала ему силы и решимости.

— Если вы привезете Сиам обратно звездой, — серьезно и дружелюбно проговорил Додж, — то вам будет открыта зеленая улица. Все, в том числе я, будут рады вам помочь. — Он широко улыбнулся. — Зигги говорил, что вас посетила идея…

— Да, верный способ помочь Сиам.

— Это имеет какое-то отношение ко мне? — настороженно спросил Додж.

— Помните фотографию обнаженной Сиам, которую вы доставали позавчера?

— Да.

— Мне бы хотелось размножить ее в количестве десяти тысяч отпечатков.

— Голое тело еще не гарантирует женщине успеха, — резко сказал Додж.

Барни решил, что ему нужно убедить Доджа.

— Конечно, это всего лишь голая красотка. В кино их в десять раз больше, чем в жизни. Но, раздавая эти снимки, мы привлечем к Сиам внимание. С ее неизвестностью наконец-то будет покончено.

Додж поджал губы и ничего не ответил. На его красивом лице появилось застывшее самоуверенное выражение, эдакая наставническая строгость. Нос странным образом удлинился и заострился. На глазах у Барни этот нос превратился в совершенно пуританский. Потом раздался голос — сухой и бесчувственный:

— Мой ответ — нет.

— Вы считаете, что это ей не поможет?

— Не хочу об этом говорить.

Официант в черном с золотом принес еду и аккуратно расставил на столике тарелки. Барни стало стыдно, что столь безупречное обслуживание пропадает даром: обоих так занимало дело, что восхищаться блюдами не было никакой возможности. Сейчас им было совершенно не до еды.

— Я знаю, что теперь вы не имеете к ней никакого отношения, — напирал Барни, стараясь укрепить свою позицию. — Возможно, Мотли устроит так, чтобы за снимок платили.

— Тема в любом случае не подлежит обсуждению.

— Но это же глупо! — не унимался Барни. — Снимок не унизит ее, а, возможно, привлечет к ней внимание, в чем она так отчаянно нуждается.

— Я не желаю вторгаться в личную жизнь женщины. С какой бы целью она ни прислала эту фотографию, мне не пристало заниматься ее распространением.

— Почему вы так раздражены?

— Я не раздражен. Вы заручились ее согласием?

— Нет. — Барни помолчал. — Мы об этом не говорили.

— И все-таки берете на себя смелость?

— Почему вам так дорога эта фотография? Вы же больше не мальчик, подглядывающий в щелку. — Хотя причины, по которым Додж цеплялся за фотографию, оставались для Барни неясными, он осуждал его поведение. Не хватало только, чтобы Додж настаивал на каких-то принципах! — Вас не в чем упрекнуть: по закону фотография принадлежит вам, и вы вольны делать с ней все, что вздумается.

— Это я и делаю. Предупреждаю: не настаивайте! — Глаза Доджа блеснули.

— Держите свои предупреждения при себе, — посоветовал ему Барни. На высокомерие Доджа можно было отреагировать только так.

Барни поразился, как тонко он вошел в атмосферу клуба. Вот сейчас сказал резкость так тихо и ненавязчиво, что никто не обернулся. Впрочем, к ним заторопился официант. Неужели Додж подал сигнал? Нет, официант вежливо нагнулся, чтобы не потревожить окружающих.

— Вам звонят. Желаете говорить за столом?

— Нет, я выйду, — ответил Барни.

— Извольте пройти в кабину рядом с бильярдной.

— Простите, — бросил Барни Доджу. У того не только нос, вся физиономия успела заостриться. Он подозвал распорядителя клуба.

В трубке раздался веселый голос Сиам:

— Хочу с тобой повидаться.

— Зачем?

— Хочешь услышать потрясающую новость? — Судя по ее тону, новость касалась ее.

— Еще как!

— Должна тебе доложить, что я самостоятельно пообедала.

Ее энтузиазм заставил его улыбнуться.

— Дальше рассказывать? Съела сандвич с салатом и помидорами. Это все равно что проглотить динамитную шашку. Апельсиновый сок — два стакана. Гениально! И знаешь, что дальше? Догадайся!

— Ты снесла яичко.

— Я сходила в туалет.

— Тебе необязательно мне об этом рассказывать.

— Разве ты не обязан отчитываться перед Зигги?

— К черту!

— Зигги тебя рассердил? Я знаю, ты бы отмел все его грязные замыслы. Но если это мне поможет…

— Погоди! Мы будем диктовать свои условия.

— Что это на тебя нашло?

— Мне не терпится обеспечить тебе успех.

— Здорово! — Она намеренно заговорила со среднезападным акцентом. — Между прочим, где ты? Не можешь же ты так поздно обедать? Я позвонила Зигги и спросила, где тебя искать.

— Я в бильярдной. — Он открыл дверь будки и вытянул трубку на длину шнура, чтобы она услышала, как сталкиваются шары.

— Чем ты там занимаешься?

— Тренирую меткость.

— Не трать ее на бильярд. Встретимся на нью-йоркской стороне моста Джорджа Вашингтона. Ты угостишь меня этим самым… яичным кремом?

— Правильно. Когда ты там будешь?

— Через два часа.

— Почему так долго?

— Пройдусь через мост пешком. Мне помогает не только пища, но и физическая активность. Женщине не следует этого говорить, но я так классно высралась!

— Сиам, надеюсь, у тебя к тому времени появятся другие темы.

— Да, не хочу полагаться только на организм.

— Встречаемся через два часа.

— Пока.

Он вернулся в обеденный зал. Издалека казалось, что его ждет не Додж, а череп в пиджаке — так обострились его черты. Барни собирался вежливо уведомить его, что ленч окончен и он уходит. Он не настолько любил фарс, чтобы, подчиняясь общим правилам, досиживать до конца. Но на полпути развернулся и зашагал прочь по ковру, мимо портретов, украшающих стены. Черт с ними со всеми и с их правилами! Они придумывают эти правила для того, чтобы он им следовал, а сами нарушают их при первой необходимости.


На улице ему пришла счастливая идея посетить мистера Рудольфа, фотографа, давнего друга его родственников. Начинал Рудольф как фотограф, помогавший семьям разводиться: он снимал мужчин в постели со специально приглашенными для этой цели женщинами. Иначе развестись в штате Нью-Йорк было в ту пору невозможно. Теперь он стал процветающим фотомастером, специализирующимся на голой женской натуре. Его студия находилась всего в нескольких кварталах. Барни зашагал в сторону Ист-Ривер.

Овальный вестибюль в доме Рудольфа был выложен ониксом и белым мрамором. Его освещала хрустальная люстра. В маленьком лифте всего одна кнопка — третьего этажа, с надписью «Студия». Для того чтобы попасть на другие этажи, требовался ключ для отпирания цилиндрических замочков, заменявших кнопки. На третьем этаже стеклянная дверь открылась, и Барни ступил на пушистый ковер. Помещение оказалось лишенным стен; из окон открывался захватывающий вид на север, на Ист-Ривер со сверкающим небоскребом ООН и мостом Квинсборо, по которому струился сверкающий поток машин.

Брюзгливая секретарша спросила его имя и предложила расписаться в книге посетителей. Затем ему было предложено подождать в розовом салоне с великолепной панорамой.

Все кресла оказались заняты привлекательными молоденькими женщинами с длиннющими ногами. Все они выгибали спины, на всех были модные коротенькие платьица. Две фигуристые рыжеволосые особы замерли у окна во всю ширь стены — от пола до потолка; одна из них сбросила туфли. Здесь не ощущалось атмосферы соперничества: все женщины были прелестны и отменно воспитанны. А взгляды их ласковы и дружелюбны. Они уже сделали шаг к успеху.

Стоя у окна, Барни увидел, что кроме него здесь есть и другие мужчины. Весьма опрятно одетые господа средних лет с торчащими из нагрудных кармашков белоснежными платочками. Это были провожатые женщин, на каждого приходилось по две-три подопечные.

Время здесь остановилось. Куда бы Барни ни взглянул, повсюду он натыкался на взгляды одобрительно рассматривающих его молодых женщин. Это следовало бы назвать не прелюдией к сексу, а приятным человеческим контактом. Опуская глаза, он видел стройные ножки, оголенные до бедер. Отвернувшись, натыкался на редкостное зрелище: внимательные глаза, нерешительные, не спешили от него оторваться. Здесь царило дружелюбие; недружелюбными были только пропахшие одеколоном менеджеры. Возможно, длительное ожидание располагает к рассматриванию друг друга, к обостренному интересу к вновь пришедшим, это спасает от скуки. Чем бы ни объяснялись взгляды этих женщин, было приятно хотя бы ненадолго оказаться в фокусе их внимания. Красивая женщина не может просто так отвести глаза от мужчины, как бы скромна ни была. Прекратив смотреть на него, она как бы вырывает из его тела кусок плоти, причем гораздо больший по площади, чем тот, на который перед этим взирала. Некоторым женщинам свойственна в праздности какая-то ужасающая живость взгляда. Именно это Барни и ощущал сейчас. Он с удивлением чувствовал и другое — собственную возмужалость оттого, что все они как на подбор подчеркивали свою скромность именно тем, что выставляли напоказ бедра.

Его вывела из задумчивости секретарша:

— Мистер Рудольф приглашает вас на короткую беседу. В эту белую дверь, пожалуйста.

Барни прошествовал по комнате ожидания. Со всех сторон его окружали грациозные ножки. Он чувствовал себя накоротке с этими женщинами, хотя не обменялся с ними ни словом. И не осознавал, насколько сильно взволнован, пока не оказалось, что ему непросто открыть дверь. Дверь превратилась в препятствие, для преодоления которого потребовались внимание и ловкость.

Справившись с дверью, он оказался перед огромным квадратным отражающим экраном, свисающим с тросов. Обойдя экран, очутился в охотничьей избушке, на полу которой лежала шкура белого медведя, а на шкуре — голая женщина. Ее голые груди обдувал вентилятор, хотя в комнате и без того было нежарко. Она пила кофе, подперев голову рукой и повернувшись к мужчинам задом.

— Как я рад тебя видеть, Барни! — воскликнул Рудольф, отходя от лысеющего господина средних лет, с которым беседовал, и приветственно протягивая Барни руку. — Давненько я не виделся с дядюшкой Молтедом! Как он поживет?

— Скачет себе помаленьку.

Рудольф усмехнулся, представив эту картину.

— Я перескажу ему, что у вас тут за местечко.

Глазки Рудольфа загорелись.

— Ты о тех, кто ждет там? — Он довольно закивал. — Женщины — просто душки, пока не подслушаешь их разговоры с матерями.

Рудольф был строен, одет с иголочки: красный шелковый пиджак и легкая спортивная рубашка с расстегнутым воротом и аскотским галстуком. Работая на дядю Молтеда и его шурина Руби, Рудольф близко познакомился со всем семейством. Знал хорошо всю родню и при этом испытывал легкое ностальгическое чувство, так как вырос вдали от нее.

— Увы, Барни, — поспешил с покаянием Рудольф, прекрасно чуявший, когда к нему являлись за услугой, — я в страшной запарке. Так продолжается вот уже четыре года. Это мой терновый венец. Работаю даже по субботам! — скорбно сообщил он. — Если бы я объявил рабочим днем воскресенье, все равно не было бы отбоя от клиентов. Оставайся! Может, мы выкроим время для разговора в промежутке между съемками.

Рудольф обернулся к лысеющему менеджеру, описывающему круги вокруг своей подопечной на медвежьей шкуре. Та вскинула одну руку. Менеджер надел очки для чтения, встал на колени и близко наклонился к ее груди: Пока он изучал ее анатомию, вентилятор взлохматил ему волосы.

— Решайте! — твердо сказал Рудольф коленопреклоненному господину.

Тот поднял голову. У него был огорченный вид садовника, не сумевшего выпестовать саженец.

— У нее не твердеют соски.

— Пускай пририсуют, — пискнула девушка. — От этого вентилятора я замерзну. — Она опустила руку и недовольно бросила поднимающемуся с колен менеджеру: — Раскошелишься, небось не помрешь.

Теперь менеджер почесывал ей спину то в одном месте, то в другом.

— Как быть с ее веснушками?

— Закрасим их из пульверизатора, — небрежно ответил Рудольф. Главным охотником в избушке был он.

Менеджер не жалел времени, он провел рукой по ребрам и по тазу подопечной.

— А родинки? — озабоченно спросил он.

— Закрасим. — Рудольф покосился на часы и на девушку на шкуре. — До начала съемки осталось три минуты.

— Вы говорите, краска будет выглядеть естественно? — Так менеджер выразил согласие принять необходимые решения за оставшиеся три минуты.

— Даже лучше. Потому и стоит таких денег — у меня этим занимается настоящий художник.

Менеджер одобрительно оглядел тело на шкуре. Видимо, его грела мысль, что дополнительные деньги будут истрачены не зря. Внезапно его лоб прорезала глубокая морщина.

— А как насчет волос на лобке? Лентяйка отказалась их сбривать. Я не хочу, чтобы фотография получилась неприличной.

— Тоже закрасим! — Грязные мысли менеджера вызвали у Рудольфа негодование. Он схватил с полки белую чашечку с холодным кофе и испачкал себе рот.

— Она не бледновата для цветного фото? — Менеджер оглядывал свой материал критическим оком. — Кожа у нее какая-то не такая, никак не загорает.

Рудольф потянулся за сандвичем с тунцом.

— Можем сделать ее любого цвета, на ваше усмотрение. Секретарь показала вам выбор цветов?

— Какой цвет вы рекомендуете?

— Ростбиф с кровью. — Рудольф впился зубами в сандвич.

Менеджер задумался.

— На этот оттенок большой спрос?

— Никогда не знаешь, чего могут затребовать, — посетовал Рудольф. — Почему бы не попробовать розовый, «Лососина из Новой Шотландии»? Хороший национальный оттенок.

— Видал я таких — слишком молодит. — У менеджера были собственные четкие представления, хоть он и задавал свои вопросы подобострастным тоном.

Рудольф и глазом не моргнул. По привычке просто не стал подливать масла в огонь.

— Решайте сами, — был его ответ. — Какой цвет считаете перспективным вы? Скажем, десять лет тому назад в моде был мертвенно-белый.

— Можете сделать ее нейтральной?

— Нейтральный оттенок сейчас не в ходу, — решительно ответил Рудольф. — Сейчас людям подавай национальную принадлежность. Им хочется отождествлять себя с ней. Она должна походить на не расплавленную частичку из плавильного котла. — Он открыл киношный журнал с фотографией резвящихся на пляже девиц. — Вот любимый национальный оттенок — матово-шоколадный. С ним она будет выглядеть здоровой любительницей воздушных ванн. С ее платиновыми волосами получится настоящий скандинавский тип. Скандинавские женщины — наше будущее. Они свободны, безудержны, готовы к сексу. Таков будущий образ жизни для среднего класса.

— Да, ориентир на средний уровень — самый правильный подход, — согласился менеджер. — А сможете вы добиться, чтобы она выглядела эротичной, но не развратной?

— Да тут нечего делать. — Рудольф взмахнул сандвичем с тунцом. — Пускай откроет рот.

— Детка, — велел ей менеджер с сержантскими нотками в голосе, — открой рот.

— А-а-а-а-а! — раздалось со шкуры.

— Не так громко! — грубо одернул он ее. В его извинении, обращенном к Рудольфу, звучала гордость за свою собственность. — Вот в чем ее слабость — в навязчивости.

— Скажите «душ», — предложил ей Рудольф. — И не закрывайте рот.

— Д-у-у-уш, — сказала девушка и зашипела.

— Потрясающе! — восхитился менеджер. — Мистер Рудольф, вы гений. У нее даже глаза зажглись.

— Ремесло, как любое другое, — потупился Рудольф.

Менеджер находился под впечатлением.

— Вы так тонко отслеживаете рынок, мистер Рудольф! Как вы считаете, голая натура имеет будущее или рынок уже насытился ею?

— Голую натуру ждет блестящее будущее! — Рудольф тщательно пережевывал пищу. — Главное, чтобы у Детройта возникли трудности с новыми стильными моделями автомобилей.

— Никогда об этом не думал.

— Для сбыта машин всегда привлекали сексуальных женщин. Чем мощнее двигатель, тем сексуальнее модель. А чем машина дешевле и практичнее, тем больше рекламирующая ее женщина смахивает на вашу жену.

— Пока вроде понятно.

— Смотрите, как только возникнет заминка с новыми образцами, в рекламах замелькают голые красотки.

— Никогда не связывал голое тело со спадом в промышленности.

— Конечно, ведь вы не занимаетесь финансами. Я постоянно твержу парням с Мэдисон-авеню, — Рудольф отхлебнул кофе, — что женщины так же полезны для торговцев автомобилями, как запланированный моральный износ моделей. — Рудольф потрогал свой висок. — Но на Мэдисон-авеню глухи к здравому смыслу. Реклама тонет в океане статистики.

— Никогда не размышлял под этим углом зрения.

— Хотите, подскажу, где Спрятана настоящая глубинная бомба?

— Почему бы и нет?

— Вот ответьте, что, по-вашему, важнее всего? — Рудольф ткнул в него пальцем с обличительным видом.

— Приличное или неприличное?

— Неважно, главное, чтобы это казалось вам важным.

— Надо будет поразмыслить.

От воодушевления Рудольф вытаращил правый глаз больше, чем левый.

— Как насчет покупки одного и того же в одном и том же месте?

— Да, — сказал менеджер уверенно. — Согласен.

— Когда мужчине надо сменить масляный фильтр или бальзам для волос, он думает о секс-модели, представляющей ту или иную марку.

— И что дальше?

— Вот и представьте, как возрастет значение женщин, когда они превратятся в главное связующее звено, в некий центральный образ, скажем, сердцевину, зерно, положительный заряд, управляющий мужчиной при каждой такой покупке.

— Да, это будет посильнее, чем торговля статуэтками Джорджа Вашингтона в день его рождения.

— Верно. За продажей новых машин, карбюраторов, гелей для волос, мужских дезодорантов, чехлов для сидений — чего угодно, чем определяется ваше благополучие, — будет маячить женщина. Помните, как на чикагских бойнях научились продавать буквально все, чтобы ничего не отправлять в отходы? Так вот, счастливое будущее для женщин только начинает приоткрываться.

Барни вежливо извинился и покинул студию. Женщины, полные надежд, терпеливо ждали своей очереди. Сейчас они выглядели более сексуально, чем потом, в студии, где их внутреннее содержание не будет иметь никакого права голоса, уступив место наготе.

С Ист-Ривер дул прохладный ветерок. Красные облака в небе говорили о том, что наступает вечер. Из всех дверей вырывались и устремлялись в сторону заката людские толпы, словно близилось светопреставление. Молодые и старые сбивались на тротуарах в плотный поток, потом разветвлялись и исчезали в провалах подземки, заполняли автобусы, кто-то ловил такси. Труженики разбегались по домам. Они спасались бегством из своих кондиционированных контор, словно там свирепствовала чума. У входов в метро возникали пробки. На бегу люди покупали газеты, журналы, шоколадки. Приобретя желанный товар, они снова вливались в людской поток. Не сумев поймать такси, Барни ввинтился в автобус и поехал на свидание с Сиам, чтобы сообщить ей, что их ждут нелегкие времена.

Глава 11

Чтобы обеспечить Сиам успех, не прибегая к ловкачеству, Барни пришлось бы изрядно помучаться. Чем дольше будут длиться гастроли, тем больше она будет страдать. Ловкость могла бы послужить опорой таланту. Ведь Сиам по-настоящему талантлива. Все дело в том, чтобы ее наконец заметили и оценили. На долгом, тернистом пути к успеху талант поджидают разные неожиданности, тут нечего рассчитывать на справедливость. Барни чувствовал это кожей. Им требовалась удача, прорыв. Люди, прибегающие к ловкачеству, эксплуатируют именно несправедливость. Мало кто в шоу-бизнесе наделен инстинктом и отвагой, чтобы самостоятельно пробить на большую сцену одаренную исполнительницу, не привлекая к этому других и ни разу не усомнившись в собственной оценке. Средний покупатель таланта, даже наделенный этим самым инстинктом, редко умеет отсечь бездарность. Барни начинали приоткрываться важнейшие навыки этого ремесла. Все обычно раз за разом ставят на неудачников и в итоге перестают доверять собственному вкусу.

Барни чувствовал, что им необходимо обогнать время. Еще он думал о том, какой очаровательной женщиной становилась Сиам, когда соскребала с себя защитную коросту и демонстрировала присущие ей ум и честность! Красота не исчезала, никуда не девалась, несмотря на затвердевшую внешнюю скорлупу, на ужас в глазах.

Он успел прийти к мосту вовремя. Дорогу ему, правда, преградили марширующие бойскауты с рюкзаками за плечами. Сиам помахала рукой и поспешила навстречу. У нее была оживленная походка, гордый вид, она глубоко дышала. На ней были мохнатый свитер-водолазка и шерстяная юбка. Лицо сияло без грима. Волосы зачесаны назад. Казалось, она приготовилась к партии в теннис.

— Ты что, увидел привидение? — Сиам врезалась в него своим плоским животом.

— Не совсем, — польстил он ей.

— Понюхай меня.

Он наклонился и понюхал ее ухо.

— Нет, не ухо, дурачок.

Не дожидаясь указаний, он понюхал ее шею.

— И не шею. — На них уже обращали внимание бойскауты. — Ты меня смущаешь. Прекрати!

Он растерянно развел руками.

— Я готов нюхать что угодно.

Рассмеявшись, она приказала:

— Нюхай подмышки.

— Ты сумасшедшая!

— А ты желторотый юнец!

Они старались побыстрее миновать строй бойскаутов.

— Что могло случиться с твоими подмышками?

— Ну, если тебе не интересно…

Он оглянулся и, загородив ее от бойскаутов, обнюхал с обеих сторон.

— Ничего не чувствую.

— Вот именно! На подготовку к встрече с тобой у меня ушел целый час. А взгляни на мой бюстгальтер!

Он полагал, что ее оживление переходит все границы приличия. Однако она не позволила ему самостоятельно решить, заглядывать туда или нет. Схватившись за свой ворот, она оттянула его далеко вниз. Он заглянул ей за ворот, хотя это напоминало акробатический номер. Бюстгальтер сиял белизной. Он продолжал вышагивать рядом. Она наконец оставила в покое ворот.

— Чем ты занимался в городе?

— Одними глупостями.

— Например?

— Помнишь наш вчерашний разговор о том, что надо добиться, чтобы на тебя обратили внимание?

— Я сказала, что ты сделаешь это, если захочешь.

— Я побывал у знакомого фотографа с целью договориться о съемке в голом виде для рекламы. Хочу поснимать тебя.

Она немного поколебалась, мельком заглянула ему в глаза и ответила:

— Я согласна.

Он улыбнулся, видя, что согласие далось ей с трудом.

— А я нет.

— Почему? — Его внезапный отказ эксплуатировать ее тело ставил ее в неловкое положение.

— Я посмотрел, как это делается, и решил, что это негуманно.

Больше он ничего не сказал. Она отвернулась. Он заглянул ей в лицо и был удивлен тем, как на нее подействовал его отказ. Хотя она казалась ему красавицей даже в слезах.

Сиам вытерла слезы дрожащей ладонью. Взяла его за руку и крепко прижала ее к себе.

— Давай попробуем твой яичный крем.

Они достигли Бродвея и вошли в первую попавшуюся кондитерскую. На прилавке с газетами продавались издания на идише, испанском, немецком, русском и греческом языках. Магазинчик был маленький, но у щербатой мраморной стойки торчало несколько высоких вращающихся табуретов. Свет проникал только через витрину.

Старичок с двухдневной седой щетиной на щеках отошел от витрины с товаром и обратился к Сиам:

— Я вас слушаю.

Она замялась.

— Валяй, — подбодрил ее Барни, — заказывай сама.

Она залезла на табурет, выпрямила спину и осторожно проартикулировала:

— Яичный крем.

Продавец понял, что имеет дело с несведущей клиенткой.

— С чем?

Она опять замялась.

— Ваниль, шоколад? — Он сжалился и предоставил ей выбор.

— Ваниль, — решилась она.

— Мне то же самое, — сказал Барни.

Сиам перегнулась через стойку, чтобы понаблюдать за действиями старика. Он был польщен.

— Это сельтерская, дорогая моя. Знаешь, что такое сельтерская?

— Содовая.

— Да ты красавица! — сказал он, с восхищением глядя прямо ей в лицо.

Шшш! Сельтерская с шипением ударила из крана в высокий стакан и перелилась через край. Старик размешал длинной блестящей ложкой ванильный сироп и молоко. Белая пена поднялась до краев.

— Прошу, дорогая моя.

Она пригубила напиток.

— Как вкусно!

— Это специально для тебя. Я, случайно, не видел тебя раньше?

— Вряд ли.

— Даже по телевизору?

— Это была не я.

— А ты такая естественная!

— Спасибо, — ответила она смущенно, но довольным голосом.

Внимание Барни привлекла одна из книжек на стеллаже у двери.

— Чего ты улыбаешься? — спросила она.

— Вот книжка, которую я тебе почитаю. — Он потянулся за книгой. — С ней ты сможешь веселиться, даже когда за окном будет Хобокен.

Она перевела встревоженный взгляд с книги на него. Он самым вульгарным образом злоупотреблял теперь ее доверием.

— Как я погляжу, ты ее не читала. — Он уплатил за «Сокровенного» Генри Миллера. — Здесь есть одно место о хлебе, питательное, как сама пшеница.

— Видишь, как он в тебе уверен, — сказал старик Сиам. — Если он начнет дурить, снова веди его сюда.

Уходя, она обернулась и от души сказала старику, оставшемуся стоять возле витрины:

— Вы готовите восхитительный яичный крем!

— Спасибо, красавица. — Старик помахал красной от холодной воды рукой. — Будешь здесь еще, обязательно заходи.

Они ступили на мост. В небе разлилась нежная вечерняя синева, на горизонте затухало солнце. Мост был забит медленно ползущими прочь из Нью-Йорка мощными машинами. Зато речная артерия была свободна от движения, можно даже разглядеть, в какую сторону течет вода.

— Как мило с его стороны — назвать меня естественной! Хотела бы я, чтобы меня не умиляла чужая доброта. — Она оперлась о его плечо, он взял ее за руку, которая сразу стала теплой.

Он открыл книжку и стал читать отрывки из главы «Опора жизни».

— Слушай, что пишет Генри Миллер об обыкновенном ресторане: «На свете нет ничего более неаппетитного, анемичного, чем американский салат. В лучшем случае, он напоминает подслащенную блевотину».

Она помимо воли прыснула.

— «Листовой салат — вообще насмешка: к нему отказалась бы притронуться даже канарейка. Подается это блюдо, между прочим, сразу, а с ним кофе, успевающий остыть до того, как вы будете готовы его пить. Едва только вы усядетесь за столик в обычном американском ресторане и начнете изучать меню, официантка сразу осведомится, что вы будете пить. (Если вы случайно скажете «какао», вся кухня встанет на дыбы.) На этот вопрос я обычно отвечаю: «У вас есть что-нибудь, кроме белого хлеба?» Если в ответ не звучит просто «нет», то говорится: «У нас цельномучной» или «грубого помола». Тогда я обычно бубню: «Ну и засуньте его себе в задницу».

Сиам рассмеялась и прикрыла ладошкой рот.

— «На ее: «Что вы сказали?» я: «У вас, случайно, нет ржаного?»

Сиам широко улыбалась, но улыбку скрывали волосы, разметавшиеся по лицу из-за ветра.

— «И прежде чем она ответит «нет», я пускаюсь в пространное объяснение того, что под ржаным я имею в виду не обыкновенный ржаной, который не лучше пшеничного — грубого помола или цельномучного, а хорошо пропеченный, вкусный, темный, грубый ржаной хлеб, вроде того, что едят русские и евреи. При упоминании этих двух подозрительных наций она морщится…»

Сиам благодарно ухватилась за руку, в которой он держал книгу.

— «Пока она отвечает саркастическим тоном, что сожалеет, но у них нет этого сорта ржаного хлеба и вообще ржаного, я начинаю спрашивать про фрукты: мол, какие фрукты, из свежих, они могут предложить, отлично зная, что у них ничего подобного не водится».

От порыва ветра волосы на ее лице разлетелись, и он увидел, как она довольна его чтением.

— «В девяти случаях из десяти она отвечает: «Яблочный пирог, персиковый пирог. («В задницу!») Простите?» — говорит она».

Сиам опять прыснула.

— «Да, фрукты — ну, те, что растут на деревьях: яблоки, груши, бананы, сливы, апельсины, со шкуркой, которую можно очистить». Ее осеняет, и она спешит сообщить: «У нас есть яблочный соус! («Подавись ты своим яблочным соусом!») Простите?» Тут я лениво оглядываю ресторан, смотрю на витрину с пирогами, мой взгляд останавливается на блюде с искусственными фруктами, и я радостно восклицаю: «Вот такие, как те, только настоящие!»

Барни захлопнул книжку в бумажной обложке и сунул ее в карман.

— Как я могла понравиться продавцу в кондитерской, если он меня совсем не знает?

Он посмотрел на Сиам. Она смущалась и нервничала. Барни положил руку ей на затылок, она ласково сняла ее и поцеловала.

— Не надо. Пожалуйста, не надо.

То, что он был сейчас с ней, и этот ее поцелуй — все вселяло уверенность, что их будущее будет светлым. Он смотрел на нее с ожиданием радости, а она отвечала странной, покорной улыбкой. В этой улыбке была доброта. Тут-то и крылась ошибка.

Прежде чем она опять взглянула на его руку, он понял, что его улыбка сбивает ее с толку, действует ей на нервы, кажется, его общество начинает тяготить ее.

— Не хочу, чтобы ты ходил такой счастливый оттого, что ты меня знаешь, — сказала она. — Меня это пугает. Пожалуйста, не ожидай слишком многого. Не сейчас. — Она схватила его ладонь обеими руками и посмотрела на него. — Это невозможно.

— Что?

Она почувствовала, как печаль наполняет душу, и улыбнулась.

— Только не рассказывай, что тебе опять надо прополоскать рот содовой.

— Нет. — Сиам с улыбкой покачала головой.

Он чувствовал, как она отдаляется от него, хотя они находились совсем близко друг от друга. Он обнял ее за плечи и понял, что она дрожит. Сиам позволяла ему обнимать себя за плечи, хотя ей этого не хотелось. Другой рукой он обнял ее за талию, и она заплакала.

— Я ужасная. — Сиам задрожала сильнее. — Ужасно, что я ничего не забываю. Постоянно помню.

Он неторопливо отпустил ее.

— Кого?

— Тебя это не касается. А вообще-то касается. — Она ткнулась лбом в его щеку.

Он снова обнял ее за талию.

— Не надо, — взмолилась Сиам, — иначе у меня сегодня ничего не выйдет.

Он привлек ее к себе, и они поцеловались — свободно, с охотой, порывисто. Еще во время поцелуя она разрыдалась. И скользнула губами по его щеке, глотая воздух.

— Это невозможно.

Он не отпускал ее.

Она помотала головой, давая понять, что пора ее отпустить. Потом сама поцеловала его. Теперь Сиам обнимала его за шею, прижималась к нему всем телом, даже оторвалась ногами от земли. Ее сотрясали рыдания.

Он приподнял ее лицо. Рот у нее был перекошен от плача. Она покачала головой. Ветер трепал ее волосы. Такая, старающаяся преодолеть себя, она влекла его еще больше.

Сиам вдруг вырвалась и побежала от него по узкому тротуару моста. Он догнал ее.

— Нет, оставь меня.

— Не могу. Такой я не могу тебя оставить.

Она в смятении посмотрела на него.

— Я сама о себе позабочусь! — крикнула Сиам. — Понимаешь? Я делаю это по-своему.

Она пыталась пронять его своим отчаянием. Потом резко отвернулась и побежала.

У него потемнело в глазах, но он заставил себя прийти в чувство. Она бежала прочь так быстро, словно за ней гнались. Ее стремительность подсказала ему, что ее подмывает вернуться. Впрочем, он не был в этом уверен. Ее фигурка делалась все меньше, пока окончательно не растаяла в вечерней мгле. Он медленно шагал за ней следом, а она все больше удалялась от него. Он давно потерял ее из виду, но еще долго слышал поспешные шаги по мосту.

Перейдя через мост, спохватился, Что должен сообщить Мотли о неудаче с Доджем. Иначе Мотли позвонит в кабаре и, застав там одну Сиам, почует неладное.

Глава 12

Когда Мотли вернулся в свою контору после кинопросмотра и обязательного коктейля, уже наступил вечер. Он по памяти нашел в двери замочную скважину, сунул туда ключ, но не смог его повернуть. Странно… Джинджер давно ушла. От неспособности отпереть собственную дверь он похолодел. Еще одна попытка. Дверь, определенно, заперта изнутри. Он тихонько отошел от двери и направился к лифту.

Услыхав за дверью какой-то звук, неслышно вернулся. К его ужасу, замок на этот раз поддался первому же повороту ключа. Мотли распахнул дверь.

Не успев зажечь свет, он увидел язык пламени. Огонь перелетел через темный кабинет и запылал на письменном столе. Мотли бросился к столу, забыв об опасности, и стал сбивать пламя рукавами пиджака.

Вместо него свет включил взбешенный Додж. Мотли уставился на него, весь в дыму.

— Ты свихнулся? — заорал он, дуя на подожженный коробок спичек.

— Смотри, в один прекрасный день так же полыхнет все твое дело.

Зигги пинком распахнул дверь.

— Выметайся отсюда к чертовой матери!

— Учти, прогоришь! — Додж захлопнул дверь. — Даром, что ли, я столько лет заботился о своем добром имени? А тут какой-то вонючий диск-жокей смеет обвинять меня в том, что не получил на лапу. Что за халтура? Почему твой помощник не подмазал этого паскудника? Ты решил сэкономить?

— Нет. — Зигги готов был испепелить его взглядом, но уже начал оправдываться. Додж говорил по существу.

— Ты что, поставил на этом ди-джее крест?

— Нет, он по-прежнему работает на нас.

— Значит, твой паренек прикарманивает наши денежки?

— Все может быть. — Зигги сгреб обгоревшие бумажки и отправил их в корзину. — Только я в это не очень верю.

— А ты поверишь, что вчера вечером он напоил Сиам? После концерта она не стояла на ногах.

— Не поверю.

— Кажется, ты впал в детство и начинаешь верить детским сказочкам.

— Ты сам не свой от похоти, Стьюи.

— Пускай моя похоть тебя не волнует, Зигги. Если из-за него она пойдет вразнос…

— То ты потеряешь миллионы. Лучше расскажи, что случилось в клубе?

— Тоже мне замысел! — Додж кипел. — Размножить ее фотографию в голом виде!

— Он позвонил мне среди ночи. — Мотли сел. — Он беспокоится о ее славе. Где ты еще найдешь людей, которые так заботились бы о нашей собственности? Нигде, сам знаешь.

— Он наделал бед со стариком Пайлсом из газеты.

— Откуда ты знаешь?

— Я звонил Пайлсу. Думаешь, я отпустил бы такую конфетку, как Сиам, на гастроли без ежедневной проверки? Я спросил Пайлса, как с ним обошелся этот новичок. Какое он произвел впечатление? В общем, он ему не понравился. Мне надо заботиться о своей репутации. Всего один день гастролей — а он не дает на лапу, не производит должного впечатления на прессу. Да еще позволяет Сиам присасываться к бутылке. Зигги, я хочу, чтобы ты его уволил.

— В свободной стране к любому вопросу подходят с двух сторон.

Зазвонил телефон. Зигги схватил трубку:

— Барни? Разговор как раз о тебе. Плохо дело! Дай мне Сиам, я хочу поговорить с ней.

— Ее здесь нет.

— Что случилось?

— Ничего.

— Как это «ничего», если ты не рядом с нею? Слушай, ты подмазал того ди-джея?

— Нет.

— Ты не дал ему взятку? Думаешь, что тебе все обязаны, да? — Мотли разошелся было, но вдруг удивленно посмотрел на Доджа. — Повесил трубку.

— Что он сказал?

Мотли махнул рукой — мол, есть дела поважнее — и стал накручивать диск.

— Позже расскажу. Ничего для тебя нового… Хэлло! — крикнул он в трубку. — Соедините меня, пожалуйста, с мисс Майами. Вы звоните ей? Продолжайте звонить. Вы уверены, что она у себя? Что?! Прибежала в слезах? Закрывала лицо руками? Тогда перестаньте названивать, лучше поднимитесь к ней и постучитесь. К черту вашу стойку! Если у вас пропадет виски, я оплачу. Ладно, подожду.

Мотли достал из тесного брючного кармана платок, вытер трубку, промокнул лоб. Додж мучался подозрениями.

— Недавно она прибежала вся в слезах. Волосы растрепаны, прямо лица нет. И еще закрывала лицо ладонями, чтобы никто не видел, как она выглядит. Теперь у себя в номере плачет в три ручья. С чего такие слезы? Была такая веселая, когда звонила мне сегодня в последний раз!

Додж поморщился. Мотли стало нехорошо.

— Точно так же было в прошлый раз. — Додж забарабанил пальцами по столу. Мотли сделал жест регулировщика, призывая его уняться. — Эти приступы слез! — Додж не обратил внимания на запрещающий сигнал. — Растрепанная башка! Начинается знакомый кошмар. Твой любимчик не продержался и дня. Всего один день! Уволить!

Мотли прикрыл трубку ладонью.

— Сегодня же доставлю к ней Валентино, пускай приведет ее в чувство.

— Я поеду с тобой.

— Хочешь все испортить?

— Я буду держаться в сторонке. Так ты его прогонишь?

— Если Сиам сойдет с дистанции, я дам ему коленом под зад, — громко сказал Мотли, чтобы унять Доджа.

— Этого мало. Сам знаешь, она может продолжать выступать. Проедет полстраны, заливаясь слезами.

— Если она не в себе, я прогоню Барни. Чего ты еще от меня хочешь?

Додж был удовлетворен этой уступкой. Он собирался что-то сказать, но его отвлек голос Мотли, обращенный к трубке:

— …Должна ответить! Вы припугнули ее, что отопрете своим ключом? Вы что, боитесь женщину? Послушайте, главное, не давайте ей посылать за выпивкой. Как бы щедро она ни заплатила, я дам вам больше. Когда вернется ее администратор, скажите ему, чтобы отвел ее в китайский ресторан, даже если она этого не ест. Это для него приказ. До свидания. Спасибо за помощь.

Мотли положил трубку обеими руками, словно та потяжелела после всего услышанного, точно гиря.

— Отказывается выходить? — Лицо Доджа покрылось морщинами.

— Вообще не откликается.

— Тогда откуда он знает, что она в номере? — Додж ничего не принимал на веру, этим отчасти и объяснялась его сила.

— Когда портье предупредил ее, что будет стучать, пока она не отзовется, она разок отозвалась — обругала его сволочью.

— Значит, она там, — смекнул Додж.

— Видна птица по полету. — Мотли опять крутил диск. Сначала он слушал длинные гудки и закатывал глаза, потом ласково заговорил с секретарем: — Где доктор Гуго Шидлиц? Какой прием? Напомните ему, что у меня абонемент на его услуги и что я жду у телефона. Не надо рассказывать мне о профессиональной этике, дорогая. Вы только скажите Валентино… то есть доктору Шидлицу, обо мне, и он бросит своего пациента.

Пока он говорил, зазвонил телефон на столе у Джинни. Мотли не шелохнулся.

— Я бы не стал прерывать психиатра, — упрекнул его Додж.

Телефон не умолкал.

— Минутку. Прошу тебя, Стью, возьми трубку и скажи, что я вышел. Сейчас я ни с кем не могу говорить, даже с Белым домом. Сообщите Гуго, что вечером его ждет пациентка, — сказал он в трубку. — И ужин. Пациентка особенная. Мне надо, чтобы он был во всеоружии. Не рассказывайте мне о профессиональных навыках, никаких стандартов, дорогая. Во всеоружии — и точка. Так ему и передайте, он поймет. Мне надо, чтобы он вырабатывал электричество, мне необходим его личный магнетизм. Халтура тут ни к чему. Я заберу его ближе к восьми часам. Пациентку зовут Сиам Майами. Кстати, пускай не надеется на двойной сеанс. Для того чтобы полностью поставить ее на ноги, у меня нет времени. Подлатать — только и всего.

Стоило Мотли бросить трубку, как Додж привлек его внимание щелчком пальцев.

— Возьми другую трубку.

— Я же сказал, — гаркнул Мотли, — ни с кем не соединять! Нам надо поторопиться. Переоденемся, побреемся и…

Додж помахал ему трубкой и, накрыв ее ладонью, пояснил:

— Это он.

— Самый что ни на есть?

Додж кивнул.

Зигги расцвел и защебетал:

— Гарланд, вам нужна способная певица для большого бродвейского мюзикла за доллар двадцать пять в час? Что делает у меня Додж? Мы с ним смотрим порнофильм из жизни кенгуру. Что вы слышали? Где? Импресарио в Джерси? Сказал, что Сиам Майами будет звездой? Прослезился? Вот это новость! Нет, я вас не дурачу. Сиам — молодчина. Она вполне сгодится для ваших мюзиклов. У нее уже есть предложения сниматься в кино и на телевидении. Знаете, «пакеты» по десять миллионов. У меня голова идет кругом. Вам полный приоритет. Но я не хочу, чтобы вы слушали ее сегодня. Пожалуйста, только не сегодня. Вовсе я не вожу вас за нос! Никакой очереди. Вы пока единственный продюсер. Только подождите, сегодня она не в форме. Женские проблемы. Через пару дней я сам вам ее покажу. Я отправлю вам официальное письмо, предоставляющее право первого выбора. Да, со своей подписью. Почему вы мне не верите? Тогда включите магнитофон. Я прямо по телефону гарантирую вам право первого выбора. Включайте. Я, Зигги Мотли, клятвенно обещаю. Почему вы мне не доверяете? Вы сможете ее прослушать через несколько дней. Важно увидеть ее в лучшей форме. Импресарио из Джерси сказал, что ей и сейчас нет равных? Я знаю, вы умеете ставить долговечные мюзиклы. У вас они держатся подолгу. Вы из сил выбиваетесь. Вы хотите обеспечить ей известность выступлением на стадионе в Форест-Хилл? Это мне по душе. Нет, Гарланд, я не параноик. Только сегодня не надо. Сегодня она не готова. Ну что еще сказать?

Мотли грустно положил трубку и потер лицо.

— Твид хочет увидеть ее прямо сегодня.

Додж рассердился.

— Почему ты не сумел его отговорить?

— Ты все слышал. Твид почуял жареное.

— Обязательно прямо сегодня…

— Это же Гарланд Твид, — гордо ответствовал Мотли.

— Давай посидим здесь и покумекаем, как не дать ему нагрянуть. — Додж не сомневался, что это осуществимо.

— У меня нет времени. — Мотли встал и направился к двери. — Мы должны побыстрее прибыть туда и привести ее в чувство. — Он ударил мясистым кулаком по своей ладони. — Барни, мерзавец, почему ты не продержался и одного дня?

Глава 13

Валентино сидел, вобрав голову в плечи, на выгодном для обзора месте в темном углу. Водрузив локти на стол, он беседовал с внушительным господином, в больших круглых глазах которого горел сдержанный, не совсем понятный непосвященным огонь. Валентино приходилось то и дело повышать голос из-за непрерывного гвалта снующих мимо модно одетых мужчин и женщин.

По будням кабаре, даже приглашая знаменитостей, оставалось полупустым. Этот вечер был исключением: в зале негде было яблоку упасть, возбуждение достигло предела. Кабаре штурмовала оживленная толпа. Женщины щеголяли вызывающими летними платьями от лучших портных; их кавалеры были сплошь шишками шоу-бизнеса. Новость достигла их ушей с опозданием, когда они уже собирались разъезжаться по домам или по излюбленным барам, однако молодчики, побросав дела, успели на развлечение, чреватое громким открытием. Они были готовы преодолеть любое расстояние ради того, чтобы стать свидетелями признания таланта, способного дать толчок их бизнесу.

Некоторые ветераны сперва не видели причин пересекать Гудзон, но стоило им узнать, что на встречу с новой певицей спешит сам Гарланд Твид, как они бросились к шкафам, чтобы побыстрее переодеться. Каждый позвонил первой пришедшей на ум женщине — чаще всего, несмотря на злоупотребление сексом даже в столь коротком телефонном разговоре, это были их жены. Цинизм, склонность к злословию и профессиональная ревность делали их идеальной аудиторией для подобного выступления. Если новая певица сумеет произвести на них впечатление, это послужит ей гарантией дальнейшего успеха. Они знали, что не подкачают, и только за одно это уважали друг друга.

Главный ресторанный зал вместил в этот вечер гораздо больше столиков, чем обычно. Опоздавшие сгрудились у изогнутой стойки бара.

Гарланд Твид, одетый в шелковый костюм со стальным отливом, восседал за столиком, зарезервированным Мотли. Спина прямая, грудь полна воздуху. Он не выдыхал воздуха, так как говорил тихо и глухо. Впечатление, что он вот-вот лопнет, вселяло в его собеседников ощущение, будто они ступают по раскаленным углям. Один лишь Валентино обладал способностью болтать с ним как ни в чем не бывало. Твид был покорен им.

Улыбка Твида напоминала нервный тик. Она появлялась в уголке рта, как будто его подцепляли за губу крючком, и тут же исчезала, сменяясь обычным брюзгливым выражением.

С ним пришли двое подручных: агент для связи с печатью, в белом костюме, и административный ассистент, в черном. Оба остались в баре, где сидели рядышком и помалкивали. Казалось, что они оглядывают зал, но на самом деле они не сводили глаз с Твида, который не обращал на них внимания. Все трое явились без жен, хотя были примерными семьянинами из пригорода. Этот вечер был для них слишком важен, хотя с виду казалось, будто они просто бездельничают, развлекаются без жен.

Рядом с Валентино сидел Додж. Мотли провел с ними некоторое время, а потом поднялся наверх в последней попытке принудить Сиам отпереть дверь. Между Валентино и Твидом располагался Барни. К их столику один за другим подходили люди, чтобы поприветствовать Твида.

— Привет, Гарланд! — звучало всякий раз вполне по-компанейски, однако никто не хлопал Твида по плечу, так как все знали, что он не любит, чтобы его трогали; никто не протягивал руку, так как все знали, он не терпит рукопожатий.

— Привет, Датч, — отвечал Твид тихим, невнятным голосом, который, однако, разносился достаточно далеко — потому, наверное, что все вокруг замолкали, стоило ему открыть рот. Говоря «Датч», Твид подразумевал известного гангстера времен «сухого закона» голландца Шульца — безжалостного бандита, в конце концов нашпигованного свинцом в ловушке, устроенной человеком, которого он считал своим другом. В голосе Твида не было иронии, и почти все воспринимали такое приветствие как дружеское.

Красотка с раскосыми глазами, бывшая любовница журналиста, распространяющего светские слухи, тоже сказала: «Привет, Гарланд». Ее тон говорил о том, что ему стоит только набрать номер ее телефона — и гарантирована бездна наслаждений.

— Привет, Датч, — ответил ей Твид, как любому другому.

Седеющий щеголь, бывший политический связной мафии, прибавил к приветствию вопрос: «Как дела?» Он имел отношение к игорному бизнесу в Нью-Йорке и Лас-Вегасе, но, когда ему хотелось по-настоящему рискнуть, вкладывал деньги в бродвейские мюзиклы.

— Привет, Датч, — процедил Твид, — прекрасно.

Перед Твидом стоял стакан с напитком «севен-ап», к которому он не притронулся ни разу за весь вечер. Твид начинал как провинциальный адвокатишка, но потом ему наскучили узость практики и банальность окружения. Он отправился в Нью-Йорк, чтобы сделать себе имя и расширить свой культурный горизонт. Вскоре крупнейшие имена шоу-бизнеса, делавшие аншлаги и в свое время заставлявшие его смеяться, плакать и аплодировать, перестали удовлетворять. Постепенно он начал ставить собственные бродвейские хиты. Серьезные критики не без оснований полагали, что по содержанию любой хит Твида никак нельзя считать выдающимся произведением. Сначала подобная критика лишала его сна, сейчас же он и в ус не дул. Он, как и любой неглупый человек, понял, что такое Бродвей. В редкие моменты праздности он даже получал удовольствие от невежества критиков.

Твид существовал на чужие деньги. Сам он по практическим соображениям денег не имел. Лично не вкладывал в свои постановки ни гроша. Он жил с удобствами, но не обладал достаточно крупным запасом наличности, чтобы рисковать. Слишком многие знаменитые менеджеры — так раньше именовались театральные продюсеры — обанкротились и сгинули. Твид был полон решимости не разделить их участи.

Среди его спонсоров фигурировали известный производитель хорошей мужской одежды; юрист-консультант по налогообложению из крупной компании, уважаемый в высших финансовых сферах, светская дама, известная безудержной благотворительностью; миллионер, нажившийся на торговле недвижимостью. Таковы были крупнейшие спонсоры; более мелкими спонсорами являлись инвесторы с подмоченной репутацией. Они ссужали ему миллионы на постановки низкосортных, но пользующихся популярностью шоу, хотя не дали бы и цента на Шекспира. Если у спонсоров появлялись деньги, которые, не будучи выброшенными на Шекспира, ушли бы на налоги, они обращались к более респектабельным продюсерам, чем Твид. Если бы Твид попросил у них денег на Бена Джонсона, Макиавелли или Мольера, его репутация пострадала бы в их глазах, что было ему хорошо известно. Самое полезное для себя подозрение, которое он мог — и не без оснований — им внушить, состояло в том, что он за всю жизнь не прочел ни одной серьезной книги.

От Твида ожидали, что он добьется успеха, производя продукцию загадочного свойства — шоу на потребу народу. Считалось, что он лезет из кожи вон, чтобы пробить их и продержать на сцене достаточно долго, тогда они окупятся и дадут прибыль.

Всем было известно, что у Твида отвратительный характер. Выбить у него деньги было нелегким делом. Он увольнял людей без всяких видимых причин. И вообще считался мерзким типом. Делать с ним бизнес было опасно. Однако если вы вкладывали деньги в постановку, которую энергично проталкивал Твид, то Гарланд Твид становился лично для вас человеком с сильным характером. Возможно, он был жестким, даже жестоким, возможно, он слишком экономил, но все это он делал ради вас.Можно было любить его или ненавидеть, доверять ему свои деньги или нет, но его практичностью нельзя было не восхищаться.

Многие сторонние наблюдатели находили Твида иррациональным, многие видели в нем лукавого эксцентрика, приобретшего чрезмерное могущество. Зная, что многие из людей, подходящих сейчас к его столику, чтобы засвидетельствовать свое почтение, считают его иррациональной натурой, Твид не отвлекался на них, поглощенный беседой с Валентино.

Валентино был мелким человечком, цыплячьего телосложения, обходительным, но нервозным. С такими не любят общаться, несмотря на их ум. У него было волевое лицо с проницательными, гипнотизирующими глазами, запоминающийся нос с красными пупырышками, а также большие залысины. Казалось, он обладает колоссальной интеллектуальной энергией и любого видит насквозь. Ему было присуще редчайшее свойство — уверенность в силе своего ума и совершенно наплевательское отношение к чужому мнению на его счет. Особенность Валентино состояла также в сочетании самомнения с доброжелательностью и дружелюбием. Казалось, он говорит: пускай мои мысли вам не по вкусу, но они объективны. Из него вышел бы превосходный шут при мудром, могущественном и властном правителе, хотя такой правитель в конце концов понял бы, что шут умнее его и не менее продажен. Мнение Валентино было не только интересно выслушивать; он еще и выражал его интересным способом, не отпугивая собеседника.

Агент для связи с печатью и административный ассистент удивлялись, кто этот странный субъект, который завладел вниманием их босса и ведет себя с ним, как равный с равным. Оба пришли к мысли, что, чем бы Валентино ни занимался, он должен принадлежать к самому узкому кругу посвященных в тайны шоу-бизнеса.

Твида захватила мысль Валентино, которую тот излагал с максимальной доходчивостью.

— Психиатрическая помощь лицам, занимающим ответственные посты, должна оказываться с оглядкой, — внушал Валентино Твиду. — Отклонения у этих людей как раз и делают их незаменимыми в деле, которым они занимаются. Если они с самого начала не были поражены корпоративным душевным заболеванием, значит, воля выжить или преуспеть заставила их смириться с недугом. Вылечите таких людей — и вы урежете их доходы. Их драгоценный психоз — это одно из священных душевных заболеваний страны, ибо оно помогает поддерживать статус-кво.

«Очень хорошо», — казалось, отвечали большие, умные глаза Твида. В них, однако, читалось некоторое сомнение.

— Но если его отклонение во благо его занятию… Я правильно выражаюсь?

— Совершенно правильно, — уважительно кивнул Валентино.

— Тогда почему он будет болеть, раз ведет гармоничную жизнь? Болеют бедные, болеет верхняя прослойка среднего класса, а также нижняя. Но человек, обладающий властью, сходит с ума, только когда понимает, что начинает терять деньги.

— Привет, Гарланд! — сказал ведущий кутюрье, охотившийся за молодыми, начинающими секс-звездами и предлагавший им выгодные сделки. Они будут носить его модели, а он — получать денежки от женщин, желающих их скопировать.

— Привет, Датч.

Валентино был согласен с ним.

— Мы никогда не узнаем, сколько вокруг душевнобольных, потому что есть очень много занятий, находящихся в полной гармонии с глубоко поврежденным рассудком.

Твид опять улыбнулся — так, словно его поймали на крючок. Валентино продолжал:

— Что будет, если вы не получите повышения? Если ваша корпорация вас не заметит? Вдруг вы — оригинал, желающий проводить больше времени с женой и семьей? Хотите, чтобы у вас оставалось больше времени на жену? Цените тепло и благополучие семейной жизни? Лучше не надо: все это — слагаемые неудачи.

Подошел бывший вашингтонский газетчик, ныне — неутомимый поставщик развлечений на частные политические обеды стоимостью тысяча долларов блюдо. Он поднял бы свой престиж, показав донорам политических партий, уставшим от старых звезд, какое-нибудь новое лицо.

— Привет, Гарланд. Мой сын возвращается из армии. У тебя найдется местечко для аккуратного молодого человека, желающего освоить твое ремесло?

— Я не беру ветеранов войны, Датч, — четко ответил Твид. — Я принимаю только гомосексуалистов, потому что у них более продолжительный рабочий день.

Бывший газетчик знал, что если он отойдет сразу, согласно протоколу, то это будет выглядеть так, словно его прогнали. Желая не потерять лицо, он спросил напоследок:

— Как вообще делишки?

— Прекрасно, — ответил Твид, и проситель отчалил, полагая, что спас положение — хотя бы частично.

Твид поспешил вернуться к разговору с Валентино, пока их опять не прервали.

— Не знаю, — протянул он, глядя на внимающего ему Валентино, тот склонил голову на одно плечо, — но все-таки в нас сидит что-то такое, что подает сигнал тревоги, когда мы по-настоящему теряем равновесие. Мы становимся жертвами стольких несправедливостей, причем часто их творят из добрых побуждений, между тем каждому присуще индивидуальное равновесие, независимо от того, что посторонним мы можем казаться верхом неуравновешенности.

— Из вас получился бы исключительно гуманный психоаналитик, — одобрительно молвил Валентино.

На сей раз Твида не только зацепили невидимым крючком за уголок губы, но и подсекли. Однако он был не из тех, кто клюет на комплименты. Его реплика была сухой:

— Вернемся к вопросу, на который вы не ответили.

Валентино признал кивком свою оплошность.

— Пока существуют войны, пока акции взлетают вверх, а потом вдруг утрачивают свою настоящую стоимость — как в таких условиях отличить душевнобольного от здорового? Верно ли, что больной обнаруживает себя прежде всего в половой жизни?

Додж, прежде отвернувшийся от столика, при этом вопросе Твида выпил, следуя примеру Валентино.

— Первое. Каждый пытается торговать своей духовной жизнью. Именно каждый, поэтому цена ее невелика.

— Привет, Гарланд. — Это был глава службы по связям с общественностью крупной пивоваренной компании. Компания тратила много миллионов в год на то, чтобы ее средненькое пивко ассоциировалось с каким-нибудь свеженьким, молоденьким, сексуальным личиком. Она финансировала телевизионный сериал с хитроумными разветвлениями сюжета, благодаря которым действующие лица начинали испытывать неукротимую жажду как раз перед началом соответствующей рекламы. В данный момент отменно одетый глава службы вел поиск соблазнительных молоденьких девушек для работы с его компанией.

— Привет, Датч.

— Второе, — продолжал Валентино. — Конечно, в половой жизни у больного явные сбои. Но то же можно сказать и обо всем остальном, что его касается.

— Простите, — сказал Твид, — но речь о другом. Что говорите ему вы?

— Самый лучший профилактический метод — посоветовать ему приспособиться к окружающей среде. Не потому, что она хороша или дурна, а потому, что только здесь пациент сможет получить удовольствие. «А я как раз его не получаю», — отвечает пациент. Согласен, не получаете. Но станете получать, если обратите свои идеи в наличность.

— Привет, Гарланд. — У столика появился Антон Чи-Чи Ягел, известный в Биверли-Хиллз, Нью-Йорке и Западном Берлине, хотя последний географический пункт вышел из доверия у видных немецких писателей, променявших еще до войны Германию на Калифорнию. Ягел изъяснялся четко. У него была женственная манера артикуляции, словно он раскалывал зубами небольшие орешки. Его специальность — это подписывать с броскими, видными женщинами контракты ровно на семь кинокартин. За первую картину начинающая актриса получала всего 5 тысяч, за седьмую — примерно тысяч 50. Он действовал, как мелкая акула, подыскивающая добычу для акул покрупнее. Его актрисы работали в Поте лица, а он в поте лица проталкивал их наверх, пока не сбывал другим производителям фильмов за в четыре-пять раз большую сумму, чем та, которую они получали от него. Если какая-нибудь из его красоток превращалась в звезду, он снимал ее в собственном фильме, но по-прежнему за минимальную оплату. Фильмы Ягела редко добивались успеха, даже когда это были картины с участием высокооплачиваемых звезд и малыми съемочными затратами. Если его подопечные не становились звездами — а так в большинстве случаев и происходило, — он быстро от них избавлялся. Контракт на семь картин становился страшным оружием, в массовом порядке вызывавшим увечья, язвы, а то и летальный исход. Если же подопечные в конце концов становились звездами и обретали силу торговаться, то оказывалось, что сила эта бесполезна: взлетев на пик популярности, они оставались связанными старыми контрактами, по которым получали сущие гроши. Для того чтобы не работать за бесценок, они симулировали болезни и под этим предлогом выскальзывали порой из юридического ярма, вынуждавшего их сниматься по старым расценкам. Такое пренебрежительное отношение к собственному здоровью имело свое объяснение. Старые контракты затягивались на их шеях, как петли. Наступал момент, когда им приходилось смиряться с любым унижением. Сильные, красивые женщины с натугой тянули лямку старых контрактов. Впрочем, с точки зрения законности здесь не к чему было придраться; с признанными звездами случаются вещи и похуже.

— Привет, Датч.

— Любая болезнь, — говорил Валентино Твиду, — имеет в своей основе мазохизм. Садист болен потому, что раньше был мазохистом, но потом сгнил на корню и теперь мстит. Я всегда распознаю приходящего ко мне на прием садиста. От него мерзко пахнет. Больные — пылесосы, потерявшие способность втягивать гниль. Поскольку это прямое неподчинение, а вовсе не культурная ересь, мы усугубляем их болезнь тем, что помыкаем ими, ведь мы-то живем правильно! Чтобы вновь вернуть человеку душевное здоровье, надо снять напряжение, проистекающее из делания денег. Однако излечимы не все. У меня была пациентка, страдавшая хронической завистью к пенису.

Губу Твида опять подцепило крючком.

— Однажды она увидела, как я выхожу с комедии Лоурела и Харди с улыбкой на лице, и сделала выбор в пользу более авторитарного психоаналитика.

— Привет, Гарланд. — Известный парикмахер был одет в тесный пиджак и замшевые ковбойские сапожки с заостренными каблуками. Он летал в Европу и Южную Америку ради одного-двух прикосновений к прическам важных американок, проживающих за рубежом. Его такса равнялась трехстам долларам плюс перелет первым классом.

— Привет, Датч.

На лестнице показался Мотли, опускавшийся со второго этажа. Ступеньки привели его прямиком на сцену, откуда он жестикулировал, подзывая Барни.

Барни сполз со стула. Ему очень не хотелось покидать компанию Валентино и Твида, однако не менее важно было узнать, что такое стряслось с Сиам и почему Мотли выворачивается наизнанку. Мотли помалкивал, пока опять не забарабанил в дверь гримерной Сиам.

— Сиам, не надевай нижнего белья! — приказал он ей. — Ты должна выглядеть сверхсексуально! Здесь Гарланд Твид. В зале полно важных персон. Вот и Барни тебе скажет… — Мотли впервые обратился к Барни: — Вели ей не надевать белья.

— Это почему? — удивился Барни, понимая, что ставит Мотли подножку.

— Хватит с меня твоей болтовни! — не вытерпел Мотли. — Ты возомнил, что много знаешь, а сам все запорол. Ты превратил в своих врагов Пайлса и диск-жокея. С ней ты вообще сотворил неизвестно что. — Он сурово посмотрел на Барни. — Побольше скромности!

— Надень белье! — приказал Барни.

Мотли был вне себя, но не успел вставить ни слова.

— Уже надела, — отозвалась Сиам. — Так что хватит совещаться у меня под дверью.

Появился распорядитель и, постучав в дверь Сиам, напомнил:

— Ваш выход через три минуты.


Мотли и Барни спустились вместе с распорядителем вниз. В зале царил полумрак. Додж специально отошел в тень. Мотли и Барни уселись на свои места. Твид и Валентино не спускали глаз с лестницы. Официанты поспешно выполнили все заказы и ретировались.

Появилась Сиам. Публика видела ее в профиль — она смотрела на оркестр. У нее слегка дрожали руки, зато походка была уверенной, хотя в певице не ощущалось никакой заносчивости. Когда она обернулась к публике, раздался ропот: неужели она плакала? Но этот вопрос занимал публику недолго — внимание приковал ее наряд. На ней были обтягивающая водолазка, шерстяная юбка, простые туфли на низком каблуке. Она выглядела беззаботной девушкой, вышедшей на прогулку. Ее волосы аккуратно расчесаны, но в них не было ни одной заколки, поэтому они закрывали щеки. Впрочем, вышедшая на прогулку девушка резво виляла задом в такт музыке. Когда она запела, у слушателей побежали по коже мурашки.

Она была грубовата, зато темпераментна. Голос ее был не очень мощным, но в нем звучала живая энергия. Ее ладное тело извивалось в такт мелодии. Публика напряглась, подалась вперед. Ее голос все больше теплел, прочувствованное исполнение не соответствовало стандартным меркам. Это, впрочем, никого не обескуражило. Непосредственность и тепло, исходившие от нее, передавались слушателям.

Когда песня смолкла, певица не застыла, как обычно, в ожидании аплодисментов, хотя они не преминули разразиться.

Мотли покосился на Твида. На его бесстрастном лице ничего нельзя было прочесть; Твид воздержался от аплодисментов.

Лицо Сиам разгорелось, она с трудом сглотнула. И вот руки ее уперлись в бока. Она действовала с каким-то опозданием. В чем дело? Публика затаила дыхание. Однако песня уже началась. Сначала она как бы зародилась у нее внутри, когда же наружу вырвались слова о любви, слушатели разинули рты. Они не были готовы к такой страсти в голосе. Ее напор сотрясал стены. Зал молчал, но можно было подумать, что он поет вместе с ней.

Ее глаза мгновенно обежали все лица. Потом произошло это.Длилось считанные доли секунды. Она нашла глазами Барни, и по ее лицу словно пробежал ток.

Барни завозился на стуле. Непроизвольная реакция на то, что он стал объектом всеобщего внимания. Ему казалось, что он раздувается, взмывает над столом, занимая непозволительно большое пространство. Он почувствовал происходившую в Сиам внутреннюю борьбу. На сцене она казалась ему еще более беззащитной, чем в жизни. Держалась на редкость непосредственно, и это еще больше подчеркивало ее оригинальность. Ни одна женщина не могла с ней сравниться. Сейчас она казалась недоступной, Барни почудилось, что сама жизнь без нее теряет слишком многое, становится не такой интересной.

Потом он обратил внимание на бородавку у нее на носу и на другие несовершенства, с которыми она не позаботилась расстаться. Она даже не переоделась после прогулки с ним. Исключение было сделано только для бюстгальтера: она сменила его то ли на старый, то ли на вещь другого фасона, в которой ее грудь приобрела менее вызывающие очертания. В ее пении слышалась доверительность, однако Барни уловил намеки на то, что она отчаянно борется с собой.

Их глаза на мгновение встретились, и от этого узнавания он обмяк и заерзал еще сильнее. Отныне он знал,знал, в чем состоит секрет ее неотразимости, и от этого у него становилось теплее на сердце. Она заслуживала именоваться звездой, и не столько благодаря выдающемуся таланту, сколько потому, что не выставляла напоказ свои былые унижения и незализанные раны. Перед публикой она представала сгустком радости.

Твид наклонился к Барни и произнес:

— Простите, когда нас представили, я не расслышал вашего имени.

Барни назвал себя. Твид снова откинулся, наблюдая за Сиам и слушая ее. На Барни он больше не обращал внимания.

Когда она, допев песню о любви, перешла к фольклорному попурри, зал взорвался такими восторженными аплодисментами, что музыкантам пришлось несколько раз подряд начинать заново.

Барни заметил, что Мотли вращает головой более активно, чем обычно. Заметив гримасу, заменявшую Твиду улыбку, Зигги скалился в ответ.

Твид не хлопал, но по выражению его лица было ясно, что он считает Сиам качественным товаром. Однако даже сам Твид не мог полностью доверять собственному суждению. Он слегка задрал подбородок, как покупатель на аукционе, подающий условный сигнал о своей склонности к покупке.

Оба подручных Твида дружно покинули стойку и заскользили вдоль стены. Мотли наблюдал за их продвижением к столу. Он весь подобрался от волнения, хотя знал, что в ответственные моменты ему не свойственно волноваться.

Додж видел, как люди Твида спешат к хозяину, раздавая по пути вежливые извинения. Потягивая коктейль, он не спускал с них глаз.

Профессионалы, коих хватало в зале, знали, что происходит, и тоже следили за подручными Твида, пробирающимися к боссу.

Сиам продолжала петь как ни в чем не бывало. Казалось, в ее присутствии все остальное теряет смысл.

Агент по связи с прессой, в белом костюме, достиг Твида первым. Наклонившись, он что-то прошептал ему на ухо, после чего отпрянул к стене. Тот же маневр повторил административный ассистент. Твид благодарно покивал, и они удовлетворенно вытянулись, ничего другого не ожидая.

По виду Твида нельзя было понять, внял ли он их советам. Он больше не смотрел на Сиам и не слушал ее. С достоинством положив руку на локоть Мотли и потрепав его по пиджаку, он произнес:

— Позвоните мне утром.

После этого Твид встал и отодвинул стул.

— Спасибо, Гарланд. — Мотли вскочил, готовый услужить.

— Я сам найду выход, — едко проговорил Твид, усаживая Мотли на место. Тот ликовал.

Сиам продолжала петь, Твид тем временем нарочито медленно покидал зал. Оказавшись посередине зала, он обвел глазами аплодирующую публику. Удовлетворившись зрелищем всеобщего энтузиазма, сразу ускорил шаг.

Агент по связи с прессой распахнул перед ним дверь. Твид зашагал по ночному холодку к лимузину, стоящему на гравийной дорожке.


Громко аплодируя, Мотли вскочил и послал Сиам воздушный поцелуй, говорящий о том, что дело на мази. Она широко улыбнулась. Мотли кинулся в тень, где стоял Додж, и, не останавливаясь, вылетел за дверь. На стоянке сбились — бампер к бамперу — машины новейших иностранных и американских моделей. Додж последовал за Мотли.

Мотли не дал ему заговорить первым:

— Она вырвалась!

— Он удушит нас своим контрактом, — угрюмо отозвался Додж, но тут же просиял. — Сиам была великолепна!

Мотли испугался — слишком быстро Додж оставил тему контракта. Он тряхнул Доджа за плечо.

— Ее взгляды предназначались не тебе. Забудь об этом.

Додж скинул его руку и покачал головой.

— Ты видел, как лыбился Твид? — Мотли торжествовал. — Это говорит о том, что она и его пробрала.

— Эта улыбка влетит ему в копеечку, — твердо проговорил Додж. — Мы обрежем его долю на десять процентов, сколько бы он ни запросил.

— На пять.

— За улыбочки надо платить.

Мотли не стал отстаивать интересы Твида, хотя тот только что вытащил его из грязи, в которой он столько лет барахтался. Мотли испытывал к Твиду глубокую благодарность, но не мог позволить себе сентиментальность. Твид исходил из холодного делового расчета. У него-то напрочь отсутствовала сентиментальность, и это было источником его силы. Мотли знал, что благоприятное впечатление, произведенное на Твида Сиам, стало сигналом к началу военных действий в борьбе между ним и Твидом за наиболее выгодные условия контракта.

Контракт служил для Твида полем боя. Его безжалостность и напор доводили партнеров по переговорам о контрактах до истерики. У многих на памяти был знаменитый случай, когда он довел до изнеможения и едва не заставил рыдать одного благородного англичанина. Пока шли трудные переговоры, Твид работал с шоу этого англичанина как ни в чем не бывало. Его холодность, трезвость расчетов, сопутствовавшая полной неподготовленности контракта, удивляли многих знатоков. Англичанин наблюдал, как его шоу принимает достойный вид, но не имел больше никакого влияния: Чтобы способствовать подписанию контракта, англичанин был готов уступить в вопросе процентных отчислений от сумм, полученных за прокат фильма, однако Твид в этот момент изучал его с другого боку — на предмет занижения зарплат на гастролях. Благородный англичанин, менеджер с хорошей репутацией, был прижат к стенке. Его поставили перед необходимостью зарубить собственное шоу, которое у него на глазах уже принимало конкретные заманчивые очертания и сулило хороший барыш на американском рынке.

Англичанина так и подмывало объявить, что он исчерпал свой запас уступок, однако он знал, что такой маньяк, как Твид, способен утопить любое шоу. Ему уже приходилось так поступать. Твид знал, его могущество как раз на том и держится, что его считают неуравновешенной натурой. Способность к маниакальным поступкам снискала ему уважение среди многих сильных и коварных людей.

Англичанин знал и другое: американское налоговое законодательство позволяло Твиду время от времени гробить шоу и уничтожать их с помощью налоговой службы. Такие разовые крушения благотворно сказывались на финансах его основных инвесторов. Подобные действия предпринимались скорее в исключительных случаях, поскольку на постановку одного шоу нередко уходило по полмиллиона долларов. Однако и в успешные сезоны не обходилось без воплей, а то и резких писем в журнал «Вэрайти», требовавших Твида к ответу за провал какого-нибудь проекта.

Пока набирала силу тактика нервирования противника, сам Твид мог поигрывать в гольф где-нибудь на Багамах или в Порт-о-Пренсе. Его крупнокалиберная артиллерия была представлена солидной юридической фирмой «Крейтон, Кук, Гослин энд Крейтон», известной в профессиональных кругах как «Кретины и Компания». Крейтон, Кук, Гослин и Крейтон были заядлыми театралами и поддерживали постановку пьес Шекспира в парках, в пригородах и вообще где угодно, лишь бы это приводило к налоговым скидкам. Сама четверка не участвовала в столь нервной войне. Это занятие поручалось молодым пехотинцам, то есть подмастерьям. То были умненькие выпускники лучших юридических факультетов. Юристы «Кретинов» походили на всех остальных юристов из мира шоу-бизнеса. «Кретина» нетрудно узнать по отлично сшитому костюму и напускному виду скучающего денди. Молодой «кретин» сохраняет важный вид, даже когда несет отъявленную чушь. Его смех — редкое явление! — звучит принужденно, сигара отличается длиной, но не качеством.

«Кретины» относились к продукции Твида с прохладцей. Им было больше по душе поддерживать постановки Брехта и, уж конечно, Артура Миллера. Они читали все книжные новинки, обычно не беллетристику, ибо находили современную беллетристику грязной и подлой. Они не работали впрямую на Твида.

Их деятельность ограничивалась подготовкой писем на бланках. «Кретины» пользовались различными бланками по различным поводам. Заполненные бланки занимали место в папках разных цветов — от девственно-белого до пожарно-красного. Завершались все старания тоненькой траурно-черной папкой — на случай, если дело прогорало.

При необходимости Твида вызывал кто-нибудь из ответственных «кретинов», чтобы спросить, каков будет его следующий шаг.

Обхождение Твида с англичанином получило неблагоприятный отклик в прессе, поскольку он едва не загубил престижную постановку классической вещи эпохи Реставрации, которую так стремились посмотреть образованные люди. В кои-то веки появилась умная пьеса, не предназначенная для усталых бизнесменов! Твид воспринимался как гадюка, притаившаяся на лоне культуры и сосущая кровь из подлинного театра. Однако причастные к контракту лица трепетали при упоминании победы, одержанной им над лондонской конторой англичанина, известной своей непримиримостью и коварством. Один продюсер, импортировавший интересные английские постановки, признался, что работал на эту контору практически даром. Выходило, что Твид не зря добился существенных уступок по процентам.

Мотли знал, что его ждет в переговорах с Твидом. Он не строил иллюзий и заранее испытывал страх. У него была единственная опора: Сиам Майами. У него был единственный дефект, способный все перечеркнуть: он был мелким менеджером, впервые получившим шанс преуспеть. Это делало его уязвимым. Твид был способен унюхать слабину под самыми тяжелыми доспехами. Мотли увядал при мысли, что Твид знает с точностью до сотых долей, с какой силой можно на него давить.

На помощь Доджа, разумеется, не приходилось рассчитывать. Чем меньше он станет вмешиваться, тем лучше. Додж был вполне способен задрать лапки, если на него как следует надавят, так как ему не приходилось ставить все на одну карту. Он мог позволить себе перекинуть Сиам другому продюсеру, который предложит неплохой контракт, но зарубит ее в плохом шоу.

Мотли не мог так рисковать. Ему была необходима полная гарантия. Пока же ему надо было разобраться с собственными проблемами, и тут даже Твид отходил на второй план. Его внимания требовал Додж, вынашивавший в отношении Сиам опасные замыслы. Его предстояло отговорить. Иначе Додж все разрушит — и именно тогда, когда ставка на Сиам начала приносить плоды!

Додж был в восторге:

— Видал, как сексуально она движется?

Мотли удивленно воззрился на него.

— Ты кто, зритель, пленившийся игрой своего воображения? — Мотли волновался: он знал, что Доджа надо остановить, иначе крах неминуем. — Ты рехнулся? Ты что, не знаешь, кто она такая?

— Никто, — ответил Додж, как под гипнозом. — На Багз-Банни и то не тянет.

— Тогда чего ты ребячишься?

Мотли повел Доджа к машине, чтобы побыстрее от него избавиться. И даже распахнул перед ним дверцу.

— А как доберешься до дому ты сам? — спросил его Додж.

— Не беспокойся, как-нибудь доеду.

Додж и не думал беспокоиться. Он просто тянул резину. Никак не мог заставить себя сесть в машину.

— Все-таки она очень сексуальна.

— Очнись! Нельзя пленяться образом, который ты сам же вылепил.

Корча пренебрежительную мину, Мотли пытался затолкать Доджа в машину, но тот не поддавался.

— А как она выглядела, когда пела любовную песенку! Так и сияла!

— Это не для тебя. Забудь.

— Несомненно, — настаивал Додж, — за этим что-то кроется.

— Ее нижнее белье.

Додж свирепо посмотрел на Мотли.

— Ты знал, что она втюрится в остолопа, не способного понравиться даже издателю газеты?

— Ничего я не знал. Но ты должен теперь признать, что он сделал большое дело. Если бы не он…

Додж замахал руками, чтобы не дать Мотли продолжить.

— Если она влюбилась, то мы позаботимся, чтобы любовь довела ее до Бродвея.

Его гнев не подействовал на Мотли.

— Я позвоню тебе утром сразу, как переговорю с Гарландом.

— За все надо расплачиваться. Пускай и она платит. Если бы не я, у нее ничего бы не вышло.

Мотли напрягся.

— Ты обманываешь себя. Она тебя на дух не выносит.

Эти слова нисколько не поколебали Доджа. Мотли испугался.

— А вот посмотрим, насколько она жаждет успеха, — отрубил Додж.

— Ты не можешь так поступить. Не надо искушать судьбу.

— Либо она преуспеет через меня, либо вообще никак.

Мотли не желал даже думать о подобной перспективе. Усмешками и похлопыванием по плечу он пытался привести Доджа в чувство.

— Адюльтер — занятие не для тебя, Стью. В сексе самое лучшее — это лежать в постели. Тебе пришлось бы вскакивать среди ночи и мчаться домой. А путь-то неблизкий!

Мотли пытался перехватить взгляд Доджа, но это было трудным делом.

— Представь себе ваш с ней консервативный поцелуй. Это будет двухсоттысячным поцелуем, которым ее награждали любовники. Стотысячным французским поцелуем. И так далее. Длинная очередь, чего ради давиться? Добрый старомодный адюльтер приказал долго жить. Теперь мужчине приходится выслушивать рассказы о бывших мужьях, о закончившейся идиллии молодости. Разве сердцу выдержать такое? Господи, сегодняшние изменницы так трогательно живописуют свою жизнь, что ты забываешь, что польстился на их чувственный вид. Говорю тебе, если бы адюльтеру возвратили его грешный оттенок, если бы он снова превратился в чисто сексуальное приключение, я бы первым этим занялся, ты бы только рот разинул от удивления. Но автобиографии, повествующие об адюльтерах, испакостили все удовольствие.

— Пришло время ей решать, — сказал Додж.

— Кто же скажет ей, что ее хозяин до сих пор ты? Я не буду.

— Вот он пускай и говорит, — бросил Додж.

— Да он тебе морду набьет!

— А его предупредишь ты.

— Ты сумасшедший!

Додж сам открыл дверцу своей машины.

— Ты, видать, свихнулся, если думаешь, что я заикнусь об этом.

— Тогда ей не видать Твида. — Додж уселся за руль и захлопнул дверцу.

Мотли схватил его за руку, чтобы не дать завести мотор.

— Пускай сперва добьется успеха.

— Тогда у меня не останется рычагов.

Мотли бессильно уронил руки. Додж включил зажигание и медленно покатил со стоянки. Мотли затрусил рядом.

— Зачем тебе отравлять ее любовь? Это не твое дело.

Додж отвлекся от руля и сделал большие глаза.

— Ты не понимаешь. Она мне нужна.

— Но она любит его, а не тебя.

— Если я контролирую внешние факторы, значит, мне подвластна и их любовь.

Глава 14

Мотли застыл посреди стоянки. Из кабаре стали выходить довольные пары. Не оборачиваясь, Мотли внимал их воодушевленному обмену репликами. При этом он не спускал глаз с габаритных огней машины Доджа, пока она не свернула и не исчезла из виду. У Мотли тряслись руки. Он сунул их в карманы и побрел к Барни.

— Она великолепна, Зигги! — Женщина, чьего имени он не помнил, обняла и поцеловала его.

— Мои поздравления, — сказал ее супруг и похлопал его по спине.

Высокая молодая особа заявила:

— Благодаря ей все мы опять почувствовали себя влюбленными.

— Просто класс, Зигги! — поддержал ее спутник.

— Мы мчимся домой, чтобы раструбить эту новость. — Представитель крупной фирмы звукозаписи улыбнулся и двинул Зигги кулаком в плечо.

В кабаре начался антракт. Официанты носились как угорелые. Сцена была пуста. От бара неслись поздравления:

— Ну и глаз у тебя, Зигги!

— Ничего не скажешь, наметанный!

Он направился к столику, где сидели Барни и Валентино. Знакомые посетители вставали при его приближении и трясли ему руку.

— Здорово, Зигги!

— Фантастика!

— Почему не я на твоем месте?

— Великолепно!

Зигги довольно кивал. У него был совершенно счастливый вид, но чем ближе он подходил к Барни, тем отчаяннее скребли на душе кошки. Похлопав Барни по плечу, он поманил его за собой.

По пути заглянул в кабинетик хозяина кабаре. Туда набилось с десяток дюжих громил в безупречных костюмах. Прежде чем Мотли захлопнул дверь, они дружно издали приветственный рев. Мотли проник на кухню и протащил Барни мимо разделочной колоды мясника, мимо чугунных плит, мимо огромной раковины, в которой копошились лангусты, мимо деревянных кадок с колотым льдом, мимо огромного холодильника с распахнутыми дверцами, полного салатов, мороженого, шербетов и прочих лакомств, мимо чанов с яичными белками и дальше на крыльцо, заваленное мешками с картошкой, луком и сахаром.

Перед ними текла река. За ней громоздился город в огнях. Мотли стоял лицом к городу, Барни — к кухне, по которой носились официанты. Измученный чернокожий шеф-повар и трое его чернокожих подручных, в одних шортах и фартуках на голом теле, макали кур в кипящее масло, вытаскивали из раскаленных печей пироги и разбивали над чанами яйца. Потом повар взялся разделывать бок говяжьей туши. Удалив жир, он принялся отбивать мясо. Вся четверка что-то била, колола, расщепляла, дробила, резала, пластовала. Взору Барни предстала картина тотального уничтожения. Заканчивалось все, впрочем, аккуратными блюдами, поджидающими на белой стойке накрахмаленных официантов.

— Поздравляю! — Мотли сжал руку Барни своими лапами гориллы. — Сиам так и светилась! — Мотли наслаждался воспоминаниями о выступлении. — Именно это ей и требовалось, чтобы смягчиться. Так она куда красивее.

— Она действительно понравилась Твиду? — спросил Барни, которого оскал Твида совершенно не убедил.

— Да он в восторге! Ты видел его улыбку? Он голову потерял! — заверил его Мотли.

— Валентино говорит, что это большое везение. Она скоро сможет прекратить свои разовые выступления. Это правда?

Мотли подивился, как быстро он переходит к сути. Сам Мотли предпочитал не торопиться. Он признался:

— Просто чудо, что все так получилось. Когда я предлагал тебе эту работу, и не думал, что у тебя получится.

— Я догадывался, — кивнул Барни. Мотли был все больше доволен им. — А ты мне так ее расхваливал!

— Все именно так и вышло.

— Значит, тогда ты вешал мне лапшу на уши?

— Просто я пошел на большой риск, — вежливо поправил его Мотли. — А ты совершил чудо. Взгляни на нее — она неподражаема! Это все ты! Ты ее перевернул. Теперь ты можешь помочь ей добиться настоящего успеха. — Он достал черный бумажник и вытянул из него купюру в десять долларов. Помахав ею у Барни перед носом, он сложил ее вдвое и сунул ему в нагрудный карман. — Я сказал, что ценю хорошую работу, и это не просто слова. Десятка — это твоя новая прибавка. Если все пойдет так и дальше, через месяц ты станешь огребать по двести в месяц. Ты когда-нибудь зарабатывал по двести в месяц? — Мотли потер руки. — Да еще вращаясь среди знаменитостей!

— В каком смысле помочь добиться настоящего успеха? — Барни не понравилась скороговорка, с которой Мотли произнес эти слова.

Настало время выложить все начистоту.

— Я не думал, что ты получишь работу, раз там маячил человек Доджа, Монк.

— Какое отношение имеет Додж к Сиам?

— Она по-прежнему принадлежит ему.

Барни, как загипнотизированный, наблюдал за работой на кухне. Когда он снова перевел взгляд на Мотли, тот нанес второй удар:

— А я работаю на Доджа.

Барни медленно, недоверчиво покачал головой. Грязный механизм шоу-бизнеса вызывал у него отвращение. Еще недавно он твердил себе, что ему все равно, что в любом случае лучше это, чем иметь в обмен за свободу мизерный доход да еще спасаться от преследователей. Однако его потрясла глубина предательства. Хорошо, что он вовремя вспомнил, что для преуспевания необходимо оставаться джентльменом, а джентльмены не бунтуют и не сквернословят. Они чтят традиции и закон. Они блюдут свою респектабельность.

— Она никогда не станет на него работать, — спокойно сказал Барни. — Вы такие умные, а этого не знаете?

— Он идет на риск. — Мотли чувствовал, что Барни вплотную приблизился к основному вопросу, поэтому он отодвинулся, встав на пороге, отделявшем кухню от крыльца.

— Он уверен в себе, иначе не отважился бы на такой риск, — сказал Барни.

— Правильно, — согласился Мотли.

— Почему? — прозвучал главный вопрос.

Мотли видел через его плечо поваров и официантов. Их присутствие добавляло ему уверенности.

— Сиам очень хочет успеха?

Барни с отвращением махнул рукой. Ему надоела болтовня.

— Додж считает, что амбиции заставят ее пойти на что угодно. Поэтому его требование не так уж нелепо. В конце концов, он вложил в нее уйму денег: музыкальные уроки, жилье, еда, кое-какие наряды для сцены…

Глядя на него, Барни тихо спросил:

— Ты считаешь, она ему отдастся?

Ответ Мотли был решителен:

— Нет.

Барни набрал в легкие побольше прохладного воздуха. Это было необходимо как подтверждение, что существует и нормальный мир.

— Тогда почему ты в этом участвуешь?

— Потому что он загубит ее карьеру, если она откажется.

Теперь до них доносилось пение Сиам.

— Но ее карьера будет загублена в тот момент, когда она об этом услышит.

Логичность его ответа воодушевила Мотли.

— Надо, чтобы она услышала это от тебя. Ты помог ей прогреметь. Будь благоразумен. Своим сегодняшним успехом она обязана чувству, которое вызвал у нее ты.

Барни смотрел на невинную физиономию Мотли; тот глуповато моргал.

— Значит, благодаря чувству Сиам ко мне вы с Доджем заработаете целое состояние?

Мотли не мог не согласиться, что при всей жесткости такого вывода ему не откажешь в трезвости.

— Бифштекс легче продать жареным. И стоит он подороже.

— Ловкачи, ничего не скажешь.

В глубине души Мотли забавлялся суровым выражением лица Барни, его невинностью. Однако совсем не собирался смотреть на него сверху вниз.

— Могу взять тебя в партнеры. Я буду терпелив. Со временем ты возмужаешь. Потом, черед годик-другой, сумеешь сделать разумный выбор.

Он смотрел на Барни, ожидая ответа. Барни ухмылялся. Мотли тоже ухмыльнулся.

— Пойми, простофиля — сам Додж. — Мотли говорил чистосердечно. — Женщинам это ничего не стоит, а он готов рискнуть состоянием.

Барни кивнул, чем порадовал Мотли.

— Ну и клоуны вы с ним! Для вас важны только деньги. Почему бы вам не перестать корчить из себя джентльменов?

— Я хочу оставаться за кулисами, как любой другой.

— Я ничего не стану ей говорить. — Барни шагнул к двери. — Надеюсь, ты вправишь Доджу мозги.

— На то, что кому-то можно вправить мозги, рассчитывать не приходится. Он будет действовать, ему шлея под хвост попала. Так что подумай. — Теперь предложение сочеталось с неясной угрозой. — Ты отлично поработал. Лучше, чем я мог даже мечтать. Я знал, что вы подойдете друг другу. Я тебе говорю: Сиам может добиться успеха. От нее не убудет. Я сам ей все скажу. Но если она меня не послушает, то тебе придется доказать ей, что это ничего не значит.

— Ты всегда придерживаешься традиций? Согласен держать фонарь?

Мотли обиделся.

— У каждого своя задача. Ты свою выполнил. Если станешь мешать, мы откажемся от твоих услуг. Завтра вы отправляетесь в Уайлдвуд, потом в Атлантик-Сити, Реобот, Балтимор, Вашингтон, Миртл-Бич. Мы воспользуемся первой возможностью, чтобы от тебя избавиться. Нет, не станем тебя увольнять, просто сделаем твою работу такой мерзкой, что ты сам сбежишь без оглядки.

— Почему ты считаешь, что сейчас она — сплошной сахар? — презрительно спросил Барни. — Торговля интимными услугами!

— Ты перестал приносить пользу! — рявкнул Мотли.

Барни поспешно прошел через кухню, где кипела работа, и открыл дверь. Сиам пела, аудитория сидела не дыша. Певица делала с ней что хотела.

Глава 15

Открывая дверь кухни, Барни был полон новых тревог, хотя не сомневался, что ни за что не уступит Зигги и Доджу. От их поступка, их уверенности, что они могут вертеть им, как им заблагорассудится, он выходил из себя. От ярости мог вот-вот потерять равновесие. Однако внешне его ярость проявлялась в окаменении черт, поэтому создавалось впечатление полнейшего хладнокровия. Он знал, что не обязан им подчиняться, и не помышлял о подчинении. Однако их наглость сводила его с ума. Он не мог нанести ответного удара, иначе они бы вообразили, будто он соглашается с таким скотским обращением. Если бы он сумел им отомстить, если бы не был так беспомощен! Наибольшую горечь вызывала мысль, что при всей своей готовности сопротивляться он уже отравлен их презрением. Отбить мяч значило вступить с ними в игру. Вступить с ними в игру значило остаться отравленным, даже одержав победу.

Мир померк у него перед глазами, и он едва не врезался в женщину — высокую, молодую, загорелую, с волосами пепельного оттенка. Ее ноги были оголены до бедер, платьице оставляло обнаженными плечи и едва держалось на груди. Ее глаза горели — очевидно, от предвкушения фирменного блюда кабаре, которым ее вот-вот должны были побаловать. Барни сразу заметил, что вкусная еда побуждает многих к дружелюбию. Когда она протянула свою голую руку, наполовину загорелую, наполовину белую, изысканно переходящую в тонкую кисть, он стал вертеть головой, желая увидеть, что за блюдо разожгло такой аппетит у столь привлекательной женщины. Он не мог не позавидовать оживлению, вызываемому у нее едой. И воспринял это как досаднейшее происшествие, выбежал из кухни в расстроенных чувствах, будучи вторично униженным — на сей раз ему предпочли тарелку со съестным. Оставалось состроить хорошую мину при плохой игре.

В дружелюбных глазах незнакомки он прочел нерешительность. Сейчас по ее лицу совершенно нельзя было отгадать, что она собой представляет. Так же она выглядела бы наверху высокой лестницы, боясь оступиться. Заметив ее колебание, он понял, что знакомство состоялось. Она подметила, какой вызвала у него интерес, и он попался в умело расставленную романтическую ловушку. Ее влекло, в свою очередь, к мужчинам, способным угадывать, что за тонкая душа скрывается под великолепной оболочкой. Она испытывала испуг и наслаждение, когда мужчина вторгался в ее жизнь подобным способом.

Само собой получилось так, что ее протянутая рука оказалась в его руке. Он потряс ее и ощутил в ответ крепкое пожатие. Первый импульс, который он почувствовал, был связан с силой. Но эта сила была сломлена его мужским пожатием. Она заглянула ему в глаза — и все вокруг перестало существовать. Только теперь он понял, что никакое блюдо ее не интересовало. Она ждала его.

— Селеста Веллингтон, — радостно представил ее Зигги, сияя, как надраенная кастрюля. О Барни он говорил с гордостью, словно не помнил стычки, случившейся минуту назад. — Барни занимается Сиам.

— Это вы придумали имя «Сиам Майами»? — спросила Селеста Барни мягким, чистым, грудным голосом. Такой голос невозможно было забыть. При разговоре она, казалось, боролась со смущением. Меньше всего приходилось ожидать подобной манеры общения от полуодетой женщины. — Жаль, что у меня не такое звучное имя! Певице с таким именем и петь-то необязательно!

— Это не я. — Барни выпустил из ладони ее длинные пальцы. В ее присутствии он был весь на виду. Она превращалась в зеркало, а он в — в пучок света, концентрированный луч энергии, хотя у него и в мыслях не было производить на нее впечатление. — Она сама так назвалась. — Говоря это, он чувствовал, что не может просто так расстаться с ее рукой. Это было бы выше его сил.

Зигги отнял у него руку Селесты и поцеловал ее. Этот поцелуй был полон непритворного обожания. Зигги перестал на мгновение быть бизнесменом. Казалось, стоит Селесте прошептать: «Зигги, я приму ванну», — и он помчится в туман, чтобы первым поспеть к крану. Целование руки Селесты сказалось на нем благотворно. Ей тоже доставил удовольствие этот акт обожания. Зигги целовал ей руку самоотверженно, как будто нырял в штормящее море.

— М-м-м! — блаженно протянул он, словно не умел передать свое наслаждение словами. Потом стиснул ее ладонь — не грубо, а молитвенно, словно он был филателистом, а ее ладонь — редчайшей маркой, и вернул ее руку в исходное положение, к бедру.

— Вы, менеджеры, — польстила она Зигги, — превратились в некоронованных королей. Стоит вам прикоснуться к женщине — и она может стать звездой. — В ее глазах в первый раз появилось настороженное выражение. Получалось, что она назвала цену Зигги, которая оказалась ниже его самооценки. При этом она не скрывала своего восхищения им. Селеста обернулась к Барни с той же дружелюбной властностью, которая только что превратила Зигги в ее раба. — Вы — человек, открывший Сиам?

— Я не имею к этому никакого отношения. Сиам — совершенно самостоятельная женщина.

Мотли лягнул его в колено. Боль была адская, тем более что Барни не мог себе позволить потереть ушибленное место.

— Он — сама скромность, — объяснил Зигги.

Селеста была достаточно опытна, она сделала вид, что не заметила, как пострадал Барни. А тот ломал голову, кто она для Зигги, если он так к ней подлизывается.

— Это все он, Барни. — Зигги гордо похлопал его по спине. — Помнишь, какой была Сиам прежде?

— У меня контральто, — застенчиво сказала Селеста, не скрывая своих амбиций. — Зигги, — добродушно спросила она, — как вам мой голос?

— Внушительно! — с похвалой отозвался Зигги. Это звучало как откровенная лесть ее таланту, но она знала, что тон, с которым он произнес это слово, сродни смертному приговору.

— Вы меня давно не слушали. — Ею владело игривое настроение. Рука, которую тискал и целовал Зигги, ухватила его за узел галстука.

— Это точно, — согласился он, уронил голову и чмокнул изящную руку, способную его удушить.

— Я пела в суперклубах, — пояснила она Барни, — и в летних театрах. Исполняла ведущую арию из «Бригадуны».

— Хорошее начало, — признал Барни, чтобы что-то сказать.

Она продела свою голую руку под руку Барни, прижав его к себе. На ней не было лифчика, и она наслаждалась телесным контактом.

— Можно позаимствовать у вас Барни? — спросила она Зигги. — Хочу увести его в нашу компанию.

Мотли посмотрел на них сонным взглядом; сейчас можно было подумать, что ее общество действует на него усыпляюще, хотя на самом деле он таким способом сохранял достоинство. Она улыбнулась.

— Он ваш с потрохами, но сперва дайте нам минутку пошушукаться. Ведь завтра он уезжает на гастроли.

— Даю вам одну минуту, — решила она и стала протискиваться к стойке бара.

Зигги потянул Барни за руку в сторонку, где их не могли подслушать посторонние.

— Добудь подпись Селесты под нашим контрактом — и тебе больше не придется переживать из-за Доджа.

— Не пойдет. Я больше не имею к вам двоим отношения.

— Я беру назад все, что говорил тебе на кухне.

— Кто она такая? — спросил Барни, на которого новая знакомая произвела сильное впечатление.

— Дочка Веллингтона, — ответил Мотли, словно этим все объяснялось.

— Того, кто победил Наполеона?

— Бери выше. Ее отцу принадлежат участки под несколькими лучшими бродвейскими театрами.

— Что же он делает, сидя на своей земле?

— Ничего, просто собирает умопомрачительную ренту. Ее папаша зарабатывает на Бродвее больше денег, чем самые модные продюсеры. При этом он не финансирует постановок, не строит театров, не ходит на премьеры. Он имеет доход от сдачи земли под театрами. Один из его бродвейских участков приносит ему по сотне тысяч в год, а ведь театр на этом клочке построил кто-то другой. — Мотли так веско перечислял достоинства землевладельца, как будто тот открыл закон всемирного тяготения.

— Какая связь между рентой с недвижимости и пением Селесты?

Мотли утомленно прикрыл веки. Открыв их, он сунул в карман Барни двадцатку.

— Очередная прибавка. Расходы на Селесту не облагаются налогом. Ты не сможешь купить ей «Котекс» и заставить расплачиваться государство, зато можешь приобретать для нее французские духи, билеты в оперу, цветы — все спишется. Бери квитанции на все — почтивсе, что вы с ней делаете вдвоем, и присылай их мне. — Он поперхнулся от волнения. — Если она подпишет контракт…

— Но ты дал понять, что она плохо поет.

— Верно, из рук вон. Но такая певица добавит нам престижа, если мы ее зацапаем.

Барни улыбнулся. Мотли не усматривал в подобной теме ничего забавного.

— Что же заменит голос? — осведомился Барни.

— Ее папаша.

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь! Люди способны отвернуться от Карузо, но к деньгам неравнодушны все. Ее отец вкладывает такие крупные суммы, что, когда он читает «Уолл-Стрит джорнэл», даже в хорошие для биржи дни, у него такой вид, будто вконец замучила грыжа. Он один из тех, кто лоббирует интересы владельцев недвижимости в этом городе. Они — крупнейшие жертвователи на машину демократической партии. Его лобби влияет на подбор судей. Боже сохрани назначить судью, способного встать на позицию съемщика! Если бы ты был зятем Веллингтона, то мог бы водить машину в подпитии, не опасаясь вылететь на встречную полосу и укокошить пятерых невинных граждан. Судья все равно закрыл бы дело, мудро заметив, что в наши дни почти все выпивают.

— И мы смогли бы урвать кусочек этого могущества благодаря бесталанной певичке?

— Это только начало. — Мотли разинул рот в безмолвном прославлении возможных благ. — Если Селеста заключит с нами контракт, то к нам кинутся все звезды, нуждающиеся в покровительстве. Почему? Да потому, что они не сомневаются, Веллингтон отдаст свою дочь только в самые надежные руки.

— Ты хочешь сказать, что Селеста могла бы в два счета стать звездой?

— Звездой ей не быть. Но мы можем сделать ее похожей на звезду.

— Если при отсутствии у нее таланта для тебя не составляет труда обеспечить ей хорошую карьеру, то почему за столь денежное дело не возьмется кто-нибудь еще?

— Я не сказал, что у нее напрочь отсутствует талант. Как ты сам заметил, она отменно сложена, и в этом ее талант. У нее есть деньги, престиж, красота, ты же способен помочь ей выбиться.

— Откуда ты это взял?

— Что, если ты, занимаясь Сиам, возьмешь в оборот и Селесту? Веллингтон не сможет заподозрить в тебе рвача, клюнувшего на имя Селесты. Другие, конечно, будут полны подозрений. Таков шоу-бизнес: романтика, переходящая в истерику, и реальность, напоминающая кувалду. Но шансов у них не будет. Ты — новое лицо, к тому же чист. Понимаешь, это улица с двухсторонним движением. Ты подаришь ей престиж: люди решат, что Селеста талантливее, чем им казалось.

— Как много она для тебя значит? — спокойно спросил Барни.

Зигги поморгал. Наконец-то Барни перешел к делу.

— Повторяю: ты добиваешься ее подписи — и Сиам больше не грозит опасность. Я повлияю на Доджа.

— Я добиваюсь подписи мисс Веллингтон — и Додж поступит в отношении Сиам так, как я велю?

— Излагаю главное: договор с Селестой — и ты диктуешь собственные условия. — Зигги едва не стукнулся головой о голову Барни, настолько плотной была обтекающая их толпа, стремящаяся к бару и в обратном направлении.

— Господа, — возвестила Селеста, подхватывая Барни под локоть и прижимаясь к нему, — время вышло!

Но расстаться с Мотли он не успел — раздались аплодисменты в адрес Сиам.

Барни стало стыдно. Он отвлекся на Мотли, на мисс Веллингтон и не слушал пения Сиам. Аплодисменты заставили его спохватиться. Он присоединился к остальным и так яростно захлопал, что чуть было не отбил ладони.

Мотли и мисс Веллингтон не отставали. Раздался скрип стульев — люди вскакивали из-за столов, чтобы работать ладонями стоя. К овациям присоединились даже те, кто отлучался к телефону и в туалет. Громилы в расстегнутых пиджаках покинули прокуренный кабинет директора, чтобы тоже всласть поаплодировать. Скрип стульев стал неотъемлемой частью шума, свидетельствующего о признании певицы. Люди устроили настоящую овацию, хлопали вовсю, не жалея ладоней.

Сиам изо всех сил улыбалась, кланялась, посылала воздушные поцелуи. Аплодисменты не стихали. Сиам настолько завела своих слушателей, что ей стало неловко, но это только усилило неистовство публики.

Барни начал проталкиваться к сцене. Не успел он пройти и метра, как Мотли сгреб его за плечо. Барни почувствовал себя в ловушке. Реши он продолжить свое движение в намеченном направлении — и, по-видимому, поплатился бы сломанной лопаткой.

— У Барни обязательно найдется для вас минутка, — сказал Мотли Селесте с почтительной улыбкой. Та зарделась.

— Я просто хотела, чтобы он как-нибудь послушал, как я пою.

— Послушает, — обнадежил ее Мотли. — Он беззаветно предан своим певцам. Когда наступит ваша очередь, он будет так же трудиться на вас.

С Мотли было трудно сохранить терпение.

— Я хочу, чтобы мой менеджер имел представление о моем голосе.

Барни склонил голову набок, чтобы слишком открыто не выказывать своего восхищения независимостью девушки. Он уже сожалел, что беседа приобрела некоторую жесткость. Готов был прославлять Селесту, требовавшую, чтобы к ней относились только так, как она того заслуживает.

— Я тороплюсь, — сказал Барни в свое оправдание. — Пришлите Зигги вашу пробную запись, а он передаст ее мне.

Мотли ослабил хватку, видя, что Барни готов к сотрудничеству.

— Давайте пообедаем завтра, — предложил Зигги Селесте, которая нехотя кивнула. — Барни свяжется с вами, как только прослушает запись.

— Да, — подтвердил Барни. — Вот только вернусь с гастролей.

Мотли двинул Барни в плечо. Удар был скорее угрожающим, чем дружеским, но на непосвященный взгляд казался знаком ободрения, каковым отчасти и был.

— Он вернется с гастролей гораздо раньше, чем предполагает, — сказал Мотли. — Малыш становится нужен все большему количеству людей. — Он сопроводил намек внушительным взглядом.

Когда Барни была предоставлена свобода продолжать проталкиваться сквозь толпу, Селеста, проводив его взглядом, спросила у Зигги:

— Вы сказали ему, что я собой представляю?

— Сказал, — со стыдом признался Зигги. — Все выложил: про папашу, про приданое, про бельгийские кружевные скатерти, про редкие испанские шали. Про ваш древний род, отмеченный разнузданной женской сексуальностью, последним и наиболее отчаянным образчиком коей являетесь вы сами.

Селеста улыбнулась.

— Это восхитительно — когда мужчина для разнообразия бежит не ко мне, а от меня.

— Завтра его ждет Уилдвуд.

— Дело не в этом, сами знаете. Они влюблены друг в друга?

— Вы же знаете Сиам… — Мотли пытался сбить ее с толку. — Кого она может полюбить?

— Его, — не задумываясь, ответила Селеста.

— Только не надо дурацких приступов паранойи.

Селесту непросто было разубедить.

— Сегодня от Сиам шли радиоволны. Их можно было почувствовать по всему залу.

— Это и есть талант. От настоящего таланта стены — и те взмокнут.

— Думаете, он мной займется? Мой голос действительно улучшился с тех пор, как вы слышали меня в последний раз.

— Займется, — заверил ее Мотли. — Он не так глуп, как мне поначалу казалось.

— Что заставило вас изменить мнение о нем?

— Думаю, он поймет, что вы — настоящий удар в солнечное сплетение.

— Благодарю за комплимент. — Она обвила рукой необъятную талию Мотли. — Угостите меня стаканчиком, Бочонок. — Она посмотрела на него откровенным взглядом. — Вы все равно спишете то, что на меня потратите.

Он схватил ее за обе руки.

— Если бы ваш голос был так же хорош, как слух!

Глава 16

На лестнице Барни задержала толпа почитателей Сиам. Одни упорно стремились наверх, к ней, другие, выполнив ритуал, уже спускались вниз. Барни медленно преодолевал ступеньку за ступенькой, все больше уставая от невольного общения с почитателями, которым отнюдь не было тошно в такой толчее. Поднявшись, Барни привстал на цыпочки, чтобы увидеть поверх волнующегося моря голов, втекающего в комнату Сиам, ее саму. Сиам плотно запахнулась в толстый махровый халат; она грелась в лучах славы, улыбалась, кивала, словно все это было игрой.

— Ну, что скажешь? — прокаркал ему в спину Мотли.

— Чувствую себя лишним багажом. — Как только у него вырвалась эта фраза, Барни понял, что лучше было смолчать. Ведь он выдал свои истинные чувства. Больше всего он сожалел о неумении отделываться общими словами в разговоре с людьми, не заслуживающими доверия.

Мотли остался холоден к его чувствам.

— Ты сильно ошибаешься, если считаешь, что ей нужен всего лишь регулировщик, указывающий верное направление.

Но Барни только укрепился в своем мнении, когда увидел, как естественно ведет себя Сиам с толпой. Он пытался протиснуться в комнату, когда Зигги сложил ладони рупором и гаркнул:

— Дамы и господа! — Установилась тишина. — Сиам надо в туалет. Оттуда она отправится прямиком в Уилдвуд. Мои певцы всегда вовремя писают и поспевают на концерты.

Публика весело посмеялась и даже поаплодировала умению Зигги очистить помещение. Толпа хлынула вон из комнаты, унося с собой Зигги. Сиам бросилась к нему, чтобы обнять и поцеловать, прежде чем тот исчезнет.

Барни не поддался отливу и прижался к стене. Как только комната очистилась от доброжелателей, Сиам, не дожидаясь, пока закроется дверь, подбежала к нему, поцеловала и крепко стиснула. Она тряслась всем телом. Он поцеловал ее в губы, и стало ясно, что в ее дрожи нет и намека на страсть. Он попытался приподнять ее подбородок, но она не позволяла ему на себя смотреть. Прижимаясь к нему, пыталась заимствовать у него силу. Если бы не он, пожалуй, сползла бы на пол.

— Сиам, — встревоженно прошептал он.

Она не ответила. Он поднял ее и отнес на кровать.

— Останься со мной. — Она уцепилась за его руку. — Мне так приятно твое прикосновение! Как я устала!

Он нагнулся и снова поцеловал ее в губы. Ее влажная рука обвила его за шею.

— Я хочу тебя, но не могу пошевелиться, — пролепетала она. От изнеможения ее глаза сами собой закрылись.

Влажная рука соскользнула с его шеи. В ее волосах блестели капельки пота. Дорожки пота бороздили слой пудры на лице. Пот собирался в ложбинках у ноздрей. Шея блестела от пота, стекающего зигзагами с висков. Она открыла глаза, в которых не было никакого выражения.

— Не бойся, — прошептала она, — я просто расслабляюсь.

Он поцеловал ее влажное, нежное лицо.

— А вообще-то я здоровая девушка.

— Знаю.

Она закрыла глаза.

— Никогда не чувствовала себя здоровее, чем сейчас.

— Знаю.

Ее одолевал сон.

— Ты ладишь с Зигги?

— Кажется, лажу, если учесть все «за» и «против».

— Делай так, как он говорит. Это он нас познакомил. Думаю, худшее уже позади.

«Надеюсь», — подумал он. Она уже спала. Он тихо подошел к выключателю на стене и погасил свет. Выходя, еще разок оглянулся и увидел, что она по-прежнему дрожит. Он побрел через холл к своей комнате, но тревожное зрелище не давало ему покоя. Он вернулся и медленно отворил дверь. За окном, на противоположной стороне Гудзона, горел тысячами огней огромный бессонный город. Благодаря луне картина приобретала безмятежность. Сиам спала неподвижно, только мерное дыхание слегка приподнимало простыню. Потом снова что-то дернулось. Это была ее правая нога. Он присел на край кровати. Нога время от времени судорожно подергивалась. Желая успокоить ее, он положил ладонь на поблескивающую влажную ногу, а потом стал поглаживать, чтобы успокоить мышцу. Судорога придавала Сиам совершенно беззащитный вид; когда она прошла, он взял девушку за влажную руку и дождался, пока та окончательно успокоится.

Когда он уже был готов уйти, оказалось, что ее пальцы выбивают на его ладони нервную дробь. Пришлось снова сжимать ее руку, добиваясь прекращения тика. При этом он чувствовал себя в полной изоляции от остального мира. Никогда еще не ощущал такой близости к ней и такой оторванности от всего света. Покидающая ее спящее тело громадная энергия казалась особой формой жизни, которой он был совершенно чужд. Барни вытер ей шею тыльной стороной ладони, провел рукой по ее рукам. Она исходила потом. Такого он не видел ни разу в жизни. Ее пот был густым, словно из организма вытекало то, что должно было оставаться внутри, коль скоро на теле отсутствовали повреждения.

Удостоверившись, что она лежит спокойно, он медленно встал и бесшумно направился к себе. Он так устал, что повалился на кровать, не раздеваясь. Кровать поехала и ударилась о стену, лампочка возле нее замигала. Барни гордился Сиам и испытывал благоговейный ужас перед ее способностями. Он собирался всласть поразмыслить о Сиам, но его сморил сон.

Спал он недолго — его разбудил телефонный звонок. Идиотская работа, идиотские звонки! Ни поспать, ни заняться собой. Любой болван трезвонит и будит среди ночи. Невозможно самостоятельно решить, когда спать, когда бодрствовать. Он кипел.

— Долго же ты не отвечаешь! Куда ты подевался? — раздался голос Мотли.

— Ты прервал мой сон только для того, чтобы спросить, почему я долго не отвечаю?! — Мотли доводил его до белого каления.

— Ну и вежливость! Я звоню, чтобы пригласить тебя в Нью-Йорк на ужин.

— Глубокой ночью?

— Тебе надо знакомиться с людьми. Джоко Пиер представит тебя своим друзьям из газет. Там будет и Селеста. Контакты еще никому не вредили.

Он был готов ответить что угодно, лишь бы снова лечь.

— Приеду.

— Прямо сейчас.

— Ладно, — простонал он.

— Что-то не слышу энтузиазма, — огорчился Мотли.

— Достаточно того, что я еду, какой еще энтузиазм?

— Твоя беда в том, что тебе все слишком легко дается! — возмутился Мотли.

— Дело не в работе, а в деньгах — они делают меня цивилизованным человеком!

Оба одновременно повесили трубки.

Барни откинулся на шаткую спинку кровати, чтобы, протирая глаза, урвать еще мгновение отдыха. Зигги прав: он зарабатывал больше, чем когда-либо в жизни. Он вытянул из брючного кармана раздувшийся бумажник. Две сотни в неделю плюс расходы! Он улыбнулся, словно этот заработок был неудачной шуткой. Придется купить новый бумажник, этот уж трещит по швам. Что с того, убеждал он себя, что от такой чертовой работы перестаешь быть самим собой? Надо относиться к подобному искажению собственного образа как к необходимому испытанию. Уж больно большие платят денежки!

Уходя, он просунул голову в дверь к Сиам. Она спала. Он обрадовался, что хоть она на время отключилась от этого безумия.

Мотли ждал его в самом темном углу клуба и коротал время за телефонным разговором. Барни вышел на воздух, надеясь, что его освежит ночная прохлада.

Мотли доставляло наслаждение трезвонить по всему городу среди ночи. В такое время самый прозаический звонок приобретает значительность. Он набрал номер клуба Доджа.

— Мистер Стивенсент Додж остался ночевать?

— Нет, сэр, — ответил сонный голос.

Мотли позвонил в «Редженси».

— Мистера Стивенсента Доджа, пожалуйста.

— Минутку.

Прижимая трубку к уху, Мотли размышлял о том, что богатство дарует возможность спать, пока другие, пекущиеся о твоем состоянии, не знают покоя. Зато те, кому не спится, гордятся своей независимостью.

— Кто его спрашивает? — спросила телефонистка, выполняя, по всей видимости, распоряжение Доджа.

— Мистер Мотли. — Что это значит? Стью не желает, чтобы его будили в час ночи? Он ли это? Раньше он кичился тем, что ему можно звонить в любое время дня и ночи, а теперь становится рациональным и не амбициозным?

— Зигги? Только тебя мне не хватало. — Додж сразу пошел в наступление.

Мотли сиял. Сейчас он развернет его в противоположном направлении.

— Не желаешь поужинать с нами через полчасика?

— Я в пижаме. — Додж дал именно тот ответ, которого ждал Зигги.

— Догадайся, Стью, кто строит глазки нашему мальчугану?

— Зигги, — взмолился Додж, — лучше выкладывай все начистоту!

— Селеста Веллингтон! — выложил Зигги.

— Что понадобилось от него Селесте? — Додж уже был заинтригован.

Зигги улыбнулся: он предвидел такую реакцию.

— Хочет, чтобы он стал ее менеджером.

— Вот это ночка! — возликовал Додж.

Зигги знал, что следующая его фраза станет отрезвляющим душем.

— Но он так занят, что даже не может послушать ее пробную запись.

— Зигги, вдруг он сумеет завербовать для нас дочку Веллингтона?

— Сумеет, если ты не станешь скупиться.

— Может, нам с тобой объединиться? Ты станешь младшим партнером в моем бизнесе. — Додж все больше распалялся. — Знаешь, как быстро к нам прибежит… — Он назвал романтического солиста, зарабатывавшего по миллиону в год. — Только он так ненадежно устроен, что тронь его перышком — и потом будет колебаться целый месяц.

Зигги фыркнул.

— А что нам с того?

— Надо будет распространить эту весть, только осторожно. Мы солидные барбосы, нам не пристало тявкать, точно шавкам. Ты можешь проявить осторожность?

— Я так осторожен, что даже самому гадко. Мы увидимся с Джоко.

— Правильно.

— Что значит «младший партнер»?

— Такая же договоренность, как по Сиам. Ты имеешь долю от любого исполнителя, которому организуешь выступления, а я поставляю исполнителей из своей обоймы. У тебя не будет особых расходов, разве что язва желудка от ругани с разными идиотами.

— Я подумаю.

— Клади трубку, иначе я не поспею за полчаса. Кстати, куда ехать?

— К Галлахеру. Кажется, у Джоко там рекламный счет.

— А твой мальчуган встал?

— Я его разбудил — пускай разомнется. Ему надо отвыкать все время давить подушку. Вот еще что, Стью…

— Что?

— Будь с ним поласковее.

— Само собой.

— Если бы ты выбросил из головы Сиам, дела пошли бы веселее.

— Я поразмыслю над этим.

— Он знает, что если сумеет уломать Селесту, то вы с ним будете квиты. Раз ты предлагаешь мне заделаться твоим младшим партнером, то изволь позаботиться о человеке, который доставит ее тебе ощипанной.

— Разумно. Мы вернемся к этой теме, когда придет время. Пока он еще не добыл ее подписи.

— Просто хочу, чтобы ты имел это в виду.

— Когда дело будет в шляпе, я буду иметь это в виду.

Прежде чем положить трубку, Мотли решил расставить все точки над «i»:

— Чтоб без обмана.

Мотли уронил голову на руки. Ему было не по себе. Потом его посетила счастливая мысль, и он опять обрел единение с окружающим миром. Нет, он не откажет себе в удовольствии явиться поутру к Твиду с вестью о том, что Селеста подписала контракт! С этого момента он перестанет биться у него на крючке.

Глава 17

В голове у Барни прояснилось, но не от ночного воздуха, а от обстановки в ресторане. Над гардеробом красовался, как икона над алтарем, огромный фотопортрет мэра Джимми Уолкера, возглавлявшего одну из самых коррумпированных администраций в городе, прославившемся разгулом коррупции. Этим портретом Галлахер хотел придать своему заведению особый шик и добиться внимания бродвейских знатоков. Барни понял, пора забыть о том, что его новая работа не стыкуется с логикой. Сам он учился в школе, названной именем продажного нью-йоркского мэра Уильяма Гейнора. Никто из учителей не проинформировал его и его бедных друзей, что они посещают мемориал памяти худшего из мэров в истории города. Зато тех, кто плохо учил предметы, нещадно искажаемые учителями, ждала суровая кара. Судья Сибери и Ля Гардиа не удостоились от ньюйоркцев статуй.

Барни чувствовал себя ослом. Он дал слово, что наплюет на все ухищрения Мотли и Доджа. Общество пронизано невидимыми потоками, в которых легко парить, не прилагая усилий. Ему предстояло найти эти потоки, чтобы уподобиться птицам, которые носятся в воздухе без единого взмаха крыльями. Он должен был обязательно воспользоваться токами коррупции, испускаемыми людьми, пускай для этого пришлось бы брать пример с остальных и корежить себя. Зато его жизнь стала бы несравненно легче.

— Не тревожься, что у тебя будет сразу две женщины, — бубнил ему в ухо Мотли, пока они ждали хозяина, чтобы тот отвел их к столу. — В Ветхом Завете полно славных героев, имевших наложниц.

Их подвели к угловому столику, откуда они могли наблюдать за происходящим в ресторане. Барни запихнули в угол вместе с Селестой, Мотли и Додж сели справа и слева от них. Джоко задержался у бара с приятелем. Были заказаны бифштексы из вырезки и напитки.

В ресторан ввалился коренастый мужчина, выглядевший так, словно подкладка его пиджака была набита детскими погремушками. Половина знаменитостей, заполнивших зал, обрадовалась его появлению. Даже Мотли соизволил объяснить Барни, понизив голос:

— Лейтенант бродвейского участка полиции в штатском. Тебя никогда не удивляло, что какого-нибудь Билли Холидея вечно ловят на наркотиках, а у светской публики все чисто? Полиция держит индустрию развлечений под контролем, не пуская в Нью-Йорк самых лучших ее специалистов. Забавно, что полиция, заботясь о нашем здоровье, помешалась на Билли Холидее и Ленни Брюсе, хотя весь Бродвей балуется травкой. Если ты продюсер и у тебя премьера, изволь заплатить этим блюстителям закона сто пятьдесят долларов.

— Истинный герой Бродвея — мэр Уолкер, — сказал Барни, глядя, как официант расставляет напитки на клетчатой скатерти. Одновременно он поглядывал на Селесту, чтобы подключить к беседе. В ее взгляде читалось завуалированное изумление: как ее кавалер умудряется серьезно высказываться на посторонние темы, сидя так близко от нее? Ему доставляла удовольствие ее доверчивость. И мягкость — впрочем, сейчас она сменилась в ее глазах скучающим выражением. Все это пробудило у него интерес. Ее нога была теперь крепко прижата под столом к костяшкам его пальцев. Изображая безразличие к этому обстоятельству, он спросил: — Знал ли этот клоун Уолкер, что соблюдать законы бесполезно, раз действуют иные, скрытые законы политического механизма?

— Вот-вот, — поддакнул Зигги, одобряя мужающего на глазах Барни.

Додж тоже кивнул.

— Вы правы, Барни, — только и вымолвил он, выразив, таким образом, удовлетворение новыми взглядами Барни. Барни не доверял Доджу, однако воспринял его реплику, как комплимент.

— Уолкер и его подкупленные инспекторы раздавали на Рождество цыплят и по ведру угля, ну, а бедняки были готовы целовать их в зад, — подхватил Зигги с язвительной усмешкой. — Беднякам невдомек, что подкупленные инспекторы получают в сотни раз больше от домовладельцев, не ремонтирующих их квартир.

Барни отвернулся от Селесты, чтобы вовлечь в беседу побольше народу. Когда он снова посмотрел на нее, у нее был такой вид, словно он ее предал. Ей требовалось постоянное внимание. Неужели она не знает, что он и так слишком хорошо помнит об ее присутствии, даже когда разговаривает? Она наверняка чувствует, что уже вторглась в его воображение, иначе не вела бы себя так независимо. Отворачиваясь, он демонстрировал, что считает ее поведение слишком навязчивым. При этом хорошо знал, что в следующий раз уже не сможет оторвать от нее глаз, пускай даже ее навязчивость выйдет за рамки.

Но в следующий раз обнаружилось, что Селеста спокойно пьет, не обращая на него внимания. Он знал, что она обижена, поэтому и заставляет себя не отрывать глаз от рюмки. Впрочем, ее нога оставалась на прежнем месте. Ему нравилось, что телесный контакт между ними сохранен, хотя она зла на него.

— А вы как думаете? — обратился он к ней с целью втянуть в разговор.

Она по-прежнему больше интересовалась рюмкой, чем им.

— Меня раздражает, когда нападают на систему.

Зигги поспешил на защиту Барни, заподозрив, что она таким образом выгораживает своего отца. Селеста отличалась проницательностью ума, но отец поместил ее в модную школу для девочек, из тех, что пользуются успехом в соответствующих кругах, а там делали упор скорее на манеры, чем на природную пытливость.

— Порой, — лукаво проговорил Зигги, — точное описание системы выглядит как нападки на нее.

— Совершенно верно, — подтвердил Додж, не желая вызывать у Селесты отрицательных эмоций.

Зигги вспомнил своего младшего сына. Когда мальчишке было года четыре, он или жена, укладывая его спать, держали за руку, пока не уснет. В тот недолгий период сын не мог без этого обойтись. Зигги часто укорял себя, что не умеет угадать момент, когда сын, погрузившись в сон, перестает нуждаться в его присутствии. Если Зигги убирал руку слишком рано, мальчик садился в кровати и устремлял на отца недоверчивый взгляд. Каждую ночь Зигги подвергался испытанию, пока не научился расслабляться и не набрался терпения, чем вызвал доверие сына к отцу во многих отношениях. Сейчас Зигги с мечтательной улыбкой вспоминал жесткий стандарт, который навязал ему сын. Онсдал экзамен. Сын давно забыл то время, зато Зигги до сих пор гордился тем, что при присущей ему торопливости умел в нужный момент проявить родительское терпение. Это достижение удерживало его на плаву в бизнесе, даже когда палуба уходила из-под ног. Он вспоминал, как бесчувственно вел себя на похоронах собственного отца; неужели он, подобно сыну, забыл драгоценные моменты близости? Зигги было свойственно ломать голову над этими загадками в самые неподходящие моменты. Он не мог от них отмахнуться и был рад этому: они служили напоминанием, что оплакивать надо не саму смерть, а кратковременность и несовершенство жизни, которая доводит людей до кончины.

Официант принес мясные блюда, они принялись поглощать второй ужин за вечер.

Барни и Селеста находились так близко друг к другу, что стоило Мотли и Доджу приступить к еде, как они почувствовали себя наедине. Барни использовал при еде только правую руку, так как левая оставалась под красной клетчатой скатертью, крепко прижатой к ее бедру. В процессе еды она то клала ногу на ногу, то меняла положение, вследствие чего его рука в конце концов оказалась у нее между ляжек. Выражение ее лица нисколько не изменилось. Однако стоило ему легонько стиснуть ей ляжку, как она дернулась и сдвинула ноги вместе. Его рука переместилась ей на колено.

Барни чувствовал, что переспать с этой красивой женщиной, подстегиваемой амбициями, не составит никакого труда. Он покосился на Мотли и Доджа. Те нарочно не смотрели в их сторону. Барни они казались сейчас заговорщиками. Он ничего не мог от них утаить. Как ни старались они выглядеть тактичными, его трудно было обмануть. Люди шоу-бизнеса задыхаются от избытка чувств, но не имеют сердца. Он заметил, как Мотли и Додж переглядываются, одобряют их близость, видят, где пребывает его рука, и предвкушают результаты. Можно было подумать, что они готовы присоединиться к ожидающему его чувственному восторгу.

Впрочем, Мотли думал не о сексе: «Ему везет, он близко к цели».

Додж думал: «Вот крыса и попалась в крысоловку».

Никто за столом не осмеливался возобновить разговор, поэтому все четверо сосредоточились на бифштексах. Еда при такой сосредоточенности показалась очень вкусной, хотя никто не испытывал ни голода, ни интереса к насыщению. Барни держал Селесту за колено и не решался заговорить. Селеста остерегалась открывать рот, так как боялась выдать свое смущение и одновременно удовлетворение.

Барни мог бы потреблять сейчас даже сырую брюкву — его рука на ноге Селесты добавляла пикантности. Ощущение своего могущества прогнало сон. Не будь Селеста так честолюбива, Барни никогда бы с ней не познакомили. О контакте, установившемся без всяких усилий с его стороны, оставалось бы тогда лишь мечтать. От постели их отделяли считанные мгновения. Все происходило само собой — амбиции творят в интимной сфере чудеса. Селеста была воплощением непосредственности. В ней проснулась уступчивость, которая при других обстоятельствах никогда бы не проявилась. Сидя рядышком с Селестой и соприкасаясь с ней телами, Барни чувствовал, что он и она — мужчина и женщина, буквально созданные друг для друга. Он содрогнулся, поняв, что Доджу трудно было не посягнуть на Сиам. Поэтому быстро опустил голову и зажмурился, чтобы прийти в себя.

Мотли вытер рот и озабоченно сказал:

— Мне пора. Завтра много дел.

— Как будто дела могут оторвать вас от еды, — произнесла Селеста, воспользовавшись удобной возможностью, чтобы прервать свою немоту.

— Чего ради оставаться? — Мотли подмигнул. — Все равно вы меня не слушаете.

Додж отхлебнул воды и тоже высказался в том смысле, что пора закругляться.

— Вы уж нас извините. — Мотли улыбнулся и сделал вид, будто желает пожать Барни его спрятанную под столом руку.

Барни подал ему другую руку. Мотли был рад своей неудаче. На его физиономии читалось: «Отлично сыграно!» Он послал Селесте воздушный поцелуй.


Мотли и Додж поспешно покинули ресторан. Потеряв Барни и Селесту из виду, Мотли хлопнул Стью по спине.

— Видал, какие голубки?

— Мы сцапали мерзавца! — ликующе отозвался Додж.

— Не понял.

— Селеста Веллингтон. — Додж произнес это имя без всякой интонации, словно учился читать. — Она — находка. Теперь он у нас в кармане.

— О чем ты говоришь, черт возьми? Это ты у него в кармане!

— Пораскинь мозгами! Если он взбрыкнет, то ему придется расстаться не с одной Сиам, а с целым процветающим бизнесом. Две певицы — не одна. А я добавлю ему еще, чтобы получше зацепить. Теперь он никуда от нас не денется. Богатство важнее самолюбия.

— Надеюсь, ты прав, — с сомнением ответил Зигги. — Мне надо хорошо выспаться перед встречей с Твидом.

Глаза Доджа перестали блестеть и затуманились.

— Не дай Гарланду тебя переиграть.

— Это когда Селеста станет нашей, а я превращусь в твоего партнера? Гарланда ждет сюрприз. Лучше скажи, почему тебе так хочется заиметь Селесту, когда у тебя и так ломится конюшня?

— Из кабинета трудно различить, где успех, а где отступление. Что ни утро я получаю кучу дурных новостей: отмена гастролей, болезни, отказы, рухнувшие сделки, отсутствие площадок, иски, неоплаченные счета. Соотношение между плохими и хорошими новостями — десять против одной.

Это Мотли мог понять. Он протянул гардеробщику номерок. Додж попытался его утешить:

— Сиам — целеустремленная девочка, можешь за нее не волноваться. Карьера для нее важнее всего остального. Подожди, сам увидишь.

Зигги покачал головой.

— Смешно, что ты втюрился в творение собственных рук.

— Здесь действует какая-то таинственная алхимия. — Додж помахал рукой хозяину ресторана, трусившему к ним. Он сказал ему пару благодарственных слов, хозяин закивал и тепло простился с обоими.

Мотли посмотрел на Стью; ему не нравился его самоуверенный вид.

— В чем дело? — спросил Додж скорее воинственно, чем озабоченно.

— Не хочу портить твое оптимистическое настроение.

— Давай, порть.

— Пустое.

Додж был уверен в себе.

— Пойми, Зиг, они оба у нас под замком;

— Надеюсь, что мы не сотворили Франкенштейна.

— Из Сиам? Никогда!

— Из Барни.

Додж пропустил Зигги вперед.

— Что с тобой? Он отлично справляется.

— Этого я и боюсь. — Зигги провел рукой по лицу. — Как бы он не оказался слишком хорош. Как бы не почувствовал свою силу.

— Зигги, ты начинаешь пугаться собственной тени.


Барни и Селеста выпили за столом еще по одной. От выпитого и от недосыпа Барни ощущал пленительную легкость. Он смотрел на ее полуобнаженную грудь. От этого занятия его оторвал незнакомый толстяк.

— Добрый вечер, мисс Веллингтон. Джоко сказал, что я могу поместить о вас заметку в завтрашней газете.

Селеста отодвинулась от Барни.

— Прошу вас, ничего личного.

— А как насчет профессиональной стороны? Джоко говорит, что вам светит успех, а он редко ошибается.

— Завтра утром вам позвонит Зигги. Я вас не прогоняю, — поспешила она с извинениями. — Наоборот, мне лестно.

Он слегка кивнул, давая понять, что с такой искренностью она далеко пойдет, и отчалил.

— Не перебраться ли нам куда-нибудь, где меньше народу? — предложила она.

— В Центральный парк?

— В парке слишком опасно.

— Ты говорила о месте, где мало людей, — напомнил он.

— Ко мне. — Она сказала это как бы через силу, давая понять, что испытывает смущение.

— Хорошо.

Она порывисто стиснула его руку.

— Официант! — позвал Барни.

Официант подбежал со стремительностью, редко демонстрируемой персоналом нью-йоркских ресторанов.

— Можно счет?

— За все уплачено, сэр.

Барни полез в карман за чаевыми.

— Об этом тоже позаботились, сэр.

Селеста навалилась на него всем телом, накрыла его руку, остававшуюся у нее на колене, и улыбнулась, оправдываясь за свою застенчивость.

— Тогда разменяйте мне двадцатку, — попросил Барни официанта. — Мне нужна мелочь, чтобы вызвать такси.

— Такси уже подано, сэр.

— Большое спасибо. — Барни не привык к такой предупредительности.

— Вам спасибо, сэр, — ответил официант и занялся другими клиентами.

Селеста забавлялась зрелищем его неподготовленности к щедрости Доджа и Мотли и спокойно ждала, какими будут его дальнейшие действия.

В замешательстве Барни машинально подергал себя пальцами за нос и почувствовал запах Сиам, сохраненный его кожей.

— В чем дело? — спросила Селеста, почувствовав в нем резкую перемену.

— Селеста, — медленно проговорил он, убирая руку от лица, — я не могу поехать с тобой.

— Не глупи. Привыкай, что за тебя платят другие. Этого требует их бизнес. Не относись к этому так серьезно. Пошли, выпьем еще по одной у меня.

— Я не могу.

Она выпустила его руку. Лицо Барни было безмятежно, она же через силу спросила:

— Почему?

— Ты тут ни при чем.

— Бизнес?

— Нет.

— Значит, я. — Она отвернулась.

— Селеста, я поднес пальцы к носу и почувствовал, что от меня пахнет другой женщиной.

— Мне все равно.

— А мне не все равно. Пожалуйста, Селеста, не отворачивайся.

Она не подчинилась. Вместо этого поднялась и спокойно вышла вместе с ним из ресторана. Прежде чем сесть в машину, она сердито бросила:

— Хотелось бы и мне так же оставаться в памяти мужчин.

Он попытался помочь ей сесть в машину, но она отвергла его помощь. Таксист повернул ключ зажигания, мотор взревел. Барни нагнулся и постучал в стекло. Ему все еще хотелось, чтобы она взглянула на него напоследок и прочла доброжелательство на его лице. Машина тронулась с места, он побежал рядом. Ему никак не удавалось увидеть ее лицо — в стеклах отражались яркие бродвейские огни. Когда машина на мгновение очутилась в темном месте, он увидел ее опечаленное лицо. Она сидела, отвернувшись, чтобы скрыть свои чувства.

Глава 18

— Ты ее упустил, упустил!

— Зигги, ты знаешь, который час?

— Восемь утра, большинство людей отправляются на работу. А ты чем занимаешься? Дрыхнешь! Я плачу тебе не для того, чтобы ты давил подушку.

Барни подпер голову рукой, так и не продрав глаз. Он чувствовал, что в окно льется солнечный свет, и страшился его яркости.

— Я вкалывал на тебя до четырех утра.

— Вот и довкалывался! — заорал Зигги. — Что случилось? Господи, да что случилось? Когда я уезжал, — он быстро успокоился, — вы жались друг к дружке, как карты в нераспечатанной колоде.

— Личные проблемы.

— Какие, к черту, личные проблемы, когда у тебя в руках такое богатство? — Если Зигги кого-то и было жалко, то одного себя: угораздило же его связаться с таким ослом! — Мне предстоят переговоры с Твидом, а что у меня за душой? И где Сиам? В постели ее нет.

— Откуда ты знаешь?

— Я сперва позвонил ей, думал разбудить тебя…

Упоминание о Сиам заставило Барни посмотреть открытыми глазами на утренний мир.

— У меня на телефоне лежит записка.

— Почему ты раньше ее не заметил?

— Я только что открыл глаза.

— Значит, мерзавец, ты разговаривал со мной с закрытыми глазами? Ты хотел меня оскорбить?

— Какие оскорбления? Просто я устал.

— Где Сиам?! — зарычал Зигги. — Ни разу не слыхал, чтобы она встала в восемь утра. Да еще оделась, да еще смоталась! Если она спрыгнула с моста Джорджа Вашингтона…

— То ты преподнесешь это как сенсацию в вечерних газетах.

— Этот твой глупый цинизм! Сразу видно, что в шоу-бизнесе ты профан. Шел бы резвиться к ягнятам — там тебе самое место. — Потом он перешел от гнева к делу: — Что сказано в записке?

Барни принялся медленно читать:

— «Лапочка…»

— Что еще за «лапочка»?! — опять вспылил Мотли.

— Наверное, это обращение ко мне.

— Прости, — кротко проговорил Мотли.

— Брось.

— Ну, что там идет за «лапочкой»? — Мотли было трудно сдерживаться. — Не тяни кота за хвост!

— «Лапочка, я поехала в Нью-Йорк ставить новый колпачок». — Барни не стал зачитывать продолжение, гласившее: «Я не выну его до скончания века».

— Что дальше?

— Дальше сугубо личное.

— Опять ты со своим чертовым «личным»! Она поехала ставить колпачок, а ты говоришь «личное»? В нее столько вложено, а она разъезжает без присмотра! Откуда ты знаешь, что она его поставит?

— Я ей доверяю.

— Ты свихнулся? Кому нужна беременная секс-звезда?

— Если это тебя успокоит, то знай, что я к ней не прикасался.

— Твое дело клясться, а мое сомневаться.

— Дай мне поспать!

— Погоди, вот помрешь, тогда и отоспишься.

— Что тебе от меня нужно?

— Мог бы по крайней мере поехать с Селестой в такси. Где твои мозги? Теперь всем известно, что она поехала домой одна.

— Ты и Селесту разбудил?

— Зачем мне это?

— Тогда откуда тебе все известно?

— Думаешь, Додж стал бы просто так предоставлять вам бесплатное такси? Таксист работает на него.

Барни ничего не сказал.

— Что ты задумал? — заорал Мотли.

— Поспать.

— Зачем? Ты уже проснулся.

— Проснулся, но чертовски хочу спать. Кажется, я ни минуты не проспал с тех пор, как согласился на эту работу. Так что спокойной ночи! Желаю удачи с Твидом!

— Доброе утро! — ввернул Зигги. — Будь у меня Селеста, мне не пришлось бы полагаться на удачу.

Несмотря на звонок Мотли и на яркий свет, сон по-прежнему не отпускал Барни. Стоило коснуться головой подушки — и он отключился.


В его сон ворвался стук в окно. Кто может стучать в окно на такой высоте? Он знал, что это сон. Стук повторился. Он стал частью его сна: продолжая спать, он слушал дробь по стеклу. Стук становился все громче. Барни поднял голову и прищурился.

За окном на узком карнизе стояла Сиам. Она навалилась на стекло, обвешанная свертками. Испугавшись за нее, Барни сбросил теплое одеяло и подбежал к окну в одних трусах.

— Меня расхвалили в газетах! — крикнула она. Была так близко, что он от неожиданности едва не оглох.

Дернул за ручку, но рама не поддалась.

— Смотри, потеряешь трусы! — предупредила она его.

— Спасибо.

— Таких альтруисток, как я, можно перечесть по пальцам.

Он недоверчиво смотрел на нее.

— Как ты туда залезла?

— По лестнице!

Он посмотрел вниз и обнаружил приставленную к стене лестницу.

— Тут нет ни души, — объяснила она. — Все заперто.

Он наконец-то распахнул окно и бегом вернулся под одеяло.

— Не хочешь полюбоваться на мои покупки? — Она принялась обстреливать его кровать своими свертками. Потом, подобрав новую юбку, согнула колени и прыгнула с подоконника прямо к нему на кровать. Кровать врезалась в стену, матрас заколыхался, но он упрямо сжимал веки, словно сон был делом жизни.

Стоя на кровати, она нагнулась к нему.

— Я купила пять новых бюстгальтеров! — Стала расшвыривать свертки, пока не нашла маленькую коробочку. Ленточка отказывалась развязываться, и она вскрыла коробочку зубами. — Я открыла духи с новым запахом: «Всегда — недостаточно». — Она вынула хрустальный флакон из бархатной подставки, извлекла затычку и подушила себя за ушами, а потом грудь и под юбкой — на счастье. Показав ему самую крупную коробку, похвасталась: — Годовой запас соли для ванны.

Поняв, что со сном покончено, он пихнул ее под коленку. Она с криком рухнула с ним рядом. Они вцепились друг друга и принялись возиться. Это занятие было прервано тяжелыми шагами за дверью. Барни предвосхитил выговор словами:

— Ты — дикая женщина.

— Погоди, дай снять лифчик. — Она прикусила язык — в дверь постучали.

Барни не сразу пришел в чувство.

— С вами все в порядке? У нас обвалился потолок, рухнула целая полка с виски.

— Я упал с кровати, — ответил Барни, наблюдая, как Сиам срывает с себя жакет, блузку, расстегивает юбку, стягивает через голову лифчик. — Отправьте счет Зигги Мотли.

— Благодарю, сэр. Желаете взглянуть на повреждения?

— Нет. — Барни усмехнулся, но его голос остался невозмутимым. — Я верю вам на слово.

Человек удалился.

— Кажется, ты говорила, что тут нет ни души? — Он обхватил обнажающуюся Сиам за талию.

— Захотелось подсмотреть за тобой, — повинилась она. — Чтобы увидеть, есть ли разница между тобой спящим и бодрствующим. Разницы не оказалось. — По ее тону можно было заключить, что это наблюдение имеет для нее большое значение. — Я узнала тебя и спящим.

— Сиам, — вырвалось у него, — я тебя люблю.

Она пулей слетела с кровати и стала поспешно, кое-как напяливать на голое тело блузку. Возникли трудности с попаданием рукой в рукав. На свисающую с одного плеча блузку она накинула жакет и умудрилась застегнуть его не на те пуговицы. Только потом настал черед лифчика: она уже продела в него руки, когда сообразила, что надевать его поздно. Лифчик отлетел в сторону. Она запрыгнула в юбку, но заело молнию.

— Сиам, что ты делаешь?

Она застыла, судорожно сжимая края юбки, со свисающей из-под жакета блузкой, с торчащей из косо застегнутого жакета голой грудью.

— Прошу тебя, Барни, не говори этого, если не от сердца, не от души, ведь что-то другое побуждает тебя прикасаться ко мне. Пожалуйста, Барни, не говори этого! — Она отвернулась от него, слишком взволнованная его признанием и собственной реакцией. — Не говори ничего, если это не то, чего ты хочешь. Прошу тебя! Если ты не стремишься ко мне всеми фибрами своей души. — Ее глаза покраснели от счастливых слез. Она наконец добралась до ответа на его вопрос, что она делает. — Если ты говоришь мне, что любишь меня, когда я раздета, я не очень-то сильно тебе верю.

Он улыбнулся и пристыженно повесил голову.

— Когда ты раздета, я тебя хочу.

Она покачала головой, опасаясь, что имеет дело с тупицей. Но он не был тупицей.

— Возможно, я действительно теряю голову, когда вижу тебя обнаженной. Когда ты остаешься голой, то я быстрее выпаливаю то, что в другом случае просто мямлил бы дольше. Раздета ты или одета, я говорю это тебе — такой, какая ты есть, со всеми твоими достоинствами и недостатками.

— Знаю, ты говоришь правду. — Она осторожно отошла от кровати. — Но все равно побалуй меня! — Одной рукой она натягивала юбку, другой прикрывала голую грудь. — Видишь, какая я старомодная.

Он сунул руку ей под жакет и провел по телу, подбираясь к груди. Она медленно закрыла глаза.

Глава 19

Зигги проснулся на рассвете, за пять с лишним часов до встречи с Твидом, и счел дурным предзнаменованием то, что вынужден напрасно потратить столько времени. И как это Барни угораздило запороть сделку с Селестой? От раздражения у него жгло в желудке. Он стоял посреди спальни в шелковой пижаме с монограммой. Терпеть не мог просыпаться на рассвете, считая это участью бедняков. Ему хотелось бы проспать до десяти утра, а потом скоренько смотаться на встречу к Твиду. Вот это было бы в самый раз! Тогда у него не осталось бы времени на размышление. Теперь же придется ломать голову над случившимся и впадать в отчаяние.

У него были хорошие мозги, он доверял им. Считал себя ровней Твиду. Только сейчас никак не мог начать мыслить. Проснувшись ни свет ни заря, он должен был воспользоваться несколькими часами вынужденного безделья, чтобы склонить удачу на свою сторону. Как он чувствовал себя в те дни, когда ему улыбалась фортуна? Попытался привести в порядок растрепанные чувства, но из этого ничего не вышло. Он отличался упрямством, поэтому многие реальные вещи отскакивали от него, как горох от стенки. Холодная рассудочность губительно действовала на его непосредственность. Он ожесточенно поскреб голову и приказал себе забыть о нервах.

Человеку в его возрасте стыдно быть таким боязливым! Однако что поделаешь, если на руках у Твида все козыри? Мотли не любил, когда его топтали ногами. «Прыгай!» — прикажет ему Твид, а он покорно спросит: «Высоко?» Он давно собирался написать пьесу — вот только никак не хватало времени — о том, что бизнес не позволяет человеку перестать быть ребенком. Бизнесмен постоянно испытывает на себе чье-то давление, мирится с чужой злокозненностью. Двадцать тысяч добрых родителей не в силах уберечь своего наследника от плохой работы, единственное, что они могут сделать, это воспитать его сильным, чтобы он на нее и не претендовал. К черту детство! Но тому, кто зарабатывает на хлеб тяжким трудом, платят именно за то, что он откладывает наступление зрелости.

Твид не уступит и пяди, не спустив с человека три шкуры. «Я восхищаюсь Лютером, — сказал ему как-то раз меркантильный Твид. — Его гениальность состояла в том, что он умел пристроить свой товар». Как прикажете бороться с таким типом? Он внушал Зигги ужас. Однако Зигги понимал, что должен держаться. Он был слишком опытен, чтобы позволить обращаться с собой, как с ребенком. Какой прок в ролях любовника, мужа, отца, кормильца семьи, если ему приходится дни напролет уступать чужому давлению? Он, Зигги Мотли, в неменьшей степени, чем Исаак Ньютон, владел собственной Вселенной, открывавшей ему свои тайны. К несчастью, слишком хорошо знал, что это за тайны. Ньютон возвышал человека, формулируя первейшие законы, управляющие Вселенной, а открытия из области человеческой природы, которые делал Зигги, навевали печаль. Он часто спрашивал себя: какой толк в опыте, если в конце концов ощущаешь себя еще более жалким? Разумеется, жалкое состояние — одно из слагаемых успеха. Весь фокус в том, чтобы не уснуть униженным. Лицемерная униженность — вот главный залог успеха.

Зигги угнетала мысль, что наступит момент, когда ему придется отступиться от сделки, которой, он добивался всю жизнь. Если Твид топнет ногой, он без колебаний отойдет в сторону. Но ведь уйти в сторону равноценно самоубийству. Так он поставит крест на всей своей взрослой жизни, погнавшись за зрелостью. Приходилось выбирать: либо оставаться ребенком и вкушать успех, либо все-таки созреть и покончить с собой. «Самоубийство!» — твердо сказал он про себя, и этот благородный выбор отозвался страшной болью в животе. «Детство!» — поправился он, ибо непоколебимо верил в нутряную истину. Однако боль не прошла, хотя он изъявил готовность променять благородство на малодушие.

Он был готов придушить негодника Барни. Если бы тот не оплошал с Селестой, все получилось бы по-другому. Звонок Стью в середине ночи мог предвещать только хорошие новости. Когда он прощался с Барни и Селестой, они льнули друг к дружке, как новенькие доллары. А потом Барни оказался растяпой. Таксист доложил, что отвез ее домой одну. Зигги собирался звонить мерзавцу Барни и потребовать объяснений. Однако потом решил обождать и позвонить с утра, когда все равно нечем будет заняться. Сейчас же его ждали дела: душ, бритье, кофе, тост, еще кофе. Лучше позвонить Барни на полный желудок. Что там у него стряслось? С Селестой за пазухой он бы справился с Твидом. Теперь он решил, что будет тверд независимо ни от чего. Впрочем, Твид — монолит реальности, он не ведет переговоров по поводу воздушных замков.

— Зиг, — окликнула его с кровати жена, — ложись спать. И так ведь лег поздно ночью. Зачем ты встал? Еще не рассвело?

— Я приму холодный душ и приду в себя. Утром у меня переговоры с Гар-лан-дом Тви-дом. — Говоря с женой о своей работе, он всегда произносил ключевые слова по слогам, потому что она ненавидела его профессию и вечно находила предлоги, чтобы задавать дурацкие вопросы. Ее вопросы свидетельствовали о том, что его ответы ей не интересны. Вскоре она забывала все услышанное. Зато своей дырявой памятью пользовалась, как оружием. Он не мог рискнуть и сказать просто: «Я ходил вечером на Этель Мерман», потому что она обязательно переспрашивала прокурорским тоном: «На кого?», хотя не хуже его знала, кто такая Этель Мерман. Поэтому ему приходилось говорить: «Вечером я слушал Э-тель Мер-ман. Ну, ты знаешь, певицу-брюнетку — ты еще утверждала, что она крашеная, — та, которая исполняла партию Энни Окли в «Энни, бери револьвер». Помнишь, когда мы слушали ее три года назад — это было двадцать второго ноября, твоя сестра в тот день как раз отправилась на Бермуды, — мы сидели в проходе, это Джоко нас так посадил, и Э-тель Мер-ман так здорово пела, что ты даже аплодировала». Если жена не отвечала, он не обижался. Наоборот, считал достижением, когда топил ее в потоке информации и препятствовал приступам сварливости.

Из этой душной обстановки он каждое утро убегал зарабатывать на жизнь. Однако твердо верил, что обязан своими успехами жене. Благодаря тому, что она не давала ему спуску, он одерживал победы над конкурентами. Угнетало его то, что жены конкурентов были еще хуже. Они ели мужей поедом. Иногда он подумывал, не завести ли любовницу, но перед глазами стоял дурной пример — Додж. Эротика лезла из всех щелей, однако оставалась лишь средством избежать скуки. Додж был еще менее счастлив, чем он. Преградой сексу была работа. Когда зазывала треплется о валовом национальном продукте, ему не до собственной плачевной жизни. Куда он девает одиноких и увечных? Почему забывает про несчастных детей?

Холодный душ не помог. Кофе еще больше взвинтил нервы.

Зигги выбрал три здоровенных яйца и отрезал шесть кусков хлеба для тостов. Яйца нырнули в кипяток. Он откромсал несколько ломтей бекона и разместил их на старой сковороде. Бекон зашипел, яйца сварились, тостер запикал. Мотли воодушевился, выключил тостер, очистил яйца, снял с огня сковороду с беконом. Взяв по огромному сандвичу в каждую лапу, он стал откусывать от них по очереди, заливая сухомятку яичным желтком.

Сидя с набитым ртом, он наслаждался вкусом еды. Еще один укус — и в руке остался лишь маленький кусочек, с которым он мигом расправился. Очередь третьего сандвича настала после того, как он влил в себя чашку кофе.

Успокоившись, он спросил себя: чего ты хочешь, Зигги Мотли? Вопрос вызвал у него улыбку. Это напоминание о незапамятных временах, когда Зигги был не в ладах с собой. Ему нравился звук внутреннего голоса, особенно когда тому было, что сказать. Он почему-то вспомнил свою любимую оду Китса:

О, мне бы сок лозы, что свеж и пьян
От вековой прохлады подземелья —
В нем слышен привкус Флоры и полян,
И плясок загорелого веселья!
О, мне бы кубок, льющий теплый юг,
Зардевшуюся влагу Иппокрены
С мигающею пеной у краев!
О, губы с пурпуром вокруг!
Отпить, чтобы наш мир оставить тленный,
С тобой истаять в полутьме лесов.
С тобой растаять, унестись, забыть
Все, что неведомо в тиши лесной:
Усталость, жар, заботу — то, чем жить
Должны мы здесь, где тщетен стон пустой,
Где немощь чахлая подстерегает нас,
Где привиденьем юность умирает,
Где те, кто мыслят, те бежать не смеют…
А завтра очи Красоты тускнеют [1].
Стихотворение оборвалось у него внутри безмолвным воплем. К чему вопить без толку? Жена права; у него мерзкая работа, мотающая ему нервы. Но если бы он сказал ей, что возвращается к поэзии, она бы и подавно решила, что он свихнулся. Кто станет тогда кормить детей? Как растить детей, занимаясь творчеством? Нет, от добра добра не ищут.

Он посмотрел на кухонные часы, на которых было уже 7.30. До встречи с Твидом оставалось еще три с половиной часа. Он решил, что позвонит обормоту Барни из своего офиса. Он завидовал Сиам, поступавшей по собственной прихоти. И досадовал, что конченые трусы, подобные ему, Доджу и Твиду, место которых на обочине жизни, посмели оседлать власть и теперь душат таланты.

По дороге на работу Зигги предвкушал, как купит газету и станет искать на спортивной странице счастливые приметы. В это утро такая примета нашлась: его команда выиграла. Он знал, насколько нелепо связывать дурацкий бейсбол с судьбой, однако усматривал в непредсказуемом мире спорта больше связей с внутренними приводными ремнями Вселенной, чем в религии, где все протекало скучно, как в бухгалтерии. К моменту отпирания двери своего офиса Зигги проникся оптимизмом. Вечная неудачница, его команда взлетела наверх, вырвав победу в, казалось бы, безнадежной ситуации.

Зигги распахнул окно с намерением проветрить душный кабинет, но, вдохнув смрадный уличный воздух, поспешно захлопнул раму. Да будет свет! Руководствуясь этим девизом, электростанция убивает окружающих своими дымами. В городе Нью-Йорке за блага надо расплачиваться не только деньгами, но и жизнью. Он стал полоскать рот и горло, чтобы выплюнуть гибельную сажу, которой успел наглотаться за секунду, проведенную у открытого окна. Он радовался, что покинул армию бедняков. Ему больше не приходилось жить среди фабричной вони, купаться на общественных пляжах, где качаются на волнах невообразимые отбросы, пробираться по улицам грязного гетто, шарахаясь от попрошаек и наркоманов. Просвещенный гражданин знает, за что держаться, хотя цена этому известна. Держись за машину, за работу, за своего политика.

Что за дрянь, это современное общество, думал Зигги, вооружаясь зубной щеткой и приступая к яростной чистке зубов. Библиотеки работают меньше, чем в Депрессию. Городские больницы так запущены, что больные боятся, что их там искалечат, вместо того чтобы исцелить. Полиция берет взятки, а обвиняет в продажности городские власти. Правительство позволяет торговать лекарствами, от которых рождаются дети-уроды. Но ничего, его им ни за что не превратить в человеческие отходы. Он будет бороться. Давайте бороться вместе! Американцы, забудем вражду, будем уважать друг друга, иначе всех нас ждет участь отходов!

В щель в двери стали бросать почту. Среди конвертов были толстые и тонкие, цветные и белые. Зигги поспешно прополоскал рот от пасты, вытер руки полотенцем секретарши и поймал интересующую его газету, которую понес на стол, оставив остальную почту на полу. Послюнявив палец, он стал листать страницы, подбираясь к разделу «Ночные клубы». Вот оно: «Сиам Майами! Блеск!» Зигги потер руки. Статья была восторженной. Он наслаждался: «Сиам Майами — это секс, успех, очарование. Ее представляет Зигги Мотли».

Часы показывали восемь часов. Он позвонил Сиам, чтобы порадовать ее хорошей новостью. Она не брала трубку. Вот соня! Потом испугался и стал звонить Барни. На него он наорал за то, что тот слишком долго спит и не сумел загарпунить Селесту. Барни оставался невозмутим: он разговаривал с ним, даже не соизволив продрать глаза! А где Сиам? Как можно доверять ее разговорам про колпачок? Он в гневе бросил трубку. День превращался в кошмар.

Зигги наступил на конверты у двери. Опытный взгляд выхватил из кучи конверт, похожий на личное письмо, а то и на чек, только не на рекламный хлам, и он поддел его носком ботинка, отделяя зерно от плевел. Потом надавил на несчастное письмецо всем своим весом, словно подошва могла уловить сигнал, как обычно и происходило. Он походил на танцора из племени дикарей. В первом же распечатанном им конверте оказался чек, но на смехотворную сумму. Во втором — тоже чек, но посолиднее. В третьем — опять чек. Поверив в свою счастливую звезду, он наугад наступил на еще один конверт, однако в нем оказалась реклама гарантированного способа, с помощью которого мужчина может добиться популярности у женщин. Зигги лучше знал, что нужно женщинам: умелый танцор.

Он положил чеки на стол секретарши и застыл в нерешительности. До встречи с Твидом предстояло кантоваться еще без малого три часа. Чувствуя, что совершенно расклеится, если не предпримет решительных действий, он поспешил в ближайший бар «Белая роза» и заказал рюмку фирменного пойла. Спиртное подняло ему настроение, но соседство бездельников у стойки грозило все испортить. Он с важным видом затрусил прочь, хотя деваться ему было некуда.

Что там стряслось с Селестой? Вдруг ему удастся исправить причиненный Барни урон? Спасти наступивший день можно было единственным способом: законтрактовать Селесту. Он покатил на автобусе на Ист-Сайд и сошел на Бикман-Плейс, где обитала Селеста. На вопрос привратника Зигги ответил: «К мисс Веллингтон». Тот не понял, и Зигги поправился: «К Селесте Гуч».


Он запамятовал, что в частной жизни она пользовалась старой доброй семейной фамилией. Ее отец, занявшись спекуляцией недвижимостью, назвался Веллингтоном, чтобы стать выше любых упреков. Зигги знал, что изменение фамилии на более благозвучную повлекло многочисленные последствия. Гуч-Веллингтон был вынужден снимать квартиру в дорогом доме, у его секретарши должен был быть английский акцент, высоко ценившийся на рынке рабочей силы. Мотли презирал подобные ухищрения, однако раболепствовал перед достигаемым с их помощью престижем.


Привратник позвонил к ней в квартиру. Она долго не отвечала, а ответив, пригласила Зигги подняться. Услыхав звонок в дверь, крикнула:

— Я уже открыла.

Он вошел в роскошно обставленную квартиру. Появилась Селеста с сияющим, свежеумытым лицом. Под тугой шелковой пижамой угадывалась пышная фигура.

— Что за сюрприз? Столь ранний визит!

Она подвела его к дивану под широким окном, выходившим на запад, на цепочку небоскребов.

Если его появление стало для нее сюрпризом, то ее вид стал для него сюрпризом куда большим. Ему были хорошо видны очертания ее груди, под тонким шелком задорно торчали соски. Когда она уселась на противоположном от него конце дивана, шелковые пижамные штаны обтянули ее так сильно, что волоски на лобке проткнули шелк и вылезли наружу. Она сбросила шлепанцы и вытянула ноги на диване. Большой палец оказался в каком-то дюйме от его штанины. Даже если бы она предстала перед ним обнаженной, сознательно его соблазняя, он бы не смешался так сильно. Он был задет тем, что она появилась в пижаме на голое тело, совершенно не подумав о нем. Смотреть на нее было невозможно, оставалось только коситься.

— Что случилось? — заботливо спросила она. — У вас обеспокоенный вид.

«Не обеспокоенный, а возбужденный», — подумал он печально. Что делают годы! Он утопал в мягком диване. Утром Селесте можно было дать около тридцати лет. Если мужчина средних лет может претендовать на Софи Лорен… Впрочем, она не воспринимает его как партнера, поэтому и вылезла в таком виде. Для нее он — бизнесмен, не помышляющий ни о чем, кроме выгодных сделок. Он пожалел, что пришел, при всей важности приведшего его дела. Ее невосприимчивость к нему как к мужчине была для него унизительной. Барни был мгновенно забыт. Зигги тревожился теперь за себя самого. Унижение был тем сильнее, что он сознавал, что она не совершает ошибки, ведь он явился к ней именно по делу.

— Я знаю, почему у вас такой тоскливый вид. — Она улыбнулась, воображая, что видит его насквозь, и повернулась в профиль, чтобы не намекать прямым взглядом, что вкладывает в свое замечание оскорбительный смысл. При этом ему стала еще лучше видна ее грудь. Данное обстоятельство не приходило ей в голову, и это окончательно его доконало. — Я нужна вам, да?

Он не знал, что ответить.

— Вы хотите подписать со мной контракт, иначе Твид на утренней встрече оставит от вас мокрое место? — Она посмотрела на него, чтобы засвидетельствовать свое сочувствие.

Зигги пригладил волосы; он сделал это по привычке, хотя в данном случае ему действительно не хотелось выглядеть неопрятным.

— Вы все знаете. — Он не желал выдавать свои чувства.

— Жалко, что мне нечего предложить вам на завтрак. Давайте, я позвоню и закажу.

— Я завтракал. — К нему вернулся его каркающий голос, которым он вел скучные переговоры.

— Как насчет рюмочки?

— Нет. — Он покрутил головой, давая понять, что хочет сохранить голову светлой.

— Тогда томатный сок.

Не позволив ему возразить, она встала и направилась в кухоньку, устроенную на противоположной стороне комнаты. Зигги наблюдал за ней, ощущая неуместное шевеление в штанах. Как поступить, когда она пойдет обратно и он увидит ее всю? Вот будет незадача, если он схватит ее, а она отшатнется! Тогда прощай контракт! Он вспомнил повесть Толстого, в которой человек, стремившийся к святости, пребывал в таком смятении из-за своих эротических помыслов, что отрубил себе палец, чтобы усмирить свою плоть. Зигги отвернулся и уставился на безликие небоскребы. Он собирался утихомирить свои чувства с помощью холодного анализа, но ничего не добился.

Внезапно за окном раздался пульсирующий грохот. Он становился все сильнее, заполняя комнату. Широкое окно на мгновение заслонила тень, рев заглушил разговор. Потом он стал затихать.

— Вертолет! — крикнула Селеста. — Вечно они снуют над Пятой авеню.

Теперь Зигги с легким сердцем обернулся к босой Селесте, уже сидевшей напротив и протягивавшей ему высокий стакан с томатным соком. Биение вертолетного винта побороло его томление. Он давно дал себе зарок не завидовать условиям жизни богачей, сосредоточив зависть исключительно на их капитале. Наконец-то обрел способность нормально говорить.

— Что случилось между вами и Барни этой ночью?

— Это личное, — ответила она отчужденно. Ее щечки запылали, как у амазонки, долго скакавшей на лошади. Длинные ногти скользнули по пижамной штанине. Зигги проследил за ее рукой и увидел в самом напряженном месте, среди проступающих волосков, пятнышко в форме бабочки. Вид этого интимного пятна прибавил Зигги уважения к ней.

— Странно. Барни говорит, что это личное и что он не собирается об этом распространяться, вы отвечаете то же самое. За этим что-то кроется.

— Кроется. — Она подняла глаза. — Только я не имею к этому отношения. Сиам очень талантлива. Я знаю, что мне в смысле пения далеко до нее. Не хочу, чтобы и по части мужчин она указывала мне мое место.

— Вы ошибаетесь! — Зигги пошел в атаку. — Между ними ничего нет. Я говорю правду. — У Зигги застучало в висках. Он почувствовал перспективу подписания контракта еще до встречи с Твидом.

— Зигги… — Ее обстоятельный тон усмирил его. — Ночью у нас с ним ничего не получилось, потому что… — Она почесала свое шелковое бедро, изрядно смутив собеседника. Дело было не только в ее непосредственности, а в том, что эта роскошная женщина не контролировала себя. Ей было все равно, есть он рядом или нет.

— Я слушаю, — напомнил он о себе.

— От его пальцев пахло другой женщиной, — еле слышно закончила она.

Зигги сделал стойку. Ревность Селесты не могла не подействовать на него. Теперь она была ему близка, так как тоже испытала разочарование. Долг требовал, чтобы он развеял ее тоску.

— Вам это было так важно?

— Не мне, — меланхолично отозвалась она, не стесняясь своей беспринципности. — Ему.

Зигги повесил голову и спрятал глаза. По части откровенности — он, напротив, скрывал свои замыслы.

— Я готов поклясться, что у них ничего не было, — попытался он ее обнадежить. — Я и сейчас так считаю. Она для этого слишком утомляется. Вы не представляете себе, как приходится перенапрягаться на этих разовых выступлениях.

— Благодарю, Зигги. Даже если вы говорите правду — а я по какой-то немыслимой причине сегодня утром испытываю к вам доверие, — мне понятно, что если она так же растрачивает себя в любви, как в пении, то я не смогу составить ей конкуренцию.

Мотли согласно кивнул и посмотрел ей в глаза. Его задача состояла в том, чтобы вырвать у нее подпись на контракте. Сейчас он чувствовал, что она колеблется. Оставалось только слегка ее подтолкнуть. Он решил воспользоваться ее слабостью.

— Попробуйте еще разок.

— Не знаю… Я плохо спала ночь. Наверное, я теперь не та. — Она припала к стакану с томатным соком.

— Неужели он ничего не сказал, даже не извинился? — недоумевал Зигги.

— Как раз извинился. И, кстати, Зигги, у меня уже был шанс попробовать еще разок. Он стоял рядом с такси и усиленно просил у меня прощения. Я бы могла распахнуть дверцу и затащить его внутрь.

— Вот видите!

— Но я была очень обижена. Я была в отчаянии.

— Ничего еще не потеряно.

— Зигги. — Она, не торопясь, допила сок. — Как любовник он для меня больше не существует. Все, точка. Я горжусь тем, что умею не мешаться под ногами.

От нее исходила действующая Зигги на нервы чувственная готовность. Он понимал, что в этом чертовом мире добрую половину женщин отличает та же особенность, и собирался воспользоваться ею в своих целях.

— Подпишите с нами контракт. Никогда не знаешь, что может произойти завтра. В конце концов, мало кто из людей проявляет постоянство.

— Вы сами сказали, что я плохо пою.

— Вы поете достаточно хорошо, — соврал он. — Все, что вам нужно, — это выступления на публике как стимул для совершенствования.

— Прошу вас, Зигги, не эксплуатируйте мое честолюбие. — Она отвернулась. — Из-за вас я становлюсь совсем слабой.

— Простите меня. Но стоит вам почувствовать контакт с аудиторией — и дальше все будет зависеть от вас. — Он не стал распространяться на эту тему, так как боялся ее острого ума.

— Я не подпишу.

— Есть певицы, не наделенные и половиной вашего таланта, которые добиваются успеха. Самое главное — это ухватить свой шанс.

— Нет. — Она покачала головой. — Мне не хватает цепкости. При всех моих страданиях я ценю свой душевный комфорт.

— Все-таки подумайте! — умолял он. — Не надо с ходу отказываться.

— Меня не сжигает лютое честолюбие — я защищена от людей, стремящихся меня эксплуатировать. В этом мое преимущество. Но я завидую Сиам и все же не хотела бы оказаться в тюрьме по ее милости. — Она смотрела на Зигги прямым, все понимающим взглядом.

Он погладил ее руку. В его порыве не было чувственности. Просто он хотел убедить ее, что его деловое предложение стоит как следует обдумать.

— Я скажу Гарланду, что вы еще не приняли окончательного решения, но в конце концов обязательно согласитесь.

Она отняла у него руку, хотя его нахальство показалось ей забавным.

— Вы невозможный! — Далее последовала неожиданная уступка: — Если Твид позвонит, я отвечу, что обдумываю ваше предложение.

— Это все, что мне нужно. — Он встал, наклонился к ней и благодарно поцеловал в щеку. Она импульсивно обняла его за шею. Он увидел ее грудь, едва не потерял самообладания, но вовремя вспомнил о главном. — Который час?

Она взглянула на часы на противоположной стене.

— Десять тридцать.

— Мне пора.

Она игриво улыбнулась, озадаченная его неисчерпаемой энергией и покоренная ею. Обычно ей не нравились чересчур напористые мужчины, ибо она подозревала их в неумении любить. В Зигги же, несмотря на его внешнюю порывистость, присутствовала человечность, на которую она не могла не отреагировать. Он был до того уверен в ее влиянии на всесильного Твида, что ей становилось смешно. Одновременно она начинала гордиться собой и больше в себя верить. В тот момент, когда он взялся за дверную ручку, она налегла на него сзади всем телом и чмокнула на прощание в щеку.

— Я довольна вашим утренним посещением. Мне требовалось именно ваше общество.

От прикосновения ее груди к своей спине Зигги запылал. Ее теплое лицо касалось его шеи. Он обернулся и оглядел ее обтянутое шелком тело с головы до ног. Однако не решился дотронуться до нее — это было бы непозволительным риском. Так он мог загубить наклевывавшуюся сделку. Главное было достигнуто: она обещала сказать Твиду, что поразмыслит. Большего ему пока и не требовалось. Как ни велико было сейчас его желание, потребность в сделке была еще больше.

— Спасибо за помощь, — сказал он ей. Выходя за дверь, он надеялся сохранить ее тепло, передавшееся ему.

Глава 20

Зигги знал, что летит к Твиду, как бабочка на свечу, однако внутреннее побуждение — он чувствовал, что это гордыня! — не давало ему остановиться. Он уже понимал, что нерешительный ответ Селесты вряд ли сможет ему помочь. Для Твида не существовало того, что не лежало в банковском сейфе. Теперь Зигги хотелось как можно быстрее покончить с этой встречей, так как он знал, что у него на руках нет козырей.

Он не рискнул лезть в автобус. Толкучка только усилила бы его пессимизм. Такси поблизости не оказалось, поэтому он отправился пешком. Ощущение собственной беспомощности при наличии такого богатого опыта было настоящей пыткой. Выходит, он так и не овладел ремеслом, которому посвятил жизнь! Если бы он продолжал заниматься стихосложением, то у него по крайней мере случались бы моменты глубокого личного удовлетворения. Он слепо шагал вперед, не различая встречных лиц, хотя кое-кто из прохожих оглядывался и смотрел ему вслед. Он не говорил сам с собой, но напряженное выражение его лица не могло остаться незамеченным.

Он вспомнил, как впервые повез сына на метро. Мальчик спросил, что написано на рекламных плакатах. Его заинтересовала надпись: «Чудесная, восхитительная, супербелая зубная паста!» Зигги ответил, что там написано, дескать, паста белая. Сын засмеялся. Отец был горд сыном. Между прочим, продолжал он; зубы чистит не паста, а щетка. Сына еще рано было посвящать в то, что люди, сочиняющие подобную ерунду, призванную его оболванивать, получают в три-четыре раза больше, чем учитель, который будет учить его грамоте. Хорошо, что дети не умеют читать между строк; потом становится уже поздно, и они незаметно погружаются в окружающую жизнь вместе со взрослыми.

Он все же окликнул такси и прибыл к конторе Твида на 15 минут раньше назначенного срока. Все окна здания, выходившие на Бродвей, были загорожены колоссальным рекламным панно.

— На четвертый, — сказал он лифтеру, который выглядел так, словно страдал несварением желудка.

— Вы — мистер Мотли?

— Он самый.

— Вас желает видеть диспетчер. Он отлучился на минутку за сигаретами.

— Я повидаю его на обратном пути.

— Я не могу вас поднять, пока вы с ним не поговорите.

Появился диспетчер, открывавший пачку.

— Мистер Мотли! — крикнул ему лифтер, и диспетчер подбежал, всем своим видом изображая почтительность. Мотли понял, что ему прибавила прыти хорошая взятка.

— Вас желает видеть мистер Додж. Он ждет в баре «Сарди».

Мотли пожал плечами и вышел. В том же здании располагался кинотеатр. Мотли думал о том, как это унизительно — выходить из здания в растрепанных чувствах и сталкиваться с безразличными субъектами, идущими в кино на утренний сеанс. Ему на глаза попался важный господин с атташе-кейсом, собиравшийся убить день в кинозале.

Зигги заторопился по бродвейскому тротуару, свернул налево и влетел в тесный бар «Сарди», стены которого были увешаны портретами знаменитостей. Додж сидел в дальнем углу. Стоило Мотли приблизиться, как Додж сказал тоном самоубийцы, увидевшего человека, еще проворнее, чем он сам, продевающего голову в петлю:

— Тебе нельзя сегодня к Твиду. Он сотрет тебя в порошок. — Покосившись на часы, он вознегодовал: — Зачем ты прешься к нему так рано?

Мотли тяжело опустился на соседний табурет и ничего не ответил. Он готов был признать, что на этот раз действительно выглядит взволнованным.

— Что случилось? — спросил он у Доджа еле слышно.

— Агенты театральных бенефисов собираются поднять тарифы на семь с половиной процентов.

— Твида не волнуют маневры этих дам. Он так зависит от них как от гарантированной аудитории, что готов принять любой прейскурант.

— Вдобавок у Гарланда провал на гастролях и провал на репетиции.

— Это с него как с гуся вода, — отмахнулся Мотли, хотя понимал, насколько это дурная новость.

— Неужели ты добровольно взойдешь на эшафот?

Мотли сполз с табурета.

— Пока.

— Валяй, прыгай с моста. — Додж усмехнулся, отчего сразу помолодел. — Наверное, скрываешь хорошие новости?

— Какие?

— Ты ведь был у Селесты.

Мотли кивнул.

— Раз ты так осведомлен, значит, для тебя не тайна, чем это кончилось.

— Она подписала?

— Почти. Она скажет Твиду, что колеблется.

— Колеблется? — Додж схватил Мотли за руку. — Сумасшествие! Как можно колебаться, когда ей предлагают стать звездой? — Додж бросил руку Мотли, потянулся за стаканом и опрокинул содержимое себе в рот. — Ты ей сказал, что между Сиам и твоим администратором ничего нет?

— Она знает, что есть.

— Почему твой парень оставил ее сегодня ночью?

— По сугубо личным причинам.

— Какие еще личные причины, если тебе они известны? — разъярился Додж.

— Они не для твоих ушей. — Мотли посмотрел на часы, по которым театралы проверяли, не пора ли бежать на пьесу или мюзикл, и засеменил прочь из бара.

— Зигги! — Додж не верил собственным глазам. — У тебя что, приступ негативизма? Зачем тебе нарываться на неприятности?

— Мне не нравится, когда встреча с Твидом нависает надо мной, как топор.

Додж последовал за ним на улицу.

— Зигги, ты не обладаешь монополией на неудачные дни. У меня выдаются целые неудачные недели! Случалось, что, побывав с утра в уборной, я пакостил себе весь предстоящий день. Но мне удавалось выстоять. Вот я и советую тебе: пережди шторм. Найди предлог, извинись и посети Твида завтра или послезавтра, когда у тебя пройдет приступ негативизма.

Зигги зашагал быстрее.

— Что меня убивает, так это то, что в нашем распоряжении настоящий талант, мы знаем, что это верняк, но все равно пресмыкаемся перед Твидом.

— Остынь, Зиг.

— Со мной ее ждет успех.

— Не то слово, Зиг, не то слово!

— Вот и оставь меня в покое. Я протолкну ее, протолкну любым способом. Для тебя она всего лишь тело, а для меня — вся жизнь.

Видя, что ему не остановить Зигги, Додж попросил:

— Сообщи мне счет матча.

Зигги кивнул в знак согласия. Стоило ему войти в здание и остановиться перед лифтом, как он понял, насколько прав Додж. Он отдавал себя на заклание, что было совсем не в его духе. Не в его духе? Селеста заставила его усомниться в самом себе. Ему не хотелось быть тем бесчувственным бизнесменом, каким ей казался. Однако он именно таким и был. В нем происходила внутренняя борьба. Он заметил, что непроизвольно трет лоб. Убрал руку в карман. Тогда другая рука принялась скрести в затылке. Он убрал в карман и ее.

Значит, у Твида проблемы с дамами-благотворительницами? Их ассоциация продавала в год на семь миллионов билетов, то есть десятую часть всего количества. Чего ради он потащится к нему в такой неблагоприятный момент? Он стал чесать нос. Дамочки могли скупить огромную часть зала или даже весь зал за месяц до премьеры. Они были могучим оружием в борьбе с критикой. Они были надежнее, чем деньги в банке. Они ссужали Твиду деньги, он, орудуя ими, как залогом, занимал еще, когда ни одна живая душа даже не была знакома с пьесой. Бенефисы помогали продюсеру и сводили с ума звезд. Благотворительные билеты стоили так дорого, что раскошелившаяся на них публика проявляла скупость на аплодисменты. Таллула Бенкхед говаривал, что аудиторию на бенефисе не растопить и газовой горелкой. Роджерс и Хаммерштейн сумели избежать бенефисов при первых показах «Саут Пасифик». Сиам придется привыкнуть к холодному приему, который будут оказывать слушатели-благотворители, иначе ей не добиться признания.

Перед дверью конторы Твида Мотли показалось, что он слышит крик своего первого ребенка, мучавшегося по ночам кошмарами. Он подбегал к колыбели и бесился от неспособности ему помочь.

Контора Твида была разделена фанерными и стальными перегородками на клетушки. В углу каждой клетушки восседал за столиком клерк мужского или женского пола, просчитывавший на арифмометре счета от гастролеров и аттракционов. В клетушках стояла тишина, иногда нарушаемая металлическим лязгом. Шум от арифмометров напоминал шум, поднятый стаей испуганных куликов, взлетевшей с земли. Он распространялся по конторе волнами, в середине был громче, по углам тише. Время от времени наступала полная тишина. В такие моменты в ноздри посетителю ударял сухой запах пыли, покрывавшей зашарканный дощатый пол.

Зигги прошелся по скрипучему полу с блестящими шляпками гвоздей и просунул голову в маленькое отверстие в обшитой жестью стене. Молодая девушка с профессионально напудренным личиком управляла коммутатором, а в промежутках печатала письма.

— Зигги Мотли, к вашему боссу.

— Вам назначено? — спросила секретарь, не поднимая головы.

— Спросите у него.

— Он говорит с другим городом. Следующий разговор с Биверли-Хиллз. Не желаете присесть?

Зигги сел на скамью, обтянутую потрескавшейся черной кожей. В трещинах виднелись оранжевая набивка и ржавые пружины. Больше в этой тесной приемной без окна сесть не на что. Здесь было голо, как в проходной фабричного склада, если не считать длинную полку над скамьей, грязный обогреватель у стены и стопки сценариев высотой в добрых три фута. Когда-то они радовали глаз пестротой обложек, теперь изрядно поблекли. В свое время их доставили к Твиду курьеры. Слой пыли на сценариях был пропорционален энтузиазму, с которым они создавались. Нижние успели побуреть от времени; чем выше лежал сценарий, тем светлее его страницы; в верхних папках они были девственно белы. Все папки пропылились, так как каждая успела побыть верхней. Многим была известна манера Твида держать эти сценарии на видном месте как доказательство его крайне низкого мнения о качестве текстов, присылаемых ему крупнейшими агентами Нью-Йорка, Биверли-Хиллз и Лондона.

Зигги стало любопытно, не узнает ли среди этих папок знакомые, но он быстро отвел глаза от пирамиды, усмотрев в этом тоскливом зрелище дурное предзнаменование. Впрочем, даже усевшись к сценариям спиной, он не мог о них забыть. Хорошо помнил, как лет десять тому назад тщеславно рылся в этой стопке. Ведь это были плоды напрасных трудов. В итоге он пал духом. Здесь не оказалось любительской чепухи. Авторы сценариев были виднейшими фигурами американского театра. В 20-х и 30-х годах имена, выведенные на нижних папках, гремели; теперь эти сценаристы ушли на покой, а то и в могилу. Некоторые были лауреатами Пулитцеровской премии. В середине пирамиды находились творения новичков, забытых после одной-двух пьес. Сверху собирали пыль молодые сценаристы, потерпевшие более или менее сокрушительное фиаско или добившиеся всего лишь похвал критиков, что не помешало кассовому провалу. Агенты утверждали, что тратят по несколько тысяч долларов в год, чтобы выцарапать сценарии обратно.

— Зигги, у вас страшная депрессия! — Низкий, вежливый голос Твида показался Мотли ударом грома. Твид застал его за раздумьями. Зигги меньше всего хотелось, чтобы их встреча началась таким образом. — Любуетесь кладбищем? — Твид подмигнул, и Зигги инстинктивно расценил его дружелюбие как зловещий признак. — Заходите.

Он повел Мотли мимо клетушек. Ярко освещен был только кабинет главного бухгалтера. Стены здесь свежевыкрашены, на полу лежал голубой ковер. Самой грязной была похожая на шкаф конура, где помещались двое агентов по связи с прессой. Мотли почувствовал, как они напряглись при приближении шефа.

Кабинет Твида был единственным помещением с дверью. Ему нравилось изящно распахивать и затворять ее, демонстрируя свое руководящее положение. Он вежливо предложил Мотли войти первым. Кабинетик маленький, чистенький, на полу — голубой коврик, такой же, как у бухгалтера, только меньше. Единственное окно распахнуто. Оно выходило на белую изнанку колоссального рекламного панно, нависающего над Бродвеем. Сюда долетал бродвейский шум, но панно ничего не позволяло рассмотреть, кроме собственного деревянного скелета.

— Рад, что эти сценарии огорчают вас не меньше, чем меня, — молвил Твид. — Сигару?

Зигги вынул из протянутой коробки толстую пятидесятицентовую отраву и сел. Зазвонил телефон. Твид сразу схватил трубку.

— Я же предупреждал: никаких звонков! Хорошо. — Он обернулся к Зигги. — Один разговор — и все. — Твид опять уставился на белую изнанку панно. — Ты сказал ему, чтобы он остановился именно в этом отеле, а не в другом? Хорошо. Он ставит второй акт так, как я велел? И получается ерунда, как я и думал? Ну, так сожри его. У него нет воображения. Нет, увольнять его я не желаю. Хочешь испортить мне репутацию? Сожри его! Сделай его жизнь невыносимой. Донимай его из-за каждого цента. Ставь под сомнение его вкус. Заставь его уволиться. Это тебе на десерт.

Твид повесил трубку, крутанулся в кресле и оказался лицом к лицу с Зигги.

— Я послал этого кретина режиссера работать с отличным сценарием, а он оставил от него рожки да ножки. Сначала я искал ему актрису, потом пришлось специально для нее переписывать сценарий. Я пригласил другого режиссера, лучше первого, но он предложил собственное прочтение. Десять дней гастролей — и отличная пьеса уничтожается самими специалистами!Никто толком не знает, в чем дело: тут исправили, там подлатали. А где в итоге купленный тобой сценарий?

Твид достал из ящика спичку и зажег ее о днище стола.

Мотли прикурил от зажигалки, наблюдая, как на глазах черты лица Твида становятся жестче. Твид был слишком разгневан, чтобы говорить, даже чтобы зажечь сигару. В конце концов спичка стала жечь ему пальцы. Твид был так зол, что не обратил внимания даже на это. Мотли волновался, но не из-за пальцев Твида, а из-за его состояния, представление о котором давала эта горящая спичка. Когда огонь лизнул кожу, Твид поплевал себе на большой и на указательный пальцы, перевернул спичку и умудрился зажечь сигару от изогнувшейся почерневшей загогулины. Одновременно он левой рукой достал из ящика контракт Сиам и бросил его на стол.

Зигги ждал, что Гарланд подаст ему контракт, но тот больше к нему не прикасался. Эта нарочитая неучтивость была оскорбительной. Она ставила целью сломить Зигги. Зигги не собирался изучать контракт, пока документ не подадут ему в руки. Он слегка пригнул голову и сжал зубы, чувствуя себя оплеванным. Теперь Твиду придется извиниться, иначе Мотли не пошевельнется. Однако вместо извинений Твид прибавил еще одно оскорбление, и Мотли понял, что ему некуда деваться.

— Обсуждению не подлежит, — заявил Твид, дуя на черную обгоревшую спичку. — Либо так, либо никак.

— Контракты всегда сначала обговаривают, а потом заключают! — агрессивно выпалил Мотли, стараясь все-таки не выдать голосом обиды. Он заранее готовился к худшему, однако не ожидал от Твида подобной черствости. Твид отказывал ему в праве вести переговоры! Теперь он понимал, почему Твид вызывает такой страх. Твид не боялся застигать партнера врасплох и ощипывать, как дохлую курицу.

— Это мое окончательное слово, — пояснил Твид, глядя на одиноко лежащий на столе контракт.

Мотли улыбнулся, воспринимая бумагу как живое существо. Контракт представлял собой несколько скрепленных листков с текстом на обеих сторонах. Контракт был необходим ему как воздух, однако Зигги медленно поднялся, так и не потянувшись за ним.

Твид не шелохнулся. Он был до омерзения спокоен.

— Вы даже не взглянете?

Мотли чувствовал, как сочится яд из уст Твида. Он пытался закрепить свое могущество. Мотли не собирался ему поддаваться. Нет, он не доставит ему такого удовольствия!

Твиду все же пришлось встать и самому взять со стола контракт.

— Приношу извинения за то, что не подал его вам. Прежде чем уйти, может, все-таки прочтете? — Он протянул контракт Зигги. — Полезно знать, от чего отказываешься.

Мотли был готов придушить Твида за его настырность, за его стремление ухватить свое даже в ситуации, когда с его властью отказываются мириться.

Твид сам открыл первую страницу контракта. Зигги не мог не увидеть предлагаемых ему процентов. Его глаза недоверчиво расширились.

— Вот мерзавец!

— Будут еще комплименты? — Твид улыбнулся своей кривой улыбкой.

Мотли схватил контракт и пробежал глазами еще пару страниц.

— В жизни не видел такого щедрого контракта. — Зигги не знал, ликовать ему или мучаться подозрениями. — Почему?

— Все дело в условиях, о которых я только что вам говорил. Мне нужна звезда, способная гарантировать сборы при самой отвратительной режиссуре и сценарии. Такие, как Сиам, мне по вкусу. Слушая ее, можно переполняться чувствами. — Твид протянул руку. — Ну, что скажете?

Мотли поспешно пожал ему руку, скрепляя договоренность.

— У вас сигара потухла, Зигги. — Твид обошел стол, чтобы зажечь спичку и поднести ее к сигаре Зигги. Тот пыхтел сигарой и ликовал. Наконец-то он добился своего! Он уже грезил наяву. Осуществлялась самая его светлая мечта. Он аккуратно сложил контракт, положил его в карман пиджака и похлопал себя по карману на счастье.

Твид проводил его к двери.

— Первое, что от вас требуется, это чтобы Сиам вернулась с гастролей такой же счастливой, какой она была вчера.

— Конечно! — машинально ответил Зигги.

— Никаких «конечно»! — Твид нахмурился, подчеркивая серьезность задачи. — Не должно случиться ничего, что вывело бы ее из равновесия.

Зигги почувствовал себя уже не таким счастливым. Душа стала уходить в пятки, короткая радость забылась. Знает ли Твид о давлении, которое захочет оказать на Сиам Додж, как только услышит о контракте?

— Пускай Додж удавится, — выдавил Мотли.

Этот ответ не показался убедительным даже ему самому. Теперь, когда у Сиам был контракт, Додж получал право спросить, желает ли она его лишиться.

На улице, переполненный радостью и одновременно ужасом, Зигги почувствовал, что Твид проявил не щедрость, а простую реалистичность. Он уже догадывался, что это было признаком колебаний. Чем дальше он отходил от конторы Твида, тем сильнее его настигала волна неуверенности. Твид колебался точно так же, как сам Зигги. Впервые в жизни он разглядел в Твиде человека. Зажмурившись, Мотли пожалел, что начинает видеть в партнере человека только тогда, когда тот проявляет слабость.

Глава 21

Голая и удовлетворенная Сиам лежала на матраце посреди комнаты. Телефон звонил уже давно, но его звонки казались далеким, вульгарным, ненужным звуком, не имеющим никакого отношения к ее жизни. Сиам улыбалась, нежась в объятиях Барни на залитом солнцем полу. Солнечный свет был мягок и навевал сон. Она не знала точно, спит или бодрствует. Неуемный телефон склонял ее ко второму ответу. Однако на сей раз звонки телефона утратили для нее значение, из чего она заключила, что наконец-то обрела покой.

— Ты не собираешься подойти к телефону? — пробормотал он.

— Ну его к черту! Он ограничивает мою свободу.

Он поцеловал ее в бок и дотянулся до своего башмака. Бросок в телефон — промашка. Телефон, однако, угомонился, и они дружно улыбнулись.

Она привалилась к нему и сказала:

— Самое лучшее в сексе — сон.

— Я хочу есть.

— Я так радуюсь, когда произношу твое имя: Барни. Такое глупое имя! Гораздо глупее моего. Однако мне нравится произносить наши имена вместе. После того, как я назвалась Сиам Майами, мое настоящее имя стало для меня совершенно чужим. Раньше я плелась за своим именем, теперь мое имя означает лишь то, что я собой представляю. Ты так не считаешь?

— Где ты набралась такой премудрости?

— В постели, — ответила она.

— По-моему, ты можешь подмять под себя любое дурацкое имя, в этом и заключается твое…

— Ну, говори.

— Сейчас.

— Не бойся.

— Очарование.

— И это все?

— Я боюсь тебя восхвалять, когда ты раздета. В таком виде ты мне не веришь.

— Постепенно приучаюсь верить.

Телефон снова принялся звонить. Сиам потянулась через Барни за вторым его башмаком, прицелилась и произвела бросок. Бросок оказался метким — башмак сковырнул трубку с рычага.

— Здорово! — хором крикнули оба.

— Мне всегда хотелось это сделать. — Она очень гордилась собой.

В трубке послышался знакомый голос:

— Алло! Алло!

Барни зацепил шнур и подтянул аппарат к матрацу.

— Да, — отозвался он.

— Почему не отвечаешь?

— Хэлло, Зигги. — Услыхав, с кем он говорит, Сиам налегла на него, чтобы послушать.

— Братцы, у меня отличные новости. Твид подписал с нами роскошный контракт! Сиам выступит с концертом. К концу лета она превратится в звезду. Где она?

— Так и не вернулась от гинеколога. У нее внутри обнаружили какую-то косточку, которая может привести к излишествам.

Сиам ткнулась губами в плечо Барни, чтобы заглушить смех.

Зигги возликовал.

— Это она смеется? Сиам смеется? Это такое же чудо, как если она не забеременеет.

— Почему бы ей не смеяться? — удивился Барни.

— Сиам, поздоровайся с дядей Зигги.

— Привет, ворчун, — послушно отозвалась Сиам, все еще борясь со смехом.

— Ребята… — Такое количество радости казалось Мотли явным перебором. — Вы сами знаете, не мне вам говорить… Работящую девушку стерегут не небеса, а контрацепция. Простите, если я вам помешал. Но знайте, ребята, бизнес есть бизнес, а удовольствия могут и подождать. Сиам, записывай свою температуру. Ты меня слышишь? Учти, Барни, некоторые мужчины умеют улавливать на слух, когда у их жен происходит овуляция. Постарайся выяснить, как это делается.

Сиам словно смешинка в рот попала.

— Кто это так хохочет?

— Сиам.

— Я не запрещаю вам забавляться. — Самому Зигги было не до забав. — Но существуют и другие развлечения. Оглядитесь по сторонам. На гастролях можно найти много любопытного. Посещайте торговые центры. После них вам будет уже не до чего. Смотрите телевизор. Не ешьте мясо с горчицей. Принимайте холодный душ.

— Как насчет жевательной резинки? — спросила Сиам.

— Держись подальше от резинки, Барни, — спохватился Мотли. — Я присмотрел для тебя кабинетик. Прямо на Пятой авеню, окнами на Плазу около Центрального парка.

Это произвело впечатление. Сиам поцеловала Барни.

— Спасибо, Зигги, — сказал Барни.

— Запиши свой новый номер телефона, — приказал Мотли, отметая благодарность.

— Секунду, сейчас запишу.

Бумаги не нашлось. Сиам пошарила позади себя и подала Барни свой белый лифчик.

— Что это такое? — не понял Барни.

— Моя записная книжка. — Она порылась в сумке и нашла карандаш для бровей.

— Давай, — согласился Барни.

Мотли продиктовал номер телефона. Барни зафиксировал его на левой чашке лифчика.

— Готово.

— Желаю вам обоим удачи, — сказал Мотли с некоторой тревогой. — Учтите, когда я желаю удачи, это значит «смотрите мне!».

— Мы ограничимся торговыми центрами, телевизором и холодным душем, — сказала в трубку Сиам.

— Кстати, — как бы между прочим вспомнил Зигги, — выступление в Уилдвуде отменяется. Вам предоставляется день отдыха. После небольших каникул, ровно через сутки, вас ждут в Вашингтоне.

Барни положил трубку. Сиам крепко обняла его.

— Победа! — крикнула она. — Победа! Давай навестим мою мать. Вот она удивится! Самолетом до Чикаго, поездом до Хинсдейла. К ужину будем там.

Он опрокинул ее на матрац.

— Лучше полетим в Чикаго, — слабо запротестовала она.


Он проснулся первым. Ее щека была прижата к его уху, и он услышал собственное громкое сердцебиение, хотя лежал неподвижно. Он обхватил влажной рукой ее талию, она сонно обняла влажной рукой его мокрую спину. После судорог и слез ее лицо осталось припухшим, но очень счастливым. Слезы оставили на щеках полоски. Его губы тоже распухли от ее укусов. Почувствовав его внутри себя, она впилась зубами в его губы. Страсть сделала ее лицо незнакомым. Потом тело сотрясли судороги и полились слезы, а после к ней вернулась красота. Ее губы отпустили его рот и раскрылись, она ловила воздух ртом, голова стала клониться набок. Она потеряла над собой контроль, что только усиливало его возбуждение. Ее глубокие, тяжкие вздохи, стоны, которых она сама не слышала, — это и было настоящей жизнью, все остальное — подделкой под жизнь…

Тишину нарушил непроизвольно изданный ею непристойный звук. Ей стало неловко, но это длилось недолго. Она крепко прижалась к нему и с любовью в голосе прошептала:

— Природа — великая вещь, да?

Они начали на кровати, но старая кровать так звучно и бесстыдно заходила под молодыми телами, что они испугались, что снова обрушат потолок и перебьют новую сотню бутылок. Матрац перекочевал на пол, к окну. Он запустил руку внутрь ее косо застегнутого жакета, и она закрыла глаза. Они так поспешно набросились друг на друга, что ему пришлось раздевать ее, уже сжимая в объятиях.

Сейчас она просыпалась у него в объятиях.

— У меня нет травки, — сообщила она, не открывая глаз. — Давай перекусим и слетаем в Чикаго.

— А что у тебя есть? — спросил он, не отпуская ее.

— Сандвичи с помидорами и салатом. Молоко. — Она заулыбалась и только после этого распахнула глаза. Неяркий солнечный свет заворожил ее. Она зачарованно села и стала собирать одежду. — Тебе не нужен телефонный номер?

— Я знаю, где он записан.

Она медленно встала и побрела к окну, держась одной рукой за стену.

— Свет прямо как от свечи. — Она не смела прикоснуться к запотевшему окну. Потом прильнула щекой к пузырькам влаги на стекле. — Неужели это наша работа? — Она широко улыбнулась. — Посмотри на эту испарину на окне. Неужели это сделали мы?

— До твоего появления окно было чистым.

— Значит, мы, — тихо заключила она, любуясь запотевшим стеклом. — Мы — часть природы, часть естественного мира. О Боже всемогущий, мы — любовники! Из-за нас запотевают окна.

Глава 22

Ее родной городок напоминал чикагские пригороды. Подобрав узкое платье при спуске с высокой ступеньки вагона, Сиам пукнула. Звук получился тихий, вполне интимный. Барни не сомневался, что никто, кроме него, его не уловил. Он готов был забыть об этой ее оплошности, но Сиам повисла у него на руке.

— Дорогой, — повинилась она, — на сей раз виновата фасоль.

— Для меня это честь. — Он поклонился ей, выпрямился и поднял руку, подзывая такси. — Надеюсь, это не войдет у тебя в привычку.

— Ты такой неромантичный! — Она пнула его коленом в ногу. — Не понимаешь, что это признак доверия — пукнуть в твоем присутствии.

— Избавь меня от такой привилегии! — взмолился он, и она согнулась от приступа хохота.

Таксист вылез из машины и распахнул перед ними дверцу. Однако приступ веселья не давал Сиам сдвинуться с места.

— Мисс Торнадо, — позвал ее Барни, — карета подана.

От этих его слов приступ только усилился. Она оперлась о фонарь.

— Не могу шагу ступить. — Давясь от смеха, она передразнила его: — «Избавь меня от такой привилегии!»

Прохожие забавлялись, глядя на то, как беспомощно красивая девушка прислонилась к столбу. Она отделилась от столба и зашагала в противоположную от такси сторону на неестественно прямых ногах.

— Не туда! — крикнул он ей вслед.

— Избавь меня от такой привилегии! — повторила она и опять прыснула. — Мне надо по-маленькому. — Выдавив это, она нырнула в здание станции.

Снова появившись на опустевшем перроне, она уже выглядела невозмутимой леди. На стоянке по-прежнему стояло такси с распахнутой дверцей. Она подошла к Барни. Он оскорбленно поджимал губы. Она усмехнулась.

Барни казалось удивительным, что в родном городке Сиам никто не узнает: ни таксист, ни женщины, прикатившие в новых автомобилях на станцию, чтобы встретить возвращающихся с работы мужей. Озирая пригороды, он обнаруживал здесь присущую большому городу безликость. На заднем стекле такси красовалась наклейка: «Мой сын-лютеранин служит во флоте». Барни ничего не имел против лютеран, но находился в неведении, в чем заключается суть их особых претензий к еврейскому Богу. Он знал лишь, что в большом городе надпись выглядела бы нелепо, здесь же оставалась вполне приемлемым символом.

В центре городка, в самой старой его части, Сиам велела водителю свернуть направо, на аллею. В стороне от полукольцевой аллеи стоял старый дом в георгианском стиле из побуревшего кирпича. Он был невелик, но достаточно внушителен — два этажа, и в отменном состоянии, учитывая солидный возраст.

Сперва Барни принял высокую даму в черном, возившуюся в саду, за незамужнюю тетку Сиам, но потом, похолодев, сообразил, что эта тощая суровая особа и есть ее мать. Она укрывалась в тени дома, где наказывала за недисциплинированность ветви дикого винограда, обвивавшие белые шпалеры. Она была высока ростом, красива лицом, с пристальным взглядом бесцветных глаз, седые волосы собраны в аккуратный узел. Судя по бесформенному черному платью, достигавшему лодыжек, она не заботилась о нарядах. Глядя на нее из окна такси, Барни почувствовал, что она одинока и независима. То было вовсе не временное одиночество, когда человек радостно вздрагивает при каждом звуке, сулящем общение. Одиночество было ее защитой. Посторонние звуки не привлекали ее внимания. Ей хотелось заранее избежать возможного разочарования. Мать даже не повернула головы, хотя приближения фыркающего такси трудно было не заметить. Несомненно, она ничего не слышала — ее слишком занимало обрезание лозы. Предзакатное солнце освещало оранжевыми лучами входную дверь, отчего впечатление одиночества только усиливалось.

Сиам, выскочившая из машины с улыбкой до ушей, была удостоена критического материнского взора — видимо, за недостаточную длину платья. Однако дочь это нисколько не тронуло. Она набросилась на мать и крепко ее стиснула.

Приветствие получилось безмолвным. К тому же мать оставалась неподвижной, она всего лишь взяла дочь за руку. Несмотря на суровость ее черт, матери не чужд был юмор. И она не удивилась неожиданному появлению дочери, проживавшей почти за восемьсот миль отсюда.

Барни расплатился с водителем и зашагал по желтой кирпичной дорожке. При ближайшем рассмотрении платье матери Сиам оказалось не только немодным, но и слишком тяжелым для этого времени года. Когда-то это был дорогой плотный бархат. Поздоровавшись с матерью Сиам и представившись ей, он подумал, что она спокойно встретит смерть, когда окончательно износятся ее туфли и платье. По-видимому, в смерти ее на данный момент больше всего страшила внезапность, неупорядоченность ее прихода, тогда как само явление умирания не вызывало у нее возражений. В остальном же ее облику была присуща неукротимость. Единственная слабая ее черта — это не до конца изношенное бархатное платье.

Мать и дочь разительно отличались друг от друга. Если бы Сиам унаследовала от матери жесткость, ей были бы совершенно ни к чему и Мотли, и Барни. Но в дочери не проскальзывало даже намека на материнскую суровость. Если бы Мотли познакомился с матерью Сиам, то понял бы, что все его проблемы решены. В ней чувствовалась такая сила, что ее дочери хватило бы и малой доли.

В присутствии матери Сиам Барни впервые понял, как привязался к девушке. Любовь лишила его трезвости. Прежде он сбежал бы от такой семейки, как от чумы. От этого зажиточного дома, от исходящего от него ощущения застоя и суровости следовало бежать без оглядки. Однако Сиам казалась ему полной противоположностью всему, что он здесь видел, поэтому он весело наблюдал за ней, как за завоевательницей. В дверях он взял ее за руку и торопливо стиснул. Поспешность, с которой он дотронулся до нее в присутствии матери, обрадовала Сиам. Она сразу поняла, как он воспринимает происходящее, и просияла оттого, что он тоже видит ее отважной захватчицей крепостей.

Внутри дома царили приятная прохлада и полумрак, пожалуй, кошке здесь понравилось бы больше, чем человеку. С деревянной балки на потолке в столовой свисала на цепи изящная хрустальная люстра. Прямо с порога Барни удалось увидеть всю правую сторону дома: гостиную, столовую, кабинет, застекленную веранду, выходившую на зеленую лужайку. В той половине дома потолки были в два раза выше, нежели в левой, где на втором этаже располагались спальни и тянулась галерея вдоль них.

Мать отправилась в кухню, гости же поднялись по лестнице из красного дерева на галерею. Внизу лестницу украшали семейные фотографии. Указывая на улыбающегося молодого офицера в форменной фуражке с синим пехотным околышем, Сиам сказала:

— Это мой брат Мэл. Я его не знала. Он гораздо старше меня. Говорят, он был настоящим американским парнем. Я запомнила только его отчаянные споры с отцом насчет того, что он не хотел заниматься бизнесом. Брат погиб в Карентане, во Франции, во время второй мировой войны.

На другой фотографии в изящной посеребренной рамке был запечатлен красивый мужчина.

— Мой отец.

Он показался Барни очень внушительным господином, но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что он стоит по стойке «смирно». Так мог бы выглядеть иностранный министр, сборщик налогов, декан колледжа, призывающий к порядку молодежь, но никак не отец семейства. Барни замер, пораженный нереальностью его позы.

— Мой отец был вице-президентом компании «Юнайтед Кэн» по сбыту консервов в юго-восточных штатах. Заводы компании расположены здесь, неподалеку. Могу показать тебе один, он тянется на четверть мили! Отец умер около восьми лет тому назад. Но и когда он был жив, я редко его видела. Он посвятил жизнь производству и реализации консервов.

Ее тон стал пугающе обстоятельным.

— А это — мой младший брат Слейтер. Большой оптимист, вице-президент компании автомобильного страхования в Чикаго. Снят у себя в кабинете. — Наконец-то ее голос потеплел. — А эта озорная дикарка — я.

— Никогда бы не узнал. — Он улыбнулся. Ему понравилась юная Сиам — застенчивая, растрепанная. — Ты очаровательна!

— Сразу видно, как мало ты понимаешь. Мне было очень худо. Только что окончила школу и не знала, чем заняться. Мой злейший грех заключался в поедании цветов.

Они поднялись на второй этаж, где было три двери в стене и одна дверь напротив. Они прошли мимо двух, распахнутых настежь. Окна в комнатах были закрыты, в воздухе стоял запах камфарного масла. В третьей комнате все сверкало, она, судя по всему, была постоянно готова к приему гостей. Однако не приходилось сомневаться, что вход туда запрещен.

— Комната для гостей, — сказала Сиам и жестом пригласила его войти.

Здесь было темно из-за густой листвы за окном. Барни потянул за шнур выключателя, но свет не рассеял тьму. Под абажуром в форме тюльпана он обнаружил не обычную лампочку, а крохотную, из холодильника. Не желая смущать Сиам, он сменил тему:

— Где ванная?

Этот простой вопрос взволновал ее гораздо больше, чем свет. Казалось, он напомнил ей о неком печальном обстоятельстве, которое она запамятовала.

— Последняя дверь. Но тебе туда нельзя. Ступай вниз.

— Семейные скелеты в туалете? — пошутил он. Она не усмотрела в этом ничего смешного. Он проследовал к упомянутой двери. Сиам преградила ему путь.

— Пожалуйста, не входи!

Он встретил эти слова улыбкой, так как не сомневался, что она его разыгрывает. Он шагнул вперед, но она не уступила ему дороги. Не обращая на нее внимания, он попробовал повернуть ручку.

— Где ключ?

Сиам подобрала губы и промолчала. Она по-прежнему стояла перед ним стеной. Он легонько толкнул дверь ногой, и она распахнулась.

— Роскошный туалет! — одобрил он, все еще принимая ее поведение за шутку. — В чем, собственно, дело?

— Пожалуйста, не входи! — Она вытолкала его, хотя он успел заметить, что ванна ничем таким не отличается — белый кафельный пол, старые мраморные полки, викторианские обои.

— Мне нужно, — соврал он.

— Ступай вниз.

Ей ответил другой голос, испугавший обоих:

— Какая ты чувствительная!

Перед ними выросла мать Сиам со стопкой полотенец и куском мыла в руках.

— Загляните в ванную, — велела она Барни.

— Если это для нее так серьезно, — ответил Барни, — я лучше воспользуюсь туалетом внизу. — Оказаться свидетелем семейного безумия было одновременно смешно и страшно. — Извините, что я открыл эту дверь.

— Она не вправе стыдиться, — сказала мать и первой прошла в ванную — одно из самых просторных помещений во всем темном доме. — Входите, — поманила она его. — Увидите, какая она дурочка.

Ему уже расхотелось туда входить. Он был бы рад предать забвению весь этот инцидент. Однако послушался мать Сиам, хоть и не без колебаний. На сей раз он не согласился с Сиам. Ванная была чудесная. Непонятно, чего Сиам расшумелась. Неужели она стыдится некоторой старомодности? Раньше он не знал, что Сиам могут заботить такие мелочи, и был готов стать на сторону матери с ее здравым смыслом.

— Очаровательная ванная, — согласился он.

Он не мог понять происходящее, но его так влекло к Сиам, что он решил, что она имеет в виду нечто такое, что недоступно глазу. Видимо, она вспоминает какие-то события. В ванной не осталось никаких вещественных следов, но давние события все еще волновали ее. Порой дети становятся жертвами преступлений, которые так и остаются похороненными в семье. Дети мстят за них всю жизнь.

Мать подошла к старой ванне, приподняла за медные ручки настил, закрывавший дно, и взглядом предложила Барни присоединиться к ней.

Сиам так и не перешагнула через порог.

Увиденное ничего не объяснило Барни. Однако он понял, что за поблекшими полосками — красной и зеленой, — выведенными по бокам ванны, должно скрываться что-то холодное и неразумное, и его симпатии опять оказались на стороне Сиам. Он уже жалел, что не последовал ее предостережению и открыл дверь.

Мать говорила уверенным тоном, осуждающе поглядывая на свою сверхчувствительную дочь.

— Это придумал мой муж. Так он наливал ванну. Сначала напускал горячей воды до красной линии, потом холодной — до зеленой. — Она отказывалась понимать дочь. — Разве кому-то еще пришло бы в голову взбунтоваться против такой прекрасной ванны?

Барни был рад, что мать Сиам, уверенная в своей правоте, покинула ванную, не дожидаясь ответа. Несомненно, она не переносила никаких возражений, ибо принадлежала к людям, которые, установив тишину, считают, что добились тем самым согласия умолкнувших. Барни не ответил, поэтому она приписала победу себе. Однако он не мог открыть рот по другой причине: он был поражен подобной эгоистичностью и безжалостностью, маскируемыми под властность. Он не сомневался, что и он не захотел бы пользоваться этой ванной. Глядя на цветные полоски, он представлял себе давным-давно умершего человека, по-прежнему распространяющего свою власть. Барни вышел из ванной с мыслью извиниться перед Сиам, но та сбежала.

Глава 23

Атмосфера за ужином была, как ни странно, сердечной. Они сидели в столовой, при свечах, их свет отражали серебряные приборы, хрусталь, люстры, даже накрахмаленные до хруста салфетки. Мать Сиам подала вкусное жаркое, причем сделала это подчеркнуто неторопливо, с достоинством хорошей хозяйки. Перед ужином они пили мартини, за столом — безалкогольные напитки. Поев, мать достала серебряный портсигар, закурила и пришла в доброе расположение духа.

— Вы не возражаете, если мы не пойдем в гостиную? — спросила она.

— Вовсе нет, — ответил Барни, смекнув, что ей мил наведенный там раз и навсегда порядок. — После вашей кормежки, — похвалил он ее, — не хочется отходить от стола.

Мать улыбнулась — настолько неожиданно, что ее улыбкой нельзя было не умилиться.

— Давненько у меня не было компании.

Сиам подошла к ней и обняла за шею.

— Мама, тебе не надо было так стараться.

— Ужин ждал в морозилке, — скромно ответила она. — Я рада с тобой повидаться. — Она обращалась к Сиам спокойным, но достаточно прочувствованным тоном.

Барни улавливал, что, несмотря на отсутствие в голосе матери восторженности, она не кривила душой. Искренность, тихая, спокойная, вполне заменяла ей родительское тепло. Временами мать Сиам казалась образцом гостеприимства.

— Полагаю, — молвила она, переводя взгляд на Барни, — вы помогаете моей дочери добиваться успеха?

— Она все делает сама, — убедительно ответил он.

— Приятно слышать. Ее подруги, в отличие от нее, учились в Стивенсе, Гучере, Нортвестерне. — Она задумчиво затянулась сигаретой. — Я боялась, что недостаток образования сделает из нее обитательницу трущоб. Однако теперь, — она слегка улыбнулась, — ее ожидает карьера, которой позавидуют подруги.

Барни был поражен, с какой легкостью она проникает в ситуацию и осваивается с ней.

— Мама, ты впервые одобрительно отозвалась о моих занятиях. Отсутствие у меня образования тоже впервые звучит не как смертный приговор. — Сиам была польщена. — Она всегда ставила мне в пример подруг. Свет еще не видел таких скучных и вечно недовольных особ.

— Этого достоинства у тебя не отнимешь, — согласилась мать. — Ты никогда не скучала.

Они перешли в кабинет, где Сиам принялась смешивать коктейли.

Выслушав короткий рассказ Барни о нью-йоркской жизни, она в очередной раз удивила его, сказав:

— Завидую тем, кого не нервирует жизнь в городском шуме. — Она едва пригубила коктейль из рюмки с золотым ободком. — Раньше, когда я была моложе, я часто спрашивала себя, какой была бы моя судьба в большом городе. Мне страшно подумать, что жизнь могла сложиться как-то иначе. Мы постоянно слышим, дескать, то, какие мы есть, — это наше предназначение, только это неправда. Мы можем изменить себя, переехав в другое место. У женщины, знаете ли, есть в жизни такой краткий период, когда она может измениться, может заняться тем, чем захочет. Если она пропустит этот период и примется все менять слишком поздно, то многим причинит боль. Это одна из причин моей гордости за дочь. Она пошла против матери и оставила ее с носом.

Мать рассмеялась, но этот звук быстро превратился в какое-то ледяное позвякивание. Она опрокинула рюмку.

— Вы видели фотографии в холле?

— Да.

— Мои дети выросли сами собой. С внуками я вижусь нечасто. В свое время я уже выполняла родительские обязанности, а теперь довольно. Это, конечно, не означает, что они были мне в тягость.

— Мама, давай вместе помоем посуду?

Попытка Сиам прервать мать была проигнорирована.

— Один из моих сыновей мертв. — Речь матери замедлилась. Казалась, она вот-вот разразится кашлем, но этого не произошло. — Зато другой жив. — Голос вопреки ее желанию выдал истинные чувства. — Однако я думаю о живом меньше, чем о мертвом. Тот все время стоит у меня перед глазами с гордо поднятой головой. Другой сын, Слейтер, живет в Чикаго. У него хорошее дело, положение, семья. Они, конечно, не такие светские люди, как вы, но и не просиживают тупо у телевизора. Слейтер вполне доволен жизнью, только ему хочется сделать побольше денег. А Мэл погиб на войне, когда впереди у него была вся жизнь. Думаю, именно поэтому парней больше не призывают на войну из колледжа. Городские бедняки лучше годятся для войны. У них так мало перспектив, что для них повоевать — неплохая возможность. Обслуживающий класс существовал всегда. Если оплата прислуги становится слишком дорогим делом, правительство поступает мудро, отправляя бедных за моря. Каждый должен получить свой шанс. — По ее лицу разлилось благостное тепло. — Поэтому я счастлива, что моя дочь, как сказано в Писании, избрала жизнь.

Сиам обняла мать за плечи и, желая ее успокоить, предложила:

— Мама, я помогу тебе вымыть посуду.

— Видите? — шутливо пожаловалась ее мать Барни. — Матери она всегда твердит одно и то же: «Я помогу тебе вымыть посуду». Это может сделать кто угодно и когда угодно.

— Раньше ты придавала мытью посуды огромное значение, — мягко упрекнула ее Сиам.

— Не хочу мыть посуду, — уперлась мать.

— Вдруг Барни не интересует твое мнение?

Мать повела рюмкой из стороны в сторону, давая понять, что не потерпит от дочери дерзостей.

— Когда правительство прислало мне золотую звезду, я не стала вешать ее на окно, — решительно сказала она. — Люди решили, что я предательница. А я просто не пожелала публично демонстрировать свое горе. Кто знал моего рано ушедшего сына лучше, чем я? Я не хотела, чтобы люди сочли, будто сын прожил достойную жизнь, раз он геройски погиб на войне. Даже мой собственный муж не понимал меня. Он твердил: «Ариэл, почему ты не вешаешь на окно золотую звезду?» А я отвечала, что наш сын убит, но, выходя из дому, я вижу, что ничто, кроме меня самой, от этого не изменилось. Мне стыдно играть роль родительницы, так щедро расплатившейся за окружающую гниль. Сейчас, когда мы воюем в Азии, матери тоже не вешают на окна золотых звезд убитых сыновей. Я была несчастна и в своем несчастье опередила время. Я оказалась в авангарде…

После ее тирады установилась тишина. Вежливо помедлив, Барни встал и пожелал матери Сиам спокойной ночи. Мать вопреки всему вызывала у него симпатию. Ему захотелось выразить свои чувства. Он подошел к ней и еще раз пожелал спокойной ночи, только более ласковым тоном, однако нервное дрожание ее век подсказало ему, что он допустил оплошность.

Он побрел наверх, предоставив Сиам самой разбираться с матерью и недоумевая, в чем состояла его ошибка. После его ухода в кабинете еще долго стояла тишина.

Мать уселась в кресло, полная решимости не заниматься такими прозаическими делами, как мытье посуды, пусть ей и стремилась помочь в этом дочь. Она упрямо оперлась локтями о стол, дожидаясь, чтобы Сиам снова села. Потом мать немного подалась вперед и высказалась:

— Некоторые из них совсем не похожи на евреев.

— Господи, мама! — Сиам сморщилась от огорчения. — Ты только что вела себя с таким благородством! Я чуть не разрыдалась от гордости за тебя.

— Помнишь Кей Пил? — В голосе матери проскальзывала тревога.

— Я наслаждалась! — гнула свое Сиам. — Ты казалась мне настоящей матерью, а не олицетворением того, что называется прописными истинами.

— Ты знаешь, что стало с Кей Пил?

— Что же с ней стало? — Сиам решила, что мать предлагает ей перейти на легкую беседу, чтобы сгладить возникшую неловкость.

— Она вышла в Чикаго за еврея. Семейство Пил ничего не имело против него лично. Он занимал очень высокое положение в рекламном бизнесе. Однако они не могли не страдать.

— Сочувствую. — Сиам осталась безмятежной. — Но они страдают из-за собственного безумия. Ведь они не правы.

— А Альберта Твайнинг?

Сиам отказывалась принимать навязанную ей игру.

— Альберта — помнишь ее роскошные светлые волосы? — не только вышла за еврея, но и приняла его веру. Теперь она развелась, но так и осталась иудейкой.

Сиам изо всех сил старалась сохранить улыбку.

— Он не собирается склонить тебя в свою веру? Он не соби… — Мать требовала ответа.

— Ему все равно, лишь бы я вовремя посещала туалет и салютовала национальному флагу.

— Ты не принимаешь меня всерьез? — Мать была изумлена ее нахальством.

— Прости, мама. Возможно, ты говоришь очень серьезно, Но я могу относиться к этому только как к шутке.

— Если он не собирается обращать тебя в свою религию, то во что же он верит?

— Он верит в меня.

— Да, это видно по тому, как ты его защищаешь.

— Тебе хочется, чтобы я вспылила, как ребенок, и прочла тебе нотацию? Не будет этого! Я буду относиться к твоим глупым вопросам насмешливо, пускай мне хочется лезть от них на стену.

Мать зашла с другого боку:

— Где ты с ним встретилась?

— Он занимался собственным делом.

— Вот видишь! — Мать старалась сохранять объективность. — Это очень по-еврейски.

— Торговать на пляже мороженым?

— Я спрашиваю тебя ради твоего же блага. В мое время девушки выходили за юношей своего круга, и все были счастливы.

— Да, а сами только и ждали, чтобы вцепиться друг другу в глотку.

— Ты отвергаешь все, что мы для тебя сделали.

— Не отвергаю. Просто мне виднее, чем тебе, кто относится к моему кругу.

— Разве ты не помнишь то счастливое время, когда мы жили дружной семьей?

— Конечно, помню! Этого я никогда не забуду. И не хочу забывать.

— Сколько милых молодых людей серьезно ухаживали за тобой! А ты их всех распугала. Чего я не могу понять, так это твоих требований.

— Простейшие требования: все те молодые люди мне не нравились.

— Это не объяснение.

— В некоторых меня пугала претензия на прямоту, которая, увы, вовсе не была их сильным местом. Они только притворялись прямодушными, а на самом деле, как нам обеим известно, были просто беспомощными. Я бы перестала уважать себя, если бы согласилась жить с подобным пустоголовым и вдобавок тщеславным типом. Мне не хотелось, чтобы моя личная жизнь превращалась в грязную возню в потемках.

— Ты грешишь и всегда грешила прямолинейностью. Если тебе что-то нравилось, тебя было не оттащить, а если не нравилось, то тебя невозможно было переубедить.

— Ты настаиваешь на том, что между мной и Барни существуют различия, но это не так. Мама, я буду просто счастлива, если он предложит мне стать его женой.

— Не знала, что это зашло так далеко.

— Мама, я с ним сплю.

— Тебе не следовало мне этого говорить!

Сиам вскочила, вся дрожа.

— Сплю и наслаждаюсь этим!

— Вот видишь! — Мать встала, подчеркивая свою правоту. — В этом и состоит сила евреев.

Сиам побежала вверх по лестнице, вся в слезах.

— Ты будешь ночевать внизу, юная леди, — сказала ей вслед мать, прежде чем удалиться в свою собственную комнату по соседству с кухней.

Сиам послушно спустилась.

Поздно ночью Барни услышал скрип двери. Он не мог разглядеть посетителя. Потом к нему прикоснулась голая нога Сиам.

— На рассвете нам надо сматываться, — решительно зашептала она. — Здесь я задыхаюсь. Ни крошки не съем больше в этом доме!

— Ты была великолепна.

— Ты все слышал? — Она опустилась на колени перед кроватью.

— Не мог не услышать. — Он освободил для нее местечко. — Напрасно ты выложила ей все как есть.

— Пришлось, — сказала она, забираясь к нему в постель. — Как она сумела так замкнуться? А ведь ты заметил, каким славным человеком она иногда бывает! Теперь я жалею, что сюда приехала. Ты плохо меня обнимаешь, — сварливо добавила она и поерзала на простыне.

— Так лучше?

Рано поутру она выскользнула из его постели и шмыгнула к двери с пижамой на руке.

Спустя полчаса, когда он брился в ванной, она появилась, опрятно одетая, с одной чашкой кофе на двоих. Себе она отлила кофе в блюдце, а остальное отдала ему. Пока он брился, она сидела на краю ванны, в которую накануне отказывалась заглянуть.

— О чем ты думал ночью? — спросила она.

— Не помню, чтобы у меня было много времени на размышления, — ответил он, улыбаясь ей в зеркале.

Она залпом выпила содержимое блюдца.

— Я чувствовала, что ты о чем-то думаешь.

— Узнаешь после завтрака.

— Завтрак будет нескоро — мама до сих пор спит.

— Тогда давай пройдемся. Такие вещи лучше звучат на воздухе.

— Не желаю слушать гадости! Наверное, все насчет моей матери и того, что ты подслушал?

— Твоя мать продемонстрировала мне, как ты важна для меня.

— Каким же это образом? — удивилась она.

— Когда я ее увидел, представь, мне не захотелось от тебя сбежать.

Она бросилась к нему на шею.

— Видишь, от нее тоже может быть польза.

Они вышли из дома, миновали сад и оказались на обсаженной деревьями улице. Сиам засунула руку в задний карман его брюк. Они побрели под ветвями, переплетающимися высоко над ними. Новые дома прятались за частой изгородью кустов. Между кустами и домами располагались вылизанные лужайки. Улица имела такой слащавый вид, что им казалось: еще несколько шагов, и они окажутся в беседке для влюбленных. Сиам положила голову ему на плечо, слушая пение птиц и наблюдая за самими птицами, прыгающими по веткам. Высоко в ветвях голубели просветы утреннего неба.

— Мне хотелось бы стать более раскованной певицей, — сказала она, стукаясь лбом о его плечо.

— По-моему, ты и так поешь совершенно раскованно.

— Я говорю о том, чтобы выражать пением очень важные для людей вещи. Правда, что у чернокожих певцов существовал свой собственный код?

— Для нас это был код, для них — нормальный язык.

— А правда, что Нельсон Эдди, — она хихикнула, — пел по радио для миллионов слушателей о том, что мамин сыночек любит рассыпчатый хлебушек, не понимая, что на самом деле поет об одном местечке у женщины?.. Ну, ты знаешь. Неужели он думал, что поет о хлебобулочных изделиях?

— Большинство его слушателей именно так и думали. — Барни не мог не улыбнуться, видя, что Сиам вся так и светится от счастья.

— А когда негры пели о рулете с вареньем? Неужели это о женском влагалище?

— Почти всегда.

— Очаровательное словечко. А белые сидели и хлопали ушами?

— Сегодня негры вопят во весь голос, но белые все равно никак не возьмут в толк, в чем, собственно, дело.

— Я хочу выразить в пении то, что испытываю.

— Попробуй, — предложил он.

Поймав его на слове, она запела:

Ничего нет слаще,
Чем мое влагалище
По-у-трууууу…
Не вынимая руки из его кармана, она сделала пируэт, врезалась в него и запела в полный голос:

Ничего нет слаще,
Чем мое…
Он зажал ей рот.

— Ты перебудишь всю округу!

Они молча побрели дальше по безлюдной улице. Внезапно она приложила ладони ко рту рупором и протрубила:

Ничего нет слаще,
Чем мое влагалище
По-у-трууууу…
Провела ладонью по подстриженным кустам.

— Утренняя роса напоминает мне о нас. Мы тоже обитаем в таком же влажном мире. — Она сорвала несколько листьев и натерла ими лицо, после чего потерлась о его плечо. — Разве не чудо? Вкус утра!

— И прикосновение утра. — Его рука заскользила с ее талии вниз.

Это снова завело ее. Отскочив от него, она пропела в полный голос:

Пой мне о половом сношении,
А не о дряхлой июньской луне.
И я кричу:
Секс, пар и во влагалище жар —
Вот то, чего я хочу.
Тихая утренняя улица проснулась: где-то хлопнула дверь, откуда-то донеслись торопливые шаги, неразборчивые крики, фырканье заводимой за углом машины. Секунда — и фырканье сменилось ровным ревом.

— Ты добилась своего. — Он поцеловал ее. — Теперь нас арестуют за порнографию.

— Напрасно ты смеешься, — упрекнула она его. — Пятнадцать лет назад в компании отца не позволили распространять билеты на «Голос черепахи», поскольку там сочли, что служащим не годится смотреть такую грязную пьесу.

Из-за кустов вылетел автомобиль, он дал задний ход и чуть не сбил Сиам и Барни. Они уже собирались наорать на водителя. Одно дело — арестовать их за порнографию, но совсем другое — покушаться на их жизнь. Но стоило им увидеть лицо водителя — и желание орать отпало. Это была женщина, и ей не было до них ни малейшего дела. Она везла мужа на станцию. Она так торопилась, что не могла затормозить, чтобы попросить прощения, хотя на ее лице отразился страх, когда она сообразила, что чуть не совершила наезд. Повсюду на улицу с лужаек выезжали машины, устремлявшиеся к поезду, свистки которого уже доносились издалека. Недавняя сонная роща мигом превратилась в растревоженный улей.

На обратном пути Барни и Сиам не узнавали недавней пасторальной идиллии. Казалось, тихое предместье может с минуты на минуту взорваться; от прилизанных лужаек теперь веяло не безмятежностью, а нервозностью, накопленной при обустройстве семейных гнезд.

Дом Сиам оставался погруженным в дрему, чего Барни не мог не оценить. Мать Сиам так и не проснулась; Сиам сама взялась готовить завтрак.

— С этой стороны я не чаял тебя узнать, — признался ей Барни.

— У меня дико домовитое настроение. — Она подбросила глазунью на сковородке так, что, перевернувшись, она осталась в целости. — Мне бы торчать в чьем-нибудь окне, — нахваливала она себя. Подавая ему глазунью, нежно напевала: — Пой мне о…

— Полегче, мы ведь собираемся есть.

Она наполнила его тарелку и продолжила:

— Пой мне о половом сношении…

В дверях появилась мать.

— Мама! — просияла Сиам. — Ты какую яичницу предпочитаешь?

— Без песен, — небрежно ответила мать. — Если можно.

Они засмеялись, мать присоединилась к ним. Она села рядом с Барни и положила свою худую, но сильную руку на его локоть.

— Я хочу, чтобы мы были друзьями, Барни.

Сиам уронила яйцо на пол.

— В лице моей дочери вы приобрели яростную защитницу.

— Теперь она и себя способна защитить, — уверенно ответил Барни, чем еще больше улучшил настроение матери.

Сиам норовила растянуть завтрак. Она то и дело распахивала дверцу холодильника и извлекала оттуда съестное: яйца, бекон, ветчину, дольки апельсина, хлопья, тосты, печеночный паштет, молоко (она особенно настаивала на молоке), кексы; после кофе последовала клубника.

— А знаешь, — удивленно воскликнула мать, — ты излечила меня от похмелья!

— Видишь, — подхватила Сиам, — от дочерей тоже бывает польза.

Мать встала и, покачиваясь, как при морской болезни, прошла мимо завалов грязной посуды и направилась в ванную на первом этаже, где ее, судя по звукам, вытошнило, вывернуло наизнанку всем тем, что она употребила за последние двенадцать часов. Она возвратилась с налитыми кровью, слезящимися глазами, с пепельно-серым лицом. Однако у нее хватило сил удивиться:

— Кажется, ты перепачкала всю посуду в доме, если такое только возможно.

— Не беспокойся, мама, я вымою.

— Не надо, я вызову человека. Во сколько вылетает ваш самолет?

— Он никогда ни о чем не беспокоится, — ответила Сиам, указывая на Барни.

— Как и подобает джентльмену, — одобрила мать спокойный нрав Барни. — Если хотите, можем пройтись до станции пешком, когда наступит время уходить.

Время наступило, и они отправились пешком. Мать указывала по пути на изменения, которые претерпел городок. Многие деревья были вырублены, чтобы освободить место для новых домов. По ее мнению, людям стало наплевать на все происходящее вокруг, ибо слишком многое было бездумно загублено. Прогулки до станции хватило, чтобы Барни понял, что мать чувствует себя в изоляции в городке, где провела большую часть жизни. Ему захотелось сказать ей, что в Нью-Йорке ей было бы не хуже, однако он спохватился, решив, что не доставит ей удовольствия подобным замечанием.

Мать дождалась, пока они усядутся, и помахала, когда поезд тронулся. Сиам достала из сумочки платок и высморкалась.

— Мама может быть такой милой! Почему я затеваю с ней эти ненужные ссоры? Вроде делаю все, чтобы их избежать. Сегодня она была такой хорошей… — Сиам еще разок высморкалась и вытерла глаза. — А теперь она опять осталась одна. Она так храбро переносит одиночество! Тебе она хоть немного понравилась?

— Понравилась, и очень сильно.

Она удержала его от излишних похвал, которым все равно не поверила бы, сказав:

— Я очень довольна. — Она взяла его за руку. — Она мне мать. Конечно, она ханжа. Но при этом способна быть очень милой. У нас с ней было так много совместных радостей. Она не покривила душой, когда сказала, что хочет с тобой дружить.

— Знаю. Не сомневаюсь, что твоя мать не стала бы говорить просто так.

— А эти разговоры о моих братьях? Ее словно прорвало. Со мной она так никогда не говорила. Вчера вечером я видела не родную мать, а нового для меня человека. — Она вытерла нос. — Помнишь рассказ о золотой звезде? Раньше я никогда не слышала, в чем причина ее нежелания вывешивать звезду. Ты не можешь этого знать, но она отлично изобразила голос моего отца. Мне показалось, что я слышу его самого… — Она в растерянности посмотрела на Барни. — Красивая история! И это ее отношение к жизни и смерти моего брата. Из него не получился бы герой войны! Представь, как она отстаивала свою позицию, хотя в этом городе никто ее не разделял!

Она стала бесцельно рыться в сумке. Как видно, это помогало ей успокоиться.

— Гляди, сигарета! — Она хотела было бросить ее под скамейку, но Барни остановил ее.

— Дай-ка, я тебе кое-что покажу. — Он забрал у нее сигарету и разломил ее на две половинки. — У тебя есть спичка?

Она подала ему коробок, и он зажег одну из половинок. Сделав несколько глубоких затяжек, он сказал:

— Сначала облизываем нижнюю губу так, чтобы она была липкая, но не мокрая. Потом широко открываем рот. — Он разинул рот с прилипшим к губе окурком. Когда он закрыл рот, окурок оказался внутри.

— Открой рот! — потребовала она.

Он потянулся к ней, чтобы поцеловать, но она, памятуя об окурке у него во рту, вскрикнула:

— Не надо, не целуй!

Он разинул рот, и на свет появилась все еще тлеющая сигаретка. Он попыхтел и выпустил дым.

— Ужас какой! — Она пихнула его локтем в бок. — Не смей так меня пугать!

— Теперь ты попробуй. — Ее страх веселил его.

— Боюсь.

— Это просто.

— Как это у тебя получается? — застенчиво поинтересовалась она.

Он протянул ей вторую половинку сигареты. Она осторожно поднесла ее к губам. Он дал ей прикурить.

Она покачала головой, отчаянно пыхтя сигаретой. Когда окурок сделался совсем коротким, она медленно, как оперная певица, разинула рот, но при этом зажмурилась. Потом втянула в рот нижнюю губу вместе с горящей сигаретой, аккуратно закрыла рот и удивленно разжала веки. В этот момент к ним приблизился контролер. Видя перед собой привлекательную молодую особу в дерзкой короткой юбочке, он по-свойски поприветствовал ее. Она медленно разинула рот. Появилась тлеющая сигарета. Она затянулась и выпустила дым.

Контролер криво усмехнулся, дабы спасти лицо, и быстро ретировался.

Она швырнула окурок на пол и наступила на него.

— Зачем ты учишь меня таким глупым трюкам? Раз ты такой умный, засунь руку мне под юбку, а потом вынь, чтобы никто не заметил.

Он смотрел прямо перед собой, поставив целью докурить окурок до основания.

— Знаю, зачем ты это сделал! — Собственное открытие приятно удивило ее. — Чтобы отвлечь меня и осушить мои слезы.

Он по-прежнему смотрел прямо перед собой.

— Отвечай, — хрипло потребовала она, — не то я схвачу тебя за одно место, когда с нами поравняется вон та старушка.

Теперь ответ не заставил себя ждать:

— Да, именно для этого. — Его голос зазвучал наставнически: — Когда мы приедем в Вашингтон, тебе надо будет принять холодный душ и усесться перед телевизором.

— Ты забыл про торговый центр, — напомнила она.

— А потом — на шесть часов в торговый центр. А то ты становишься не в меру сексуальной.

Она радостно зарделась.

Глава 24

— Гляди-ка, — сказала Сиам, как только приземлившийся самолет завершил пробежку по посадочной полосе, — нас встречает Зигги. Какие мы теперь важные персоны! — Она помахала Зигги из иллюминатора, но он не заметил ее.

На трапе было нестерпимо жарко, хотя летное поле обдувал ветерок.

— Сиам! — Зигги подбежал к ней и расцеловал. — Никогда еще не видел такой цветущей, сексуальной женщины!

— Ты специально примчался на мое первое выступление? — Сиам была польщена его вниманием.

— Не только, — с энтузиазмом произнес он. — Я решил лично оповестить вас обоих, что контракт с Твидом — просто конфетка! — Он восторженно прищелкнул пальцами.

— И для этого ты приехал прямо в аэропорт? — Его энергия вызвала у Сиам одобрительную улыбку. — Держу пари, что этим дело не исчерпывается. Я возьму багаж, а вы пока все обсудите.

— Я сам возьму багаж. — Барни попытался ее удержать.

Она стиснула его руку.

— Нет, я.

Он отпустил ее. Зигги был поражен тем, что они не скрывают от окружающих своих сугубо личных отношений. Когда они стояли рядом, создавалось впечатление, что только и норовят слиться воедино.

Сиам ринулась в толпу, поджидающую тележку с чемоданами.

Зигги начал разговор с практического аспекта своего прибытия в Вашингтон:

— Знаешь, почему я снял тебе офис рядом с Плазой?

— Я должен был сам этим поинтересоваться, — повинился Барни.

— Ты станешь моим партнером! — оповестил его сияющий Мотли. — Ты будешь заниматься еще тремя певицами.

— Не хочу больше ни одной.

— Ты не будешь их гастрольным администратором. Твое дело — сидеть в Нью-Йорке, на тебя будут трудиться другие. Твоей непосредственной подопечной останется одна Сиам.

— Почему? — Барни приобрел привычку заглядывать дареному коню в зубы.

— Я хочу, чтобы ты позаботился о своем счастье и надежности собственного положения.

— Не испытываю в этом необходимости.

— Вот упрямец! — Мотли облизнул губы. — Тебе будет принадлежать доля моего бизнеса.

— Тогда почему бы тебе не пожать мне руку и не поздравить?

Мотли пришлось расколоться раньше, чем он сам собирался. Видя подозрения Барни, он решил воздействовать на него откровенностью:

— Додж раскатал губы на Сиам. Хочет ее, и точка.

— Если ты ему друг, надо было устроить холодный душ. Это исцеляет безумцев.

— Я так и поступил! — Для пущей убедительности Мотли ударил себя кулаком в грудь. — Но его ничем не проймешь. Никто так, как я, не готов открыть перед Сиам зеленую улицу, поверь. Мы в двух шагах от успеха! Если бы не Додж, мы могли бы заранее почивать на лаврах.

— Ты так долго таскал для него каштаны из огня! Почему бы тебе не сделать это еще разок?

— Хочешь, чтобы я сам сообщил ей? — Мотли отшатнулся.

— Почему бы и нет? Она так или иначе должна все узнать. Чем скорее Додж заглянет в лицо реальности, тем лучше для всех нас.

Мотли описал вокруг Барни небольшой круг и посмотрел на него в упор.

— Но она не можетответить ему «нет», потому что это ее уничтожит!

На это Барни ничего не сказал.

Мотли потряс перед носом Барни добела сжатым кулаком.

— Если… — Он благоразумно отступил. — Если ее попросишь ты,ей будет труднее отказаться.

— Вот мерзавцы! Ушам своим не верю!

Зигги решительно отошел от него. Его путь лежал в терминал, где Сиам дожидалась вещей.

— Как я рада тебя видеть! — сказала она ему. — Хочу обсудить с тобой один деловой вопрос.

— Чур, я первый!

— Нет, я.

— Валяй.

— Я не хочу, чтобы ты испытывал профессиональную ревность. — Она берегла его чувства.

— Ничего, я толстокожий.

— Если бы не ты, я бы никогда не получила второго шанса.

— Если бы тобой не занялся я, это сделал бы кто-нибудь другой.

— Нет, не говори так! — Она махнула рукой. — Но если бы не Барни, я не добилась бы успеха так быстро. — Она поманила его к телефону на стене. — Позвони юристу и распорядись перевести на Барни двадцать процентов от моего заработка по контракту.

— Одумайся, ты не можешь…

Она зажала уши ладонями и повторила:

— Звони!

— Ты не можешь уступить ему двадцать процентов!

— Звони, иначе я не стану тебя слушать.

Мотли нехотя набрал номер нью-йоркского юриста и договорился о новой ставке процентного отчисления. Повернувшись к Сиам, он сказал:

— Ну вот, теперь он зарабатывает больше тебя.

— Именно к этому я и стремилась, — беззаботно ответила она, приняв слова Мотли за шутку.

— Ему теперь причитается двадцать процентов от твоего заработка, а тебе самой — девятнадцать.

Она ошеломленно посмотрела на Зигги.

— Мне не нравится твой серьезный тон.

— Ты же сама захотела отдать Барни двадцать процентов, — начал он объяснять.

— Ты имеешь десять процентов, — убежденно заявила она. — Ладно, я даю тебе двадцать.

— Нет-нет. — Он покачал головой, отвергая щедрое предложение. — Я имею одиннадцать процентов от первой миллионной выручки.

— Люблю оптимистов.

— А из этого следует, — медленно проговорил он, стараясь как можно эффективнее смягчить ей предстоящее падение, — что тебе остается девятнадцать.

Он увидел в ее глазах обиду. Наконец-то она опомнилась.

— А где остальные пятьдесят? — Она отважно пыталась скрыть замешательство, но в ее глазах отразилось понимание надвигающегося хаоса.

На это Мотли не мог ответить. Ему не хватало мужества, чтобы вонзить в нее клинок, и он ненавидел себя за то, что заставляет ее корчиться под занесенной рукой.

— Ведь это то же самое… — Она запнулась, боясь вымолвить ужасные слова. — То же самое, что в старом контракте.

— Это он и есть. Додж по-прежнему имеет половину. А я работаю на него. Он отказывается продать мне твой контракт.

Сиам закрыла лицо рукой. Раздался еле слышный крик.

— Поверь мне, Сиам, для тебя это был единственный способ попробовать еще раз.

Она покачала головой, не отнимая ладони от лица. Она отказывалась ему верить.

— Никто не сумел бы тебе помочь, не согласившись сперва на условия, выдвигаемые Доджем: ни ты сама, ни я, ни Барни.

— Я тебе доверяла, — прозвучало глухо. — Почему ты темнил?

— Я хотел перво-наперво гарантировать тебе новый взлет.

— Не трепись, Зигги. Ты охотился за деньгами, как и все остальные. До чего же я бездарна по части выбора друзей!

— Неправда, Сиам. Я забочусь о тебе.

— Не трожь меня! Ты ужасен! Барни знает? — Задавая этот вопрос, она вобрала голову в плечи.

— Я выложил ему все в Джерси, когда стало ясно, что ты прорвалась.

— А он?

— Он был готов меня убить, только это ничего бы не дало.

— Почему ты не раскрыл мне своего подлого секрета? — Измена сделала ее беспомощной. Она развернулась и со всех ног устремилась прочь от Зигги по гулкому терминалу.

— Сиам! — крикнул он ей вдогонку, но она только ускорила бег. — Сиам, остановись! Это еще не все!

Она, размазывая слезы, мчалась к дальней двери, в которую входили пассажиры.

— Сиам, ты еще не слышала самого плохого…

Глава 25

Увидев бегство Сиам, Барни бросился за ней.

— Сиаааааааммм! — разнеслось по огромному залу. Крик распугивал людей. Терминал отозвался чудовищным эхом, до неузнаваемости исказившим его голос.

Он нагнал Зигги. Они дружно поднажали, но Сиам уже достигла выхода. Там она на мгновение задержалась, напуганная очередью пассажиров, поджидающих такси. Потом метнулась прямо под колеса ближайшей машины. Раздался визг тормозов, скрип резины по асфальту. Терминал мигом превратился в сумасшедший дом. Женщины соревновались в крике. До слуха Барни донеслись стоны Зигги, справедливо винившего в происходившем одного себя. Он оглянулся и увидел, что Зигги повесил голову и заходится в отчаянной молитве.

Сквозь толпу Барни разглядел руку Сиам, схватившуюся за капот. Встав на ноги и обежав такси спереди, она рванула дверцу и запрыгнула на сиденье. Барни и Зигги растерянно наблюдали за стремительно отъезжающим такси.

Зигги ликовал.

— Вот это стиль! Так и надо брать такси! Такси, быстрее! — приказал он полицейскому. — Эту девицу надо нагнать.

Полицейский сделал жест, и перед Зигги затормозило такси. В него залезли он и Барни. Зигги с ходу сунул таксисту пятерку.

— Следуйте вон за той машиной.

Зная, что Сиам осталась невредимой, Барни все еще дрожал, вспоминая ее безрассудный поступок. Он казался ему предзнаменованием непоправимого.

— Ты должен нам помочь, Зигги! — взмолился он.

— Придется что-нибудь придумать. — Зигги не уходил от ответственности. — Только я уже все перепробовал.

Такси пересекло рубеж федерального округа Колумбия. Под светофором они засекли машину Сиам: она ехала в одном с ними ряду, но их разделяло четыре автомобиля. Нагнать ее было пока невозможно: дело происходило вблизи памятников, где заняты все ряды.

— Почему мы не можем отказаться от контракта? — спросил Барни.

— Потому что это темный лес. — Зигги махнул рукой. — Он сделает так, что вас не пригласят ни в один клуб в стране.

— Почему бы нам не попытаться самим найти клубы, которые захотели бы дать Сиам спеть?

— Подумаешь! — Мотли было не пронять. — Даже если бы нашлись такие владельцы клубов, Додж все равно оставлял бы себе пятьдесят процентов от ее заработка. Все законно.

— А как насчет импресарио в Джерси, который плакал на выступлении Сиам?

— Он от нее без ума. Она принесла бы ему немало денег. Но он знает, что наступать Доджу на хвост себе дороже. Ведь она у него не одна. Не может же он рисковать годовой выручкой из-за одной певицы.

— Тогда давай расторгнем контракт через суд.

— На каком основании?

— На том основании, что пятьдесят процентов — это слишком жирно.

— Как сказать. Он вложил в нее деньги.

— Но не миллионы же, которые может выручить.

— Это уже везение.

За стеклами машины проплывала во всей красе столица: белый обелиск Вашингтона, купол Капитолия.

— Почему не обратиться в суд и не рассказать все как есть? Наша цель — обуздать его: он пользуется условиями контракта, чтобы унизить ее.

Зигги слабо улыбнулся.

— Ты когда-нибудь бывал в нью-йоркском суде? Стоило мне один-единственный раз посмотреть на тамошнего судью, как я смекнул, что мое дело гиблое. Так и получилось. Уж такие у них морды. Эта система не способна производить на свет мудрых Соломонов. Слава Богу, что существует Верховный суд Соединенных Штатов, откуда идея гуманности может по капелькам просачиваться в нижестоящие суды. В былые времена — не знаю, какова такса сейчас — кандидат в судьи должен был сделать в кассу одной из партий взнос порядка двадцати пяти — сорока тысяч долларов.

— Я думал, что политическая машина может позволить себе иметь достойных судей. Ведь законы все равно работают против неимущих.

— Верно, но это в идеале. Повязка на глазах Фемиды надета так, что она делает поблажку собственнику в ущерб гражданским правам. А ты собираешься расторгнуть контракт, по которому женщина превращена в собственность. — Он помахал пальцем у Барни перед носом, подчеркивая важность своих поучений. — Знаешь ли ты, почему тебе твердят: будь законопослушным, подчиняйся правилам?

— Потому что это их правила.

— Вот именно. Представь себе, что я сужусь со стариком Веллингтоном. У нас обоих рыльце в пушку. Но судья вспомнит о духе закона в его пользу, а о букве закона — во вред мне. Вот тебе и свобода. Смирись со всеобщей продажностью — и тебе поможет дух закона, восстань — и тебя засудят в строгом согласии с его буквой. К тому же суды так перегружены, что до разбирательства пройдет два-три года.

— А Твид? — Барни вспомнил о Твиде без всякой надежды; просто, поддерживая разговор, он спасался от мрачных выводов, погружающих в безнадежность. — Если Сиам не добьется успеха, он понесет убыток.

— Твид — ваша единственная надежда, хоть и очень-очень слабая, — нехотя согласился Мотли. — Но от него все равно не будет толку.

— Почему?

— Потому что ему известно об одержимости Доджа. Твид сродни автомату, торгующему жевательной резинкой, никаких сантиментов. Он посоветует тебе согласиться, чтобы Сиам уплатила цену, назначенную Доджем.

— Ты хочешь того же?

— Я этого не хочу. Я не считаю это справедливым. Я боролся с Доджем. Но мне приходится доводить до вашего сведения факты о существующем положении, так как, на мой взгляд, у вас нет выхода.Вы в ловушке. Это вовсе не позор. Такое случается с достойнейшими из людей.

— У него есть уязвимые места?

— У него прочный бизнес. Что касается кошелька, тут он неуязвим. Потому-то и не хочет уступать. — Зигги задумался. — Не знаю, может быть, он стал бы уступчивее, если бы его бизнес пошатнулся…

— Если ты наш союзник, то как ты можешь подчиняться, не пытаясь нанести ответный удар?

— Как можно нанести ответный удар, не прибегая к насилию? С точки зрения стороннего наблюдателя, он поймал вас в капкан.

— Но он же человек. Хотя бы самую малость. Что происходит у него в личной жизни?

— Ничего хорошего.

— Значит, мы нащупали его слабое место.

— Не касайся его личной жизни! — Запрет прозвучал со всей возможной убедительностью.

— Нет, я с него не слезу. — Рыцарство Барни показалось Мотли совершенно неуместным.

— Бизнес есть бизнес. Соваться в личную жизнь недостойно.

— А все-таки что у него за личная жизнь?

— Хоть на уши встань, все равно не скажу. — Новый Барни совершенно не нравился Зигги. — Ты стал другим, — не выдержал он. — Я не такого брал на работу.

— Сама работа изменилась, — напомнил ему Барни.

— Возможно, — согласился Мотли встревоженным тоном. Ему не нравилась молодежь, уверовавшая, что победу можно вырвать силовыми методами. Он не отвергал безоглядно этой позиции, но его пугала сила, скрывающаяся в незрелом бодрячестве. Хотя ее торжество, пожалуй, неизбежно: власть вот-вот перейдет в руки недорослей.

— Должен же существовать способ перехода от обороны к наступлению.

— Не глупи. Он не простит твоей бесцеремонной атаки. К тому же ты потеряешь меня как партнера. А мое партнерство — твоя опора. Денежный станок работает на тебя, только подставляй руки.

— Мне требуется оружие для борьбы с этим подонком. И я его найду. Я не позволю ему превратить нашу жизнь в такую же блевотину, как он сам.

— Ты слышал, что я тебе сказал о денежном станке?

— Что у него за жена?

— Оставь ее в покое.

— Почему?

— У нее и без тебя хватает неприятностей.

— Что за неприятности?

Мотли нахмурился и промолчал.

— Не смей прятать голову под крыло! Он лупит нас куда ни попадя, а ты корчишь из себя джентльмена!

— Не скажу.

— Раскалывайся!

Зигги не реагировал. Барни отвернулся, кипя от возмущения, но счастливая мысль заставила его улыбнуться. Зигги тотчас встревожился.

— Что ты задумал?

— Не скажу.

— Раскалывайся! — Они поменялись ролями.

Барни был так горд своей выдумкой, что не удержался:

— Он таскает в кошельке фотографию голой Сиам.

— Мы с тобой считаем это глупостью, но он относится к этому серьезно. Его нельзя этим шантажировать. Это только внесет путаницу.

— Я не о шантаже. Я повел бы себя в его стиле. Не стал с ним встречаться, а отправился к его жене и все ей выложил. Он бы остался у меня голеньким. Может, хоть жена сумеет вправить ему мозги. По крайней мере он поймет, что предстоит схватка.

— Не делай этого.

— Где живет его жена?

— Мы найдем другой способ.

— Ты сам знаешь, что других способов нет.

— Может, сходишь сперва к Твиду?

— Пожалуй.

— Вдруг он предложит выход.

— Вдруг. Назови мне его адрес.

— Маунт-Киско, Нью-Йорк.

— Я немедленно лечу обратно. Ты сам попаси Сиам денек-другой.

— Гляди, ты все испортишь.

— Сперва попробую, а там посмотрим.

— Не трогай его жену. Этим ты не поможешь Сиам.

— Почему я должен играть по правилам, когда он их не соблюдает?

— Соблюдает. Просто правила обеспечивают ему выигрыш. Я тебе все объяснил. Так что успокойся, держи нос по ветру. Ты обеспечишь себе безбедную жизнь. Хотел бы я, чтобы мне так же рано улыбнулась удача.

— И не возражал бы, чтобы из тебя делали дурака?

— Слушай, благородный ты мой, она уже спала с ним. Его она на дух не переносит, а тебя любит. Что ты теряешь? Если бы моя жена любила меня так, как Сиам тебя, я бы позволил ей делать все что угодно. Ведь я знал бы тогда — ты меня слушаешь? — Что она в любом случае останется моей.

— Не ожидал от тебя таких сентиментальных речей!

— Что чувствую, то и говорю.

— Я лечу в Нью-Йорк.

— Смотри, ты суешь голову в петлю.

— Ничего, голова-то моя.

— Эй! — всполошился Мотли. — Она выскочила из такси.

— Она идет к мемориалу Джефферсона, — подсказал им таксист. — Там нет выхода с другой стороны.

— Тормозите! — приказал Мотли.

Пока таксист подруливал к тротуару, Мотли бросил, обращаясь к Барни:

— Вот деньги.

— Обойдусь.

— Они твои.

— С какой это радости?

— Это твой аванс.

— За что?

— Когда Стью узнает, что Сиам ему отказала, он покажет, на что способен. Ты польешь горькими слезами и потом каждую милю гастрольного маршрута и тысячу раз пожалеешь о своем упрямстве.

Барни взял деньги.

— Поспеши к Твиду. Не записывайся на прием, а просто войди в кабинет и возьми его голыми руками.

Мотли сунул таксисту еще одну пятерку и вывалился на тротуар. Ничего не подозревающая Сиам уже входила в ротонду. Мотли настигал ее, перепрыгивая через залитые солнцем мраморные ступеньки.

Внезапно он замедлил бег. Его внимание привлекла спускавшаяся вниз немолодая пара. Достигнув верхней ступеньки, Мотли замер. По его разумению, пара должна была обращать на себя всеобщее внимание, чего, впрочем, не происходило. Мужчине далеко за пятьдесят, он был тучен, его брюки походили на мятый мешок. Женщина была, наоборот, тоща, ее нос пламенел, несмотря на жаркую погоду. Они целовались, причем так самозабвенно, что Зигги испытал зависть. Они не обращали внимания на окружающих. Огромный мужчина мог в любой момент раздавить свою хрупкую, бледную пассию. Однако по тому, как она сжимала его руку, было видно, что она уверена в своем выборе. Если бы они посмотрели на Зигги, он бы кивнул им в знак уважения. Однако они смотрели только друг на друга. Зигги проводил их взглядом, а потом снова пустился вдогонку за Сиам. Влюбленная пара вселила в его душу смятение. Ему показалось, что в его твердых жизненных устоях образовалась дыра и он проваливается прямиком в нее. Куда смотрит полиция? Люди средних лет не должны страстно целоваться в общественных местах. По сравнению с ними любое благополучие, любое преуспевание начинало походить на скисшее молоко.

Он застал Сиам за изучением изречений Джефферсона на стене.

— Сиам. — Он окликнул ее таким тоном, словно ничего не произошло.

Она поспешно перешла в другой угол ротонды, чтобы не сталкиваться с ним. Бдительный Зигги прорвался сквозь толпу туристов и поравнялся с ней.

— Не устраивай сцен, — предупредила она его.

— Ты можешь хотя бы секунду постоять спокойно? Я хочу закончить то, что начал говорить в аэропорту.

— Ты мне ничего не скажешь. — Она подошла ближе. Ему польстило ее доверие. — Можете подавиться вместе с мерзавцем Стью своим шестьюдесятью одним процентом.

Зигги потемнел лицом. Ему было неприятно лишать ее иллюзий.

— Он хочет большего.

— Передай ему, что он — такой крохотный плевок, что его и не разглядеть на тротуаре.

— Обязательно передам. А он просил передать тебе следующее: он ждет тебя в «Редженси».

— Вот идиот!

— Я еще не то ему говорил. Но ему не дают покоя старые счеты с тобой.

— Какие еще счеты?

— Он жаждет сексуальной сатисфакции.

— Он знает, как я его ненавижу. Как он может на это претендовать?

— Он считает, что за тобой остался должок. Она промолчала.

— Теперь, мол, настало время расплачиваться.

— Вот так прямо? — Она щелкнула пальцами. — Не желаете ли любви? — Она улыбнулась, усматривая в этом чистейший абсурд.

— Сиам, ты становишься еще красивее, когда не скрываешь своего ума. Но ум в данном случае тебе не поможет. Если ты не появишься в «Редженси», он отменит твой концерт в Форест-Хиллз.

— А как же пятьдесят процентов? — Она не сомневалась, что деньги должны перевесить.

— Он будет чувствовать себя героем, отказавшись от такого куша.

— И не подумаю! — отрезала она. — С дурацкими фокусами покончено.

— Теперь за тебя фокусничает Барни.

Она как будто не расслышала этих его слов и покачала головой.

— Мне не следовало сбегать из аэропорта. Но я снова почувствовала, что все вокруг рушится. — Она помолчала. — Как Барни мог тебе потворствовать?

— Он хотел, чтобы тебе представился шанс.

Она снова недоверчиво покачала головой.

— Лично у него шансов не осталось. Он только что отказался стать моим партнером.

— Где он?

— Улетел назад в Нью-Йорк.

— Зачем? — встревожилась она.

— Попытаться освободить тебя от безумца Доджа.

— Он не должен был улетать, не предупредив меня. — Теперь она выглядела растерянной. — Нам нельзя разлучаться. — Она спохватилась и рассмеялась. — Следовало записать это в его контракт.

Мотли был растроган.

— Я действительно хочу тебе помочь.

— Для начала возьми за правило говорить мне правду.

— Уже говорю.

— Барни знает про Стюарта?

— Поэтому он и помчался к Твиду.

— У него получится?

— Не думаю.

— И что дальше?

Мотли помялся.

— Есть вещи, которые мне не хотелось бы тебе говорить.

— Потому что не хочешь опять попасться на вранье?

— В общем-то, да. — Зигги заглянул ей в глаза и понял, что она требует, чтобы он держался своего обещания. — Если Барни не удастся добиться от Твида помощи тебе… ему… нам… — Его обуревали противоречивые желания, а главное, ему очень не хотелось говорить Сиам всю правду. — Тогда он обратится к жене Стюарта.

— Ужас! — Сиам прикрыла рот ладонью. — Бедная женщина! Как мне не хочется снова причинять ей боль!

— Я настоятельно советовал ему не ходить к Джулии.

— Он бы не стал так поступать, если бы не я. Я одна во всем виновата.

— Брось! Ты нанесла рану только себе. Додж сам отвечает за свою жену.

— Как я могла допустить подобную глупость? — в смятении произнесла Сиам.

Реакция Мотли была неожиданной.

— По дороге сюда я увидел мужчину одного со мной возраста. Только он, знаешь ли, — он втянул живот, — такой раскормленный гиппопотам. Но видела бы ты, как он счастлив! Просто ягненок, блаженствующий на лужайке. Откуда в нем столько живости? Все благодаря женщине с сопливым носом.

Сиам невольно улыбнулась.

— Ты бы ее видела! Бледная, как смерть, худая, как скелет. Но он любит ее, а она его. Она так его любит, что аж вся сморщилась от любви. Она таскает за собой этого разъевшегося олуха, как шарик на ниточке!

Сиам улыбнулась шире.

— Я потянулся к ним всем сердцем. Меня посетила мысль — ты слушаешь? Сейчас ты узнаешь, с каким психом имеешь дело. Я задал себе вопрос: чем он зарабатывает на жизнь?

Он добился своего: улыбка Сиам стала сочувственной и печальной.

— Чем бы ой ни занимался, я хочу заниматься тем же. Помоги же мне, Сиам: в нем на пятьдесят фунтов больше, чем во мне, а он невесом, точь-в-точь воздушный шарик на ниточке.

— Зигги, — тихо заговорила Сиам. Зигги навострил уши. — Я не могу себе представить, чтобы Барни так поступил. Выходит, он изменился?

— Изменилась его работа.

— Я не хочу снова мучать эту женщину.

— Прошу тебя, не вини себя. — Мотли повлек ее вниз по лестнице, заставляя расступаться праздных людей в яркой одежде. — Ты ни в чем не виновата.

— Я не подумала, что он женат.

— Он тоже не подумал.

— Давай тоже полетим в Нью-Йорк и перехватим Барни.

— Тебе вечером выступать.

— Отмени выступление.

— Я-то могу его отменить, а вот ты не можешь. Однажды ты уже так поступила именно здесь. Теперь тебе придется показаться местной публике.

Она глубоко, прерывисто вздохнула, помолчала и спросила:

— Что Барни может ей рассказать?

— Что в бумажнике ее мужа лежит фотография: ты в голом виде.

— Какая фотография?

— Первая, которую ты послала Доджу, чтобы привлечь его внимание.

Сиам содрогнулась, впервые уяснив, какому безумию ей придется противостоять, и с трудом устояла на ногах. Зигги поддержал ее и помахал свободной рукой, подзывая такси.

Глава 26

Из скрипучего офисного лифта выплыл величественный Твид. Его полнощекая физиономия сразу запылала от уличного жара, хотя он еще находился в вестибюле, под яркими киношными прожекторами. Он давно освоил науку бесчувственного взгляда на людях. Благодаря этому у любого встречного создавалось впечатление, будто этот человек держит его за глотку. Твида сопровождали двое франтоватых помощников. На них были шелковые манишки по последней моде Биверли-Хиллз и шелковые пиджаки римского покроя без карманов по бокам. Брючки доходили только до половины голенищ их ковбойских сапог с испанскими каблуками из Мехико. Производили впечатление также их брючные ремни с мордами длиннорогих быков из магазинчика на Седьмой авеню. Ну, а шляпы, купленные на Мэдисон-авеню, были мягкими, смахивали на тирольские и имели в качестве украшения по фазаньему перышку, заложенному за сверкающую тулью. Помощники Твида щеголяли своими нарядами так, как женщины щеголяют драгоценностями, вследствие чего им был присущ редкий для мужского пола кокетливый вид. Наряды дополнял щегольской загар, какой можно приобрести только под кварцевой лампой.

Помощники проигнорировали Барни, протянувшего Твиду руку, но взяли босса в клещи, как рыбы-лоцманы, уводящие свою акулу в безопасном направлении.

— Здравствуйте, мистер Твид! — крикнул Барни.

Твид был облачен в свежевыглаженный дешевенький костюмчик, напоминавший своим отливом крылышки жука. Вокруг богатырской шеи Твида был по какому-то недоразумению повязан вылинявший аскотский галстук, привлекавший к его обладателю такое же неприязненное внимание, как порезы от бритья. Когда Твид шагал, галстук подрагивал на груди, как подозрительная купюра в руке у букмекера. Шляпа пожелтела от продолжительного пребывания в шкафу. Зато сам Твид за версту излучал самодовольство и производил впечатление волевого человека, что полностью затмевало неблагоприятное впечатление, производимое его одеждой.

Помощники выразили свое презрение к Барни дополнительным сжиманием челюстей, так что было трудно разобрать, в чем причина их сурового вида: в драчливом характере или в длительном запоре.

— Здравствуйте, Барни, — приветствовал его Твид.

Услышав, что босс называет незнакомца по имени, а не Датчем, они мигом отстали с грациозностью скаковых лошадей, проигрывающих заезд.

— У нас нет минуты на разговор? — спросил Барни, подстраиваясь под шаг Твида.

— У меня мало времени. Лучше пойдемте вместе на музыкальное прослушивание. Поговорим потом.

— Это надолго?

— Часа на два. Пойдемте, мне пригодится свежее ухо.

— Не могу. Если вы мне не поможете, я должен буду поторопиться.

— Как поживает Сиам?

— Превосходно! — Ответ был искренним, однако Барни сразу понял, что собеседник обладает слишком чувствительным слухом, чтобы использовать в его присутствии столь сильные выражения. Твид не воспринял это как осмысленный ответ. Барни почувствовал, что тот теряет к нему интерес. Он твердо решил докричаться до Твида. В мире гипербол умолчание действует людям на нервы.

Они влились в бродвейскую толпу. Глядя поверх моря голов, Твид сказал Барни:

— Вы никогда не отделаетесь от Доджа.

Барни взмолился:

— Я думал, что вы могли бы нам помочь.

— Спасибо за комплимент. — Голос Твида звучал польщенно, но глаза говорили, что дело заранее проиграно. Возможно, он решил, что Зигги уже опустил руки. — Разве Зигги вам не помощник?

— Нет.

Твид повел тяжелым подбородком.

— В таком случае, и я бессилен.

— Разве это не в ваших же интересах? — Безразличие Твида прибавило Барни дерзости. — Ведь вы подписали с ней контракт.

— Вы хотите, чтобы я разрешил вашу проблему?

— Да.

— Самое просто для Сиам — сдаться. — Твид смотрел со своей высоты на разочарованного Барни. — Вам не обязательно прислушиваться к этому совету, но я обязан вам его дать. Я — большой патриот, как любой бизнесмен. — Видя озадаченность Барни, он дал практическое определение, из числа тех, какие составители словарей вынашивают столетиями: — Когда патриот смотрит на рынке на картину, изображающую Джорджа Вашингтона, пересекающего реку Делавэр, он жалеет, что не владеет паромной переправой и не может содрать с Вашингтона побольше.

Барни не удержался от улыбки, хотя отношение Твида к проблеме не внушало ни малейшего оптимизма.

— Вы сейчас гастролируете в Вашингтоне. — Твид увлекся и повысил голос. — Когда вернетесь туда, взгляните на индейца, оседлавшего верхушку Капитолия. Он развернут в противоположном направлении.Он поставлен спиной к памятникам и Белому дому.

Барни был ошеломлен. Чтобы прийти в себя, он спросил:

— Это сознательно? Тут заключена ирония?

— Все дело в патриотах-рыночниках. Такие же личности снуют сейчас вокруг Пентагона. Когда проектировались правительственные здания, Вашингтону предназначалось вытянуться именно в ту сторону, куда обращен индеец. Но патриоты скупили всю землю в той стороне, чтобы обобрать правительство. Правительству пришлось сориентировать столицу в противоположном направлении. Так вот, если вам взбредет в голову бросить этот бизнес, — Твид пытался читать у него в душе, — или вообще любое другое дело из каких-то своих соображений, вернее, предрассудков, вспомните тех самых патриотов. Нельзя же отдать страну им на растерзание!

Твид разоружил его, но не разубедил.

— Благодарю.

— Куда вы теперь направитесь?

— Драться.

Твид остановился. Прохожие на тротуаре были вынуждены обтекать его, как фонарный столб.

— Не деритесь с Доджем. У него на руках вся колода.

— Я так не думаю. Человек же он, в конце концов.

— У него на руках вся колода, потому он может себе позволить загубить Сиам. Я хочу, чтобы она выиграла. Зигги хочет того же. Мы все желаем ей выигрыша, потому что она этого заслуживает.

— На условиях Доджа?

— Это не вам решать. Речь идет о ее жизни. Не стойте у нее на пути. У ее ног может оказаться весь мир, и она вправе вкусить славу. Сиам — обладательница большого таланта, который сразу бросается в глаза. Дайте ей покорить вершину, а оттуда она наплюет на Доджа. Однако у нее должна быть возможность совершить это восхождение, иначе неоткуда будет плеваться. Не лишайте ее шанса.

— Как вы можете советовать даже не пытатьсяза себя постоять? — Сказав это, Барни побрел своей дорогой.

Помощникам Твида предстала небывалая картина: их босс затрусил следом за Барни.

— Сначала изучите, как функционирует система, а потом уж принимайте решения.

Твид видел, что Барни как бы отгородился от него щитом и ничего не воспринимает. Молодость вечно прибегает к подобной защите от бесполезных советов стариков. Барни уверенно шагал в сторону автобусной станции у причала на 40-й стрит и пункта проката автомобилей.

— Займите вон ту телефонную будку! — крикнул Твид одному из помощников.

Помощник сошел с тротуара на мостовую, игнорируя движение. Пробежка, остановка, еще одна оголтелая кроличья пробежка — и он вылетел на противоположный тротуар, где ввинтился в одну из трех будок из стекла и алюминия, стоявших рядком. Скормив автомату монету в десять центов, помощник снял трубку и протянул ее Твиду, который, перейдя улицу на зеленый свет, отмахнулся от трубки.

— Звоните Зигги в Вашингтон.

Помощник приступил к исполнению приказания.

Другой помощник получил указание позвонить в зал прослушивания и предупредить, что Твид задерживается.

В распоряжении Твида оставалась еще и третья будка в ряду. Он нетерпеливо сопел, наблюдая, как первый помощник звонит в Вашингтон. Инстинкт выживания вынудил его засунуть руку глубоко в карман брюк и тоже выудить оттуда десятицентовик. Бросив монету в прорезь автомата, он стал ждать.

Первый помощник высунул голову из будки.

— Я дозвонился в Вашингтон. Зигги ищут.

— Идите сюда, — поманил его Твид. — Сторожите этот телефон, он может нам понадобиться.

Твид поменялся с помощником будками. Мимо торопились, не замечая их манипуляций, туристы, посетители магазинов и служащие контор.

— Привет, Зиг, — по-приятельски начал Твид.

— Что-то случилось, Гарланд? — спросил проницательный Зигги.

— Я только что имел беседу с Барни.

Помощник, звонивший в зал прослушивания, делал истерические жесты, изображая выдирание клочьев волос из-под своей тирольской шляпы в порядке имитации своего собеседника в трубке.

Твид уловил его сигналы и сделал резкое движение, изображающее перерезание горла. При этом он продолжал разговор с Зигги. Второй помощник понял босса и принялся на чем свет стоит поносить собеседника.

— Вы сказали Барни, как ему поступить? — спросил у Твида отчаявшийся Зигги.

— Он не пожелал меня слушать. Я не могу его за это винить. Однако у него нет шансов. Я думал, что вы сами все уладите, Зигги. Откройте же ему глаза!

— Он не слепой, но смотрит не туда. Теперь он кинется к Джулии Додж.

Твид принялся отчаянно махать рукой, привлекая внимание того помощника, который просто сторожил телефон. Домахавшись до него, он жестом велел помощнику в средней будке пригнуться и не загораживать видимость. При этом печально говорил Зигги:

— Он не может противостоять Доджу. У него нет шансов на победу. — Твид без слов передал помощнику в третьей будке приказание звонить Джулии Додж. — Если Додж об этом пронюхает, — сказал он Зигги, — то все нам испортит. Он перекроет Сиам дорогу. Почему вы не внушили этого Барни?

Помощник в третьей будке названивал миссис Додж. Из второй будки неслись бессловесные сигналы, свидетельствовавшие о нарастающем скандале в зале прослушивания. Твид рубил ладонью одну воображаемую голову за другой, подсказывая, как следует отвечать.

Зигги медленно проговорил:

— Ему не докажешь пока, что существуют совершенно безнадежные вещи. Ничего, со временем научится.

Из третьей будки просигнализировали, что Джулия Додж на проводе. Твид сказал:

— Зигги, переведите вызов на себя, платить за него будете вы. И не вешайте трубку. Я поговорю из соседней будки с Джулией.

Твид стремительно поменялся будками с помощником.

— Здравствуйте, Джулия. Это Гарланд.

— Вы редко меня балуете, — отозвался безразличный голос. Твид представил себе ее ясные глаза с траурной поволокой.

— Вам известно, сколько в нашем деле безумцев. Так вот, один из них как раз сейчас мчится к вам.

— Мне вызвать полицию?

— Нет-нет, он совершенно безобиден. Просто не впускайте его. И не говорите Стью о его появлении. Я все объясню вам через шесть месяцев. Даю слово.

— Наверное, речь о Сиам Майами? — Теперь ее голос звучал не так скучно.

— О ней. Это ее кавалер.

— Жду не дождусь встречи с ним с тех пор, как впервые о нем услыхала.

Твид утер лоб.

— Он — сущий маньяк. И совершенно дезориентирован.

— Стью сейчас больше всего на свете ненавидит этого мерзавца, которого ей подсунул Зигги. — Она уже радовалась. — Значит, он ко мне и едет?

— Да, он.

— Разумеется, я ничего не скажу Стью.

— Спасибо, Джулия.

— Когда он сюда доберется?

— Минутку. — Твид жестом велел помощнику в первой будке узнать у Зигги, когда Джулии ждать Барни. Помощник поговорил с Зигги и показал пальцами бегущие ножки. — С минуты на минуту.

Твид повесил трубку и вернулся в первую будку.

— Зигги, Джулия так и так его ждала. Пока, мне пора на прослушивание музыкальной комедии.

Он бросил трубку и распахнул пинком соседнюю дверь, на полуслове прерывая вошедшего во вкус препирательств помощника.

Измученные помощники вылезли из будок. Твид криво усмехнулся и приказал первому:

— Срочно сделайте заказ на афиши выступления Сиам Майами. Пускай ими заклеют весь город. Заказ должен быть тройным, чтобы мы могли немедленно заменять промокшие от дождя и испорченные хулиганами афиши. Задействуйте Джоко. О Сиам должен узнать весь город.

— Но она выступит только в конце лета, — посмел возразить помощник, зная, что Твид поступает не по правилам. — Вдруг этот паренек от Зигги к тому времени все испортит?

— Это я и хочу предотвратить, — напористо объяснил Твид. — У меня весь город будет залеплен лицом Сиам. Станем заранее продавать на нее билеты, превратим ее выступление в надежное вложение. Тогда нам не придется опасаться Барни. Мы лишим его решающего голоса. Изготовьте пробные копии афиш, рекламных маек, даже анонсов и отправьте все Сиам.


Барни ехал на север через Вестчестер. Он никак не мог забыть басню Твида насчет американского индейца, отвернувшегося от правительственных зданий. При мысли, что это могло оказаться выдумкой, Барни улыбнулся. Если этот абсурд соответствовал действительности, то почему он не стал частью национальной истории? Закулисные подробности не входят в каноны; в школе не обучают инакомыслию. Инакомыслие в связи с этим приобретает оттенок незаконности. Конформизм произрастает из привычки знакомиться только с одной стороной медали. В пользу Твида и Мотли говорило как раз это — они могли оказаться правы. В любом случае они не позволяли ему расслабляться.

Пейзаж вокруг был монотонен: сплошные дома, окруженные лужайками. Лишь изредка появлялись крохотные рощицы, тут же снова уступая место жилью. Новые дома теснили природу. Потом вдоль дороги потянулись более почтенные строения в окружении деревьев.

Появился указатель «Маунт-Киско». Барни увидел поместье с собственной площадкой для гольфа. Проезда, ведущего к дому Доджа, не было видно. Машина Барни нырнула под раскидистые деревья и подкатила к длинному строению, частью кирпичному, частью бревенчатому. Одна его стена была покрыта стеклом, отражавшим ясное дневное небо. Этот одноэтажный дом, усыпанный сосновыми иголками, выглядел безмятежно, как музейный экспонат. Тишину нарушали только крикливые сойки. Барни затормозил, вышел из машины и нажал кнопку позолоченного звонка. Металлический голос спросил: «Кто там?» Затем последовал длинный сигнал, каким радиостанции оповещают о конце вещания.

Он огляделся, обнаружил над звонком микрофон и назвал себя.

Дверь открылась с таинственной неторопливостью. То ли за дверью кто-то стоял, то ли все здесь управлялось электроникой. Барни увидел на полу серебристо-жемчужный ковер и почувствовал благостное дуновение кондиционера. Он сделал шаг внутрь залитого мягким светом помещения и услышал трубный звук, издаваемый невидимыми динамиками.

К дальнейшему он оказался совершенно неподготовлен — дверь затворила худощавая стройная женщина. На ней была лишь легкая шаль, туго затянутая на тонкой талии. Ей была присуща какая-то хрустальная, гипнотизирующая красота. Он сердечно пожал ей руку, уже зная, что совершил непоправимую ошибку, приехав сюда. Ему было достаточно одного взгляда на хозяйку дома, чтобы захотеть бежать без оглядки.

Она обладала природной красотой, поэтому не прибегала к косметике. Она была внимательна к гостю, но в то же время казалась отрешенной. Ее можно принять за манекенщицу — женщину, выступающую эдаким придатком к своему наряду, несмотря на заметную внешность. Под шалью ничего не было надето. Однако то была ничего не значащая нагота, словно она привыкла демонстрировать свое тело врачам, а не мужчинам. Высокие скулы, слегка впалые щеки, глубоко посаженные глаза глядели прямо на собеседника. В этих глазах как будто застыло детское безмятежное сияние, оставшееся с прошлых времен и не имеющее ничего общего с нею теперешней. Такие глаза можно выставлять в музее. Если бы не блеск этих глаз, Барни назвал бы ее красоту стеклянной и удовлетворился бы сим определением. Однако стоило ей взглянуть на него, и она превращалась в куда более привлекательную, даже достойную любви стройную женщину, возраст которой было совершенно невозможно определить.

Она ввела его в застеленную ковром гостиную. Одна стена ее была прозрачной. Поставленная наклонно, она создавала впечатление, что лужайка является продолжением помещения. Женщина расхаживала по дому босиком, но он заметил это, только когда вошел следом за ней в гостиную. Она шагала так осторожно, что его обдавало холодом. Кто она — страстная женщина, воспитавшая в себе манерность, или кокетка, привыкшая к манерности с пеленок? Он пытался найти ответ на свой вопрос. Тем временем она выключила музыку и предложила ему присесть рядом за низкий столик с мраморной столешницей.

— Чаю? — Она улыбнулась, и ее впалые щеки зарделись.

— Конечно.

Он увидел, что ей по душе быстрые, но учтивые ответы. Она заглянула ему в глаза с явным намерением произвести благоприятное впечатление.

— Сахар?

— Будьте так любезны.

Она потянулась над столиком за сахарницей, прицелившись в нее серебряными щипчиками. Шаль слегка распахнулась, и его взгляду предстали ее белые заостренные груди. Она бросила ему в чашку один кусочек сахару.

— Еще?

— Пожалуй.

Ее сосок лежал в шелке, как драгоценность в шкатулке.

Она бросила ему в чай второй кусок сахару.

— Сливки?

— Нет.

— Ни капельки?

— Мне нравится цвет чая.

— Никогда не слышала столь доходчивого объяснения, — польстила она ему. — Не желаете ли еще чего-нибудь?

— Нет.

— Прямо так, безо всего?

— Да.

— Может быть, капельку польской водки?

— Нет.

Она снова потянулась к сахарнице и бросила себе в чай два кусочка сахару.

— Даже чуть-чуть не хотите? — Она больше не осмеливалась смотреть ему в глаза, из чего, по его мнению, следовало, что между ними начала возникать близость. И сосредоточила все внимание на чайнике, которым орудовала. — Все-таки пригубите водки.

— Уговорили.

Столь добродушной сдачей позиций он полностью погубил себя в ее глазах. Она отвернулась от него с безразличным видом. По тому, как поднялась, чтобы подать ему водку, которую сама же уговаривала его попробовать, было видно, что она считает его согласие утратой плацдарма противника. Ему следовало упорно отказываться, а не уступать ее настояниям. Подойдя к столику с графином, она уже не стала наклоняться, как только что, когда разливала чай. Вместо этого взяла со стола его чашку, добавила в нее водки и отдала ему. В ее жестах сквозила теперь мертвящая корректность. Он не пытался исправить оплошность, и она показывала ему, что он для нее более не существует.

Барни укрепился в первоначальном впечатлении, что приехал сюда напрасно. Она с самого начала сознательно испытывала его, провоцируя на непочтительный поступок. Отхлебывая чай с водочным привкусом, он посматривал на ее профиль и все больше приходил к выводу, что ей хочется, чтобы мужчина сознательновступил с нею в схватку или сразу разгадал ее, не польстившись на притворную вежливость и не раскрыв карт. Таким способом она проверяла зрелость мужчины. Теперь он прекрасно понимал, что никакие его уговоры не побудят эту женщину к действиям. Он уже посмеивался над собой. Вместо потрясения он всего лишь ее развлечет. Его рассказ разве что развеет ее скуку. Она будет приветствовать любое известие, которое заставит засиять ее брак свежими красками.

— Вы всегда являетесь к женщинам с неожиданным визитом, а потом сидите, точно набрав в рот воды? — разочарованно спросила она.

— Надеюсь, вас не огорчит, что я передумал и решил помалкивать, — сказал он, приподнимая чашку в знак добропорядочности своих намерений.

— Передумывать — мужская прерогатива, — тотчас нашлась она. Видимо, резкие ответы вошли у нее в привычку. — Я восхищена Сиам, — добавила она.

Он едва не выронил чашку от удивления, она же невинно отхлебнула чай.

— Почему? — Ему хотелось из вежливости продлить разговор, а потом откланяться.

— Она делает то, что хотелось бы сделать любой женщине. По-моему, ее ждет удача.

Эти слова понравились Барни.

— Я расскажу ей о вашем оптимизме.

Она выпрямила спину и прижала локти к бокам.

— Позвольте, язадам вам вопрос.

— Валяйте.

— У меня такое впечатление, что Сиам вызывает восхищение у любого, кто оказывается рядом с ней. Вы осведомлены о том, что Сиам спала с моим мужем, зная, что он женат на мне?

— Я догадался.

— Вас это не смущает?

— Я бы изменил существующее положение, если бы мог, но сейчас ничего не поделать.

Она посмотрела на него с интересом.

— Вы так в ней уверены!

— Я бы назвал Сиам необыкновенной женщиной.

Она ждала продолжения и, не дождавшись, молвила:

— Это все?

— Пока все. — Он снисходительно улыбнулся.

— Не хотите продолжать, чтобы не ранить моих чувств?

— Возможно. — Он кивнул, ценя ее проницательность.

Она откинулась, положила ногу на ногу, отвела глаза. «Странная женщина», — подумал он, но ее следующий вопрос поставил его в тупик:

— Вы считаете, что Сиам на сей разне поддастся никакому давлению?

Барни посмотрел на нее. Женщина выдержала его взгляд. Барни видел, что она все понимает. Он действительно только потерял время, приехав сюда. Сейчас она услышит ответ, который вполне ее успокоит:

— Сиам выдержит любое давление.

Она просияла.

— Если она чего-то не захочет, — она выговаривала слова намеренно четко, — то от нее этого не добиться?

— Совершенно верно, — ответил он, ставя на блюдце пустую чашку и помышляя только о том, чтобы побыстрее проститься.

Прежде чем он успел извиниться и сказать, что ему пора, раздался телефонный звонок. Она сняла с белоснежного аппарата трубку.

— Вашингтон? А-а, Зигги! — Она усмехнулась. — Вы меня испугали своим официальным тоном.

— А вы меня — своим оживлением, — встревоженно откликнулся Зигги. — К вам не заглядывал Барни?

— Мы как раз сейчас вместе пьем чай.

— Звучит очень безобидно. Мне это симпатично.

— Это потому, что мы еще толком не познакомились.

— В платонических отношениях тоже есть своя прелесть, — напомнил Зигги.

— Мы понимаем друг друга. — Она оглянулась на Барни. — Отлично понимаем. Но, боюсь, мы не поладим.

Барни улыбнулся, уважая ее за искренность.

— Он у нас такой, — угрюмо ответил Мотли. — Будьте так добры, передайте ему трубочку. У меня для него важное сообщение.

— Вы не станете на него орать?

— Я сам решу, когда мне его уволить. Пока что он мне полезен.

— Барни! — Она помахала ему трубкой. — Это вас. Гордитесь: вам звонят повсюду, где бы вы ни появились.

Он ответил, обращаясь одновременно и к ней, и к Зигги:

— Я не питаю иллюзий. Когда я перестану приносить прибыль, дверца мышеловки распахнется, и я снова окажусь на улице.

Она сочувственно дотронулась до его руки. Ему понравилась ее реакция.

— Хэлло.

— Фокусник! — мрачно проговорил Зигги. — Надеюсь, это твоя последняя попытка.

— Все вполне безобидно.

— Не испытывай судьбу. Лучше слушай: поезжай в мою контору и забери там сверток для Сиам. Побыстрее сматывайся из этого дома.

— Я как раз собирался, но тут позвонил ты. — Он положил трубку. — Мне пора.

— Мужчины всегда напускают на себя важность. — Она встала вместе с ним. — Когда женщина говорит: «Мне пора», это значит, что просто настало время припудрить нос.

Он улыбнулся ее шутке, но тут же вспомнил, что она обязана своим счастливым настроением его ответам. Беспричинно желая нанести ему оскорбление — разве что с целью лучше врезаться ему в память, — она проводила его только до порога гостиной, где сказала:

— Вы сами найдете дорогу.

— Спасибо за чай.

Он оставлял ее в лучшем расположении духа, чем до своего прихода. Невероятно вежливая и утонченная черствость, с которой он только что столкнулся, навела его на мысль: Сиам оставался единственный выход — бежать из этого бизнеса без оглядки.

Глава 27

Понурая Сиам сидела на пластмассовой скамеечке в углу людной вашингтонской конторы по прокату автомобилей. Вчерашнее успешное выступление не подняло ей настроения. Голова клонилась на руки, сложенные на голых коленях. В конторе толпились бизнесмены в летних костюмах, ожидающие ключей от машин. Они бесстыдно рассматривали ее, и Сиам тошнило от мысли, что, подняв голову, она увидит их выпученные глаза, полные эротической летаргии.

Сиам не находила себе места; напрасно она пришла сюда, чтобы дождаться Барни. Не натворил ли он непоправимых бед, пытаясь расчистить для нее путь? Она знала от Зигги, что вроде все обошлось: Барни так ничего и не рассказал. Но Сиам терзал страх, что Барни посмотрит на нее теперь другими глазами. Ей очень хотелось избавиться от внимания окруживших ее мужчин. Дверь то и дело распахивалась, выпуская одних и впуская других. Она чувствовала себя брошенной.

Перед ней стоял мужчина, от которого исходил смутно знакомый запах. Прежде чем она успела опомниться, мужчина поцеловал ее в шею. Она подпрыгнула, как распрямившаяся пружина. В следующее мгновение ее лицо расплылось в улыбке. Однако уныние покинуло ее не до конца, о чем свидетельствовал потухший взгляд. Барни нашел свою подопечную какой-то увядшей. Она прижала его к стойке. Желая исправить первое впечатление, наградила пылким поцелуем. Они вышли из конторы, держась за руки, описали круг по Дюпон-Серкл и побрели по Коннектикут-авеню в южном направлении.

— Ночью я не сомкнула глаз, — призналась она. — В кровати некуда было деваться.

Он обнял ее за плечи; просунув ладонь ей под мышку, привлек к себе и поцеловал. Она прижала его ладонь плечом, чтобы он не убирал ее. Гуляя по широкой авеню, они любовались современными кинотеатрами, книжными магазинами, магазинами грампластинок, поражаясь окружавшей роскошью. От витрины аудиоаппаратуры было невозможно оторвать взгляд. От такого изобилия становилось не по себе.

— А в каком смысле тебе не хватало меня? — осведомилась она.

— В смысле тепла.

Она осталась довольна ответом.

— Вчера, без тебя, я перестала узнавать окружающий мир.

Он крепче прижал ее к себе.

— Как прошло вчерашнее выступление?

— Двадцать минут вызовов на «бис».

— Потрясающе! А у меня для тебя сверток. Зигги велел захватить его из конторы.

Они по очереди попытались разорвать тесемку, но не добились успеха. Ему пришлось перепилить ее о край бордюрного камня. Сиам развернула обертку.

— Гляди, это я!

Это была афиша Сиам Майами — фотография в полный рост на белом фоне. Развевающиеся волосы закрывали лоб и одну щеку, она слегка подогнула колени, погруженная в пение.

— Глаз не оторвешь! — одобрил Барни. Фотография щедро демонстрировала ее стройные ноги; туловище было слегка повернуто, руки воздеты.

Вверху большими черными буквами было выведено ее имя. На уровне пояса через всю афишу шла надпись: «Секс… успех… очарование». Больше на афише ничего не было, не считая небольшого белого поля снизу, где впоследствии должны были появиться дата выступления, цена билетов и название стадиона. Афиша передавала сам дух ее исполнения; Барни и Сиам застыли в восхищении.

— Если по какой-то причине нам придется снова разлучиться, — сказала она, беря его за руку, — то давай условимся, чтобы разлука длилась не больше одной ночи. — Зашагав дальше, она задумчиво вскинула голову. — Если мы окажемся поблизости от Нью-Йорка, встречаемся в семь вечера в кондитерской возле моста Джорджа Вашингтона, где ты угощал меня яичным кремом.

Они поцеловались, скрепляя договоренность.

— Что тут еще?

В свертке оказалось много плотно сложенной бумаги.

— Это полотно анонса. Давай вернемся в твой номер и развернем его.

— Давай, — согласилась она.

— Что-то ты не очень радуешься.

— Что ты делал в Нью-Йорке? — тихо спросила она.

— Миссис Додж восхищается тобой.

— Зачем ты туда ездил? — Теперь она не отрывала глаза от тротуара.

— Чтобы помешать ее психованному супругу преградить тебе дорогу.

— Привлекать к этому ее несправедливо.

— Неважно. Что бы я ей ни наплел, с нее все как с гуся вода.

— Я рада, что ты ей так ничего и не сказал.

— Она и без меня все знает.

Сиам боялась на него смотреть.

— Что бы я ей ни сказал, она все равно знает не меньше меня.

Не поднимая глаз, Сиам покачала головой, отказываясь слушать дальше.

— Если эти люди не жалеют друг друга, то их ничем не остановишь, они и на нас поднимут руку.

Она знала, что за этим последует, и закрыла ему рот ладонью, чтобы не дать говорить.

— Молчи. Даже не думай об этом. Пожалуйста!

Она повисла на нем. Они молча прошли несколько кварталов. Вблизи отеля «Мейфлауэр» она оповестила его:

— У меня замерзли ноги.

Дальше они брели молча.

— Не думай, что со мной трудно иметь дело, раз у меня среди лета мерзнут ноги.

— Зайдем в кафетерий.

— У меня ноги замерзли. — Она пыталась его вразумить. — Я не голодна.

Он больше молчал на этой прогулке, потому что ума не мог приложить, как донести до Сиам все те изощренные безумства, которым им придется противостоять. Его молчание встревожило ее.

— Почему ты со мной борешься? — еле слышно спросила она.

Он знал, что вывел ее из себя, нисколько не убедив.

— Обещаю, что не стану больше об этом заговаривать, пока у меня не появятся конкретные предложения.

— Не хочу, чтобы ты об этом думал. — Ей требовались клятвы.

— Даю слово.

Он подвел ее к кафетерию в колониальном стиле.

— Почему ты меня не слушаешь? — Она уже сердилась.

Он взял поднос и сказал человеку по ту сторону прилавка:

— Шесть картофелин, пожалуйста.

— Шесть штук на ужин не полагается.

— Я прошу не ужин, а шесть картофелин.

— Одна порция — это одна картофелина.

— Тогда дайте мне шесть порций.

Повар выудил из чана шесть картофелин в мундире.

— В пакетике навынос, пожалуйста.

— Попросите у кассирши. Следующий! — рявкнул повар на плетущуюся за Барни Сиам.

— Ничего, — ответила она и сказала Барни: — Я не ем картошку. От нее толстеют. — Она злилась из-за того, что он ее полностью игнорирует.

— Кофе?

— Нет! — отрезала она.

— Два слабых кофе, — распорядился он.

У кассирши попросил самый большой пакет. Она сбегала в кухню и вернулась с мешком из-под сахара. Барни поманил Сиам к столику в углу. Она села с упрямым выражением на лице. Он подал ей кофе. Она не пожелала к нему притронуться. Он опустился на одно колено, схватил ее одной рукой за лодыжку, а другой снял с ее ноги туфлю.

— Что ты делаешь? — удрученно спросила она.

Он, преодолевая сопротивление, сунул ее логу в мешок.

— Ух! — Она разинула рот и прекратила сопротивление, почувствовав живительное тепло. Сбросила вторую туфлю и сунула в мешок другую ногу. — Восхитительно! Никогда больше не стану есть картофель.

Он встал с колен и сел с ней рядом. Она обвила руками его шею и поцеловала так крепко, что ее глаза сначала удовлетворенно затуманились, а потом закрылись. Открыв глаза и оторвавшись от его губ, чтобы отдышаться, она обнаружила за их столиком пожилую женщину с мясистым носом, помаргивающую глазами-бусинками. Она пялилась на них поверх двух огромных пакетов с покупками, которые с трудом умещались у нее на коленях.

— Я сидела одна вон там, в углу, и вдруг увидела вас, целующихся так, словно для вас никогда не наступит завтрашний день. Вот я к вам и подсела. Я уйду, если вы меня прогоните.

Сиам дотронулась до ее плеча, разрешая остаться.

— На стариков все равно никто не обращает внимания. Молодые смотрят сквозь нас, словно мы — пустое место.

— Принести вам кофе? — предложил Барни.

— Нет, благодарю. Занимайтесь, чем занимались. — Она втянула нижнюю губу, готовясь к продолжению дармового представления.

— А как насчет молока и пирожного?

— Не беспокойтесь. Знаете, что больше всего подходит беззубой карге?

— Пончик, — сказал Барни.

— Откуда вы знаете?

Барни встал, чтобы идти к стойке.

— Нет. — Она нахмурилась. — Я не стану есть теперешние пончики, хоть озолоти меня. Я не возражаю, чтобы пекари больше зарабатывали. Они этого заслуживают. Мука в легких, работа без конца — разве это годится для женатого мужчины? Сейчас они зарабатывают все больше, а гордятся своим ремеслом все меньше. Мой муж был пекарем. Я вышла за него, когда мне было сорок лет. Я только тогда почувствовала аппетит к любви. Вы знали, что возраст после тридцати пяти — самое время для уродливой бабы?

— Нет, — откликнулся Барни, пряча восхищенную улыбку.

— Я, конечно, не похожа на богиню секса. — Она откинула волосы с красного лица. — Но внешность обманчива. В сорок лет я была сексуальнее, чем в двадцать. Что вы на это скажете?

— По-моему, это радостное известие, — честно ответила Сиам.

Старуха радостно зафыркала.

— Да будет вам известно… — Она наклонилась над столом, даже похорошев от оживления. — Женщина никогда не должна позволять себе думать, что она уродина. Полюбуйтесь, как это повлияло на меня, — мужественно предложила она. — У меня ушло тридцать пять лет на то, чтобы взглянуть на себя так, как на меня должнысмотреть другие. Измены, разочарования, унижения, несдержанные обещания — все это муть. Женщине нельзя смотреться в кривое зеркало.

— Как вас зовут? — спросила Сиам, тронутая почти до слез ее последними словами. — Меня — Сиам Майами.

— Все называют меня Сейди. — Для убедительности она дотронулась до своего поношенного свитера. — Я обратила на вас внимание, как только вы вошли. Когда он сунул вашу ногу в мешок, мне показалось, что ко мне вернулись мои сорок лет.

Улыбка Сиам подзадорила Сейди.

— Женщина, какой бы она ни была, должна загребать жизнь обеими руками. Косоглазие, цыплячьи или ножки от рояля, плоская грудь, задница с кулачок, коровье вымя, кривая шея, косолапость, хромота, прыщи, заячья губа, нос, как хобот, торчащие зубы, лысина, усы — все мура. Жизнь надо хватать за задницу. Чудес не бывает. Мужчины предпочитают совершенных женщин. — Она фыркнула. — Что ж, любители совершенства получают по заслугам, так им и надо. Но, поверьте, когда женщина не теряет в жизни оптимизма, ей приходит на помощь сама природа. Как хотите, но после тридцати пяти лет прозябания в уродстве я обнаружила, что могу вызывать желание. Я выходила замуж с таким настроением, — она для убедительности приложила руку к сердцу, — что ни одна юная невеста не сравнилась бы со мной по пленительности. Я увидела, что вполне способна удовлетворить мужчину на десять лет моложе меня.

— Как поживает ваш муж? — спросил Барни.

— Он умер.

— О, простите…

— Не извиняйтесь. Я подарила ему лучшие годы в его жизни. Это вы меня извините, что я вам помешала.

— Мы так и так собирались уходить, — ответил Барни, чтобы не обижать ее, и поднялся.

Сиам вынула из-под стола сумку и взяла под мышку свою афишу.

— Я вас не напугала, юная леди?

— Что вы! — ответила Сиам. — Теперь буду с нетерпением ждать, когда мне стукнет сорок.

— Молодец! — одобрила старуха. Дождавшись их ухода, она взялась за кофе, к которому они не притронулись.


На улице Сиам раскинула руки и замахала ими, словно собралась взлететь.

— Что можно посмотреть в Вашингтоне?

— Купол Капитолия.

Они зашагали в сторону Пенсильвания-авеню.

— Только купол? — спохватилась она.

— Твид сказал мне, что венчающий его индеец повернут спиной к правительству — Он усмехнулся, представляя себе эту непочтительность.

— Он над тобой подшутил, — уверенно заявила она.

— Я тоже так думаю.

Она наслаждалась его простодушием.

— Там вообще торчит не индеец, а богиня свободы. Я прочла это на почтовой открытке, которую послала матери.

— Здорово я купился! — сказал Барни.

— Наверное, Твид каким-то образом заставил тебя поверить в эту брехню.

— Он сказал, что спекулянты скупили землю с той стороны, где полагалось вырасти Вашингтону. Чтобы не быть ограбленным, правительство расположило столицу с противоположной стороны.

— Не хочу этого видеть. — Сиам покачала головой и уставилась на тротуар. — Давай вернемся в отель.

— Что случилось? — Он ласково взял ее за руку, но она вырвалась.

— Мне не нравятся такие разговоры. Мой отец был бизнесменом. Но ему и в голову не приходило надувать правительство.

— Кто говорит о твоем отце?

— Ты.

— Я знаю о твоем отце только то, что слышал от тебя.

— Я — полная противоположность своему отцу.

— Сиам, что происходит?

— Возможно, мой отец был прав. Он умел жить. Поэтому он и добился успеха. Вместо того чтобы всю жизнь бороться и критиковать, он умел мудро уступать. А в итоге достиг вершин, — со значением закончила она.

— Мне не следовало рассказывать тебе, о чем я подумал после посещения миссис Додж.

— Не со всем можно и нужно сражаться, — не унималась она. — Ты должен принять это безумие как часть реальности и смириться с ним. И думать не смей о том, чтобы все бросить.

— Нельзя прожить жизнь, как раввин или какой-нибудь идиот, не задающий вопросов. Это не что-нибудь, а человеческая жизнь! С людьми повсюду происходят страшные вещи, и это потому, что они не ставят под сомнение истины, впитанные с молоком матери, всякие там общепризнанные правила. Когда Твид, зависящий от богатых спонсоров, говорит, что бизнесмены могут оказаться полной противоположностью патриотам, как бы они ни твердили обратное, то у меня все-таки возникает желание увидеть монумент их деяниям. Я ничего не имею против твоего отца. Он избрал свой путь и преуспел на нем. Но я не хочу идти по его стопам.

Она побежала от него, плача на бегу. Сообразив, что он не собирается ее догонять, она обернулась и крикнула:

— Куда ты?

— Пойду взгляну, правду ли сказал Твид.

— Я подожду здесь, — ответила она, замерев на тротуаре, перед роскошной витриной универмага Гарфинкеля.

На углу Пенсильвания-авеню рекламировал открытки с видами Вашингтона гид в белой фуражке. Барни спросил его:

— В какую сторону смотрит статуя на куполе Капитолия?

Гид почесал голову под фуражкой.

— Чего не знаю, того не знаю.

Как ни быстро шагал Барни, ему казалось, что он еле плетется. Он миновал здание архива, на стене которого красовался прекрасный девиз: «Прошлое есть пролог». Пенсильвания-авеню упиралась в Капитолий, но Барни не мог разглядеть на таком расстоянии, чем увенчан его сияющий белый купол. По небу плыли темные тучи, они все больше заволакивали голубое летнее небо. Статуя на шпиле купола была все еще освещена солнцем, но Барни никак не мог ее разглядеть. Он перешел на бег, обгоняя зевак и чиновников и не спуская глаз с купола. Солнце скрыла грозовая туча. Барни прибавил ходу.

У Национальной галереи искусств народу было меньше. Купол виден отсюда как на ладони. Барни пустился бежать по газону, раскинувшемуся перед восточным крылом Капитолия. Над деревьями маячила неясная фигура. Барни перешел на шаг. Фигура казалась укрытой плащом. Когда солнце снова проглянуло между облаками, Барни загородил глаза ладонью. Фигурка действительно походила на индейца, повернутого спиной. Спиной? Он подошел ближе. Сиам оказалась права: это была богиня свободы. Однако смотрела богиня в другую сторону. Она была повернута спиной к правительственным зданиям. Прав оказался Твид.

Торопясь обратно к Сиам, Барни чувствовал себя беспомощным и оплеванным. Он уже жалел, что докопался до истины, став узником собственной принципиальности. Закапал слабый дождик. Люди стали подниматься с травы и рассаживаться по машинам. Дождик превратился в ливень. Рядом с Барни притормозило такси, но он жестом отправил его дальше. Ему предстояло преодолеть немалое расстояние. Ливень загнал людей в магазины и в подъезды домов. Барни побежал, но не потому, что испугался дождя или хотел побыстрее добраться до Сиам, которая, как он считал, уже отправилась в отель. Он бежал, потому что после унизительного урока Твида просто не мог тащиться, точно кляча. Он обогнул угол, откуда уже сбежал гид, и перебежал через пустую улицу.

Вдалеке маячила прямо под дождем женщина в одном летнем платьице. Из-за потопа ее платье и бумажный пакет стали почти прозрачными. В пакете угадывались здоровенные картофелины. Сиам стояла на том же месте, где он ее оставил. Он метнулся к ней, пренебрегая лужами. Заметив его, она бросилась навстречу. Барни поцеловал ее в мокрые губы и ощутил под ладонью ее озябшую от дождя спину. Из промокшего пакета вывалилась картофелина, за ней еще одна.

— Моя картошка! — горестно воскликнула Сиам.

— Я куплю тебе еще.

Она побежала вдогонку за клубнями, но тут из размякшего пакета вывалились остальные и укатились в сточный желоб.

— Я достану те, что в стоке, — сказал он. Сиам устремилась за двумя картофелинами, откатившимися к витрине универмага.

Завладев беглыми клубнями, она до самого отеля не выпускала их из рук. Их остановил дежурный. Они решили, что он не хочет позволить им устроить лужу в вестибюле, однако дежурный всего лишь сообщил, что из Нью-Йорка пришло распоряжение переселить их в номера подешевле.

— Началось, — небрежно бросил Барни. — Ничего, мы им покажем, что двое могут стоить не больше, чем один. Дайте нам один хороший номер, такой же стоимости, как эти два, — сказал он дежурному.

— Вот из этого открывается прекрасный вид. — Дежурный вручил им ключи. — Мистер Мотли оставил для вас конверт.

Они вернулись в номер Сиам. Она закрыла дверь на щеколду и стянула мокрую одежду.

— Моя афиша! — Свернутая в трубочку афиша намокла по краям. Сиам заглянула в верхний ящик комода, нашла мозольные пластыри и прикрепила ими афишу к зеркалу. Потом, взывая о помощи, стала раскладывать куски бумаги, из которых состоял огромный плакат анонса. Барни был погружен в чтение письма Мотли, поэтому она продолжила свое занятие самостоятельно. — Вот какой у меня плакат! — восхищенно воскликнула она.

Наконец он пришел ей на выручку. Плакат-анонс оказался размером во всю стену. Он представлял собой увеличенную копию афиши.

В дверь постучали.

— Ваш багаж, мэм.

— Зайдите через несколько минут! — крикнула она. — Кстати, не могли бы вы отдать в чистку мокрые вещи?

— Разумеется, мэм.

Сиам отошла от стены, и на нее обрушились горы бумаги. Она доверила свою мокрую одежду Барни, который, с трудом миновав гигантский плакат, отдал ее коридорному.

— Ты где? — крикнула она ему из-за плаката. — Правда, чудесно? Надо будет все скрепить. Зигги говорил тебе, как удачно я выступила вчера?

— Они изменили программу, — сообщил Барни.

— Наверное, мы все лето проведем на Бермудах?

— Нет, концерт на Бермудах отменен. Вместо этого в программу включен Норфолк.

Она взяла у него письмо.

— Вот мерзавцы! — Сиам прошлась на прямых ногах по комнате и рухнула на кровать. — Вместо Майами нас ждет какой-то подвал в Чарлстоне, Южная Каролина, вместо Нового Орлеана — Джэксон, Миссисипи, вместо Лас-Вегаса — Падьюка, Кентукки, вместо Сан-Франциско — Эванстон, Индиана.

— Придется повоевать.

— В каком смысле? — испугалась она. — Ты только усугубишь положение.

Он направился к телефону, но Сиам схватила аппарат и утащила к себе в постель. Он попытался завладеть им, но она прижала его лицо к своему телу, и Барни упал на кровать с ней рядом.

— Если они нарушили твой контракт, то это значит, что ты свободна, — сказал он ей.

Сиам отдала ему телефон и сняла лифчик. Он перестал крутить диск.

— Продолжай, — потребовала она, прижавшись к нему.

Барни стал набирать номер с черепашьей скоростью, а потом положил трубку.

— Неправильный номер, — объяснил он.

Она улыбнулась, довольная своим успехом.

— Не хочу, чтобы ты воевал.

Он опять набрал номер.

— Зигги Мотли, — раздался в трубке властный каркающий голос.

— Говорит Барни, — сказал он упрямым тоном, вызвав у нее улыбку. — Я не возражаю против того, чтобы нас помещали в дешевые номера, но изменять программу незаконно.

— Это не я, — решительно возразил Мотли. — Это пакости Стью. А я вообще умываю руки. Отныне связывайся напрямую с конторой Доджа.

— Ты больше не занимаешься Сиам?

— Я не собираюсь больше участвовать в идиотизме Доджа.

— Разве он поступил по закону?

— Додж имеет право менять программу. Вот если бы это сделали вы, то нарушили бы закон.

— Какой справедливый закон!

— Когда ты обзаведешься деньгами, то у тебя появится больше возможностей добиваться справедливости, — заверил его Мотли. — Без денег у тебя есть одно право — переходить дорогу на зеленый свет.

Глава 28

Стояла жара. Чистое утреннее небо уже источало зной. Малейшее дуновение горячего ветерка заставляло задыхаться. Участок неба, на котором предстояло появиться солнцу, угрожающе пламенел, суля еще большее пекло. Они катили на юг, в самое пекло, вдоль юго-восточного побережья.

Огромное солнце, медленно выкатившееся из-за горизонта, испугало Сиам своей близостью. Она наблюдала рассвет по дороге в Норфолк из грязного окна старого, разболтанного автобуса. Пассажирами автобуса были моряки и бедные семьи белой и черной расы. Солнечный диск имел темно-оранжевую окраску и грозил расплавить все, что не было расплавлено накануне. Голова Сиам прыгала на плече Барни. На одном особенно злодейском ухабе на окраине Ричмонда она так сильно стукнулась о его плечо лбом, что он проснулся. Увидев это, она поспешно положила его руку на свое голое колено, обеспечив бессловесный контакт.

Это несколько ослабило удручающее впечатление от картины за окном. На тротуарах не было ни души, улицы по-прежнему оставались погруженными в дремоту. Все окна в жилищах были распахнуты настежь. На углу млела в жарких оранжевых лучах очередь из негритянок, спасавшихся от солнца с помощью огромных черных зонтов. Женщины дожидались автобуса, чтобы ехать на работу. Солнце уже оторвалось от линии горизонта, но еще оставалось оранжевым благодаря утренней дымке. Скоро ему предстояло приобрести убийственную желтизну.

В Ричмонде состав пассажиров несколько поменялся: семейств стало меньше, моряков больше. Они читали газеты и комиксы и распространяли запах конфет.

Улицы Норфолка были запружены моряками. Некоторые прогуливались в обществе девушек. На пилотках кавалеров, красующихся на волосах девушек, были нацарапаны названия школ. Отель располагался в центре города, вокруг теснились лавки с побрякушками и сувенирами: пепельницами, коктейльными бокалами, светящимися в темноте платками с профилями американских президентов с одной стороны и боевыми кораблями — с другой. Такси, в котором Сиам и Барни добирались до своего людного, но обветшалого отеля, еле ползло в людской каше, состоявшей из моряков.

Коридорный привел их в номер на втором этаже, рядом с винтовой лестницей, ведущей в холл. Под потолком номера зияла дыра, в которой красовались водопроводные трубы.

— А другого номера у вас нет? — спросил Барни.

— Отель полон, — ответил коридорный, поглядывая на дыру. — Рабочие появятся только в девять. Мы устанавливаем кондиционеры.

Барни и измотанная автобусом Сиам спустились вниз.

— Мне бы хотелось номер без дыры в стене, — мирно попросил дежурного Барни.

— По этой цене все занято, — был ответ.

— Я доплачу, если в номере будет целая стена.

Дежурный оценил степень их усталости и сделал вид, что проверяет ячейки свободных номеров.

— Есть номер-люкс. — Он назвал цену, вдвое превышавшую стоимость заказанного для них номера.

— Пошли отсюда, — сказал Барни Сиам.

— Нет, давай согласимся, — сказала она.

— Это грабеж! Они специально посылают клиентов в номер с дырой, чтобы вытянуть потом лишние деньги.

— Наплюй на них и согласись ради меня.

В люксе гудел кондиционер, зато на полу лежал вытертый красный ковер с узором в виде бесчисленных треугольничков, видимо, украшавший прежде фойе кинотеатра.

— Сначала я подремлю, а потом мы найдем славное местечко и перекусим, — решила Сиам.

— А я объеду редакции газет, телестанции и диск-жокеев.

Она повалилась на кровать прямо в одежде.

— Господи, и как долго нам здесь торчать?

— Три дня: пятницу, субботу, воскресенье.

Она покосилась на задраенное окно.

— Вот, значит, чем нам заменили Бермуды? Ладно, мне надо уснуть, иначе у меня в ушах так и не смолкнет автобусный рев.

Когда он закрывал за собой дверь, она уже мерно дышала засыпая.

Спустя несколько часов, выйдя из редакции газеты, он увидел Сиам, дожидающуюся его в такси.

— Как ты узнала, где я?

— Я обзвонила весь город. Эта газета оказалась единственным местом, где ты еще не побывал. Голод превратил меня в сыщицу.

— Отвезите нас в самое лучшее, самое шикарное место, где можно поесть, — попросил Барни таксиста.

— Что в этом городе смогло так тебя оживить? — спросила она.

— Не знаю, что этот псих сможет предпринять против нас, если гастроли будут проходить успешно. Он у нас завертится, как черт на сковородке, если мы добьемся положительных откликов. Я говорил с самым известным в городе ди-джеем, который слышал о тебе самые восторженные похвалы. Сегодня вечером он вставит тебя в программу, а завтра вечером возьмет у тебя интервью.

Она удовлетворенно вздохнула.

— Слава распространяется быстро. Издатель этой газеты готов услужить. Он обещал послать на твое сегодняшнее выступление опытного репортера. Если ты будешь блистать, с тобой будут вынуждены обходиться с почтением.

Сиам заразилась его настроением.

— Обожаю быть оптимисткой! Если побеждать, то только так, делом!

Они поели в заведении под навесом в нескольких милях от города, в окружении флотских офицеров и их жен.

— Какое удовольствие — есть среди людей, которые гораздо чище самой кухни! — воскликнула Сиам.

Она умолкла и на протяжении нескольких минут не открывала рта.

— О чем ты задумалась? — спросил Барни.

— Да вот удивляюсь, что у меня есть что-то общее со всеми этими людьми.

— Только когда ты поешь, дорогая.


Клуб, в котором предстояло выступать Сиам, представлял собой, по существу, переоборудованный слегка бар. В витрине стояли морские сигнальные флажки с надписями «Коктейль» на древках. Весь бар был погружен в темноту, освещена только стена слева от входной двери. На этой стене красовался подсвеченный шелковый американский флаг с золотыми кистями. По обеим сторонам от флага висели бесчисленные фотографии матросов, снятых поодиночке и группами. Все они улыбались, но были взяты в черные траурные рамки. Сиам и Барни печально прочли названия рубрик, под которыми размещались фотографии: Пёрл-Харбор, Батаан, Гуадалканал, Омаха-Бич, Анцио. Темнота только подчеркивала скорбность этой доски почета. Выпивать, сидя к ней лицом, было бы немыслимо, поэтому клиенты сидели спиной к фотографиям, лицом к не освещенной пока еще сцене.

Помещение было устроено так, чтобы здесь вольготно чувствовали себя моряки и их подружки. Углы тонули в темноте, некоторые столики отделялись от зала ширмами. Над головами висела сеть с пробковыми поплавками. Над стойкой красовалась намалеванная огромная грудастая русалка. Даже бесплатные соленые крендельки к пиву имели здесь форму якорей. Вечер только начался, но бар уже до отказа был забит моряками. Некоторые сидели в компании женщин, которых накачивали выпивкой. Женщины, те, что помоложе, боялись напиваться. Кое-кто из моряков, наоборот, успел набраться, и теперь они еле удерживались на стульях.

Владелец заведения напоминал очертаниями фигуры пивной бочонок, на который натянули синий пиджак. На его мизинце посверкивало синим огнем кольцо, и он нервно разминал пальцы в предвкушении, когда настанет пора вышвыривать отсюда особо надравшихся.

— Музыканты сидят на кухне. Можете дать им ноты, — сказал владелец Барни. Внешность Сиам, по всей видимости, произвела на него сильное впечатление. — Вы сыты? Ступайте подкрепитесь за мой счет.

— Мы ели, спасибо, — ответил Барни. — Где кухня?

Владелец приподнял черную штору у стойки.

— Здесь проскочите быстрее. — Барни поспешил было в указанном направлении, но владелец схватил его на ходу за локоть. — Мне позвонили из Нью-Йорка всего сутки назад. Прежнюю мою страшилу они отправили в отель на Бермудах. Я спросил парня в офисе Доджа, кого они пришлют мне взамен. Самую лучшую певицу, ответили мне. Я говорю: вы там учитывайте мой уровень, зачем мне самая лучшая? Он ничего не ответил, а только заявил, что мне повезло и чтобы я не вякал. Вот и проясните, сделайте милость: вы, часом, не преступники? Не на крючке у нью-йоркской полиции? Мне надо это знать. У меня законный бизнес. Моя клиентура — морячки, я не хочу быть замешанным в скандалах.

— Мы не беглые, — с улыбкой ответил ему Барни.

— Вас не разыскивает полиция?

— Нет.

— Верю вам на слово, — подозрительно проговорил владелец и еще раз приподнял для Барни штору.

Барни заторопился по отдающему сыростью проходу к кухне, навстречу запаху раскаленного жира.

Владелец повернулся к Сиам.

— Желаете выпить?

— Нет, спасибо.

— Мне бы хотелось, чтобы вы чувствовали себя здесь, как дома. Я поставил в вашей гримерной кровать.

— Мы остановились в отеле.

— Это напротив? Никудышное место. Вы из тех, кого даже не надо спрашивать, умеют ли они петь. А то знаете, какие бывают штучки? Корчат из себя невесть что, а завывают так, что уши вянут. А на вас достаточно разок взглянуть, чтобы понять: вот это — настоящая певица! — Он указал на свой нос, намекая на безошибочный нюх. — Я сразу смекнул: это тебе не шаляй-валяй, такая крышу снесет с твоей лавочки! Взял и догадался, что вы — ходячий динамит, хотя с виду леди, да и только. — Он снова показал на свой нос, а потом как бы невзначай добавил: — Тебе не сказали в Нью-Йорке, что я люблю, чтобы мои певицы после выступления подсаживались к гостям у стойки?

— Я пою, — отрубила Сиам.

— Да это не для меня вовсе. — Он прижал растопыренные пальцы к груди. — Это для них, для служивых. Им нужна компания. Будут рады тебя угостить.

— Я не пью.

— Да ладно! — Он по-дружески дотронулся до ее руки. Сиам убрала руку. — Пить не обязательно. Пускай пьют они, морячки. Ты просто закажешь виски со льдом, а получишь чаек. Против чая со льдом ты, надеюсь, не возражаешь?

— Я возражаю против навязывания выпивки клиентам.

— Э, нет. — Он укоризненно поджал губы. — Я не предлагаю тебе делать это бесплатно. Ты будешь получать по пятьдесят центов за каждую рюмку, которую тебе поставит морячок. Тут даже певичка с ларингитом не останется внакладе. Пойми, эти морячки сами напрашиваются, чтобы их облапошили. Им больше не на что расходовать жалованье. Попивая чаек со льдом, ты огребешь больше, чем за свое пение.

Барни вернулся и уселся позади владельца бара. Поза Сиам была расслабленной, владелец о чем-то ее упрашивал, так что Барни и в голову не могло прийти, что назревает скандал.

— Я здесь не для того, чтобы обирать моряков, — сказала Сиам.

Когда владелец занес правую руку, чтобы ударить Сиам, Барни растерялся. Он не подозревал, что дело примет такой дурной оборот. Только что он отдыхал, теперь же ему пришлось молниеносно принимать решение. Он обрушил кулак на владельца и заехал ему чуть пониже уха. Удар пришелся по шее, кожа оказалась жесткой, как покрышка грузовика, кулак Барни отскочил, точно мячик. Владелец даже не обернулся, чтобы расправиться с обидчиком. Его ярость была направлена на Сиам. Только когда она отпрянула, Барни увидел, что его удар не пропал даром — владелец бара рухнул на пол.

Из темного угла выскочил вышибала с поросячьей физиономией, бросив свою женщину одну. Матросы повскакали с мест с намерением всыпать Барни, но владелец бара, успевший встать на четвереньки, преградил им путь своей тушей. Барни схватил со стойки рюмку и швырнул ее в вышибалу. Тот, видимо, потерял ориентацию, выскочив из потемок на свет, и не сумел увернуться. Рюмка разбилась о его низкий лоб. Из пореза хлынула кровь. Вышибала взревел от боли, и клуб тут же превратился в сумасшедший дом.

Барни схватил Сиам за руку и шмыгнул вместе с ней за штору, не страшась кухонной вони. Музыканты доедали в кухне свой ужин. Барни на бегу схватил оставленные у них ноты. Узкий проход позади заведения был загроможден мусорными баками и мешками с отбросами. Барни и Сиам выскочили из прохода на улицу. От двери бара их отделяло не более двадцати футов. Барни устремился к отелю.

— Нельзя! — Сиам потянула его назад. — Я сказала ему, где мы остановились.

Барни махнул рукой, подзывая такси, но в этот момент вышибала выскочил из бара и заметил беглецов.

— Сматывайся! — бросил Барни цепляющейся за его руку Сиам.

— Такси! — крикнула Сиам.

Барни не смог вырвать у нее руку. Громила с залитым кровью лицом уже настигал их. Рядом затормозило такси.

— Полезай! — приказал Барни.

Но было поздно. Сиам висла на его руке, не понимая, что вдвоем им не спастись.

— Да сматывайся ты! — Барни подтолкнул ее в сторону распахнутой дверцы. Вышибала целил в его незащищенную голову, но промахнулся — Барни спасла борьба с Сиам. Вышибала вкладывал в удар такую силу, что, встретив пустоту, потерял равновесие. Барни лягнул его в пах и прыгнул в машину следом за Сиам. Таксист дал газу, не спрашивая, куда ехать.

Сиам отодвинулась как можно дальше от Барни.

— В аэропорт, — сказал Барни таксисту.

— А как же моя одежда? — сердито спросила Сиам.

— Ничего, пришлют.

— Небось пройдет несколько дней.

— В Чарлстоне мы купим тебе новую.

— Зачем ты его ударил?

— Вот почему ты сердишься? — Барни улыбнулся. — Потому что иначе схлопотала бы ты. — Он не ожидал, что его героизм и удачливость, призванные еще больше сблизить их, приведут к прямо противоположным последствиям.

— Я же говорила, что умею за себя постоять. В прошлые гастроли я отшивала таких гадов пачками.

— Что он от тебя хотел?

— Чтобы я подбивала моряков на выпивку. — Она принялась взволнованно вертеть пальцами, что не было ей свойственно. — В прошлые гастроли тоже не было отбоя от придурков. Повсюду бродят орды одиноких мужиков. И откуда они все берутся? Что вообще происходит в этих милых тихих городках?

Они приближались к небольшому, судя по всему, частному аэродрому. Таксист подвез их к самому ангару. Барни выскочил из машины и быстро выяснил, что самолетов в Чарлстон не будет всю ночь. Таксист повез их на норфолкский автовокзал. Они влетели в переполненный зал ожидания и встали в очередь вместе с плачущими детьми и измученными жарой родителями, ожидающими автобуса, следующего на юг. Когда подошел автобус, из громкоговорителя прозвучало, что к посадке допускаются только пассажиры с билетами. Барни помчался за билетами. Забитый автобус отъехал от остановки как раз в тот Момент, когда он отошел от окошечка с билетами в руках.

Они вышли, сели в такси и поехали на железнодорожный вокзал. Сидя в ожидании поезда, Сиам сказала:

— Я хочу есть.

— Нам нельзя выходить.

Перед вокзалом стояла полицейская машина. В присутствии стражей порядка они чувствовали себя в безопасности.

Сиам отправилась к автомату. Бросив монетку и нажав на рычаг, она получила пакетик картофельных чипсов. К скамье вернулась с пустым пакетиком. Барни отдал ей всю свою мелочь, и она купила еще один пакетик. Теперь уничтожала чипсы не так стремительно. Она ела их не по одному, а, высыпав почти все содержимое пакетика в ладонь, подносила ко рту и запрокидывала голову. Насыщение сопровождалось громким хрустом, зато это было хоть какое-то занятие.

Ко времени прибытия поезда у ее ног выросла гора пустых целлофановых пакетиков. Встав, она схватилась за живот.

— Теперь меня тошнит, — пролепетала Сиам, и он повел ее к ближайшей урне. Она сунула голову в урну, но тут же выпрямилась. — Скажи им, чтобы подождали.

— Мы сейчас! — крикнул Барни проводнику.

Сиам схватилась за края урны, ее голова задергалась, все тело затряслось от рвоты. Она подняла бледное лицо, готовая расплакаться. Он дал ей платок, они влетели в вагон и заняли места.

Их пробудил от сна крик проводника:

— Северный Чарлстон!

Барни открыл глаза и сказал:

— Мы едем в Чарлстон.

— В Чарлстоне не останавливаемся.

Они остались одни на платформе, без всякого багажа. Достаточно было оглянуться, чтобы понять, что они очутились в совсем другой части страны, и порадоваться разнообразию. Вокруг расстилался типичный малоухоженный пригород с домиками, наставленными вкривь и вкось, к тому же выкрашенными в банальные пастельные тона, зато в воздухе витал соленый запах океана, а дорога была обсажена пальмами. Южное небо выглядело гостеприимно. Вверху проглядывала еле заметная луна, солнце затмевало звезды. Явление всех светил сразу навевало мирное настроение. Сиам глубоко вздохнула, чтобы напитаться этой благодати.

— Давай разместимся в отеле. Потом я куплю себе платья.

Они подозвали такси. Барни назвал адрес отеля и услышал, что это вовсе не отель.

— А что же?

— Меблированные комнаты.

— Вот и отлично! — Сиам ничто не могло сбить с толку. — Зато пообщаемся с людьми.

Они вышли у некрашеной, обветшалой от непогоды двухэтажной хибары, ушедшей одним боком глубоко в сырую землю. К деревянному крыльцу вели скрипучие ступеньки. Количество фамилий, криво начертанных вокруг двух ржавых ящиков для газет, лишенных крышек, подействовало удручающе. Все фамилии, независимо от способа их нанесения на доски, с трудом читались, так как неоднократно подвергались воздействию осадков. Барни позвонил в звонок. Дверь открыл приземистый лысый субъект в шлепанцах. От него так несло квашеной капустой, что Барни и Сиам попятились.

Войдя, Сиам поперхнулась от витавших в помещении ароматов.

— Я не ждал вас до вторника, — сказал субъект, глядя на парочку с не меньшей подозрительностью, чем они на него.

Сиам расчихалась, субъект предложил ей платок, она отказалась. Ее мутило от мысли, что вонь вызвана не приготовлением пищи, а сыростью, пропитавшей весь дом.

Они поднялись по шаткой лестнице на второй этаж, куда выходили пять комнат, стоявшие сейчас с распахнутыми дверями. Все они предназначались для спанья. Спальни были набиты пожитками людей, давно утративших всякое смущение. В одной на кровати лежала и рыдала в голос молодая беременная женщина. Хозяин сделал предостерегающий жест, означавший «не подходите близко».

— Если с ней заговорить, она вообще зайдется. Пускай лучше проплачется.

— Давно она так рыдает? — спросила Сиам.

— Недели две, — ответил хозяин, произведя мысленный подсчет. Показав им две предназначенные для них комнаты, он стал спускаться. — Если вам что-нибудь нужно в городе, то поторопитесь завершить свои дела в первой половине дня, пока солнце не стало палить вовсю.

Сиам и Барни отправились пешком в центр города. Их удивляло, что с развалюхами, принадлежащими белым, здесь соседствовали такие же развалюхи, принадлежащие неграм. Белая и черная беднота обитала в этом городке, в отличие от севера, бок о бок. Под ноги неожиданно метнулась курица. Теплый климат придавал здешней бедности совсем иной вид, нежели на севере. Самыми опрятными постройками в округе оказались побеленные негритянские церквушки. Повсюду, независимо от того, кто обитал в конкретном месте — белые или черные, витал запах газа, утекающего из прохудившихся крышек на баллонах, а за изгородями и запертыми дверями надрывались собаки.

Впереди распахнулась массивная деревянная дверь. Из нее вывалился чернокожий задира со свежим шрамом через всю щеку. Левый глаз у него не открывался, видимо, от побоев, отчего он нагонял еще больше страху. Он с такой силой хватил дверью, что зашатался весь его ветхий домишко. На мир взирал здоровым глазом так, словно его сердце походило на раскаленный утюг, на который все взапуски плевали, чтобы насладиться шипением. Из-за захлопнутой им двери послышался скулеж избалованной собаки. По тому, как требовательно скулил невидимый пес, было понятно, что хозяин не жалел для него ласк. Взгляд, которым одноглазый окинул Сиам и Барни, говорил, как он смущен предательством четвероногого друга, доведшего до сведения посторонних, что он вовсе не так уж суров. Он сдержанно, но дружелюбно улыбнулся.

В тени ив стоял полуразвалившийся особняк с побуревшими мраморными колоннами. Через его прохудившуюся крышу внутрь заглядывало небо. Ступеньки, когда-то ведшие к галерее, исчезли. Стены особняка и серый семейный мавзолей в запущенном дворе были исчирканы мелом. Среди руин резвились чернокожие ребятишки. На ту стену особняка, которая выглядела по сравнению с остальными более надежной, была прилеплена аляповатая афиша, оповещавшая о гастролях цирка.

В витрине универмага на Кинг-стрит чернокожий диск-жокей вертелся на пластмассовом стуле и прищелкивал пальцами в ритме музыки, которую он проигрывал, побуждая черных покупателей не бояться посещать магазины белых. Витрину облепила чернокожая ребятня. По соседству располагался древний кинотеатр с отдельным входом для белых, черным же предлагалось размещаться на балконе, хотя с тех и других взимал плату белый кассир. Здесь существовали сами по себе библиотека для белых и библиотека для черных, причем вторая походила скорее на пожарище. На очередной афише Сиам прочла, что хор белых потомков плантаторов выступает с негритянскими песнями, унаследованными от предков-рабовладельцев. Сам замысел подобного концерта выглядел настолько гротескно, что Сиам поморщилась. Видимо, этот концерт являл собой одно из крупнейших событий городской культурной жизни.

Узкие тротуары были запружены любителями субботних закупок, большей частью тут встречались белые семейства, а также учащиеся близлежащего военного училища, тоже соответственно белой расы. Перед самым крупным универсальным магазином ревели в три ручья белые детишки-провинциалы, боявшиеся ждущих их внутри эскалаторов.

Дальше к югу, за Брод-стрит, небрежность в архитектуре постепенно сменилась строениями более солидными, просторными. Над рекой протянулась целая цепочка выкрашенных в пастельные тона новеньких домов. Здесь присутствовало очарование Старого света. Местные полицейские со скучающим видом охраняли подступы к этим респектабельным жилищам. Барни заглянул в карту, которую прихватил с собой. В ней с гордостью сообщалось, что католикам и евреям не разрешено проживать ниже Брод-стрит. Услыхав об этом, Сиам озадаченно смолкла.

На обратном пути они уже изнывали от жары. Сбоку простирался старый невольничий рынок, на котором в былые времена продавали негров.

— Мы с тобой сегодня такие безразличные, — нарушила молчание Сиам, — что мне кажется банальным мое открытие: в этом городке создается впечатление, будто Америки вообще не существует. Есть только абстрактная идея, носящая это название. Между тем в городке все дышит Америкой. Мы поступаем правильно, Барни. Только боюсь, на стороне Твида, Зигги и Доджа стоит сама реальность. — Она посмотрела на него, ожидая ответа.

— С этим я готов согласиться, — уступил он.

К вечеру, когда они вернулись в свои меблированные комнаты, запах затхлости успел выветриться. Теперь дом источал ароматы дневного зноя. Сверху раздавалось гудение электровентиляторов, заглушаемое хлопаньем дверей. Сиам вошла в комнату и запыхтела от жары. И прямо на ходу она начала раздеваться, направляясь к кровати.

— Пойду проверю, не прохладнее ли у меня. — Барни вышел и почти сразу возвратился. — Чуть прохладнее.

Обнаженная Сиам растянулась на кровати.

— Я не могу пошевелиться, — заявила она, протягивая к нему руки. — Из-за этой жары чувствую себя совершенно необузданной, — призналась она, удивляясь сама себе.

Кровать отчаянно заскрипела. Они разжали объятия и стащили матрац на пол. Здесь было капельку прохладнее, даже ощущалось подобие ветерка. Пот стекал с Барни на Сиам. Он капал у него со лба, с подбородка и струился по телу Сиам, глаза которой были плотно зажмурены, а разинутый рот перекошен от острого наслаждения. От нее исходил такой сильный жар, что, нагнувшись, чтобы ее поцеловать, он ощутил этот жар, еще не коснувшись ее губ. С ней бывало так и раньше, волна теплоты усиливала их близость и растягивала ее до бесконечности, на что оба не собирались роптать.

Глубокой ночью Сиам вскрикнула. Барни рывком оторвал голову от подушки и увидел, что она закрывает лицо руками.

— Оно пробежало по моей руке, — хрипло пробормотала она, тяжело дыша. Была так напугана, что с трудом дышала. — И по плечам. Я почувствовала уколы клешней… — Она прижалась к нему, лепеча: — Прочь отсюда! Найди отель.

— Сиам…

— Прямо сейчас! — Она боялась пошевелиться.

— Дорогая…

Сиам замотала головой, давая понять, что не желает ничего слушать.

— Тебе что-то приснилось?

— Нет. — Она в отчаянии прижалась лбом к его плечу.

В комнату заглядывала луна, но в углах все равно ничего невозможно было разглядеть. Он попытался встать, но она не пустила его.

— Позволь, я взгляну, что тут водится.

Она встала вместе с ним. Он стряхнул с себя смятые мокрые простыни. На полу ничего не было, кроме грязного и тоже изрядно промокшего матраца. Барни двинулся к распахнутому окну, сопровождаемый Сиам. В свете луны он увидел на внешней стороне стены ящериц, которые сновали взад-вперед по водосточной трубе между крышей и бочкой. Он загородил Сиам дорогу.

— Здесь полно ящериц.

Она отскочила от него и с силой захлопнула окно.

— Так мы совсем задохнемся…

— Это лучше, чем когда по тебе пробегают эти юркие… Ой!

— Давай перейдем в мою комнату.

— В этом доме я просто-напросто не стану спать с открытым окном.

Он положил матрац обратно на кровать, она прыгнула сверху.

— Накрой меня покрывалом, — потребовала Сиам.

— Ты изжаришься!

Она сама натянула на себя покрывало и подоткнула его под подбородок.

— Не уходи к себе.

Он лег рядом с ней, но не стал залезать под покрывало.

— Надо обязательно выбраться отсюда, — прошептала она.

— Это невозможно, — серьезно ответил он.

— Не спорь со мной. Я тебя прошу!

— Я бы с радостью.

— За чем же дело стало?

— Не могу. Деньги кончились.

— Зачем же ты позволил мне столько всего накупить?

— Не хотел тебя нервировать.

— Позвони Зигги, пускай он переведет нам еще.

— Он и дал мне аванс, который мы истратили. А дал потому, что не надеялся, что мы запросим еще.

— Как насчет моего заработка?

— Тебе платят раз в полгода.

— Я возьму со счета.

— Нельзя. Ты и так перебрала. У них скопилось слишком много твоих неоплаченных счетов.

— Не станут же они нас душить! Немедленно звоню Зигги. — Она завернулась в покрывало и побежала вниз, к телефону в холле. Барни слышал, как она называет домашний номер Зигги.

Сиам ждала. Телефонистка спросила:

— Мистер Мотли, оплатите ли вы разговор с Чарлстоном, Южная Каролина?

— Кто звонит? — осведомился густой со сна голос.

При звуке этого голоса Сиам напряглась и как можно более убедительно произнесла:

— Сиам… — Закончить она не успела.

— Я не принимаю звонка.

— Зиииииигги! — крикнула она. В ответ Мотли бросил трубку.

Глава 29

— Они звонили! — крикнул Зигги в трубку.

— Что? — Додж зевнул и покосился на св