КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 424373 томов
Объем библиотеки - 578 Гб.
Всего авторов - 202121
Пользователей - 96213

Впечатления

Александр2020 про Татарин: Тайный смысл весны (Героическая фантастика)

Прочитал книгу, и могу сказать - отлично!!! Прекрасный, незатянутый сюжет, легкочитаемый слог. Книга больше ориентирована на женскую аудиторию. Я бы даже сказал - на подростковую. Мистика, невинная подростковая первая любовь. Все в этой книге. Дочь, которая и дала мне прочесть, - в восторге. Поискала продолжение, но не нашла. Будем ждать.
P.S. Прочитал предыдущий отзыв на "Тайный смысл венсы". Что могу сказать. Автор данного отзыва брызжет ядом. Иначе не сказать. Книга замечательная. Успехов автору. И не обращать внимание на таких рецензентов))))

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Федотовская: Ведьма для дракона. Академия Четырех Лун (Фэнтези)

к драконам там обращаются "рион", к остальным "лейт". я прочитал три главы, и так и не понял, что заставляет ни разу не видевшую ни одного лейта, а сразу увидевшую только драконов ггню всё время повторять ихнему королю: "лейт"? тупость афтора, или врождённое тупоумие ггни?
вот я ни разу не дракон, не король, испепелить плевком дур не могу, просто читаю, а прибить кретинку захотелось до невозможности.
в начале четвёртой главы я, наконец, увидел, что дура прикидывается, и чуть не застонал: опять про хамку!
дуры-героини и такие же, по состоянию ума, афторши! имея в иномирье молоко, муку, яйца и вилку (веничек), и испекая торты, пирожные, булочки - не додуматься до пошлых блинов??? вы, кретинки, своими блинами-оладьями, тупые кухонные криворучки, ЗАДРАЛИ!!! но.
имея, битком набитый хамлом-девками реал, вы серьёзно думаете, ЧТО в ИНОМИРЬЕ СВОИХ ХАМОК НЕ ХВАТАЕТ?!! да этого г-на - как у дурака фантиков! ВЕЗДЕ ЕСТЬ!
я мотанул на конец, ну, конечно, дурак-король-дракон влюбился и на этом хамле женился. и, кстати, опус очередной её склокой с мужем и заканчивается. в добрый путь, дурак! жизнь тебе мёдом не покажется.
хорошо, что заблокировано.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Федотовская: Академия магии Трёх Королевств (Любовная фантастика)

вот её сунули в допросную к цепям на стене, а она расспрашивает тюремщика о погоде. я так понимаю, дальше по тексту рояли не в кустах будут сидеть, а все на поляну вылезут. нечитаемо и хорошо, что заблокировано.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
time123 про Абрамов: Почувствуй силу, Люк (СИ) (Космическая фантастика)

Ебаное говно нестоящеее потерянного времени, от автора "РИЧИ".

Не ебу в душе что такой Абрамов, но noslnosl такого говна не писал.

Паходу "негритянская" мода дошла и дусюда.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Shcola про Мушкетик: Белая тень. Жестокое милосердие (Советская классическая проза)

Сама книга не плоха, но как же можно испортить впечатление переводом. Изида Зиновьевна Новосельцева - эта не к ночи будет помянута, "переводчица", после идиша и иврита, которой с большим трудом даётся великий и могучий русский язык. Читать лучше в оригинале.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Петровичева: Дорога по облакам (Любовная фантастика)

да нет, в целом мадам петровичева и её муж (брат?) пишут нормально. то есть есть сюжет, есть интриги, нет тупых затянутостей: произошло событие, и расхлёбывание его не тянется нескончаемо до конца второй, третьей, десятой книги. что так раздражает, например, у звёздной, с её "адепткой" и её девственностью.
но уж очень надоело в пятьсот пятьдесят пятый раз читать о дыбах, на которых опять висят герои. в каждом опусе - про дыбу, щипцы, какие-то растяжки. повторяться-то всё время зачем? устаёшь.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Serg55 про Назимов: Маг-сыскарь. Призвание (Детективная фантастика)

содержание аннотации соответствует

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Кошечка в сапожках (сборник) (fb2)

- Кошечка в сапожках (сборник) (пер. Л. В. Кузнецова, ...) (а.с. Мастера остросюжетного романа) 2.37 Мб, 587с. (скачать fb2) - Эд Макбейн

Настройки текста:



Эд Макбейн

Кошечка в сапожках

Посвящается Джорджу Гринфилду

Глава 1

Ей что-то послышалось. Резко оторвав взгляд от монтажного стола, она прислушалась. Но за окнами студии лишь шелестели пальмы на ноябрьском ветру да монотонно вскрикивала ночная птица.

И больше ничего. Она продолжала прислушиваться. Студия была буквально напичкана дорогостоящей фотографической и звукозаписывающей аппаратурой, поэтому следовало опасаться взломщиков. Чтобы вывезти тяжелую технику вроде проектора «Белл энд Хаузлл», совмещенного с магнитофоном, потребовался бы грузовик, но объективы и малогабаритные камеры типа «Никон» или «Хассельблад» и даже проектор «Пэйджент» можно было запихнуть в багажник легковушки, отвезти в Тампу или Сент-Пит и без проблем там загнать.

Она опять прислушалась.

И снова только ветер и шелест пальмовых ветвей.

Зашуршала по асфальту машина. В это время на дороге почти нет движения. Здесь сельскохозяйственный район, точнее — его таким считали раньше. Студия располагалась примерно в трехстах ярдах от шоссе, называемого Рэнчер-роуд. С обеих сторон шоссе находились земельные участки, на которые уже свозилась строительная техника.

Всего десять вечера, а можно подумать, что уже два часа ночи. И почти мертвая тишина.

Она вытряхнула на голубую поверхность монтажного стола сигарету из пачки «Бенсон энд Хеджес». Аппарат «Стеенбек» стоил не меньше двадцати тысяч, но ни один взломщик не смог бы унести его в рюкзаке. Достав зажигалку одного цвета с сигаретной пачкой, закурила. Сделала несколько затяжек и резким движением погасила сигарету. Пора за работу.

За прошедший месяц ей пришлось отснять более девятнадцати тысяч футов пленки. Однако, чтобы смонтировать полуторачасовой фильм, примерно пять шестых отснятого материала было забраковано. Проявленная пленка ежедневно поступала из нью-йоркской лаборатории в восьмисотфутовых бобинах и сразу попадала на монтажный стол. Две такие бобины она принесла в студию сегодня вечером и одну из них уже успела несколько раз пропустить через аппарат, делая пометки, отмечая нужные кадры и фрагменты звукозаписи. Сейчас в аппарате находилась вторая бобина вместе с магнитными записями А и В. Проверив еще раз свои пометки, чтобы убедиться, что фильм и звукозапись идут синхронно, она включила аппарат на просмотр со скоростью двадцать четыре кадра в секунду. Над столом зажегся один из экранов, по обе стороны которого из динамиков послышалось звуковое сопровождение.

Когда промелькнул последний кадр, было уже почти половина одиннадцатого.

Закурив еще одну сигарету, она включила аппарат на обратную перемотку и с улыбкой удовлетворения на губах немного расслабилась, довольная увиденным на экране. Но одновременно она понимала, что до первого числа нужно сделать еще очень многое.

Ей придется взять с собой в Мексику негативы, сценарий и синхронизированную звукозапись, найти там лабораторию и закончить работу. Работы впереди воз и маленькая тележка. При условии, что все пойдет нормально. Если Джейк приедет и привезет то, что ей необходимо. Если Генри не спохватится…

Ладно, не стоит себя заводить. И нечего впадать в панику.

Погасив сигарету, она вынула бобины из аппарата, предварительно убедившись в том, что пленка тщательно намотана. Затем уложила бобины обратно в металлическую коробку, одну на другую, и плотно закрыла крышкой. Всунув четыре магнитофонные кассеты в пластиковые мешки, она сложила их вместе с пленками в алюминиевый контейнер. После чего отнесла контейнер к запасному выходу и, поставив его у двери, вернулась, чтобы погасить все лампы, за исключением той, что горела у выхода.

Подняв контейнер, она немного замешкалась у последнего выключателя. Но все-таки решила вернуться к монтажному столу, чтобы убедиться, что погасила сигарету.

Она снова подошла к двери, оглядела еще раз студию, держа руку на пульте включения охранной сигнализации.

На мгновение поставила контейнер, чтобы найти в сумочке ключи. Снова подняв контейнер, набрала трехзначный код на пульте сигнализации, открыла дверь, выключила свет и вышла.

Было без двадцати одиннадцать.

В тусклом свете зарешеченной лампочки над запасным выходом ее фигура отбрасывала длинную тень на белом гравии автостоянки.

Заперев дверь, она отыскала в сумочке ключи от машины и направилась к ней, но в этот момент заметила на земле вторую тень.

Она обернулась, точнее — начала оборачиваться, когда в спину ей вонзился нож, как раз между лопаток. Она почувствовала резкую боль и вскрикнула. Чья-то рука грубо схватила ее за плечи и повернула навстречу второму удару ножом. Выронив контейнер, она еще раз вскрикнула. Ей продолжали наносить удары. Она уже кричала не переставая, захлебываясь собственной кровью, кричала до тех пор, пока могла. Ее желтая блузка, лицо, шея и руки были залиты кровью. И когда она упала на гравий, он тоже обагрился кровью.

Ее глаза неподвижно уставились в звездное небо Флориды. Ветви пальм все так же шелестели. Кровь, вытекая из ее безжизненного тела, подбиралась к алюминиевому контейнеру с пленками и магнитными записями.


В тот же вечер в половине двенадцатого в баре под названием «Баранья голова», в шестидесяти милях севернее того места, где Пруденс Энн Маркхэм залила своей кровью белый гравий автостоянки, две девушки в костюмах для занятий аэробикой играли в дарт[1] и пили пиво.

Одна из девушек — блондинка, вторая — рыжеволосая. На блондинке были черные колготки, желтое трико и желтые гетры. На рыжей — голубые колготки, зеленое трико и зеленые гетры. Все тщательно подобрано по цвету. Вместо спортивной обуви — туфли на шпильках. Из черного кожзаменителя — на блондинке, из голубого — на рыжеволосой. Благодаря костюмам в облипочку, гетрам и высоким каблукам они походили на танцовщиц из варьете Боба Фосса. Или на проституток.

Девушки только что вышли из зала для занятий аэробикой, хотя едва ли они занимались в этих туфлях. Продолжая говорить о том, что в зале чересчур тесно и поэтому к зеркалу невозможно подойти, они не переставали метать дротики, иногда попадая в цель. Всякий раз, когда один из дротиков пролетал мимо мишени, они начинали дико хохотать, вертя своими вызывающими обтянутыми попками. Игра доставляла им явное удовольствие, как бывает у новичков.

Тик и Моуз решили, что этот спектакль был разыгран специально для них.

Они познакомились с девушками полчаса назад, когда те, взмыленные, как скаковые лошади, ворвались в бар. В тот момент Тик и Моуз дали промашку: они сказали девушкам правду, что работают в кино. А девицы решили, что это обычный треп. Хотя им было по двадцать с небольшим, в жизни они успели кое-что повидать. Если к вам в Тампе, в баре, похожем на английский паб — кругом красное дерево, медь и окна в свинцовых переплетах, — подкатываются двое типов и начинают заливать, что они из мира кино, можно не сомневаться: вешают лапшу на уши. Значит, первая ошибка Тика и Моуза — правда о роде своих занятий. Лучше бы представились строительными подрядчиками. Вторая их ошибка заключалась в том, что они назвали девушкам свои настоящие имена, которые те сочли вымышленными.

Джордж Тикнор сказал:

— Меня зовут Тик.

Блондинка спросила не без ехидства:

— А вашего друга — Так?

— Моуз, — ответил Моуз. Его полное имя было Моузли Джонс-младший.

Отец его тоже работал в кино в Атланте, где и родился Моуз, но он вел дела отдельно от отца.

— А как девушки называют себя? — спросил Тик.

— Мы называем себя женщинами, — ответила блондинка, наклонившись, чтобы поднять дротик, и демонстрируя при этом свой упругий зад. Тик облизнул губы.

Добрых полчаса они пытались выудить из девушек их имена, а те продолжали весело играть в дарт, не обращая на них внимания.

Тик и Моуз сидели за стойкой, пожирая их глазами и пытаясь их как-то разговорить. Им приходилось напрягать голос, чтобы перекричать телевизор, передававший ночной выпуск новостей.

— Держу пари, что тебя зовут Труди, — обратился Тик к блондинке.

— Ик… «Труди», — передразнила она его, состроив гримасу.

— Но это близко? Джуди?

— Ничего похожего.

— Ставлю десять долларов, что в твоем имени есть звук «у-у-у».

— Моя мамочка запретила мне играть в азартные игры с незнакомыми.

— А кто это здесь незнакомый? — спросил Тик. — Я ведь представился.

— Ах да, Тик, — сказала она с иронией и снова состроила гримасу.

— Послушай, Тик, ты нас уже достал, — сказала рыжая, — шел бы ты, а?

— А тебя зовут Эйлин, — сказал ей Моуз.

— Не угадал.

— Или Коллин. Все рыжие девчонки носят ирландские имена.

— А вот и нет, — возразила рыжеволосая.

— А как же тебя зовут?

— Ревлон,[2] — ответила она, метнув дротик.

Дротик пролетел далеко от мишени.

— Ревлон? — перепросил Моуз.

— Постарайся угадать, что это означает.

Моуз очень старался, но ничего из этого не вышло.

— Так, значит, вы, ребята, киношники? — спросила блондинка.

— Да, верно, — ответил Тик.

Наконец-то, подумал он. Некоторый интерес.

— Конечно, крупные продюсеры? — спросила рыжая.

— Режиссеры, — поправила блондинка, — они ищут кандидаток в кинозвезды.

— А почему вы без режиссерских кресел?

— Я звукооператор, — сказал Моуз. Теперь он солгал. Он уже вполне владел ситуацией.

Блондинка, подняв бокал с пивом, языком слизнула с него пену. Ее лицо и открытая часть груди блестели от пота. Тик снова облизнул губы.

— А я — мастер, — сказал он. Он тоже лгал. Теперь они оба владели ситуацией.

— Ого! — воскликнула рыжая. — И по какой же части?

— По свету.

— Свет! Камера! Мотор! — воскликнула рыжая, ткнув пальцем в блондинку и подбоченясь. Обе дружно рассмеялись.

— Это делается не так, — сказал Тик.

— Что не так? — спросила рыжая.

— Свет. Камера. Мотор. Режиссер говорит не так.

— Я же говорила тебе, — обратилась блондинка к рыжей, — он режиссер.

— Нет, я мастер по свету, — возразил Тик.

— Ну, ладно, тогда расскажите нам, что говорит режиссер, — попросила рыжая, подмигивая блондинке.

— Сначала скажите, как вас зовут, — ответил Тик.

— Сказать им? — спросила блондинка подругу.

— Я свое имя уже сказала, — ответила рыжая, — ты понял, что это значит?

— Конечно, Ревлон.

— Конечно — что? — переспросила рыжая.

— Ревлон, — повторил Моуз, пожимая плечами.

— Ну а дальше, — спросил Тик, — как можно продолжать знакомство, если мы даже не знаем, как вас зовут?

— А кто сказал, что мы вообще хотим с вами знакомиться? — спросила блондинка.

— Ну знаете, мы сидим и беседуем уже битых два часа, и это все не знакомство? — сказал Тик. — Так как же тебя зовут? Спорю, что там есть звук «у-у-у».

— Нет, меня зовут Рейчел, — ответила блондинка почти застенчиво.

— А подружку?

— Гвен.

— Очень приятно, — сказал Тик, слезая с табурета и подходя к девушкам, стоящим у стены.

— Тебя и в самом деле зовут Тик? — спросила рыжая.

— Это от «Тикнор», — подтвердил он.

— Да, так лучше — Тик, — согласилась она.

— Так что же говорит режиссер? — спросила Гвен.

Тик попытался определить, которая из двоих нравится ему больше. У блондинки грудь была побольше, зато у рыжей ноги такие, что с ума можно сойти. Она напомнила ему Конни. Рыжие волосы, эти обалденные ноги. Но в мире нет второй такой, как Конни.

— Значит, так, — сказал он. — Сперва помреж требует тишины. Он говорит…

— Кто, кто? — переспросила Гвен.

— Помощник режиссера.

— Ясно. Он требует тишины.

— «Пожалуйста, тише», — что-то в этом роде.

— А потом?

— Потом режиссер говорит: «Внимание!»

— Ага.

— Потом: «Пошла камера!»

— Это значит, что оператор запускает камеру, — пояснил Моуз.

— То есть крутит — так они говорят, — сказал Тик.

— Операторы, — подсказал Моуз.

— Затем режиссер говорит: «Пошел звук».

— Это значит, что звукооператор включает свой магнитофон и говорит: «Скорость!» Это я говорю, я — звукооператор, — он снова солгал.

— После этого помреж говорит: «Отметка!» — сказал Тик.

— Это для парня с «хлопушкой».

— И вот тогда режиссер говорит: «Мотор!» — вставил Тик.

— Хоть здесь я оказалась права, — сказала Гвен и посмотрела на них, как показалось Моузу, с уважением.

— Так, значит, вы и взаправду киношники? — спросила она. — Звукооператор и… как там тебя?

— Мастер по свету.

— Чего-чего? — переспросила Рейчел.

— Я же говорил тебе: я отвечаю за освещение.

— Ясно, почти режиссер, верно?

— Я занимаюсь светом, — ответил Тик. Он уже сделал выбор.

— Послушайте, — вставил Моуз, — мы хотим быть с вами честными.

— Туши свет, Рейч! — сказала Гвен.

— Нет, я серьезно, — возразил Моуз.

— Слышь, Рейч? Они серьезно.

— Да, серьезно.

— А до этого — несерьезно?

— Да, но…

— Или честно?

— Он хотел сказать… — начал Тик.

— Ты понял, что означает «Ревлон»? — спросила Гвен у Моуза. Она заигрывает с ним, решил Тик. Вот и хорошо, не будет проблем с выбором.

— Да, конечно, — ответил Моуз.

— Так что же?

— Что?

— Бутылка, — ответила Гвен.

Моуз уставился на нее.

— Он все еще не врубился, — сказала Гвен.

— Я понял, понял, — ответил Моуз.

— Помнишь, ты говорил про рыжих?

— Да, конечно, я понял.

— Так что же это значит?

— Ревлон, — ответил он, пожимая плечами, — Ревлон. Я понял.

— А я-то думала, снова тупой попался, — сказала она, — ну, давай теперь выслушаем твое «честное предложение».

— Как только вы вошли, я сразу же сказал Тику…

— Погоди, дай я угадаю. Ты сказал, что хорошо бы нас снять в кино.

— Нет, я сказал, что вы очаровательны. Обе.

— Да, — сказала Гвен. — И что?

— Именно это я и сказал Тику.

— Ну и что?

— Мне продолжать? — спросил Тик.

— Сейчас снова начнется «свист» про съемочную площадку, — сказала Рейчел.

— Я хотел по-хорошему, — продолжал Тик, — однако если вы настаиваете, чтобы мы ушли, мы уйдем. Но мы все-таки хотели бы с вами познакомиться. Здесь недалеко есть отличное местечко с хорошей стереосистемой и выпивкой. Если бы вы согласились составить нам компанию, мы могли бы неплохо провести время. Если же вы отказываетесь, мы просто поблагодарим вас за внимание и продолжим свой путь в гордом одиночестве. Вот так, — закончил он, улыбаясь как можно невиннее.

— Кто вы такие? — спросила Гвен. — Дураки или как?

— Просто двое симпатичных парней, которые захотели провести время в обществе двух симпатичных девушек.

— Он принимает нас за шлюх, — произнесла Рейчел.

— Да нет же! — возразил Тик оскорбленно, хотя на самом деле не был нисколько оскорблен.

— Вы нас не за тех принимаете, — сказала Гвен.

— Я же сказал, что вы ошибаетесь.

— Я повторяю: мы не такие.

— И что дальше?

— Да, — вздохнула Гвен, — хоть вы и симпатичные, но все равно тупые. — Она повернулась к Рейчел. — Ну, что ты на это скажешь? Ты хочешь послушать стереомузыку с этими симпатичными ребятами, которые хотят провести время с симпатичными девушками?

— Не знаю, — ответила Рейчел, — я немного устала после занятий.

Тик затаил дыхание. Девушки переглянулись. Тик ждал. Казалось, прошла целая вечность.

— Ну ладно, — сказала наконец Гвен, — если ты согласна, то я — тоже.

— Если только ненадолго, — решила Рейчел.

— Хорошо, — мгновенно отозвался Тик, — я только заплачу по счету, и мы…

И в это время он услышал голос телевизионного диктора, который сообщал, что женщина, в которой опознали Пруденс Энн Маркхэм, скончалась от ножевых ранений рядом с киностудией в Калузе, штат Флорида.

Тик посмотрел на Моуза.

Моуз, раскрыв рот, уставился на телеэкран за стойкой бара.

— Так мы едем или нет? — спросила Гвен.


Утром в пятницу 28 ноября, то есть на следующий день после Дня Благодарения, Мэтью Хоуп отправился в тюрьму графства на свидание с Карлтоном Барнэби Маркхэмом. На Маркхэме были темно-синие брюки, голубая хлопчатобумажная рубашка, черные носки и черные ботинки. Этого симпатягу — голубоглазого, высокого и мускулистого блондина — трудно было узнать из-за казенной одежды и тюремной бледности, которую он успел приобрести всего за четыре дня, прошедших после его ареста.

Маркхэму было предъявлено обвинение по статье 782, пункт 4, уголовного кодекса штата Флорида, гласившей: «Незаконное лишение жизни человека, совершенное с заранее обдуманным намерением вызвать смерть пострадавшего… является преступлением первой степени и считается особо тяжким уголовным преступлением, подлежащим наказанию, предусмотренному статьей 775, пункт 4». По законам штата Флорида даже лица, обвиняемые в особо тяжких преступлениях, могут освобождаться под залог до суда. Прокурор штата может воспрепятствовать этому только в случае, если докажет, что собранных улик достаточно для предъявления обвинения. Суду дано право решать, предоставить право освобождения под залог или отказать.

Маркхэму в освобождении под залог было отказано.

По обвинительному заключению большого жюри[3] он «хладнокровно, расчетливо и обдуманно убил свою жену Пруденс Энн Маркхэм особо жестоким, отвратительным и циничным способом». Это позволяло прокурору штата потребовать для обвиняемого смертного приговора согласно статье 775, пункт 02.

— Вы убили ее? — спросил Мэтью.

— Нет, я ее не убивал, — ответил Маркхэм.

Для Мэтью, решившего специализироваться на уголовном праве, было принципиально важно никогда не браться за защиту тех, в чьей виновности он не сомневался. Начиная с июля — начала его новой карьеры (одной из многих) — у него было только два клиента (почти два). Первым была школьная учительница, арестованная за нарушение статьи 316.193 уголовного кодекса штата Флорида, квалифицирующей «управление транспортным средством в состоянии опьянения алкогольными напитками, химическими или иными веществами или с установленным наличием алкоголя в крови, в дальнейшем именуемого „управлением транспортным средством в состоянии опьянения“». Это являлось наказуемым в судебном порядке деянием и могло повлечь за собой штраф в размере 500 долларов и до шести месяцев тюрьмы на первый раз.

В Калузе было четверо судей, двое из которых выступили с предложением усовершенствовать систему наказания за такие правонарушения. Если на нарушителя заводилось дело, на его автомобиль должна наклеиваться нашлепка, гласившая:

«Управление в состоянии опьянения.

Ограничение водительских прав».

Такое ограничение означало, что водитель мог пользоваться машиной только для деловых поездок или бытовых нужд. Например, покупка продуктов питания или посещение врача. Мэтью безуспешно пытался возражать суду, но все же учительница была оштрафована на 250 долларов, а ее машину целых шесть месяцев украшала нашлепка.

Его вторым клиентом — «почти клиентом» — был человек, нарушивший статью 893.135 о транспортировке наркотиков. Это было преступлением первой степени, наказуемым тремя годами тюремного заключения и штрафом в 25 тысяч долларов. Он честно признался Мэтью, что у него в автофургоне действительно было пятьсот фунтов отличной мексиканской «травки». При этом он был уверен, что хороший адвокат по уголовным делам сможет его «отмазать». Мэтью не считал себя таковым и отказался от ведения дела, когда узнал, что клиент признает свою вину (тот, обозвав Мэтью «фуфлом», ушел из конторы обиженным в лучших чувствах, но это было уже после). Полтора клиента начиная с июля. Назад — к разделам имущества, ликвидации фирм, разводам, спорам о наследстве — до тех пор, пока Карлтон Барнэби Маркхэм не обратился к нему из тюрьмы графства.

— А почему тогда вас арестовали? — спросил Мэтью.

— Они арестовали меня потому, что больше им никто не попался под руку, — ответил Маркхэм.

Обиженно поджатые губы, неожиданный гневный блеск в глазах — словно он подозревает Мэтью в том, что тот расставляет ему ловушки, — говорит с легким южным акцентом, возможно, он родился здесь, во Флориде. Когда думаешь о Флориде, то непременно представляешь пляжи, морской прибой, яхты под безоблачным голубым небом, пальмы и апельсины — короче, курорт. Но курорт этот — лишь часть южной глубинки, где миллионы людей отнюдь не отдыхают, а живут, ни на минуту не забывая о том, что такое этот чертов Юг.

— Даже если предположить, что полиция ошиблась… — сказал Мэтью.

— Да, ошиблась.

— Даже если и так, прокурор никогда не обратится к большому жюри, не имея фактов, которых, по его мнению, достаточно для предания человека суду.

— Думаю, что он был уверен на все сто процентов.

— И большое жюри тоже, когда выносило свое решение, и судья, когда отказал в освобождении под залог. Мистер Маркхэм, почему все эти люди уверены, что вы убили свою жену?

— Почему бы вам не спросить об этом у них?

— Потому что вы просили меня защищать вас.

— Что от меня хотите услышать? Почему все выглядит так, будто это я ее убил?

— Если вам угодно?

— На чьей вы стороне, в конце концов?

— Ни на чьей. Пока.

— Все, что у них есть, так это косвенные улики, — сказал Маркхэм.

— Но это — то, что у них обычно имеется, если только кто-то не пойман на месте преступления или если нет свидетелей. Ведь вас не схватили на месте преступления?

— Конечно нет!

— И, я полагаю, свидетелей убийства нет.

— Кроме самого убийцы.

— Тогда почему вас арестовали? Почему обвиняют вас?

Маркхэм несколько минут молчал.

Затем заговорил:

— Главная причина — кровь.

— Какая кровь?

— На моей одежде.

— Так на вашей одежде была кровь?

— Да.

— Ее кровь? Кровь вашей жены?

— Так они мне сказали. Ее группа крови.

— На вас была одежда со следами крови вашей жены, когда вас арестовали?

— Нет, когда они пришли за мной, я спал. Я был в пижаме.

— Когда это было?

— Через четыре дня после убийства.

— К вам пришли с ордером на арест?

— Да.

— В какое время?

— Вскоре после одиннадцати вечера.

— И вы были в постели, в пижаме?

— Да.

— А потом?

— Я оделся, меня отвезли в полицию и допросили.

— Кто присутствовал при допросе?

— Детектив по фамилии Сиэрс, из управления шерифа, полицейский детектив Морис Блум и еще один — Артур Хэггерти из прокуратуры штата.

— Если они пригласили человека из прокуратуры, значит, были уверены, что попали в точку. Вам показывали эту одежду со следами крови?

— Да. Меня спросили, узнаю ли я ее.

— А вы узнали?

— Да, это была моя одежда. Пиджак, рубашка и брюки. И еще носки с ботинками.

— Все это принадлежало вам?

— Да.

— И там была кровь?

— Да. Засохшая кровь. И много грязи.

— Грязи?

— Земли.

— Они сказани вам, откуда у них эта одежда?

— Они откопали ее на моем заднем дворе. Ко мне пришли с ордером на обыск на следующий день после убийства. Начали копать и нашли одежду и нож.

— Нож? Что вы имеете в виду? Вы не говорили мне о…

— Нож для разделки мяса. Они сказали, что это тот нож, которым я убил Прю.

— Вы видели этот нож раньше?

— Да.

— Где?

— У себя на кухне.

— Это был ваш нож?

— Да, это был наш нож. С нашей кухни. Для разделки мяса. Он висел на кухне.

Мэтью уставился на него.

— Мистер Маркхэм, — сказал он, — вы понимаете, что все это весьма серьезные улики. Даже если у них нет ничего другого…

— Они знают, что одежда была украдена. И нож тоже, — сказал Маркхэм.

— Украдены?

— Кто-то проник в дом и украл их. Кроме того, украли еще много других вещей.

— Когда?

— За десять дней до убийства.

— Вы сообщили об ограблении?

— Да, сообщил.

— В полицию?

— Да, конечно, в полицию.

— Они провели расследование?

— Прислали детектива Блума с напарником, черным полицейским по фамилии Роулз.

— Ограбление произошло за десять дней до убийства?

— Да.

— А где вы находились в это время?

— У приятеля дома. Моя жена работала, она… — Он запнулся. — Она была кинооператором, — продолжил он, делая упор на прошедшем времени, — она делала рекламные фильмы, иногда — документальные.

— Здесь, в Калузе?

— В разных местах. Но здесь арендовала студию. В ночь, когда произошло ограбление, она была на работе на Рэнчер-роуд. И в ночь, когда ее убили, тоже.

— Работала?

— Да, в студии.

— Что она делала?

— Монтировала.

— Фильм?

— Да.

— Что это был за фильм?

— Я не знаю.

— Ну, документальный, рекламный?

— Она мне не говорила. У нее такое иногда бывало.

— Что значит «такое»?

— Когда она молчала про свою работу.

— Так… В ночь ограбления она была в студии?

— Да.

— А вы находились дома у приятеля.

— Да.

— С какого по какое время?

— Всего несколько часов. Мы хотели отправиться на рыбалку. Я приехал к нему около девяти, а уехал в одиннадцать.

— Приехав домой, вы обнаружили, что дом ограблен?

— Да, около половины двенадцатого.

— Ваша жена была уже дома?

— Нет. Она все еще была в студии. Домой она приехала в час — полвторого ночи. Полиция к этому времени уже уехала.

— Что еще было похищено в тот вечер?

— Часы-радиоприемник, фотоаппарат, переносной телевизор.

— Это помимо одежды, которую потом нашли на дворе?

— Еще кое-какая одежда. Кое-что из вещей Прю.

— И нож?

— Да.

— Только один нож?

— Да.

— Вы перечислили все эти вещи в заявлении в полицию?

— Да.

— После вашего ареста кто-нибудь упоминал об ограбления?

— Да, я упоминал. Я сказал им, что одежда и нож были украдены из моего дома.

— А что вам на это ответили?

— Хэггерти заявил: «Это ваше утверждение, мистер Маркхэм».

— Не только, — сказал Мэтью, — имело место ограбление, и вы заявили о нем в полицию. Если одежда и нож были похищены из вашего дома за десять дней до убийства…

— Именно так.

— Тогда что они хотят доказать?

— Что я убил ее, — сказал Маркхэм, — видите ли… у меня нет алиби в ночь, когда произошло убийство.

— А где вы были в ту ночь?

— У моей жены была работа. Из-за этого она поехала в студию. Я один пошел в кино.

— Куда?

— В «Твин-Плаза-1». В Южном Дикси-Молл.

— По пути вы не встретились с кем-нибудь из знакомых?

— Нет.

— А в кино?

— Нет.

— А около него?

— Нет.

— Во сколько начался фильм?

— В восемь.

— А когда закончился?

— Около половины одиннадцатого.

— Вы сразу же поехали домой?

— Нет. Я немного пошатался по торговым рядам, а потом заглянул в «Бар Хэрригэна».

— Во сколько вы туда пришли?

— Примерно без десяти одиннадцать.

— И сколько пробыли там?

— Выпил одну порцию.

— А что вы пили?

— Мартини, сухое. С двумя оливками.

— Сколько времени ушло на то, чтобы его выпить?

— Ну, я еще смотрел там телевизор. В баре есть телевизор.

— Так во сколько вы ушли из бара?

— Примерно… без двадцати двенадцать. Или без четверти.

— И возвратились домой?

— Около полуночи. Полиция приехала минут через двадцать. — Маркхэм глубоко вздохнул. — Я понимаю, как это все выглядит. У меня нет настоящего алиби на время убийства, у полиции есть только мое заявление об ограблении. — Он покачал головой. — Поэтому, если вы откажетесь от защиты, я вас пойму и не буду за это осуждать. Могу только еще раз повторить: я не убивал ее.

— Я вам верю, — сказал Мэтью.

Глава 2

Запрос Мэтью на ознакомление с документами дела включал двенадцать пунктов плюс еще один, допечатанный: «На все полицейские донесения, представленные в связи с этим делом». В заключение сообщалось: «Материалы, перечисленные в запросе, необходимы для осуществления конституционного права обвиняемого на защиту, поэтому защитник рассчитывает, что получит полные ответы на свой запрос».

Запрос был доставлен им лично в прокуратуру первого декабря.

В среду утром третьего декабря Артур Хэггерти, помощник прокурора штата, поддерживающий обвинение, лично отвез ответ в контору Мэтью.

Там было следующее:

В окружной суд

двенадцатого судебного округа

графства Калуза. Штат Флорида.

Штат Флорида против Карлтона Барнэби Маркхэма

Дело № 84–2207-СГ-А-89

ОТВЕТ ШТАТА НА ЗАПРОС ЗАЩИТЫ

1. Имена и адреса лиц, имеющих информацию, относящуюся к обвинению: 3.220(а) (1) I. См. прилагаемый список свидетелей1.

2. Письменные или устные (записанные на магнитофон) заявления в полиции свидетелей: 3.220 (а) (1) II. См. Приложения1.

3. Устные, письменные или записанные на магнитофон заявления защитника: 3.220(а) (1) IV. См. Приложения.

4. Устные или письменные заявления помощника защитника: 3.220(а) (1) IV. Не применяется.

5. Допрос обвиняемого большим жюри: 3.220(а) (1) V. См. Приложения.

6. Документальные материалы, полученные от защиты: 3.220(а) (1) VII. Отсутствуют.

7. Имеет ли штат конфиденциального информатора: 3.220(а) (1) VI. Нет.

8. Использовал ли штат электронное наблюдение: 3.220(а) (1) VIII. Нет.

9. Был ли обыск и изъятие улик (с документами, если они имеются): 3.220(а) (1) IX. Да. См. Приложения.

10. Заключения и заявления экспертов: 3.220(а) (1) X. Да. См. Приложения1.

11. Документальные материалы и предметы, которые будут использованы в суде: 3.220(а) (1) XI. Нож, одежда, фотографии, заключение о вскрытии, схемы места преступления, заявления, кассеты2.

12. Сходные фактические материалы. Кодекс о свидетелях штата Флорида. 90.404. (Должны быть представлены не позднее чем за 10 дней до начала судебного процесса.)

13. Полицейские донесения, представленные в связи с этим делом: 3.220(а) (1) XII. См. Приложения.


1 Защита должна взаимно отреагировать в течение 7 дней.

2 Защита должна взаимно отреагировать в течение 15 дней.


Обвинение располагает () не располагает (*) сведениями или документами, ставящими под сомнение вину Вашего подзащитного.


Настоящим удостоверяю, что подлинная копия этого документа лично вручена: Мэтью Хоупу, эсквайру, «Саммервилл и Хоуп», Херон-стрит, 333, Калуза, штат Флорида, сегодня, 3 декабря 1986 года, помощником прокурора штата Артуром Хэггерти.

Мэтью получил то, что запрашивал.

— Должен честно тебе сказать, — заметил Фрэнк Саммервилл, — мне не нравится, что ты взялся за это дело.

— С июня у меня это первое настоящее дело, — сказал Мэтью.

— Таким образом ты хочешь сказать, что все остальные дела были не настоящими?

— Фрэнк, это очень ответственное дело.

— Все дела, которые мы ведем, — ответственные.

— Да, я понимаю, что дело о взыскании просроченных платежей…

— Арендатор прекратил выплату ренты. Исполнительный лист о взыскании платежей очень важен для клиента. А что важно для клиента, то важно и для нас.

Мэтью было известно, что многие считают, будто они с Фрэнком похожи. По его мнению, это были как раз те люди, которые полагают, что многолетние супружеские пары превращаются в близнецов. На самом деле он не видел никакого сходства между собой и Фрэнком, кроме разве что темных волос и карих глаз. Мэтью было тридцать восемь лет, Фрэнку недавно исполнилось сорок. Мэтью имел рост ровно шесть футов и вес сто семьдесят фунтов, его партнер был на два с половиной дюйма ниже и на двадцать фунтов легче. Лицо у Фрэнка было круглое — то, что он называл «свиным рылом», а у Мэтью — вытянутое, «лисья морда», по выражению партнера. Кроме того, Фрэнк родом из Нью-Йорка, а родным городом Мэтью был Чикаго.

— Представь, что ты можешь проиграть его, — произнес Фрэнк.

— Я не собираюсь его проигрывать.

— А если? Что тогда? Дашь объявление в газету: «Мэтью Хоуп, защитник по особо тяжким делам, ищет клиентов, обвиняемых в страшных преступлениях…»

— Нет, я не буду давать объявлений в газету, — сказал Мэтью.

— А почему бы и нет? Ведь дают же объявления зубные врачи неудачники.

— Я не зубной врач. И не неудачник.

— Я знаю. Ты — защитник по уголовным делам. — Ударение было сделано на слове «уголовным», словно Фрэнк считал криминальным само название. — А еще объявления дают безработные актеры. В «Вэрьети».

— И остаются безработными, — сказал Мэтью, — а я не безработный. И давно ты читаешь «Вэрьети»?

— Леона выписывает ее.

Леона — жена Фрэнка. Еще одно различие: Мэтью был разведен.

— Я не собираюсь проигрывать дело, поэтому мне не придется давать объявления. В «Вэрьети» или куда-либо еще.

— Зак Норман дает объявления в «Вэрьети».

— Зак Норман — зубной врач?

— Актер. Дело в том, Мэтью, что если человек ни с того ни с сего, без видимой причины, решает специализироваться на уголовном праве…

— Я решил не без причины, — сказал Мэтью.

— Да, верно. Ты где-то там барахтался…

— Я не барахтался.

— Правильно. Сказать точнее, ты заигрывал, где только можно, с уголовными делами, отвлекаясь от дел о наследстве, разделах имущества и всего прочего, что составляет славу нашей профессии, но что кажется ужасно скучным мистеру Перри Мейсону.

— Перри Мейсон — это актер или зубной врач?

— Мэтью, я пытаюсь втолковать тебе: если ты думаешь, что, начав изучать уголовный кодекс так, словно это Библия…

— Библия…

— …И обедал с каждым защитником по уголовным делам в нашем городе, пытаясь набраться от них ума…

— От него…

— …Но между мной и тобой…

— Между нами…

— Ну, если ты будешь передразнивать меня, вместо того чтобы слушать…

— Слушаю тебя внимательно, Фрэнк. Я знаю, что у меня не было громких успехов.

— Правильно.

— Но это будет большой успех…

— Дело об убийстве? Ты шутишь. Какой успех?

— И если я смогу вытащить Маркхэма…

— Меня больше беспокоит, что будет, если ты его не вытащишь. Как это отразится на репутации фирмы, Мэтью? Не сочтет ли потенциальный клиент, что мы — адвокаты, проигрывающие дела? А такие адвокаты денег не зарабатывают, Мэтью.

— Если бы я стремился заработать деньги, я стал бы зубным врачом, — сказал Мэтью, — и давал бы объявления в газету.

— Значит, деньги для него ничего не значат, — воскликнул Фрэнк, — значит, он не думает ни об уплате алиментов, ни о частной школе для дочери, ни о своем теннисном клубе, ни о…

— Я обо всем этом думаю, Фрэнк, но…

— Значит, тот, кто озабочен тем, как заработать себе на жизнь, — жадный и нехороший человек…

— Это говоришь ты, а не я.

— Мэтью, послушай же меня! Спроси хотя бы у того же Бенни Фрейда. Или у Джина Уиллоуби. Они оба — прекрасные адвокаты по уголовному праву, но я уверен, что они скорее возьмутся защищать какого-нибудь бродягу, который…

— Маркхэм — не бродяга.

— Насколько мне известно, он владелец часовой лавки.

— Часы — очень важная вещь, Фрэнк. Каждый желает знать, который час.

— В Калузе всем наплевать, который час. Калуза — это тебе не Нью-Йорк, Мэтью.

— Да, с Нью-Йорком ничего не может сравниться. Я это знаю, Фрэнк.

— В Нью-Йорке важно знать, который сейчас час. А в Калузе разве кто-нибудь берет часы на пляж? Торговать часами в Калузе — это все равно что торговать ледяными кубиками в Номе, на Аляске.

— Или холодильниками.

— Верно, или холодильниками. Я хочу сказать…

— Я знаю, что ты хочешь сказать.

— Что?

— Что я не должен проиграть это дело.


В Калузе было два правоохранительных органа. Полицейское управление Калузы занималось всеми преступлениями, совершенными в черте города. Управление шерифа графства Калуза занималось преступлениями, совершенными за пределами города, но внутри графства. Служащие полицейского управления назывались полисменами, служащие управления шерифа — помощниками шерифа. Сыщики обоих ведомств назывались детективами.

Карлтон Барнэби Маркхэм жил в городе Калуза, но его жена была убита на Рэнчер-роуд, за городской чертой, поэтому расследование убийства проводило управление шерифа. Среди документов, представленных прокуратурой, было донесение детектива по имени Джонас Крайер из этого управления.

Оперативное донесение

Управление шерифа графства Калуза

Место расследования: графство Калуза штат Флорида

Дата: 20.11.86

Название: Пруденс Энн Маркхэм

Помпано-Уэй, 1143, Калуза, штат Флорида

Классификация: убийство

Файл: 86–51175

СОДЕРЖАНИЕ

20/11/86 в 23.07 дежурному детективу позвонил детектив Сиэрс с сообщением об убийстве на Рэнчер-роуд, 8489, Калуза.

Дежурный выехал на место преступления, где в 23.15 встретился с капитаном Гэнди и детективом Сиэрсом.

Жертва убийства — белая женщина европейского типа, приблизительный возраст 30–35 лет, приблизительный рост 5 футов 7 дюймов, приблизительный вес — 125 фунтов, волосы светлые, глаза голубые. Одета в желтую юбку и блузку, коричневые босоножки. Сумочки нет. Удостоверение личности отсутствует.

Жертва лежала на спине, на автостоянке возле киностудии «Энвил» по указанному адресу, в 15 футах 6 дюймах от входа. Дверь закрыта, охранная сигнализация включена, над дверью дежурное освещение. Следов взлома не обнаружено. Синяя «хонда-сивик» 1985 года заперта и припаркована в 12 футах от тела, параллельно ограждению студии (схема места преступления прилагается).

Медицинский эксперт Дж. Э. Ритциг констатировал наступление смерти в 22.31, вероятная причина — многочисленные ножевые ранения.

Автофургон «форд-эконолайн» с бригадой экспертов-криминалистов прибыл в 23.35.

В 23.40 по радио было установлено, что вышеупомянутая машина «хонда» зарегистрирована отделением автотранспорта на имя Пруденс Энн Маркхэм по адресу Помпано-Уэй, 1143, Калуза.

На телефонный звонок в 23.45 по номеру К. Б. Маркхэма, проживающего на Помпано-Уэй, 1143, указанному в городском справочнике, никто не ответил.

Труп доставлен в Южный медицинский морг в 23.50.

Дежурный с детективом Сиэрсом в 00.20 21/11/86 прибыл по адресу: Помпано-Уэй, 1143, район Санрайз-Шор. Мистер Карлтон Барнэби Маркхэм открыл дверь и согласился поехать с Сиэрсом в морг для опознания трупа.

Опознание, произведенное в 00.50, подтвердило, что труп принадлежит Пруденс Энн Маркхэм, жене мистера Маркхэма, возраст (с его слов) — 28 лет.

Мистер Маркхэм заявил, что его жена работала над фильмом, арендовала монтажную аппаратуру в студии «Энвил». В последний раз он видел ее в живых, когда она пошла на работу в 19.00. Сам он вышел, по его словам, через полчаса, в 19.30 и поехал в кинотеатр «Твин-Плаза-1», где посмотрел фильм, начавшийся в 20.00. Маркхэм заявил, что после окончания фильма в 22.30 он гулял по торговым рядам, зашел в «Бар Хэрригэна» выпить, после чего уехал домой, куда прибыл незадолго до полуночи.

(См. полный текст заявления.)

Затем дежурный прибыл в полицейское управление Калузы, где с детективом Морисом Блумом ими было составлено настоящее донесение.

Детективу Блуму была передана магнитофонная запись вышеупомянутого заявления.

В дальнейших следственных действиях и оперативно-розыскных мероприятиях не участвовал.

Копия: детективу М. Блуму, полицейское управление Калузы.

Донесение составил детектив Дж. Крайер, № 53, помощник шерифа графства Калуза, штат Флорида.

Донесение утвердил Грегори Янгер, шериф графства Калуза, штат Флорида.

В десять часов ясным декабрьским утром трудно было поверить, что всего две недели назад автостоянка у киностудии «Энвил» стала местом жестокого убийства. Дорожка из белого гравия сверкала как снег под солнцем, розовые стены здания были словно залиты румянцем, оттененным кустами гибискуса и бугенвиллем. Кованые металлические буквы «Студия „Энвил“» были укреплены на фасаде поверх изображения наковальни. Мэтью припарковал свою «карлэнн-гайа» на свободное место как раз под наковальней, затем подошел к входной двери, открыл ее.

Приемная была отделана деревянными панелями. На одной стене — книжные полки, на другой — застекленные стеллажи, в одном из которых стояла маленькая наряженная рождественская елочка. За столом сразу у входа сидела девушка, держа возле уха телефонную трубку. На вид ей было не больше семнадцати лет — брюнетка, с круглым личиком и очаровательной фигуркой, блестящими голубыми глазами и короткой стрижкой «каре».

— Да, — сказала она в трубку, — я понимаю.

Она перевела раздраженный взгляд на Мэтью.

— Но мы сделали заказ две недели назад, и если мы не получим пленку, то не сможем выпустить фильм. Вы согласны с этим? Ведь камеру не зарядить обещаниями, — она закатила глазки, — нет, мы не «XX век — Фокс», это верно. Что? «XX век — Фокс» — один из ваших клиентов? Вот ни за что бы не подумала. Мы всего лишь крошечная студия в захудалой Калузе, которая снимает рекламные ролики для мебельных фирм, но вы сами гарантировали поставку, мистер Пейзер, к первому числу, а сегодня уже третье и Рождество не за горами. Так когда же вы поставите свой траханый товар?

Она посмотрела на Мэтью, пожав плечиками, и продолжила разговор по телефону:

— Ах, извините, я не знала, что вы баптистский проповедник. Я привыкла иметь дело с киношниками, которые иногда сдабривают свою речь крепкими словечками, особенно когда их затрахают. Так скажите, когда же вы поставите свой траханый товар? Сообщите мне точный день и время. — Она взяла карандаш и начала записывать. — О’кей, спасибо, мистер Пейзер, и будет хорошо, если мы получим его к этому сроку.

Бросив телефонную трубку, она посмотрела на Мэтью и с ангельской улыбкой спросила:

— Итак, чем я могу вам помочь?

— У меня назначена встреча с мистером Эндрюсом, — ответил он, — меня зовут Мэтью Хоуп.

— Сейчас я позвоню ему, — сказала она, снимая трубку и нажимая кнопку вызова. — Майк? Здесь к тебе пришел мистер Хоуп.

Она некоторое время слушала, потом сказала:

— Хорошо, — и положила трубку, — вы можете пройти. Сразу за этой дверью направо, там будет большая комната, похожая на покойницкую. Он сидит в проекционной будке.

Зазвонил телефон. Девушка опять сняла трубку.

— Студия «Энвил». — Она махнула рукой в сторону двери в дальнем конце приемной.

Помещение, в которое зашел Мэтью, было около сорока футов в ширину и шестидесяти в длину. Он никогда раньше не был в киностудии, но это помещение ни с чем нельзя было спутать. На полках, тянущихся вдоль стены, стояли сотни жестяных коробок с кинопленкой, на каждой была наклейка с названием, указанным печатными буквами. Две большие угловатые конструкции с кнопками, тумблерами и переключателями были расположены возле застекленной кабины, в которой находилась звукозаписывающая аппаратура. На полу везде были разбросаны мотки кабеля. У стен стояли алюминиевые контейнеры. Несколько кинокамер на деревянных треногах торчали из общего развала, как цапли на болоте. В дальнем конце над всем доминировал белый экран. Мэтью преодолел несколько ступенек и, постучав в дверь будки, открыл ее.

Мужчина лет тридцати с небольшим, сидя за проекционным аппаратом, перематывал катушку с пленкой. Конец ленты вдруг выскочил из лентоприемника и, крутясь, зашлепал. Мужчина рукой остановил вращение, снял катушку с проектора, уложил ее в жестянку и только тогда повернулся к Мэтью.

— Мистер Эндрюс? — спросил адвокат.

— Да, — он поднялся, протягивая руку, — рад познакомиться.

У него было широкое скуластое лицо с чересчур массивным носом. Рыжие взъерошенные волосы напоминали парик на огородном пугале. На нем были ядовито-зеленые мятые брюки, белые теннисные туфли с красными полосками, фиолетовая рубашка в желтую полоску, узкий синий галстук на резинке и розовый в черную крапинку пиджак из синтетической ткани.

Если бы он вылез из игрушечного автомобильчика, то вполне мог сойти за клоуна, а если бы он вышел из папуасской лодки, то его можно было бы принять за иммигранта из тропических стран. Но больше всего поражали его глаза — глаза робота, запрограммированного на убийство: бледно-голубые и настолько прозрачные, что казалось, сквозь них можно разглядеть движение мысли под черепной коробкой. Рот был словно пропечатан на бесстрастном лице. Он попытался улыбнуться тонкой ниточкой губ, когда обменивался рукопожатием с Мэтью, но улыбка выглядела заученно-фальшивой.

— Это большая честь для меня — познакомиться с самым выдающимся адвокатом по уголовным делам в Калузе, — сказал он. Фраза могла быть спонтанной, но прозвучала как заранее отрепетированная. Кроме того, Мэтью не был самым выдающимся адвокатом Калузы — ни по уголовным, ни по каким другим делам.

— Я рад, что вы нашли время меня принять, — сказал Мэтью, — ведь вы очень заняты.

— Обычно я здесь с семи утра до десяти вечера, — ответил Эндрюс, тяжело вздыхая, — поверьте, это очень длинный рабочий день, но от работы еще никто не умирал. Иногда я думаю, что мы с моим партнером непроизвольно выбрали самое точное название для нашей студии. В нем как бы символизирован наш тяжкий труд — мы, словно преодолевая молотом сопротивление металла, выковываем качество, заключенное в этих рулонах пленки.

Снова легкая и фальшивая улыбка.

Мэтью не сомневался, что эта фраза произносилась не меньше тысячи раз. Достаточно нажать на пульте управления этим роботом кнопку «Тяжелая работа», и сразу же выскочит метафора с наковальней.

— Вообще-то, — сказал Эндрюс, — это название — аббревиатура из наших фамилий. Моего партнера зовут Питер Вильерс, он французского происхождения. Мы соединили первые две буквы моей фамилии и три первые буквы его, вышло — «Энвил». Нам крупно повезло, что наши фамилии — не Шин и Иткин.

И опять легкая улыбка. И опять похоже, что и эту шутку он изрекал множество раз.

— Мистер Эндрюс, — произнес Мэтью, — у меня имеется доклад шерифа, сделанный в ночь, когда была убита Пруденс Маркхэм.

— Ужасно жаль, — сказал Эндрюс, — чрезвычайно талантливый был человек, такого редко встретишь в здешней Голодрании. Тут, в Калузе, много претензий на «культурность», но даже выговорить это слово правильно никто не может. Прю была чудесным человеком. Мне ее будет не хватать.

— В ту ночь полиция беседовала с вами? — спросил Мэтью. — В деле об этом ничего не говорится.

— Меня здесь не было, — быстро ответил Эндрюс.

— Вы в тот день не работали допоздна, как обычно?

— Как обычно? А… С семи до десяти. Нет. Во время убийства я, видите ли, находился в постели с одной маленькой сучкой из Сарасоты.

Разговор его явно раздражал, хотя ответы он сопровождал все той же человекообразной улыбкой. В облике и поведении Эндрюса сквозило нечто противоречащее образу владельца крошечной студии рекламных роликов в заштатном городке. Таких манер можно было ожидать от крупного продюсера в Лос-Анджелесе, но и там их ему едва ли бы простили. Чудно было встретить такой экземпляр здесь, в Калузе. Да еще такого возраста.

— А после они не звонили вам? — спросил Мэтью. — И не просили заехать?

— Нет, не звонили. Здание было закрыто, охранная сигнализация включена. Убийца не мог спрятаться внутри. Так зачем им было вытаскивать меня из постели? Это элементарно, дорогой Ватсон. — Он снова улыбнулся.

— Вы когда-нибудь прежде работали с миссис Маркхэм? — спросил Мэтью. — Вы сказали, что она была чрезвычайно талантлива…

— Это редкость для Калузы. Чрезвычайно талантлива. Это было ясно. Я тонко чувствую талант и терпеть не могу дилетантизм.

— Значит, вы работали с ней?

— Да, в нескольких фильмах. Один мы сделали, кажется, полгода назад. Сейчас я вспомню… да, где-то в июне… На пляже в Сабал-Кей, учебный фильм для школ, попытка ввести юных говнюков в игнорируемый ими прекрасный мир, окружающий их во Флориде.

Пауза.

Еще одна заученная речь.

Или он же, как компьютер, был запрограммирован на мгновенную выдачу высокопарно-пошлых фраз.

— А вы принимали участие в ее последней работе? В том фильме, который она монтировала в ночь убийства?

— Нет. Иногда Прю ни с того ни с сего окружала свою работу завесой секретности. Мой партнер и я предпочитаем обсуждать творческий процесс, как это делали американские эмигранты в Париже много лет назад. Вам может показаться странным, но я считаю себя эмигрантом, хотя Калуза и находится в пределах Соединенных Штатов. Но у нас каждый, кто серьезно занимается кинематографом, является эмигрантом. Я себя часто ощущаю Самсоном среди Филистимлян.

Или Гераклом в авгиевых конюшнях, подумал Мэтью. Непрестанно роющимся в навозе.

— Как-то раз она сделала фильм о воспитании трудных детей, — сказал Эндрюс, нагнетая обстановку, — прекрасный фильм, как оказалось. Но вы бы видели, какими мерами предосторожности была окружена эта работа — можно было подумать, что она — Вуди Аллен! Артисты, оператор, осветитель, звукооператор, несколько ассистентов — все дали клятву о неразглашении тайны. Монтировала фильм здесь она сама, по ночам, запершись. Никогда не оставляла ни одного обрезка пленки и никому не показывала рабочих материалов. Неизвестно, где она его прятала, — возможно, дома под подушкой. А потом — премьера! Ба-бах! Прямо здесь, в этом зале, на этом самом экране, через этот самый проектор. Прекрасный фильм, я уже сказал. Он даже, кажется, получил потом какой-то небольшой приз. Но зачем был разыгран весь этот спектакль? Я не одобряю претенциозности в искусстве.

— Вам нравилась миссис Маркхэм?

— Да, очень.

— Вам известно, о чем был ее новый фильм?

— Кажется, я уже объяснил…

— Извините, но я обязан…

— …что она часто работала в тайне.

— Да, но…

— Это относится и к ее новой работе. Я понятия не имею, о чем она. Научно-популярный фильм о конских паразитах? Рекламный ролик для одного из ювелирных магазинов Калузы? Она никогда со мной не делилась своими планами.

— А вы спрашивали?

— Я знал, что у Прю лучше ничего не спрашивать, когда на нее находит вдохновение.

— Но она пользовалась вашей монтажной.

— Да, арендовала ее за тысячу баксов в месяц. Мы с моим партнером вынуждены сдавать часть помещений, такова плата за возможность снимать настоящее кино в этой дыре. Питер и я приехали сюда из Питсбурга, мы оба закончили университет Карнеги. Мы решили отказаться от голливудского пути с его автомобильными гонками и спецэффектами. Вместо этого мы решили делать небольшие ленты, сначала завоевать здесь репутацию настоящих мастеров кино и только потом, когда система признает наше превосходство, идти дальше. Но жить ведь на что-то нужно, поэтому сдаем помещения в аренду. У нас хорошая техника, и мы разрешаем простым смертным пользоваться ею.

— Вы считаете миссис Маркхэм простой смертной?

— Я почти всех считаю простыми смертными, — снова улыбка, — но не Прю, нет. Я уже говорил, что она была чрезвычайно талантливой.

— Мистер Эндрюс, эта монтажная, которой она пользовалась…

— Да?

— Могу я на нее взглянуть?

— Зачем?

— В ночь убийства полиция обнаружила только ее тело и ее автомобиль на стоянке возле студии.

— Ужасная трагедия.

— Машина была закрыта. Внутри ничего: ни сумочки, ни удостоверения личности… ни, конечно, фильма.

— Простите, я не понимаю, к чему вы клоните.

— Ну ведь она же монтировала фильм здесь, верно?

— Возможно. Я не знаю, что она здесь делала.

— Ее муж сказал, что она монтировала фильм здесь.

— Ну да. Но ее муж — убийца.

— Я не верю в это, мистер Эндрюс.

— Поэтому, конечно, вы и пришли сюда.

— Да, именно поэтому.

— Но я все равно не понимаю, зачем вам понадобилось увидеть эту монтажную.

— Потому что, если она монтировала фильм, он должен быть там. У вас есть ключ от монтажной?

— Конечно. Но я не люблю, когда нарушаются права человека, арендующего помещение в моей студии.

— Права миссис Маркхэм уже нарушены, — твердо заявил Мэтью, — причем самым худшим образом.

— Пожалуй, вы правы, — сказал Эндрюс, — позвольте мне сходить за ключом.

Монтажная представляла собой комнату размером шесть на двенадцать футов с лампой дневного света под потолком. Большую часть помещения занимал аппарат «Стеенбек», перед которым стояло кресло на колесиках. Позади кресла висел мешок из холста на металлической раме. Эндрюс объяснил, что это мешок для отбракованной пленки. Мешок был пуст. Так же пусты были вешалки над мешком, куда, по словам Эндрюса, монтажер обычно вешает пленку и звукозаписи, которые он планирует использовать. На монтажном столе тоже ничего не было — ни обрезка пленки, ни клочка магнитной ленты.

— Имеются другие ключи от этой комнаты? — спросил Мэтью.

— Только тот, что был у Прю. И тот, которым я только что открыл дверь.

— Тогда где же фильм? Если она занималась монтажом…

— Видите ли, она могла и не заниматься им, — ответил Эндрюс.

— А зачем же она арендовала?..

— Она могла просматривать то, что недавно отсняла, отбирая лучшие кадры, помечая пленку, решая, что позже следует вырезать. Это, конечно, часть монтажа, но не монтаж как таковой.

— В любом случае ей нужна была пленка.

— Да.

— Так где же она?

— А полиция обыскала машину?

— Тщательным образом.

— И в багажнике нет?

— Ничего.

— Это действительно странно, — сказал Эндрюс.

— Здесь, в студии, есть какое-нибудь место, куда она могла бы спрятать пленку перед уходом?

— У нас есть кладовка, — ответил Эндрюс, — но я вчера вечером убирался там и не обнаружил ничего, что могло бы ей принадлежать.

— Откуда вы знаете?

— Катушки с пленкой подписываются, — сказал Эндрюс, — на жестянку наклеивается лента с рабочим названием фильма.

— И все эти названия вам известны?

— Да, все.

— Были там какие-нибудь жестянки без названий?

— Ни одной.

Мэтью некоторое время молчал. Затем произнес:

— Вы не знаете, сколько времени она провела здесь в тот вечер?

— Понятия не имею.

— Вас не было здесь, когда она приехала?

— Нет.

— Во сколько вы покинули студию?

— Около шести. Я уже говорил.

— Да, знакомая из Сарасоты. Здесь кто-нибудь оставался, когда вы уехали?

— Я был последним.

— Вы включили сигнализацию?

— Да, включил.

— И заперли дверь?

— Да.

— Миссис Маркхэм знала код сигнализации?

— Да.

— Значит, у нее был ключ?

— Конечно.

— А этот фильм, над которым она работала, — спросил Мэтью, — вам известно, кто работал вместе с ней?

— Извините, нет.

— С кем она обычно работала?

— Оператор, помощники…

— Что за помощники?

— Помощники — это люди, которые перетаскивают тяжести. Они приходят и уходят, их нетрудно нанять. Но Прю всегда пользовалась услугами одного и того же оператора, осветителя и звукооператора.

— Я хочу знать их имена, — сказал Мэтью.

Глава 3

Генри Карделла считал себя человеком с утонченным вкусом.

— Я хочу, чтобы чувствовался вкус, — сказал он ей.

— Так и будет, — ответила она.

— Поэтому я к вам и приехал, — продолжал он, — в Майами сотни людей могли бы снять этот фильм, и я мог бы обратиться к любому из них. Но я выбрал именно вас.

— Благодарю.

Это было еще в сентябре.

Очень серьезная девушка, подумал он, уже много лет снимает кино, и у нее хорошая репутация. Хочет заработать — а кто не хочет? Выбраться из своего грошового научно-популярного дерьма, чтобы заняться серьезным делом. Он выкладывает сто семьдесят тысяч баксов за то, чтобы сделать этот фильм. Кроме того, она получит десять процентов от общей суммы прибыли, это тоже не пустяк.

Кино — это как коррида: каждый раз один и тот же ритуал. День за днем, кадр за кадром. Потом все это отдается в лабораторию и на следующий день получается в проявленном виде. Ритуал. Рутина.

Он через письменный стол посмотрел на нее.

— Я мог бы сделать этот фильм за сто «штук», даже меньше, — сказал он. Он врал. — Я знаю парней в Майами, которые сварганят его за неделю, — снова ложь, — но тогда я получу дешевку, а мне нужно нечто такое, что не уступало бы первоклассной голливудской продукции, а не то, что можно снять в грязном отеле на Коллинз-авеню, с татуированным матросом и парой шлюх. Здесь, в этом городе, шлюх столько, что не успеваешь застегивать штаны.

Он улыбнулся. Пруденс Энн Маркхэм не улыбнулась в ответ.

Очень серьезная девушка. В серой юбке и белой блузке, в туфлях на низком каблуке, руки сложены на коленях, светлые волосы забраны в пучок — похожа на жену священника. Ему захотелось узнать, какие на ней трусики.

— Мне нужен стиль, — сказал он, — класс. Мне нужен тот же вкус, что чувствовался в фильме о трудных детях. Скрытый, но мощный.

— Спасибо, — сказала она.

— Прошу понять меня правильно, — продолжал он, — я хочу видеть все, что можно увидеть. Мы снимаем не мультяшки про утенка Дональда.

— Я это знаю.

— Есть дешевый способ показывать секс, а есть классный. Мне нужен классный.

— Вы получите класс, — сказала она.

Он подумал, интересно, светлые ли у нее волосы на лобке.

— И стиль.

— И стиль.

— И вкус.

— Конечно.

— Вы видели «За зеленой дверью»?

— Нет, — ответила она.

— Там есть замедленная съемка. Очень классно. Мужчина эякулирует очень медленно, минут пять. Это — как снежная буря на экране. Очень красиво. Это и есть класс, который мне нужен. Вам нужно достать этот фильм и посмотреть.

— Хорошо.

— Еще советую посмотреть «Голубую глотку». Ее показывали открыто, в кинотеатрах, представляете? Это принесло пятьдесят миллионов чистыми. Вы только вообразите: широкий экран, мужья приходят с женами, парни с девушками, словом — солидный кинотеатр, а не какой-то дешевый порнозальчик, — и Линда Лавлэйс заглатывает по самое основание! Вот что мне надо: утонченный фильм вроде этого, с которым мы можем выйти на большой экран. Насчет видеокассет я не беспокоюсь. На видео мы заработаем кучу денег. Вы, когда будете монтировать фильм, сделаете два варианта таким образом, чтобы более «мягкий» вариант мы смогли бы использовать для показа по кабельным сетям. Кабельные сети, — он печально вздохнул, — никогда не показывают настоящее действие. Вы знаете, что они делают, но вы не видите этого вблизи, крупным планом. Мне нужно очень много крупного плана. Ведь в мире нет ничего прекраснее, чем двое людей, занимающихся любовью, вы согласны?

— Да, — ответила она.

— Мы можем заработать на этом фильме кучу денег, если сделаем его как следует, — сказал он, глядя ей в глаза не мигая, — вы уверены, что сможете сделать его как следует?

— Да, конечно, я уверена в этом.

Готова. Унюхала запах денег. Он готов был поспорить, что у нее ляжки вспотели под этой серой юбкой.

— Потому что сто семьдесят пять тысяч, которые я плачу, — это большие деньги.

— Я знаю.

— Когда вы можете начать?

— Я думаю, в конце этого месяца.

— А когда вы сможете выдать конечный результат?

— К Рождеству?

Вопросительная интонация. Она не вполне уверена, что это будет готово к Рождеству.

— Так долго?

— Но ведь мы собираемся сделать это как следует?

— Сколько дней вы планируете отвести непосредственно на съемки?

— Я думаю, тридцать пять.

— Сделайте за двадцать.

— Двадцать?

— Установите норму отбраковки четыре к одному…

— Я думала, десять к одному.

— Делайте шесть к одному.

— Значит, двадцать дней…

— Этого вам хватит.

— Я не знаю…

— О тридцати пяти днях не может быть и речи. Есть люди, которые могут сделать его и за десять — пятнадцать дней.

— Но двадцать дней все же…

— Хорошо, пусть будет двадцать пять, этого хватит.

— Двадцать восемь, — возразила она, — потому что…

— О’кей, пусть будет двадцать восемь, я не собираюсь спорить из-за трех дней. Вы сможете подобрать нужных людей в Калузе?

— Я не собираюсь использовать свой обычный персонал, — ответила она.

Уже стесняется, подумал он.

— Кого вы возьмете? Я не имею в виду актеров, это ваше дело, лишь бы не было проституток.

— У меня на примете есть несколько подходящих.

— И никакой шпаны, привыкшей быстро зашибать деньгу с помощью расстегивания ширинки.

— Нет, нет.

— Мне нужно, чтобы это выглядело по-настоящему. Чтобы этим занимались настоящие люди. Со вкусом, конечно. Так кто у вас на примете?

— Актеры?

— Нет, я же сказал, что это на ваше усмотрение. Я не собираюсь заниматься подбором актеров.

— Спасибо.

— Так кого же вы имели в виду?

— Кое-кого из Тампы.

— Это опытные люди?

— Да, конечно.

— Не берите никого из Майами. Я уже десять лет веду здесь свое дело и не хочу, чтобы пошел слух, будто Генри Карделла финансирует порнуху. Даже если это и не порнуха.

— Я не буду, обещаю вам.

— И не хочу, чтобы ребята пронюхали про это. Вы знаете, кого я имею в виду?

— Нет. Кого вы имеете в виду?

— Тех ребят, — он потрогал кончик своего носа, — которые прострелят вам коленную чашечку, если им покажется, что вы проникли на их территорию. Сохраняйте спокойствие. Сохраняйте благоразумие. Сохраняйте чувство вкуса.

— Хорошо.

Он подумал: стала бы она возражать, если бы он задрал ее серую юбку и обучил тому, что считает хорошим вкусом?

Все это было в сентябре. Теперь, четвертого декабря, он, сидя в своем кабинете «Кондлсайдского ресторана-варьете», размышлял о том, что же случилось с этим чертовым фильмом.

Пруденс Энн Маркхэм мертва и исчезли всякие следы его денег.

Он лично финансировал фильм — сто семьдесят пять «штук». Он рассчитывал на пять человек: оператор, осветитель, звукооператор и двое помощников, — на двадцать восемь дней, 10–12-часовой рабочий день, примерно тридцать пять тысяч. Еще двадцать пять тысяч он выделил на актеров. Аренда аппаратуры обойдется тысяч в семнадцать. Шестнадцатимиллиметровая пленка с обработкой — примерно десять тысяч, с учетом отбраковки пяти шестых, хотя Прю настаивала на девяти десятых. Четвертьдюймовая магнитофонная пленка обойдется в шесть-семь тысяч. Примерно десять долларов в день на человека уйдет на питание съемочной группы и актеров. Почтовые расходы на пересылку отснятой пленки в лабораторию и обратно во Флориду составят тысячи полторы. Вся последующая лабораторная работа: перепись звука, перевод с шестнадцати- на тридцатимиллиметровую пленку, оптика и прочее — еще тысяч сорок-пятьдесят. Всего — сто пятьдесят тысяч, добавить туда-сюда на мелочи и дополнительно лично ей двадцать пять тысяч в качестве премии после сдачи фильма в окончательном варианте.

То, что она мертва, — это ее личное дело. Муж-дурак решил убить свою жену черт знает зачем. Может, она ему изменяла. Бывают такие тихони, строгие с виду, но которые в постели превращаются в дьяволиц. Не в своей, конечно, а в чьей-нибудь. Орут так, что всех соседей перебудят.

Он выписывал чеки на ее компанию — «Прудент Компани» — каждую неделю, пока шли съемки. Первый из них он выписал третьего октября и потом выписывал эти чертовы чеки каждую неделю, вплоть до той самой пятницы, когда ее убили.

Так где же фильм?

Что, черт побери, она сделала с фильмом?

Он подумал, не съездить ли ему в Калузу, чтобы все осмотреть на месте.

Эта мысль ему понравилась. Калуза всегда была скучным местом, кроме случаев, когда бестолковые шлюшки позволяли себя убивать.


Мэтью съездил бы к Отто Самалсону, но Отто умер.

Он съездил бы к Мэй Хеннеси — китаянке, которая помогала Отто в частном детективном агентстве «Самалсон Инвестигейшнз», но семья Отто ликвидировала дело, продав всю мебель и оргтехнику, едва лишь вступило в силу завещание, и последнее, что Мэтью слышал, — это то, что Мэй перебралась в Гонконг.

В Калузе с ее населением свыше пятидесяти тысяч было всего двенадцать частных детективных агентств, так что выбор был ограничен. Частный детектив, чьими услугами он решил воспользоваться, — молодой негр по имени Уоррен Чамберс, которого ему порекомендовал Бенни Фрейд, бесспорно самый лучший адвокат по уголовным делам.

Уоррен был полицейским в своем родном Сент-Луисе, но последние три года жил в Калузе, где работал сначала охранником в различных фирмах, а затем открыл свою собственную сыскную контору. Это был интеллигентный человек лет тридцати с небольшим, которого благодаря мягким манерам и очкам в роговой оправе можно было принять скорее за бухгалтера, чем за частного детектива. Длинный как жердь, бывший игрок баскетбольной команды университета штата Миссури, в котором он проучился два года, прежде чем поступить на службу в полицию Сент-Луиса, Уоррен до сих пор не избавился от походки спортсмена и чувствовал себя не в своей тарелке в деловом костюме, который он надел ради первой встречи с Мэтью. Его глаза, одного цвета с кожей — темные, как чернозем, внимательно наблюдали за Мэтью в течение всего их разговора. Мэтью импонировали люди, умеющие слушать. Уоррен Чамберс был хорошим слушателем. Что, возможно, способствовало его репутации внимательного и скрупулезного сыщика.

— Оператора зовут Вогэн Тэрнер, — сказал Мэтью, — осветителя Лью Смоллет. Звукооператор — Марк Уили. Это основная бригада, которая обычно используется. Вот их адреса, все они живут здесь, в Калузе. — Он протянул через стол лист бумаги. — Я также передаю вам копии списка свидетелей обвинения и заявлений свидетелей; здесь мне понадобится ваша помощь. Их только двое. Оба живут по соседству с Маркхэмом. Вельма Мейсон проживает в доме справа. В ее заявлении говорится, что она якобы видела, как Маркхэм разбил стекло своей собственной кухонной двери в ночь, когда произошло ограбление. Личность подтверждается, живет по соседству с обвиняемым семь лет.

— Какая видимость была в ту ночь? — спросил Уоррен.

— Это один из вопросов, на которые я рассчитываю получить ответ с вашей помощью.

— О’кей. Кто второй свидетель?

— Человек по имени Оскар Рэддисон. Проживает в доме слева. Утверждает, что видел, как Маркхэм закапывал что-то во дворе в ночь убийства. Это послужило основанием для получения ордера на обыск.

— А где наш клиент, говорит, был?

— В кино. «Твин-Плаза-1», в Южном Дикси-Молл. А потом в баре.

— Когда он вернулся домой?

— Около полуночи.

— Это тогда его видел тот парень?

— Нет, он видел кого-то в четверть двенадцатого.

— Закапывающим одежду и нож?

— Нет, просто копающим.

— Он не заметил чего-нибудь похожего на окровавленную одежду? Или на окровавленный нож?

— Нет.

— Нужно узнать, подтверждается ли личность свидетеля. Я сразу же займусь этим. Полиция обнаружила в машине Маркхэма пятна крови?

— В заключении экспертизы об этом ничего не сказано.

— Они вообразили, что он проехал от Рэнчер-роуд до дому и не оставил в машине пятен крови? Я имею в виду, что, если он был одет в окровавленную одежду…

— Я не знаю, что они там вообразили, — сказал Мэтью.

— Им придется потрудиться объяснить, каким это образом машина осталась чистой.

— Самый лучший способ — это доказать, что он ее не убивал.

— Кто-нибудь видел его в кино? — спросил Уоррен. — Или хотя бы в баре? В этой окровавленной одежде? — Легкий сарказм в голосе. Мэтью улыбнулся.

— Он об этом не знает.

— Значит, нам нужно искать алиби.

— Да, кого-нибудь, кто видел его в ночь убийства.

— Это все равно что искать иголку в стоге сена, — сказал Уоррен, — но я сделаю все, что в моих силах. У вас есть его фотография?

— Только эта, — ответил Мэтью и, открыв ящик стола, вытащил черно-белую фотографию размером восемь на десять дюймов, запечатлевшую Маркхэма с женой где-то на пляже, — я увеличил ее с последнего снимка.

— Лучше бы фотографию без жены, — заметил Уоррен, — ее изображение было во всех газетах, это может повлиять на потенциальных свидетелей. Но давайте предположим, что мы нашли кого-то, кто скажет: «Да, я видел, как он покупал билет в „Твин-Плаза-1“», или: «Я видел его, когда он ел сосиску в Южном Дикси-Молл», или выпивающим в баре… Как называется бар?

— «Бар Хэрригэна».

— Что он там пил? Он сказал?

— Сухое мартини, с двумя оливками.

— Одну порцию?

— Только одну.

— Тогда предположим, что кто-то говорит: «Да, я его видел». Я не уверен, что он выдержит допрос в суде. Обвинение вцепится в него, напомнит, что убийство было совершено в ноябре, и может ли он быть уверен, что это действительно тот человек, которого он видел? Абсолютно ли он в этом уверен? «Ведь мы имеем дело с жестоким убийством, сэр, и, я надеюсь, вы понимаете всю тяжесть выдвинутого обвинения!» Все эти судебные фокусы.

Мэтью снова улыбнулся.

— Как бы то ни было, вполне объяснимо, что человек идет в кино один, пока его жена на работе, а потом заходит выпить и не встречает никого из знакомых. Ничего неправдоподобного в этой истории нет. — Уоррен взял заявления свидетелей, внимательно прочитал их, потом снова посмотрел через стол на Мэтью. — Судя по тому, что они вытащили эту дамочку, его собираются обвинить в инсценировке ограбления. Она видела, как он взламывал свой собственный дом, вот что они пытаются доказать. Человек украл свою собственную одежду и нож, потому что собирался использовать их для убийства десять дней спустя. Где он, по его словам, был во время ограбления?

— В гостях у приятеля.

— От каких до каких?

— С девяти до одиннадцати.

— И когда приехал домой?

— Около половины двенадцатого.

— А эта дамочка заявляет, что видела его за взломом в половине одиннадцатого, так?

— Судя по ее заявлению.

— Значит, если мы сможем доказать, что Маркхэм был у приятеля — как его зовут?

— Алан Сандерс, живет в Уиспер-Кей.

— С ним вы уже беседовали?

— По телефону. Он не помнит точно, когда Маркхэм ушел от него.

— Эх…

— Вот именно.

— Ничего, если я еще разок его потормошу?

— Я дам вам адрес, — ответил Мэтью.

— Потому что если мы сможем точно подтвердить это время, то с ограблением мы выиграли. Или же нам придется искать грабителя. Если мы найдем грабителя, то сможем найти и убийцу.

— Мы не обязаны искать убийцу, — произнес Мэтью.

— Но это не помешало бы, — сказал Уоррен, — мне надо покрутиться в городе. У меня есть несколько приятелей в полиции, которым лестно хлопнуть стаканчик с бывшим полицейским из большого города. Может, я смогу выйти на другие нераскрытые ограбления с тем же почерком, кто знает? Дело того стоит. Кто будет беседовать с этими двумя свидетелями? Я или вы?

— Я собирался сегодня попозже потолковать с миссис Мейсон.

— Возможно, я раскопаю что-нибудь, из-за чего она не могла видеть то, о чем говорит. Я узнаю по газетам, какая была погода, луна, все, что влияло на видимость. Я даже могу сегодня ночью отправиться к дому — посмотреть, есть ли там уличный фонарь, или освещение на заднем дворе, или хотя бы лампочка над кухонной дверью. Так мы проверим ее надежность как свидетеля.

— Вы должны еще кое о чем спросить у бригады миссис Маркхэм.

— О чем?

— Над чем они работали. И где она хранила фильм.

— Хорошо, я приступаю, — произнес Уоррен и резко встал во весь рост. — Давайте работать вместе, мистер Хоуп, — сказал он, улыбаясь, — мы с вами сработаемся.

Они обменялись рукопожатием.

— Называй меня Мэтью.

— А ты меня — Уоррен.

Полицейское управление Калузы

Заявление свидетеля

Дело: 84–2207-СГ-А-89

Дата: 11–21–86

Время: 01.20.

Я, Вельма Джудит Мейсон, проживающая по адресу: штат Флорида, Калуза, Помпано-Уэй, № 1141, сделала следующее добровольное заявление детективу Морису Блуму, № 714, который удостоверяет свою личность как детектив полицейского управления Калузы. Я сделала это заявление не за вознаграждение и не за обещание вознаграждения. Никаких угроз, насилия или обещаний не делалось, чтобы вынудить меня сделать это заявление.

В: 21 ноября, 1.20 утра. Назовите, пожалуйста, свое полное имя.

О: Вельма Джудит Мейсон.

В: Миссис Мейсон, знакомы ли вы с людьми, проживающими по адресу: Помпано-Уэй, № 1143? Это дом, соседний с вашим, правильно?

О: Да, правильно.

В: Вы знаете людей, живущих там?

О: Да, это Прю и Карлтон Маркхэм. Я их знаю.

В: Как давно вы их знаете?

О: Я живу здесь уже семь лет. Я познакомилась с ними вскоре после того, как переехала сюда.

В: Значит, семь лет. Вы были знакомы с ними все это время?

О: Да.

В: И вы, конечно, можете опознать их обоих?

О: Да, конечно.

В: Если бы вы встретили их на улице или в ресторане…

О: Да где угодно. Они были моими соседями семь лет.

В: Теперь, миссис Мейсон, не расскажете ли вы мне своими словами о том, что вы видели вечером десятого ноября, в пятницу? Вы были дома в ту ночь?

О: Да, была.

В: Что вы делали около половины одиннадцатого вечера?

О: Я смотрела телевизор.

В: Вы помните, что вы смотрели?

О: Да. Фильм про убийство по кабельному каналу. Я люблю фильмы про убийства.

В: Где находится ваш телевизор, миссис Мейсон?

О: В гостиной.

В: Ваша гостиная находится в той части дома, которая выходит на боковую дверь дома Маркхэмов?

О: Да.

В: Это на южной стороне дома? Выходит на северную часть дома Маркхэмов?

О: Я плохо разбираюсь в сторонах света. Моя гостиная…

В: Хорошо, правильнее будет сказать, что окна вашей гостиной выходят на ту сторону дома Маркхэмов, где расположена боковая дверь? Дверь, ведущая в кухню Маркхэмов?

О: Да, это правильно.

В: Хорошо, пожалуйста, расскажите мне о том, что вы видели и слышали вечером десятого ноября.

О: Первое, что я услышала, — это звон разбитого стекла. Я подумала, что это из телевизора, потому что там было много шума. Но потом я подумала, что это с улицы.

В: С улицы?

О: Да. Звон разбитого стекла.

В: Что вы сделали, когда услышали этот звук?

О: Я подошла к окну и посмотрела.

В: Куда вы посмотрели?

О: В сторону дома Маркхэмов.

В: В сторону боковой двери дома?

О: Да.

В: Есть ли стекло на боковой двери дома Маркхэмов?

О: Да, как и в моем доме. Такие застекленные открывающиеся рамы в верхней части двери.

В: Открывающиеся рамы?

О: Да.

В: Вы отчетливо видели боковую дверь дома Маркхэмов с того места, где находились?

О: Да, это было всего в десяти — пятнадцати футах.

В: И что вы увидели?

О: Я увидела Карлтона Маркхэма, стоящего у боковой двери с молотком в руке.

В: Вы уверены, что это был Карлтон Маркхэм?

О: Да, конечно. Я знакома с ним семь лет.

В: Во что он был одет?

О: Серые брюки и голубой спортивный пиджак. И шляпа. Такая небольшая, соломенная, с загнутыми полями.

В: Какого цвета была шляпа?

О: Такого же, как пиджак, — голубого.

В: Что делал мистер Маркхэм?

О: Просто стоял там. Примерно минуту. Затем он забрался через разбитое стекло…

В: Когда, вы сказали, было разбито стекло?

О: Это должно быть тогда, когда я услышала звон.

В: А вы видели, что стекло было разбито?

О: Да.

В: И вы утверждаете, что мистер Маркхэм забрался туда, где было разбито стекло?

О: Да, он просунул туда руку.

В: На нем были перчатки?

О: Нет, перчаток я не видела.

В: Что было после того, как он просунул руку?

О: Он открыл дверь.

В: А что было потом?

О: Он вошел в дом.

В: Вы видели, что где-нибудь зажегся свет после того, как он вошел?

О: Нет.

В: Вы видели мистера Маркхэма выходящим из дома?

О: Нет, я вернулась к телевизору. Я подумала, что он потерял ключи и был вынужден разбить стекло, чтобы войти.

В: Вы не вызывали полицию?

О: Нет, а зачем? Это же был Карлтон, входящий в свой собственный дом.

В: Но позже приезжали полицейские машины, разве не так?

О: Я не знаю. Я понимаю, что произошло ограбление, но я легла спать сразу же по окончании фильма. Я не видела никаких полицейских машин.

В: Хорошо, спасибо, миссис Мейсон. (Конец записи.)

Подпись: Вельма Мейсон. В присутствии детектива Мориса Блума и детектива Купера Роулза.
Время окончания: 01.45.

Во Флориде Мэтью никогда не ощущал прихода Рождества. Мэйн-стрит украшали ветками сосны и дуба, вывешивали большого Санта-Клауса в санях на трехстороннем перекрестке, который назывался «Коровьим перекрестком», потому что здесь на заре основания города бродили коровы. Но без снега все это было каким-то ненастоящим. Он понимал, что самое первое Рождество в истории человечества состоялось в климате, мало отличающемся от флоридского, но, на его взгляд, Иисус должен был родиться на Северном полюсе. Сегодня было четвертое декабря, и дом Вельмы Мейсон уже был украшен к Рождеству. Гирлянды в окнах, выходящих на улицу, цветные лампочки на норфолкской сосне, растущей прямо на клумбе перед входом, маленькая пластиковая фигурка Красноносого оленя Рудольфа под кустом гибискуса. Миссис Мейсон открыла дверь после третьего звонка.

— Миссис Мейсон? — спросил он.

— Да?

Ей далеко за шестьдесят, подумал он. На ней были цветной домашний халат, очки и тапочки. Она не скрывала своего удивления. Глаза за стеклами очков широко раскрыты — это чтобы лучше тебя видеть! Позади нее виднелась сверкающая огнями рождественская елка. Мэтью услышал звук включенного телевизора. Показывали четырехчасовую телевикторину.

— Меня зовут Мэтью Хоуп, — начал он, — я адвокат, защищающий вашего соседа.

— Да?

Все еще насторожена. Дверь на цепочке. Руки сложены на груди. Подальше от этого нехорошего адвоката!

— Я прочитал ваше заявление полиции…

— Послушайте, — перебила она, — у вас есть какой-нибудь документ?

Мэтью вынул бумажник, открыл его и протянул в приоткрытую дверь свою карточку. Миссис Мейсон, открыв дверь, взяла карточку и долго рассматривала ее. В невидимом внутри дома телевизоре кто-то выиграл вроде бы шесть тысяч долларов.

— Можно войти и задать вам несколько вопросов?

— Ну что ж, — ответила она, сняла цепочку и впустила его, но карточку не вернула.

Он прошел за ней в дом. В нем стоял особый дух флоридской плесени и застоявшегося сигаретного дыма. Рождественская елка стояла у окна и казалась чересчур украшенной. Мебель из ратанга, засаленная обивка. За окном вид на строящийся дом, почти скрытый кустами бугенвиллей. Миссис Мейсон посмотрела на экран телевизора, потом выключила его.

Молчание.

— Ладно, садитесь, — сказала она грубовато.

Он сел.

— Я хочу, чтобы вы сразу поняли, — сказала она, — я думаю, что это Карлтон ее убил. Еще я хочу, чтобы вы поняли, что я сказала полиции чистую правду.

Немного помедлив, она продолжила:

— Я очень любила Прю.

Достав пачку сигарет из кармана халата, она вытряхнула одну и закурила, выпустив клубы дыма. Пальцы ее, как заметил Мэтью, были желтыми от никотина.

— Так что же вы хотите узнать? — спросила она. — Я не собираюсь повторять здесь все, что говорила полиции, если вы за этим пришли. Я никогда не понимала, зачем адвокаты берутся защищать убийц.

— Видите ли, — сказал Мэтью, — каждый имеет право на справедливый суд и защиту. Вот почему мы задаем эти вопросы, хотя на большинство из них вы уже ответили.

— Ясно, только давайте побыстрее, — сказала она, — я не хочу из-за вас пропускать свою любимую передачу.

— Хорошо, мадам. Я буду краток, насколько смогу, — ответил Мэтью и, раскрыв свой атташе-кейс, вынул диктофон. — Я думаю, вам известна эта вещь, — он улыбнулся, включая запись. — Миссис Мейсон, в ночь кражи со взломом в доме Маркхэмов вы…

— Никакой кражи не было, — возразила она.

— Но о взломе было заявлено в полицию, — сказал Мэтью, — разве вы…

— Это была не кража, — повторила она, — я уже говорила.

— В тот вечер вы беседовали с кем-нибудь из полиции?

— Нет!

Это сказано было с вызовом. Слова нацелены прямо в диктофон, подбородок выставлен вперед.

— Разве детектив по имени Морис Блум в тот вечер не беседовал с вами?

— Нет, не беседовал.

— Значит, у вас не было возможности обсудить то, что вы видели, еще длительное время, правильно?

— Вплоть до ночи, когда произошло убийство.

Утвердительный кивок и еще одна затяжка.

— Вы давали показания здесь, в доме?

— Да, в первый раз. Затем я поехала с детективом Блумом в город, и он записал на пленку все, что я ему рассказала здесь.

— Вы сами вызвались дать информацию о том, что видели в ночь ограбления?

— Нет, меня спросил об этом детектив Блум. И это было не ограбление.

— Он знал, что ограбление — или как вам будет угодно это называть — имело место?

— Да.

— И он спросил вас, видели вы что-нибудь или слышали в тот вечер?

— Да.

— До того как мистер Блум спросил вас, вы уже говорили об этом кому-нибудь?

— Нет, я слышала, что потом у соседей был какой-то шум, но решила, что Карлтон уже сам все уладил с полицией, которая к нему приезжала. Я имею в виду, что он им объяснил, как взламывал дверь собственного дома.

— Вы уверены, что это был мистер Маркхэм?

— Абсолютно.

— Вы его хорошо видели?

— Как вас сейчас.

— Он стоял у боковой двери?

— Да.

— С молотком в руке?

— Да.

— Он только что разбил стекло, я правильно вас понял?

— Ну, если вы слышите звук разбитого стекла, а потом выглядываете в окно и видите человека, стоящего у двери с молотком в руке, то вы, естественно, решите, что он разбил стекло, не так ли?

— И именно так вы решили?

— Именно так я и решила.

Еще один кивок. Очень довольна собой: как она ловко управляется с этим адвокатишкой!

— Вы его не окликнули? — спросил Мэтью.

— Что вы имеете в виду?

— Вы не открыли окно и не окликнули его?

— Нет, а зачем? Это был человек, проникающий в свой собственный дом. Я знала, кто это, меня это не касалось.

— Вы не открывали окно?

— Нет.

— Окно было закрыто, правильно?

— Да, вечер был очень холодный. В октябре, ближе к концу месяца, начало холодать. У меня все окна были закрыты.

— Но вы смогли расслышать звон бьющегося стекла? Несмотря на закрытые окна?

— У меня очень хороший слух.

— Значит, когда вы выглянули в окно, то увидели человека, стоящего возле двери спиной к вам?

— Да, я увидела Карлтона, стоящего лицом к двери.

— С молотком в руке?

— Да.

— И на нем были серые брюки, синий пиджак и синяя соломенная шляпа?

— Да.

— Вы видели его в этой одежде раньше?

— Кроме шляпы.

— Вы видели его в серых брюках и синем пиджаке?

— Да, много раз.

— Вы когда-нибудь видели его в синей шляпе?

— Нет.

— Или в любой другой шляпе?

— Не помню. Я не следила за Карлтоном дни и ночи напролет, во что он там одевался.

— Вы заметили цвет его волос?

— Нет, на нем была шляпа. Я же сказала вам.

— Вам известно, что мистер Маркхэм — блондин?

— Конечно. Я живу с ним рядом уже семь лет.

— А тот человек был блондином?

— Я же сказала: он был в шляпе! Но это был Карлтон, без сомнения. Уж я-то знаю Карлтона.

— Почему вы уверены, что это был он?

— Его телосложение, рост, фигура, как он стоял, как он двигался. Это был Карлтон, точно он.

— Вы видели его лицо?

Миссис Мейсон заколебалась. Погасив сигарету, она закурила новую.

— Миссис Мейсон! Вы видели его лицо?

— Да, — ответила она.

— Когда?

— Что значит «когда»? Я видела его стоящим там…

— Да, но вы сказали, что он стоял лицом к двери, разве не так? Он только что разбил стекло и стоял спиной к вам. Я полагаю, что когда он полез открывать дверь, то все еще был…

— Я уверена, что видела его лицо.

— Когда?

— Это был Карлтон.

— Миссис Мейсон, он хоть раз поворачивался в вашу сторону? Он смотрел на вас? Когда вы стояли у окна?

— Я знаю, что это был Карлтон.

— Миссис Мейсон, хотя бы раз вы видели его лицо?

— Я все время отчетливо видела его. Он находился от меня на таком же расстоянии, как эта рождественская елка.

— Я спрашиваю вас: вы видели отчетливо его лицо?

— Если я узнала, что это был Карлтон, то это значит, что я видела его лицо, верно?

— Вы меня спрашиваете, видели ли вы его лицо?

— Я только в общем смысле…

— Вы сказали, что если вы опознали этого человека как мистера Маркхэма, то должны были видеть его лицо. Вы не сказали, что…

— Правильно.

— Вы не сказали, что видели его лицо, и тем не менее смогли опознать его как мистера Маркхэма.

— Разве это не одно и то же?

Это совсем не одно и то же, подумал Мэтью.

— Миссис Мейсон, — сказал он, — вы надеваете очки, когда смотрите телевизор?

— Да, и когда я увидела Карлтона, они были на мне.

— Вы не сняли их, когда подошли к окну?

— Я никогда их не снимаю. Они бифокальные.

— Это новые очки?

— Новые? Я ношу их с двенадцати лет.

— Я имею в виду, недавно заказанные.

— Если вы хотите сказать, что это новые очки, к которым я еще не привыкла, или что-то в этом роде, то вы ошиблись адресом. Вот эти самые очки я ношу уже три года. И я в них хорошо вижу. Можете не сомневаться.

— Миссис Мейсон, вы не помните, в тот вечер, когда было совершено ограбление, горел свет над кухонной дверью Маркхэмов?

— Во-первых, никакого ограбления не было. Это был Карлтон, проникший в свой собственный дом. И, кроме того, они всегда оставляли свет над этой дверью. Они обычно входили через нее. Гаража у них нет, только навес, и они заходили в дом через боковую дверь.

— Именно это и сделал мистер Маркхэм в вечер ограбления?

— Что вы имеете в виду?

— Прошел от навеса к боковой двери?

— Я не знаю, что он сделал. Я видела только, как он стоял возле двери. И это было не ограбление.

— А вы видели его машину? Под навесом?

— Я не смотрела на его машину.

— Но вы бы заметили машину, если бы она была там?

— Я не обратила внимания на машину. Мне она не нужна.

— Ни машины мистера Маркхэма, ни чьей-либо другой?

— Никакой машины я не видела. Услышала звон стекла и выглянула из окна. Я не смотрела в сторону навеса.

— Который находится вблизи от боковой двери?

— Достаточно близко, но я не смотрела туда. Я просто посмотрела, кто там разбил стекло.

— Во сколько вы легли спать в ту ночь, миссис Мейсон?

— Сразу же по окончании фильма.

— Когда это было?

— Я точно не знаю. Это было, когда кончился фильм. Часов в одиннадцать, я думаю.

— В одиннадцать часов вы сразу же легли спать?

— Да, сразу же.

— Вы не слышали звука отъезжающей машины, после того как легли?

— Нет, не слышала. Я крепко сплю. Засыпаю сразу же, едва лягу, и сплю мертвым сном до утра.

— Вы спали в половине двенадцатого?

— Я крепко сплю.

— Значит, вы не слышали, как в это время приехал мистер Маркхэм?

— Он не приехал в это время. Он приехал около половины одиннадцатого. И разбил стекло в боковой двери. И вошел в дом.

— А вы слышали, как потом приезжали полицейские машины?

— Нет.

— Вы слышали, как позже приехала на своей машине миссис Маркхэм?

— Нет.

— Значит, все, что вы слышали и видели, — это звук разбиваемого стекла и какого-то мужчину, забирающегося в…

— Это был не «какой-то мужчина», — твердо заявила она, — это был Карлтон Маркхэм.

Которого она не видела в лицо, подумал Мэтью.

Глава 4

Верным признаком прогресса в городе Калузе, штат Флорида, был новый указатель у здания Управления общественной безопасности. На нем четкими белыми буквами было начертано, что здесь расположено полицейское управление. Оно самим фактом своего существования должно было напоминать законопослушным жителям Калузы, что выбранное ими место жительства так же свободно от греха, как Рай, — до того момента, когда Змей отмочил свой фокус.

Большой новый указатель не стали скрывать, как его предшественника, за густым кустарником у железных ворот. Он стоял на металлическом основании у поворота дороги, перпендикулярно зданию, так что его издалека было видно и днем и ночью (он освещался). «Полицейское управление» — гласил он. Мы здесь, ребята! Если у вас есть трудности — заходите. У Мэтью трудности были. Утвердительно кивнув, он пошел к лифту.

Детектив Морис Блум ожидал его на третьем этаже. Сегодня было восьмое декабря. Они не виделись с конца мая, чересчур большой перерыв между двумя выпивками. Но их улыбки и рукопожатия были искренними. Они расположились в кабинете Блума, увешанном фотографиями, сделанными в те времена, когда он выказывал чудеса храбрости в графстве Нассай, где тогда работал, пока не перебрался южнее, и детектив произнес:

— Я слышал, у тебя была стычка с Роулзом.

Он имел в виду обмен «любезностями» между Мэтью и коллегой Блума Купером Роулзом, еще в июне, когда Блум находился в отпуске.

— Можно и так это назвать, — ответил Мэтью.

— Сожалею об этом, — сказал Блум.

Он и на самом деле выглядел удрученным — как обычно, с печальными карими глазами под густыми темными бровями, оседлавшими нос, не единожды сломанный. Казалось, он вот-вот расплачется. Блум одевался как служащий похоронного бюро из страны с холодным климатом, отдавая предпочтение темным костюмам, висевшим на нем как на вешалке. Он был более шести футов ростом, с широкими плечами и с увесистыми кулаками уличного бойца, и весил двести двадцать фунтов. Мэтью только недавно узнал, что он работал детективом в девятом полицейском участке Нью-Йорка, прежде чем переехал в Нассау, а это — не фунт изюма. Он хорошо мог представить, как Блум вытряхивает торговцев наркотиками в Алфабет-Сити. Блум обучал его всему, что умел делать сам, из своей особой, «мужской» системы самообороны. Мэтью теперь знал, как почти без усилий сломать кому-нибудь руку. Возможно, это было по-мужски. Во всяком случае, он без сомнения вверял свою жизнь Блуму.

— Куп сказал мне, что ты совал свой нос в дело с наркотиками, это правда? — спросил Блум.

— Там убили моего хорошего друга, Мори, и я пытался узнать, за что.

— Ну, я вовсе не собираюсь прекращать дело, Мэтью, но…

— Вот и не прекращай.

— Но расследование убийств — это дело полиции.

— Да, я слышал об этом.

— Ты опять за свое?

— Не надо. Я твой друг. Но и Куп тоже мой друг, и я хочу, чтобы вы ладили.

— После сегодняшнего он будет относиться ко мне еще хуже, — сказал Мэтью, — я снова собираюсь сунуть свой нос. На этот раз официально…

— Дело Маркхэма? Я слышал, что ты взялся за него.

— Да.

— По-моему, напрасно. Он виновен как первородный грешник.

Южное выражение. Детектив Морис Блум натурализуется.

— Мори, у меня к тебе есть несколько вопросов.

— Валяй, — ответил Блум.

— Убийство произошло в графстве Калуза.

— Правильно.

— Детектива из управления шерифа, который составил донесение, зовут Джонас Крайер.

— Хороший полицейский.

— И в нем указано, что он встречался с тобой здесь в ночь убийства, после того как записал заявление Маркхэма.

— Так оно и было.

— И что он дал тебе запись заявления.

— Верно.

— Зачем?

— Потому что мы занимались расследованием кражи со взломом, которая была в доме Маркхэма за десять дней до убийства.

— Откуда он узнал об этом?

— Я же сказал тебе: он хороший полицейский.

— Выкладывай, Мори.

— О’кей. Один из наших полицейских в ночь убийства патрулировал на машине в районе Санрайз-Шор. Увидев машину из управления шерифа возле дома Маркхэма, он остановился, чтобы узнать, в чем дело — на случай, если понадобится помощь. Поговорил с Крайером, упомянул про кражу, что была неделю назад или около того. Крайер запомнил это, позвонил мне, а потом приехал сюда после допроса Маркхэма…

— Он передал тебе расследование убийства?

— Нет.

— Он когда-нибудь передавал тебе дела?

— Нет.

— Мори, ты присутствовал при допросе Маркхэма в ночь убийства…

— Вместе с Хэггерти из прокуратуры и детективом Сиэрсом из управления шерифа.

— Это тот, который принял первый сигнал о происшествии на Рэнчер-роуд?

— Да. Крайер был у него старшим. Когда Сиэрс понял, что речь идет об убийстве, он связался с управлением и попросил Крайера приехать.

— Сиэрс официально занимался расследованием?

— Да.

— Тогда почему ты присутствовал при допросе, Мори?

— Потому что я вел дело о краже со взломом.

— Зачем понадобилось твое присутствие? Моего клиента никто даже не спрашивал о краже.

— Он давал показания добровольно, это верно. Я присутствовал там для того, чтобы задать определенные вопросы, если потребуется.

— Но этого не потребовалось?

— Нет, ни разу. К чему ты клонишь, Мэтью? Техника допроса? Я имел полное право там находиться. Тебе известно, что я веду дело о краже, и я уверен, что Хэггерти послал тебе мое донесение, когда ты обратился с запросом.

— Да, он это сделал. Он также прислал мне заявление свидетельницы миссис Мейсон. Почему тебе поручили взять это заявление?

— Потому что я занимался этим делом.

— Ах, да, я забыл: твоя специальность — кражи!

— Мэтью, никогда не шути с уроженцами Нью-Йорка. Они могут твой язык затолкать тебе в задницу.

— Поскольку ты — спец по кражам, — продолжил Мэтью, проигнорировав совет, — тогда я уверен, что тебе известно: мой клиент заявил, что вещи, откопанные вами на заднем дворе его дома, были у него украдены за десять дней до убийства вместе с орудием преступления. Он заявил об этом на допросе.

— Да, он это сказал. Но, Мэтью, это ему не поможет, поверь мне. Мы застали его врасплох. Эти тряпки, этот нож…

— Они были украдены за десять дней до убийства, Мори…

— Так говорит твой клиент. Но мы нашли их закопанными на его заднем дворе на следующий день после убийства.

— Отпечатки пальцев на ноже есть?

— Я уверен, что ты в своем запросе потребовал все заключения экспертов…

— Да.

— Тогда разве ты не читал заключения лаборатории в Тампе? Нож был чисто протерт — и лезвие и рукоятка. Но это не помешало им обнаружить следы крови: практически невозможно избавиться от следов крови на ноже с деревянной рукояткой. Эти следы совпадают со следами на одежде, Мэтью, — на одежде твоего клиента, и они относятся к группе крови Пруденс Маркхэм, группе Б. Если и было когда-либо…

— Почему вы пошли копаться на заднем дворе?

— Мэтью, ты в какие игры со мной играешь? Разве у тебя нет всех документов, относящихся к аресту и обыску?

— Тебе известно, что есть. Мой клиент сказал мне, что Сиэрс приехал с ордером на обыск.

— Так и было.

— Только на основании того, что соседка якобы что-то видела?

— Этого было достаточно для судьи, чтобы выписать ордер, — ответил Блум, тяжело вздыхая. — Мэтью, это очень жестокое убийство. Медэксперт насчитал четырнадцать колотых и резаных ран. Это зверство, ничем не оправданное зверство, Мэтью. Мне не хотелось бы быть в этом деле с тобой по разные стороны.

— Я не уверен, что это сделал он, Мори.

— А я уверен, что это он, — сказал Блум и снова вздохнул.

В окружной суд графства Калуза штат Флорида

ЗАЯВЛЕНИЕ О ВЫДАЧЕ ОРДЕРА НА ОБЫСК

Ко мне, судье вышеназванного суда, лично прибыл детектив Р. Сиэрс, полицейский из управления шерифа графства Калуза, хорошо мне известный, который, будучи приведен к присяге, сделал заявление, в котором сообщил, что он имеет основания полагать и полагает, что ЗАКОНЫ ШТАТА ФЛОРИДА, а именно:

Уголовный кодекс, ст.782.04 относительно убийства,

были нарушены Карлтоном Барнэби Маркхэмом, по убеждению заявителя, улики и последствия преступления в настоящее время находятся в нижеследующем месте, а именно: Помпано-Уэй, № 1143, в квартале под названием Санрайз-Шор, расположенном в пределах города Калуза, графства Калуза, штат Флорида. Дом № 1143 на Помпано-Уэй расположен приблизительно в 100 футах восточнее Фландерз-авеню и в 200 футах севернее пересечения Фландерз-авеню и 12-й Стрит. Это одноэтажное здание бежевого цвета с более темным, коричневым фундаментом. Его дверь, выходящая на запад, представляет собой алюминиевую конструкцию. Номер 1143 нанесен на стене дома, справа от входа. Здание размещается на участке примерно 60 футов шириной и 100 футов длиной. Справа от участка находится дом № 1141, Помпано-Уэй, принадлежащий Бельме Джудит Мейсон, вдове, проживающей в нем. Слева от участка находится дом № 1145, Помпано-Уэй, принадлежащий мистеру и миссис Оскар Рэддисон, проживающим в нем.

Заявитель просит выдать ордер на обыск, особенно на клумбе размером 4 фута в ширину и 12 в длину, засаженной глоксинией и гарденией и находящейся приблизительно в 20 футах от задней стены здания № 1143, Помпано-Уэй, приблизительно в 6 футах от границы участка, обозначенной рядом воскового мирта.

ОСНОВАНИЯ УБЕЖДЕННОСТИ ЗАЯВИТЕЛЯ СОСТОЯТ В СЛЕДУЮЩЕМ:

1. 20 ноября 1986 г. в 22.45 заявитель получил по радио вызов от помощника шерифа капитана Гэнди и проследовал на Рэнчер-роуд, 8489, где было обнаружено тело пострадавшей, позднее опознанной как Пруденс Энн Маркхэм, лежащее на автостоянке возле киностудии «Энвил».

2. Вместе со старшим детективом Дж. Крайером заявитель проследовал на Помпано-Уэй, 1143, куда прибыл в 00.20 21.11.86. После разговора с жильцом, Карлтоном Барнэби Маркхэмом, заявитель проследовал с ним и детективом Крайером в Южный медицинский госпиталь, где было произведено опознание трупа.

3. Детектив Крайер поехал в полицейское управление Калузы. Заявитель отвез мистера Маркхэма домой, прибыв на Помпано-Уэй, 1143, в 01.15 21.11.86. Затем заявитель опросил соседей, проживающих справа и слева от дома Маркхэма.

4. Оскар Рэддисон, проживающий в доме № 1145, Помпано-Уэй, заявил следующее (см. прилагаемое заявление свидетеля): 20.11.86 в 23.15 он был разбужен звуками, доносящимися с заднего двора дома 1143, Помпано-Уэй. Он подошел к окну, выглянул и увидел Карлтона Барнэби Маркхэма, копающего на клумбе за домом; 20.11.86 в 23.20 он увидел Карлтона Барнэби Маркхэма закапывающего что-то на клумбе за домом, а затем разравнивающего землю.

На основании этого заявитель просит, чтобы ему был выдан ордер на обыск согласно закону, предписывающему всем шерифам и их помощникам, полицейским, действующим в пределах своих полномочий, следователям прокуратуры, действующим в пределах своих округов в штате Флорида, как в дневное, так и в ночное время, оказывать необходимую помощь в обыске ранее описанного места и изъятии в качестве улик: любых вещественных доказательств, которые могут иметь отношение к убийству Пруденс Энн Маркхэм, поскольку эти улики могут быть использованы в деле в соответствии с Уголовным кодексом штата Флорида.

Заявитель: Р. Сиэрс.

Принесена присяга и подписано в моем присутствии 21 ноября 1986 года. Сальваторе Н. Монелло (в качестве должностного лица).

В окружной суд графства Калуза, штат Флорида.

Настоящим удостоверяю, что данная копия полностью и точно соответствует оригиналу, хранящемуся в данном учреждении, что заверяю собственноручной подписью и приложением печати.

21 ноября 1986 года Д. Н. Террилл, секретарь окружного суда.

Мэтью уже собрался выйти из своей конторы после обеда в понедельник, когда зазвонил телефон. Пробормотав себе под нос какое-то ругательство, он положил атташе-кейс на стол и, сняв трубку, сказал: «Алло».

— Мэтью, привет, это я, Сьюзен.

Это была его бывшая жена.

— Я слышала, что ты взялся за крупное дело, — начала она.

— Кто тебе это сказал?

— Элиот Маклауфлин.

Это адвокат, который помогал ей улаживать дело по разводу. Человек, несущий ответственность за ежемесячное откачивание значительной части доходов Мэтью. Мэтью не желал ему зла. Просто мечтал, чтобы в один прекрасный день он попал под автобус.

— Когда я смогу с тобой увидеться? — спросила она.

Прошлой весной, в то время как Мэтью, по выражению Блума, «совал свой нос в дела с наркотиками», они со Сьюзен по непонятным им обоим причинам снова начали встречаться. «Встречаться» — это эвфемизм. На самом деле их совместное времяпрепровождение носило более интимные и страстные формы, чем в то время, когда они были мужем и женой. Поди разберись, почему это происходило. Он не виделся с ней со Дня Благодарения, когда они вместе позвонили по междугородному телефону их дочери Джоанне, обучающейся в интернате в Массачусетсе. Академия Симмса — это название для непослушных девчонок отождествлялось почти с военным училищем. На самом деле там было совсем неплохо, и Джоанне, после почти двухмесячного нытья, там начало нравиться. Это было связано, возможно, с тем, что она познакомилась с семнадцатилетним футболистом Томасом Дэрроу и у них возникло то, что Джоанна называла «дружбой». Джоанне было четырнадцать лет. Мэтью оставалось надеяться, что «дружба» на этот раз не эвфемизм.

У них со Сьюзен тоже началась «дружба».

В провинциальной, любящей сплетни Калузе оставалось мало тех, кто еще не знал, что Мэтью и Сьюзен снова начали встречаться. Кое-кто цинично утверждал, что внезапная вспышка страсти у Мэтью вызвана вовсе не прелестями Сьюзен, а его желанием избавиться от ярма алиментов. Другие искренне желали, чтобы свадебные колокола поскорее зазвонили вновь. Третьи скептически отмеряли новым (или старым) любовникам от силы три месяца. Но Мэтью встречался с бывшей женой уже полгода, и когда он услышал, как она, затаив дыхание, произнесла: «Когда я смогу с тобой увидеться?», у него участилось сердцебиение и он не смог сохранить безразличный тон.

— Сегодня вечером? — спросил он.

— Нам надо серьезно поговорить, — сказала она.

— Во сколько?

— Когда ты заканчиваешь работу?

— Я как раз собирался уходить. Мне нужно съездить в Санрайз-Шор, побеседовать со свидетелем.

— Когда ты собираешься освободиться?

Мэтью посмотрел на часы.

— В четыре часа.

— Приезжай сразу сюда, — сказала Сьюзен.


Оскару Рэддисону было за пятьдесят, но мускулы под его рубашкой выпирали, как у штангиста, красные шорты открывали крепкие, как дубовые столбы, ноги, покрытые бронзовым загаром. Карие глаза смотрели на собеседника умно и внимательно. Он пригласил Мэтью в дом, не обратив никакого внимания на предупреждение о том, что беседа будет записываться на магнитофон. Он даже предложил Мэтью выпить. Это было в половине третьего дня. Мэтью отказался, и Рэддисон подошел к холодильнику, чтобы достать для себя банку пива. Открыв банку, он произнес:

— Я бы хотел закончить все до возвращения Лу. Это моя жена. Мы приглашены на обед.

— Я не отниму у вас много времени, — сказал Мэтью и включил магнитофон. — Мистер Рэддисон, согласно свидетельским показаниям, которые вы дали детективу Сиэрсу из управления шерифа…

— Хороший парень, — заметил Рэддисон.

— Я с ним еще не встречался, — сказал Мэтью.

— И не дурак, — произнес Рэддисон, — когда я сказал ему про клумбу, он сразу понял, что найдет там улики.

— Вы сказали ему об этом, когда он пришел к вам в ночь убийства? Это было около четверти второго?

— Да.

— Примерно в то же время, когда детектив Блум беседовал с миссис Мейсон.

— Я об этом не знаю.

— Ее свидетельское заявление было сделано в двадцать минут второго.

— Мне об этом ничего не известно. Она его видела? Там, в саду?

— А что видели вы? — спросил Мэтью.

— Карлтона. С лопатой в руках. Копающего на клумбе.

— Во сколько это было?

— Я проснулся около четверти двенадцатого.

— Вы проснулись из-за того, что кто-то роет землю?

— Нет, я захотел в сортир. Я всегда два-три раза за ночь встаю в сортир. Побочный эффект.

— От чего?

— У меня повышенный холестерин, доктор прописал мне лекарство. Один из побочных эффектов — мочегонный. Я обычно ложусь спать около девяти, просыпаюсь в одиннадцать — полдвенадцатого, потом в два и еще раз в пять. Потом я сплю до восьми, встаю и седлаю унитаз. Метеоризм — это другой побочный эффект.

— Понятно, — сказал Мэтью.

— Думаю, мне не следовало все это говорить при вашей включенной машине, но все это чистая правда.

— Значит, вы проснулись, чтобы сходить в туалет, в четверть двенадцатого…

— Правильно. И вот тогда-то я и услышал, что кто-то копает по соседству.

— Кто-то. Не мистер Маркхэм.

— Я не знал, что это Карлтон, пока не выглянул.

— Когда это было?

— Как справил нужду.

— Откуда вы выглянули?

— Из окна ванной.

— В ванной горел свет?

— Нет, я никогда его не включаю, чтобы не разбудить Лу. Я нахожу дорогу в темноте: у меня в прихожей горит маленький ночник, так что мне достаточно света.

— Значит, в ванной было темно?

— Да.

— И вы смотрели из окна ванной на задний двор Маркхэма, так?

— Именно это я и сделал.

— Где находится ванная, мистер Рэддисон?

— Через гостиную от спальни.

— В какой части дома?

— Там, — указал Рэддисон.

— Значит, это южная сторона вашего дома, так? Наиболее удаленная от дома Маркхэма.

— Верно, южная. Но не такая уж отдаленная. И у меня хорошее зрение. Если хотите, можете справиться у моего врача. Никогда в жизни не носил очков и сейчас не ношу. Я видел Карлтона ясно, как днем. Он копал на клумбе.

— Чем?

— Конечно же лопатой. Или заступом. Не могу сказать точно.

— Значит, в руках у него была лопата или заступ?

— Да, сэр.

— И что он делал?

— Копал яму на клумбе.

— Какого размера?

— Достаточного, чтобы засунуть туда одежду и нож, так я считаю.

— Вы не видели эту одежду и нож?

— Нет, я только видел, что он роет. Но когда они пришли и раскопали…

— Значит, вы не видели, как мистер Маркхэм закапывал одежду? Или нож?

— Я видел, как он копал яму на клумбе, как потом засунул туда что-то, засыпал землей и сверху заново воткнул цветы. Вот что я видел.

— Но не окровавленную одежду или нож?

— Это то, что они нашли в той яме, так? Значит, Карлтон их и закапывал.

— Вы хоть заметили, что он закапывал?

— Нет, сэр.

— Чего бы он там ни закапывал… Где все это было, пока он рыл яму?

— На земле.

— Вы это видели на земле?

— Нет, сэр, я этого не видел. Он стоял ко мне спиной, все это должно было лежать на земле у его ног.

— Вы не видели, как он входил в дом?

— Нет, конкретно нет.

— Что вы имеете в виду, говоря «конкретно»?

— Я имею в виду, что не видел того момента, когда он входил в дом. Но он направился к парадному входу. Позже, когда закончил.

— Вы сказали, что он стоял к вам спиной, когда копал.

— Да, сэр.

— Значит, вы не видели его лица?

— Нет, пока он копал.

— Что он сделал, когда кончил копать?

— Поднял вещи с земли и опустил их в яму.

— Он стоял все еще спиной к вам? Когда поднял вещи с земли?

— Да, верно.

— А когда опустил их в яму, тоже?

— Да.

— Значит, вы не видели, что он опускал в яму?

— Я уже сказал об этом.

— И лица его вы тоже не видели?

— В тот момент — нет.

— А вы видели его, когда он закапывал яму? Или когда втыкал на место цветы?

— Нет, тогда тоже не видел.

— Когда же вы увидели его лицо, мистер Рэддисон?

— Когда он уходил со двора.

— Вы видели его лицо, когда он шел?

— Да. Он повернулся в мою сторону на минуту, и я увидел его лицо.

— На минуту?

— Да, сэр.

— Именно на одну минуту?

— Ну около того, чуть больше или чуть меньше.

— Как все-таки — больше или меньше?

— Я не засекал.

— Это могло быть меньше минуты?

— Могло, я точно не знаю. Он повернулся спиной к клумбе и направился к углу дома…

— Куда направился?

— Не знаю. Наверное, спать.

— Вы сказали, что он направился к углу дома?

— Да, в промежуток между двумя домами.

— Ведущий на улицу?

— Ну, он мог этой же дорогой попасть на улицу. Но он мог выйти и к парадной двери.

— Лопата была при нем?

— Да.

— Но вам точно не известно, вы не видели — входил он в дом Маркхэма или нет, когда закончил копать?

— Нет, я не видел. Он скрылся из виду, когда оказался между домами.

— В направлении улицы.

— Или переднего входа.

— А вы слышали, как открывалась или закрывалась дверь?

— Нет, я лег спать.

— Вы были в постели, когда к вам пришел детектив Сиэрс?

— Да.

— Спали?

— Да, спал. Я всегда засыпаю после того, как схожу в сортир.

— Вам не показалось это странным? Что мистер Маркхэм копается на клумбе в такое время?

— Да, мне показалось это странным. Но они вообще странные люди. Муж содержит часовой магазин, жена кино снимает, — Рэддисон приподнял брови, — и кроме того, я тогда еще не знал, что ее убили. Я не знал об этом до тех пор, пока не пришел детектив Сиэрс.

— И вы решили рассказать ему о том, что видели на дворе Маркхэма?

— Да, конечно. А разве вы поступили бы иначе? У человека убили жену, а вы видите, как он закапывает нож и одежду. Я хотел сказать, что…

— Но ведь вы не видели, что он закапывал?

— Но именно это они откопали.

— Несколько раньше, мистер Рэддисон, вы сказали, что решили, будто мистер Маркхэм отправился обратно спать, после того, как закончил копать. Я вас правильно понял?

— Он там не зарядку делал, это точно. Он закапывал нож и одежду.

— Но у вас были основания полагать, что он спал, прежде чем начал копать? Он был в пижаме?

— Нет, не в пижаме.

— А в чем он был?

— В темной одежде. Брюки и какая-то ветровка, то ли синяя, то ли черная.

— А шляпа на нем была?

— Нет, сэр, не было.

— Вы видели волосы?

— Да, сэр.

— Какого цвета?

— Желтые, как солома, — сказал Рэддисон, и сердце у Мэтью сжалось.


Он не мог сосредоточиться на том, что говорила Сьюзен.

Они сидели возле бассейна во дворе дома, который он в последнее время все чаще и чаще разделял с ней. Они потягивали мартини, глядя на закат. Она рассказывала ему, что Джоанна должна приехать на каникулы девятнадцатого числа, осталось меньше двух недель, и они должны решить, что ей сказать, потому что Джоанна — смышленая девочка, она мгновенно догадается, что отношения между ними совсем не те, что были в сентябре, когда она уезжала в школу.

А он размышлял о том, что в деле слишком много «белых пятен». Интересно, как прокурор собирается их восполнить?

— Все дело в том, — сказала Сьюзен, — что пока мы сами для себя не решили, какого черта делаем, мы не сможем объяснить это Джоанне. Ты понимаешь, какого черта мы делаем, Мэтью?

— Я знаю только, что хочу этого, — ответил он.

— Это неправильно, — сказала она, внимательно на него посмотрев. Полные, чувственные губы придавали ее красоте несколько порочный вид, темные волосы успели отрасти после неудачного опыта короткой стрижки, карие глаза смотрели внимательно и печально.

— Ты сейчас где-то далеко отсюда, — сказала она, — скажи мне, что случилось?

— Нет, давай сначала решим с Джоанной. Ты сказала, что…

— У нас до ее приезда есть одиннадцать дней. Что с тобой, Мэт?

— Слишком много «белых пятен», — ответил он, покачав головой.

— Ты о деле Маркхэма?

— Да.

— А что за «белые пятна»?

— Ты когда-нибудь выходила из дому без сумочки?

— Да.

— Куда?

— В гимнастический зал. Я кидаю кошелек в «бардачок» машины.

— А еще куда-нибудь?

— На пляж. То же самое.

— А в городе?

— Беру сумочку. А что?

— Почему прокурор не заинтересовался пропавшей сумочкой?

— Почему пропавшей?

— Женщину нашли убитой на открытом месте с четырнадцатью колотыми и резаными ранами. Ее машина припаркована в двенадцати футах от того места, где лежало ее тело. Машина была закрыта, полиции пришлось взломать ее. В машине сумочки не было. В студии — тоже. Так где же она?

— А кошелек в машине был?

— Нет, ничего. И фильма тоже.

— Фильма?

— Она монтировала фильм там, на Рэнчер-роуд. Значит, исчезли и фильм, и сумочка, и ключи от машины. Я могу сделать вывод, что все это взял убийца. Я прав?

— Да, это выглядит правдоподобно.

— Но почему это не кажется правдоподобным Хэггерти?

— Хэггерти?

— Это человек, поддерживающий обвинение.

— Не улавливаю ход твоих мыслей, Мэтью.

— Я хочу сказать, что он должен понимать то, что понимаю я. Что убийца унес эти вещи.

— Да?

— Но он думает, что мой клиент и есть тот самый убийца! Так что же сделал мой клиент со всеми этими вещами? Где они? Если бы они были у Хэггерти, то он перечислил бы их в своем ответе на мой запрос. Значит, у него их нет. Так где же они? И где лопата или заступ, которыми он якобы закопал одежду во дворе? Значит, этого тоже нет.

— Разве? Так как же он может построить дело без…

— О, он уверен, что сможет. Но почему эти вопросы его не волнуют?

— А почему они должны его волновать?

— Они волнуют меня. Потому что именно это заставляет меня думать: а что же у него есть? Не важно, чего у него нет. Что у него есть? Почему он уверен, что может отправить Маркхэма на электрический стул? У него нет пропавшей сумочки, пропавших ключей, пропавшего фильма, пропавшей лопаты. А есть у него двое свидетелей, окровавленная одежда и нож, и он намерен обойтись этим. Почему?

— А почему бы тебе самому не спросить у него об этом?

— Он уже сказал мне, что у него есть. В ответе на мой запрос.

— А ему можно что-нибудь скрывать?

— Нет, нельзя.

— Он обязан сообщить тебе…

— Да, по закону обязан. Он не обязан сообщать мне, как намерен строить обвинение, но…

— Но он обязан сообщить, какие у него имеются улики.

— Да.

— И он сообщил тебе?

— Я обязан ему верить.

Некоторое время они молчали. Солнце уже почти скрылось.

— Мне очень хотелось бы тебе помочь, Мэтью, — ласково сказала она.

— Извини, что морочу тебе голову своими делами.

Они вновь замолчали.

— Что еще тебя беспокоит? — спросила она.

Он глубоко вздохнул.

— Скажи мне.

— Я, кажется, сойду с ума, Сьюзен. Я могу отправить на электрический стул невинного человека, потому что я не знаю, что мне делать.

— Ты должен знать, что тебе следует делать.

— Возможно.

— Он невиновен?

— Я обязан в это верить.

— А ты веришь?

— Да.

— Тогда ты не позволишь им его убить, Мэтью, — сказала она, сжимая его руку.

Позже, уже в постели с ней, он продолжал думать о деле. Блики света, отражаясь от бассейна, плясали на потолке. Ему стаю казаться, что такие же тонкие лучики и серебристые пылинки доказательств парят в воздухе, гонимые ветром. Ее длинные волосы коснулись его лица, их губы слились. Он закрыл глаза, пятна света плясали на их телах. Она опустилась на него.

И он на какое-то время забыл и о сумочке, и о ключах, и о фильме, и о лопате — обо всех этих пропавших вещах. Во всем свете были только они двое: он и эта женщина, которую он любил когда-то и, возможно, полюбил снова.

Но потом он снова вернулся к той же мысли: вещи были у убийцы.


Надпись на деревянном щите гласила:

«ОРКИДЕЙШЕЗ»

Экзотические орхидеи

Ниже был указан адрес: 3755. Грунтовая дорога вела с Тимукуэн-Пойнт-роуд через пальмовые заросли. Эти земли использовались в качестве пастбищ — около тысячи акров были обнесены колючей проволокой.

Грунтовая дорога проходила мимо озера, окруженного дубами. В озере водились крокодилы. Дорога, тянущаяся вдоль берега целых полмили, упиралась в главный дом. Оранжереи находились ярдах в двухстах от главного дома, между ними был сарай, который служил конюшней во времена, когда здесь были еще лошади. Среди хижин затесалось некрашеное блочное строение без окон, в котором размещался генератор. Строение с земляным полом футов пятнадцать в ширину и двадцать в длину. В одной из стен — вентиляционная щель. С середины потолка свисала голая лампочка, выключатель был внутри, за толстой деревянной дверью, закрытой на засов.

Он отодвинул засов и включил свет.

На ней были только красные кожаные сапоги на высоком каблуке. Из мягкой красной кожи, длинные, до самых бедер. У нее были длинные медно-красные волосы, темнее, чем сапоги. Треугольник еще более темных курчавых волос — в том месте, где раздваивались ее ноги. Она сидела на земле в углу за генератором, со связанными руками и ногами. Трехдюймовая липкая лента закрывала рот. Глаза зеленели в тусклом свете лампочки под потолком.

— Добрый вечер. Кошечка, — сказал он.

Закрыв за собой дверь, он поставил принесенную сумку.

— Соскучилась тут без меня?

И подошел к ней, обогнув генератор. Она отпрянула от него, пытаясь как бы вжаться в угол. Посмотрев на нее и прищелкнув языком, он покачал головой.

— Как же ты перемазалась, сидя здесь, в грязи! Как не стыдно! Женщина, которая всегда так за собой следила!

И продолжал смотреть на нее сверху вниз.

— Может, снять эту ленту с твоего рта? Ты ведь не будешь кричать, если я ее сниму? Все равно тебя никто не услышит. Обещаешь не орать, если я сниму ленту?

Она кивнула.

— Честно? Ты не будешь кричать, как в прошлый раз? — Снова кивок. Зеленые глаза еще больше распахнулись.

— Ну, хорошо, давай снимем эту ленту, — сказал он, наклоняясь над ней. С улыбкой повертев ее голову, нашел конец ленты и рывком содрал ее. Она прикусила губу, сдерживая крик.

— Было больно, когда я снимал ленту?

Она молчала, прикусив губу.

— Ты меня слышишь? Тебе больно?

Он кивнул, выпрямился и подошел к двери, где оставил сумку.

— Есть хочешь?

— Да, — ответила она.

Он поднес к ней сумку.

— Держу пари, ты надеешься, что здесь сандвич, да?

Она молчала.

— Я задал тебе вопрос, — произнес он.

— Я не хочу есть.

— Не дерзи!

— Прости, я…

— Ты слышала мой вопрос?

— Да, я… Прости… если тебе показалось…

— Или ты не хочешь, чтобы я тебя накормил?

— Нет, хочу.

— Чего ты хочешь?

— Чтобы ты меня накормил.

— Даже объедками?

— Нет, нет…

— Снова дерзишь?

— Нет, нет! Извини. Но…

— Лучше не дерзи мне, Кошечка.

— Я больше не буду, честное слово!

— Я думал, ты готова взять в рот любую гадость. Разве не так? Что ты пошла против воли Божьей и грешишь под каждым зеленым кустом.

Он наклонился и посмотрел на ее рот.

— Все что угодно в этот рот, — сказал он, — а теперь ты отвергаешь хорошую сытную пищу?

— Ты не сказал, что…

— Женщина, которая любит поесть так, как ты… — Его взгляд упал на ее обнаженную грудь. — О, Боже, тебе холодно, Кошечка? Или страшно?

— Холодно, — ответила она.

— Но не страшно?

Она не ответила.

— Вот почему ты скукожилась? — спросил он и неожиданно сжал сосок ее левой груди большим и указательным пальцами. — Потому что тебе холодно? Или страшно? — Он сдавил сосок сильнее. — Тебе больно?

— Да, — ответила она.

— Ах, извини, — сказал он. — Так что же? Холодно или страшно?

— И то и другое. Отпусти меня.

— Ты хочешь сказать, что я должен тебя отпустить? — спросил он, сдавливая сосок сильнее. — Совсем?

— Да, пожалуйста.

— Я отпущу тебя, ты знаешь. Раньше или позже. Когда закончу с тобой.

— Пожалуйста, — повторила она.

— Больно?

— Да, я прошу тебя! Ну, пожалуйста!

Он отпустил ее сосок.

— Ну, а теперь как?

— Спасибо, — сказала она, прерывисто дыша.

— Держу пари, ты хотела бы иметь свитер. Ведь здесь прохладно, верно? Не исключено, что в этой сумке есть отличный теплый свитер. Хорошо было бы, если бы я принес тебе свитер?

— Да, — ответила она.

— Почему?

— Потому что мне холодно.

— А-а-а… А я решил, что ты стесняешься.

— Я хотела сказать не это.

— А что ты хотела сказать? Так ты стесняешься или нет?

— Как тебе угодно.

— Опять дерзость! Отвечай на мой вопрос!

— Я хотела сказать, что, если ты думаешь…

— Да, я думаю, что ты не стесняешься.

— Значит, я тоже так думаю.

— Но ведь на самом деле ты так не думаешь, верно? На твоем челе — знак порока, и ты отринула стыд, — он улыбнулся, — так тебе холодно?

— Очень.

— И страшно?

— Немного.

— Только немного? Ты боишься, что я могу тебя снова побить?

— Да.

— Но только немного. Возможно, я недостаточно тебя побил. Видимо, это так, если ты боишься только чуть-чуть…

— Я очень боюсь, — произнесла она.

— Тебе будет страшно, — сказал он, — тебе будет очень страшно, пока я не закончу с тобой, — он снова улыбнулся, — бедная Кошечка! Совсем голая и дрожащая от холода в своих сексуальных красных сапожках. Устали ножки, и пересохло горлышко. Хочешь пить?

— Да.

— Конечно, хочешь, чтобы я принес тебе попить. Конечно, хочешь, чтобы в сумочке был свитер, но его там нет. Я сжег всю твою одежду вчера вечером.

— Нет!

— Да. Одежда тебе больше не понадобится.

— Что… что ты хочешь сказать?

— Когда я отпущу тебя, одежда тебе не понадобится.

— Когда это будет?

— Когда я буду готов, — ответил он. — Вставай!

Оттолкнувшись от стены, она опустилась на колени. С трудом ей удалось подняться.

— Подойди сюда, ближе к свету!

Она пропрыгала в середину помещения.

— Тебя развязать?

— Да, пожалуйста.

— Нет, я так не думаю. Тебе интересно узнать, что там в сумке? Есть ли там еда?

— Да.

— Ее там нет.

— Но ты говорил…

— Я только сказал, что ты надеешься на сандвич, вот что я сказал.

— Да, ты это сказал.

— Что ты надеешься поесть?

— Да.

— Потому что бедная Кошечка такая голодная, верно?

— Да.

— И хочет пить.

— Да.

— Но в сумке нет ни еды, ни питья, — сказал он, — там только полотенце и ножницы.

Она посмотрела на него. Он снова улыбнулся. Ее начала колотить дрожь.

— Тебе страшно? — спросил он.

— Нет, — ответила она.

— Полотенце не пугает тебя?

— Нет.

— А ножницы?

— Меня ничто больше не пугает.

— Тогда отчего ты так трясешься?

— Мне холодно.

— Нет, тебе страшно.

Он залез в сумку и, достав скрученное пляжное полотенце, развернул его как знамя. Накинув ей на плечи, он одернул полотенце на груди.

— Стыдливость, стыдливость! — сказал он. — Одень меня, ибо я нага!

Он снова полез в сумку. Лезвие ножниц блеснуло при свете лампы.

— Ведь ты же не хочешь быть вся усыпана волосами?

— Что?

Он пощелкал ножницами.

— «И он уберет урожай свой своими серпами», — произнес он, и прядь длинных рыжих волос осталась в его левой руке.

Глава 5

Ох уж эти киносъемки! Однажды, когда Уоррен работал еще в Сент-Луисе, ему довелось поработать в том месте, где снимали кино. Сержанту вроде бы приплатили сотню долларов или даже больше за обеспечение порядка на улицах, но рядовым копам ничего не перепало.

Ох уж эти киношники! Он нигде больше не встречал таких людей, купающихся, подобно небожителям, в ореоле славы и неизреченной мудрости того, что творят. Толпы поклонниц с выпученными глазами в ожидании «звезды». «Звездой» обычно становился кто-нибудь из очередного телесериала, кого никто и не вспомнит уже через год. Уоррен не сомневался, что, предложи режиссер какой-нибудь дамочке из толпы поклонниц вынуть своего ребенка из коляски и треснуть его со всего размаху головой об тротуар перед кинокамерой, та сразу же от радости описается кипятком и воскликнет: «О да, сэр! Большое спасибо, сэр! Минуточку, я только поправлю прическу».

То же самое и здесь. Масштаб меньше, но такое же дерьмо.

В мире кино было нечто такое, что давало людям, делающим его, ощущение, будто они заново создают мир.

Большой автофургон возле дома на Сабал-Кей, машины припаркованы вдоль всей улицы и даже на тротуаре. И ни одной полицейской машины поблизости, хотя любой добросовестный полицейский уже навыписывал бы штрафных квитанций на десять тысяч долларов. Киношников это не волновало. Им ничего не стоит припарковаться прямо на фуражке у полицейского. В автофургоне — осветительные приборы, кабели и разное тяжелое оборудование. Уоррен, пройдя мимо него по дорожке, направился прямо к центральному входу в здание.

Никого не спрашивать, ничего не объяснять — таков девиз Уоррена.

Заходи так, словно ты здешний, мистер Хладнокровие, походка уверенная, темные очки тоже делают свое дело.

О Боже, здесь все так же, как было в Сент-Луисе, только здесь действо совершается на заднем дворе здания на Сабал-Кей. Камеры и софиты установлены вокруг плавательного бассейна. Эти люди, воображающие, что создают нечто божественное, на самом деле снимают заурядный рекламный ролик, расхваливающий садовую мебель. Но это не имеет значения. Они с таким же успехом могли бы быть в Риме и снимать «Клеопатру».

— Вам что-нибудь нужно? — спросил кто-то.

— Нет, — ответил Уоррен, даже не обернувшись.

— Мы здесь снимаем кино, — сказал тот же голос, и перед ним материализовалось тело, огромное и угрожающее.

Уоррен, сдвинув темные очки на лоб, смерил холодным взглядом человека, стоящего напротив. Огромная горилла в джинсах и синей мокрой от пота футболке. Без сомнения, ассистент. Они называют их ассистентами. Гора мышц, мозги отсутствуют — бурлак киноискусства. Уоррен вытащил из кармана бумажник и показал полицейский значок, который ему подарили при увольнении из сент-луисской полиции. По окружности примерно на дюйм меньше того, что он носил пять лет, но выглядит как настоящий, если его быстро показать.

— Проверка, — сказал он, захлопывая бумажник и поворачиваясь спиной к ассистенту. Уже через плечо спросил: — Где Вогэн Тэрнер?

— Снимает вон там, — ответил ассистент, — у вас какие-нибудь проблемы?

— Нет, — ответил Уоррен и пошел вдоль бассейна, который выглядел довольно непривлекательно в декабрьский день при температуре пятьдесят шесть градусов по Фаренгейту. Солнечная Флорида, подумал он.

Он хорошо знал, что лучше не беспокоить всю эту киношную братию, пока они не закончат снимать кадр. Они очень эмоциональны, эти киношники. Если им сказать, что над Калузой только что взорвалась водородная бомба, они вам ответят: «Отойдите и не мешайте, нужно еще реквизит поправить». Сейчас они поправляли осветительную аппаратуру, пытаясь добиться наилучшего освещения. Он набрался киношного жаргона, пока работал в Сент-Луисе, — если у тебя есть мозги, то ты начинаешь в конце концов понимать их марсианский язык. Они снимали камерой «Аррифлекс» на треноге, которую называли «ходулями» из-за длинных деревянных ног. Человек, глядящий в видоискатель, был Вогэном Тэрнером, одним из тех, с кем нужно было побеседовать Уоррену: он был оператором у Пруденс Энн Маркхэм. Тэрнер посмотрел в видоискатель и, оторвавшись от него, произнес: «Убавьте свет с той стороны».

Он обращался к осветителю Лью Смоллету (это был другой человек из списка Уоррена). Смоллет приладил кусок белой материи к экрану для регулировки освещения и повернулся к Тэрнеру, вновь прильнувшему к видоискателю.

— Подними повыше, — попросил Тэрнер, и Смоллет опять повозился немного с затенителем. Тэрнер кивнул.

— О’кей. Уберите все кабели из кадра!

Двое ассистентов начали перекладывать кабели, змеящиеся по площадке. Девушка в бикини зябко поеживалась возле комплекта шезлонгов, которые были подлинными «звездами» этого «фильма». Смоллет подошел к ней и сунул под нос экспозиметр.

— Ну, что у нас? — спросил Тэрнер, — где Бад?

— Я здесь, — отозвался мужчина.

Наверняка режиссер. Вождь всех этих индейцев. В джинсах и белой спортивной рубашке с длинными рукавами фирмы «Ральф Лорен», с маленькой синей лошадкой и всадником на левом нагрудном кармане. Докурив сигарету, он отбросил окурок. Тэрнер уступил ему место у видоискателя.

— Неплохо, — сказал режиссер, — я готов. Джейн?

— Готова, — сказала девушка в бикини.

— Дэнни?

Мужчина в плавках, стоящий у мостика для ныряния, помахал рукой.

— О’кей, начинаем, — произнес Бад.

— Тишина! — крикнул помощник режиссера.

Человек, сидящий за пультом звукозаписи — это был, должно быть, Марк Уили (третий человек из списка Уоррена), — сняв наушники, спросил:

— Звук даем?

— Нет, — ответил Бад, — внимание!

Внезапно стало очень тихо.

— Камера! — сказал Бад.

— Готова.

— Звук!

— Готов.

— Мотор.

— Отметка, — сказал помощник режиссера.

Человек с «хлопушкой», стоящий перед актрисой в бикини, сказал: «Кадр тринадцатый, дубль шесть» — и щелкнул «хлопушкой», на которой мелом были нацарапаны те же цифры.

— Мотор! — крикнул Бад, и актер в плавках пошел в сторону актрисы в бикини, усевшейся в один из шезлонгов. Приблизившись к ней, актер сказал:

— Привет, дорогая, — он наклонился и поцеловал ее, — ты готова отдохнуть на нашем тропическом…

— Стоп, стоп! — крикнул Уилли из-за пульта и посмотрел вдаль. — Там что, где-то самолет гудит? Или моторка?

— Убери запись, — скомандовал Бад.

— Да, это моторка, — сказал помреж.

Бад вздохнул.

— О’кей, подождем.

Уоррен тоже вздохнул. Они подождали, пока звук моторной лодки стих, и снова началось: «Тишина! Внимание! Камера! Звук! Отметка! Мотор!» Бад еще раз скомандовал: «Стоп!» — и сказал актерам, что их диалог должен начинаться до того, как Джейн сядет в шезлонг. Они начали все сначала, но Бад опять крикнул: «Стоп!», чтобы сказать Смоллету, что ему не нравится освещение и нужно еще раз замерить экспозицию. Смоллет, снова достав экспозиметр, сказал: «Одиннадцать». Они вновь начали и опять прекратили, и так еще раз, и еще. Наконец с двенадцатого захода кадр сняли.

— О’кей, теперь давайте переставим эти игрушки. — И ассистенты начали перетаскивать камеру и софиты на другую сторону площадки. Уоррен подошел к тому месту, где Тэрнер отдавал распоряжения одному из ассистентов.

— Мистер Тэрнер? — спросил он.


Больше всего на свете Тик и Моуз любили деньги. И еще они любили девочек и «травку». Но если у тебя есть деньги, то обязательно будут и девочки, и «травка», это так же верно, как то, что за днем обязательно наступает ночь.

С того момента, когда три недели назад они услышали об убийстве Прю, они, читая газеты и просматривая выпуски теленовостей, с повышенным интересом следили за ходом дела. Все шло к тому, что ее убил муж — владелец часового магазина. Сообщалось также, что он арестован без права освобождения под залог, а защищать его взялся некий адвокат, который, как поняли Тик и Моуз, в своей практике не вел ни одного уголовного дела. Говорилось, что прокурор намерен добиваться смертного приговора и у него довольно велики шансы на успех.

Но не это интересовало Тика и Моуза. Их интересовали деньги. Вот почему их внимание привлекло то, о чем по каким-то причинам не сообщалось в выпусках новостей.

Когда симпатичную блондинку двадцати восьми лет убивают в захолустной Калузе, эту новость выводят в заголовки. Особенно если жертва погибла от ножа. Нож — это ужасно. Лишь немногие знают, что чувствует человек, в которого попала пуля, но буквально каждый хотя бы раз в жизни порезался и знает, как это больно и как вид вытекающей крови заставляет бледнеть от страха. Убийства при помощи ножа всегда сопровождаются крупными заголовками. Газетчики любят заголовки, отпечатанные кровью. Телерепортеры тоже любят говорить о кровавых убийствах: показывать лужи крови, окровавленные ножи под лучами прожекторов, отбрасывающие зловещие блики прямо в гостиную телезрителя. Жестокие убийства рождали лучших репортеров.

Вот почему Тик и Моуз сочли странным, что ни в одной из газет и ни в одном из телерепортажей ни разу не упомянули, что симпатичная двадцативосьмилетняя блондинка снимала порнофильм.

Моузу и Тику казалось, что такая новость должна была стать гвоздем всех заголовков, особенно сейчас, когда Комиссия по порнографии при генеральном прокуроре пришла к заключению, что между непристойностью и насилием существует прямая зависимость. Как могло случиться, что никто даже не знал, что она ставила и снимала «клубничку»? Возможно ли такое? Или полиция с прокуратурой просто играют по-умному? Но ни Тик, ни Моуз ни разу не встречали в правоохранительных органах Флориды ни одного человека, которым показался бы им умным, и все-таки не оставляют ли они про запас эту «клубничную» бомбу, чтобы она взорвалась на суде?

Моуз и Тик сильно в этом сомневались.

Они пришли к выводу, что никто из ищеек ни сном ни духом не знает о фильме, над которым Пруденс Энн Маркхэм работала начиная с двадцать девятого сентября. Это значит, что ни у кого нет ни негативов, ни рабочих материалов. А это, в свою очередь, означало, что очень ценное имущество болтается где-то в Калузе.

Вот что интересовало их больше всего в деле об убийстве Прю.

Вот что привело их в Калузу во второй половине дня девятого декабря.

Разыскать Конни.

Она могла знать, где этот фильм.


Приехав в контору к Мэтью в два часа пополудни во вторник, Уоррен был огорчен и сразу же начал рассказывать о том, что его беспокоило. Их обоих беспокоило слишком многое.

— Начнем с того, — сказал Уоррен, — что она решила не пользоваться услугами тех троих парней из Калузы. Я был у них сегодня утром, они снимают рекламный ролик на Сабал-Кей, арендуют там дом с бассейном. Ты когда-нибудь бывал на съемках? Это какой-то дурдом! Но мне удалось поговорить со всеми троими. Никто из них не работал с ней над новым фильмом, который она делала. Только один из них, оператор, вообще знал, что она снимает какой-то фильм. Мне показалось, что он расстроен из-за того, что она его не пригласила. Но он не знает, о чем фильм, и думает, что она снимает его даже не в Калузе. Двое других были даже удивлены, когда узнали, что она решила обойтись без них. И огорчены тоже. Даже более того. Они буквально до слез расстроились. У меня сложилось впечатление, что это очень дружная компания, которая всегда работала вместе. И им не понравилось, что она набрала других людей. Так что в этом фильме они не были заняты и не знают, кто там был.

— У них есть какие-то предположения? — спросил Мэтью.

— Один из них, Лью Смоллет, осветитель, сказал, что хороших специалистов можно набрать в Тампе, Майами и Джэксонвилле, но не знает, была ли Прю знакома с ними, потому что обычно работала в Калузе.

— Какие-нибудь имена?

— Нет, но я могу узнать. Здесь имеется два профсоюза всех этих технических работников, я могу достать списки их членов, если ты советуешь пойти этим путем.

— Я думаю, что нам необходимо выяснить, с кем она работала.

— Конечно. Но ты ведь не хочешь, чтобы я разыскал всех, кто занимается кино во Флориде.

— Ну…

— Потому что на это уйдет уйма времени. Дата суда уже известна?

— Пока еще нет.

— Когда, по-твоему?

— Календарь плотно забит, так что у нас есть время до февраля.

— Ну, это не так плохо. Я начну с того, что узнаю, к каким профсоюзам могли принадлежать эти ребята. Это — во-первых.

— А во-вторых?

— А во-вторых, преступность в графстве Калуза в этом году выросла на семнадцать процентов, и мои друзья из полиции считают, что большая часть преступлений связана с наркотиками. Есть много нераскрытых краж, совершенных наркоманами. Если в дом к Маркхэму забрался наркоман, который потом зарезал Прю и украл ее записную книжку, нам предстоит копаться и копаться. Я покручусь кое-где, но шансов выйти на грабителя с гулькин нос. Ты меня слушаешь? У меня есть еще плохие новости.

Мэтью вздохнул.

— Я понимаю, что тебе хреново, — сказал Уоррен, кивнув, — но так уж получается. Десятого ноября луна находилась второй день в первой четверти. Это очень яркая луна, Мэтью. И ночь была очень ясная, звездная.

— А как насчет той ночи, когда произошло убийство?

— Это было через четыре дня после полнолуния. Полнолуние было шестнадцатого. Все еще очень большая луна. И снова ясная ночь. Короче…

— Прекрасная видимость той и другой ночью?

— Чудесно, — сказал Мэтью.

— Я знал, что это тебя волнует. Но и это еще не все.

— Говори.

— Я ездил к Алану Сондерсу, приятелю Маркхэма, с которым он собирался на рыбалку. Человек, у которого он якобы был в ночь ограбления. С девяти до одиннадцати, помнишь?

— Да.

— Сондерс теперь уверен, что Маркхэм уехал от него в десять или чуть позже. А это значит, что он приехал домой в пол-одиннадцатого или около того, как раз когда миссис Мейсон, по ее словам, видела его взламывающим дверь в собственную кухню.

— Ужасно, — сказал Мэтью.

— Но и это еще не самое ужасное.

— Что может быть еще хуже?

— Когда ты разговаривал с Маркхэмом, он говорил тебе что-нибудь о своей первой жене?

— Нет. Какая еще первая жена?

— Женщина, на которой он женился десять лет назад, когда только что закончил колледж и жил в Нью-Орлеане.

— А что с ней?

— Ее зарезали, Мэтью.


Прокуратура располагалась в здании бывшего мотеля. Оно находилось через улицу от стадиона, который когда-то использовался в качестве тренировочной базы для команды первой лиги, пока она не перебралась в Сарасоту. Теперь здесь играли команды, чьими спонсорами были пивные компании. Старый мотель позади стадиона служил когда-то зданием суда. На главном здании еще сохранились две белые башенки. Его окружали домики бывшего суда, в которых сейчас размещались служащие прокуратуры. Во дворе росли пальмы, бугенвиллии и гибискус. Был солнечный день, и ваше воображение рисовало сонных любовников, выходящих из здания мотеля на зеленый двор. Но отрезвляла висевшая на стене у входа в главное здание коричневая табличка в надписью:

УПРАВЛЕНИЕ ПРОКУРОРА ШТАТА

Двенадцатый судебный округ

Бульвар Магнолий, 807

СКАЙ БАННИСТЕР

Приемные часы: понедельник — пятница,

8.30–17.00

Было половина четвертого, когда Мэтью открыл дверь и сказал секретарше, что у него назначена встреча с Артуром Хэггерти. Она предложила ему сесть. Он опустился на скамейку старого мотеля. На потолке и стенах остались еще следы от сломанных перегородок. За открытой дверью в дальнем конце комнаты виднелась туалетная с розовыми умывальником, унитазом и ванной.

— Мистер Хоуп?

— Да.

— Мистер Хэггерти ждет вас.

— Благодарю вас, — сказал он.

Она кивнула в сторону закрытой двери. Он подошел и открыл ее. Никаких сломанных перегородок здесь не было. Отдельная комната мотеля, переоборудованная под офис. Большой письменный стол, заваленный документами в синих папках, книжные полки со справочной литературой, стены увешаны дипломами. Типичное юридическое учреждение. Но перед глазами стояла все еще древняя ванна в туалетной.

Сидевший за столом крупный краснолицый мужчина протянул ему руку. Непослушная темная шевелюра и ясный взгляд голубых глаз. Заметный животик выдавал любителя пива. Одет в коричневые брюки и желтую рубашку с расстегнутым воротом, галстук ослаблен, рукава закатаны до локтя. Его рукопожатие было крепким и энергичным.

— Артур Хэггерти, — представился он, — рад с вами познакомиться. Садитесь, пожалуйста.

Мэтью опустился на стул по другую сторону стола.

— Чем могу быть вам полезен? — спросил Хэггерти.

Мэтью решил сразу взять быка за рога.

— Мистер Хэггерти, — начал он, — в своем запросе я специально затребовал все полицейские донесения, представленные в связи с этим делом. Вы…

— Вы имеете в виду, конечно, дело Маркхэма?

— Да, я занимаюсь этим делом.

— У меня сейчас несколько разных дел, — сказал Хэггерти, улыбаясь, — итак, чем я могу вам помочь?

— Я только что виделся со своим клиентом, — продолжал Мэтью, — он подтверждает информацию об убийстве, случившемся в Нью-Орлеане десять лет тому назад, которое широко освещалось в полицейских донесениях, но ни одного из них я не получил в ответ на свой запрос.

— Вы имеете в виду убийство Дженнифер Боулз Маркхэм, бывшей в то время женой Карлтона Барнэби Маркхэма?

— Да.

— В чем заключается ваш вопрос?

— Почему я не получил донесений полиции Нью-Орлеана?

— Вы запросили документы, имеющие отношение к делу. Под термином «дело» вы подразумевали убийство Пруденс Энн Маркхэм. Вы ведь занимаетесь именно этим делом?

— Мистер Хэггерти, не будем устраивать прения сторон, ладно? Мы пока еще не в суде, а вы не выступаете перед присяжными. Мой клиент рассказал мне, что его очень долго расспрашивали об убийстве бывшей жены. Он сказал, что полиция почти неделю подозревала именно его.

— Да, это было.

— Но в конце концов полиция установила, что он не имел отношения к убийству.

— Но дело до сих пор не закрыто, если вы это имеете в виду.

— Вам хорошо известно, что я имею в виду, мистер Хэггерти. Он не был арестован, ему не было предъявлено обвинение. Убийцу так и не нашли.

— М-м-м, — промычал Хэггерти.

Сложив руки, он посмотрел куда-то поверх них. Очень долго молчал. Игра для отсутствующих присяжных продолжалась.

— Вам известно, конечно, — сказал он наконец, — что Маркхэм так и не смог представить убедительного алиби на то время, когда его жену двадцать раз ударили ножом на пустынной глухой улице Французского квартала.

— Полиция Нью-Орлеана…

— Да, конечно, Маркхэм утверждал, что был в кино, мистер Хоуп. Вам это знакомо?

— Он был в кино.

— Так он говорит. И полиция приняла это объяснение. Потому что они не смогли найти улик, достаточных для предъявления обвинения. Ни оружия, ни окровавленных…

— Ничего. Они были молодоженами, прожили только четыре месяца. Для него это был тяжелый удар.

— Конечно, особенно после того, как его жена закрутила роман с другим мужчиной.

— Маркхэм об этом не знал, — сказал Мэтью, — и я не собираюсь оспаривать результаты следствия, которые так и не дали оснований для ареста. Все, что я хочу знать…

— Да, — сказал Хэггерти.

Мэтью посмотрел на него.

— Да, я намерен представить суду эти материалы.

— Тогда почему же вы не послали мне донесение полиции Нью-Орлеана?

— Проблема связи, — произнес Хэггерти, пожимая плечами, — я думал, что вас интересуют только документы из Калузы, имеющие отношение к…

— Я бы хотел получить эти документы сейчас, — перебил Мэтью.

— Конечно, — ответил Хэггерти, — я отправлю их вам с курьером сегодня же. Что-нибудь еще?

— Вы, конечно, знаете…

— Да, я буду ждать. А потом мы предоставим суду право решать, о’кей?

Глава 6

В окружной суд

двенадцатого судебного округа

графство Калуза, штат Флорида

Штат Флорида

против Карлтона Барнэби Маркхэма

Дело № 84–2207-СГ-А-89

ХОДАТАЙСТВО

Обращается обвиняемый через своего нижеподписавшегося защитника и просит Достопочтенный Суд обязать Штат и всех его уполномоченных при слушании дела не упоминать и не ссылаться на следующие факты:

1. Что обвиняемый в любое время, предшествовавшее данному событию, допрашивался полицией Нью-Орлеана относительно убийства его бывшей жены Дженнифер Боулз Маркхэм.

2. Что обвиняемый в любое время, предшествовавшее данному событию, в ответ на вышеуказанное обвинение сообщил полиции Нью-Орлеана, что в ночь убийства Дженнифер Боулз Маркхэм находился в кинотеатре.

3. Что бывшая жена обвиняемого Дженнифер Боулз Маркхэм за время пребывания в браке с обвиняемым имела интимные связи в другими мужчинами.

4. Данная информация неприемлема в судебном процессе, и будет в высшей степени неблагоприятно для защиты, если станет известна присяжным от Штата или от свидетелей обвинения, указанных в списке.

5. Это ходатайство должно быть удовлетворено, потому что никаким другим способом эта проблема не может быть решена, и возможно, попытка использовать указанные факты приведет к судебной ошибке.

Таким образом, вышеупомянутый обвиняемый почтительно просит Достопочтенный Суд обязать Штат и его уполномоченных не ссылаться на вышеуказанные факты и не делать попыток, прямо или косвенно, сообщить ее присяжным, без предварительного разрешения Суда; обязать Штат и его уполномоченных не упоминать о факте подачи данного ходатайства; обязать Штат и его уполномоченных предупредить своих свидетелей строго следовать настоящим инструкциям.

Мэтью ХОУП, адвокат

«Саммервилл и Хоуп»

Херон-стрит, 333 Калуза, штат Флорида.

УВЕДОМЛЕНИЕ

Настоящим уведомляю, что полная и подлинная копня данного ходатайства передана в канцелярию прокурора штата, Бульвар Магнолий, 807, Калуза, Флорида, сегодня, 10 декабря 1986 года.

Мэтью Хоуп, адвокат обвиняемого.

— Отказали? — спросил Фрэнк.

— Сказали, что не видят оснований, почему Хэггерти не может огласить эти сведения.

— Что это за возня вокруг его бывшей жены?

— У нью-орлеанских копов были данные, что она встречалась с каким-то музыкантом. Они пытались заставить Маркхэма признаться, что он якобы знал об этом. Это была попытка установить мотив преступления.

— А он знал об этом?

— По его словам — нет.

— Хэггерти пытается доказать, что его новая жена тоже погуливала?

— У меня есть список свидетелей. Я не вижу там никаких признаков…

— А как насчет старухи Мейсон, живущей по соседству? Как ты думаешь, она может подтвердить что-нибудь подобное?

— Я… нет, это мне в голову не приходило.

— Тогда зачем ты просил исключить эти сведения?

— Потому что не хочу, чтобы присяжные думали о том же, о чем думали нью-орлеанские копы. Будто Маркхэм убил свою блудливую жену, наставлявшую ему рога.

— Они были женаты всего четыре месяца?

— Да.

— А что это за музыкант?

— Какой-то трубач-наркоман.

— Я бы сам тоже ее за это убил.

— Вот почему я и просил исключить эти данные.

— А что это за тип, живущий с другой стороны? Рэддисон, кажется? Ты думаешь, у него есть что-нибудь на Прю? Он проявлял любопытство к тому, что творится у соседей. Возможно, он видел, как к ней захаживал кавалер?

— Я у него об этом не спрашивал. Я сам узнал об этой нью-орлеанской истории только вчера, Фрэнк.

— Да, если эти сведения будут оглашены…

— Мне следовало бы узнать побольше.

Оба некоторое время молчали.

— И это алиби с кино, — сказал Фрэнк.

— Я знаю.

Снова молчание.

— Дело в том… — продолжал Мэтью, но, замолкнув на полуслове, покачал головой.

— Что такое? — спросил Фрэнк.

— Нет, ничего.

— Скажи.

— Тот убийца…

— Что?

— Они его так и не нашли, Фрэнк.

Снова долгое молчание.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал Фрэнк.

Мэтью покачал головой.

— Ты думаешь, что у Маркхэма, возможно, вошло в привычку резать своих жен. Именно так подумают присяжные. Сразу же, стоит лишь Хэггерти рассказать им об убийстве в Нью-Орлеане.

— Ты думаешь, какого черта я решил написать это заявление? — спросил Мэтью возбужденно. — Я знаю, что могут подумать присяжные. Что этот сукин сын сумел отвертеться от одного убийства, но не отвертится от второго.

— Черт с ними, с присяжными, — сказал Фрэнк, — а что ты сам думаешь?

Мэтью глубоко вздохнул.

— Я не знаю, — признался он.

В окружной суд

двенадцатого судебного округа

графства Калуза штат Флорида

Штат Флорида

против Карлтона Барнэби Маркхэма

Дело № 84–2207-СГ-А-89

ЗАПРОС О ПОДТВЕРЖДЕНИИ АЛИБИ

Обращается штат Флорида через нижеподписавшегося помощника прокурора штата, согласно ст. 3.200 Уголовно-процессуального кодекса штата Флорида, и требует, чтобы обвиняемый предоставил уведомление о любом намерении настаивать на алиби по вышеуказанному делу, и заявляет о нижеследующем:

1. Вид, дата, время и место преступления:

а) вид: убийство первой степени;

б) дата: 20 ноября 1986 года;

в) время: 22.30–23.30;

г) место: Рэнчер-роуд, 8489, Калуза, штат Флорида.

2. Штат требует, чтобы обвиняемый предоставил точную информацию относительно упомянутого алиби, а именно: место, где обвиняемый, по его словам, находился во время преступления, а также фамилии и адреса свидетелей, известных обвиняемому и его адвокату, способных подтвердить его алиби.

Настоящим уведомляю, что полная и подлинная копия данного запроса передана Мэтью Хоупу, эсквайру, «Саммервилл и Хоуп», Херон-стрит, 333, Калуза, штат Флорида, сегодня, 12 декабря 1986 года.

Скай Баннистер, прокурор штата
Артур Хэггерти, помощник прокурора штата
Бульвар Магнолий, 807 Калуза, Флорида.

Вот так, подумал Уоррен.

Пора кончать заниматься ерундой, надо что-то делать. Потому что полученный утром запрос о подтверждении алиби означал, что они с Мэтью должны иметь на руках хоть что-то обнадеживающее, иначе их клиент будет отправлен на электрический стул на основании улик, достоверности которых можно так же верить, как и тех, что подтверждали наличие мифического возлюбленного тетушки Хэтти, о котором она рассказывала, что он сбежал в Канзас-Сити с девицей по имени Суэлла Симмз. Тетушка Хэтти верила, что ее давнишний возлюбленный на самом деле существует, и в качестве доказательства демонстрировала всей семье письма, якобы написанные, когда он был солдатом в Италии во время второй мировой войны. Письма были подписаны каким-то человеком по имени Эбнер Кросс, который, как позже узнал Уоррен, пал в бою в 1945 году и который уж никак не мог сбежать ни в Канзас-Сити, ни в другое место в 1949 году. Но попробуйте объяснить все это тетушке Хэтти!

И попробуйте объяснить Скаю Баннистеру хотя бы через Артура Хэггерти, что Карлтон Барнэби Маркхэм вечером двадцатого ноября (случайное совпадение со временем зверского убийства его жены) сначала смотрел кино в кинотеатре «Твин-Плаза-1» в районе Южного Дикси, потом гулял в парке и шатался по торговым рядам, а затем зашел в «Бар Хэрригэна», посмотрел телевизор и выпил одну порцию мартини, пока у вас нет никого, кто мог бы однозначно подтвердить, что он (или она) действительно видел (или видела) мистера Маркхэма в это время в этих местах.

И вот в пятницу вечером в половине девятого, за тринадцать дней до Рождества, Уоррен въехал на стоянку у парка в поисках свободного места. Он собирался поискать кого-нибудь, кто смог бы опознать Маркхэма по фотографии. Это была исключительно работа для ног, Уоррен возненавидел ее, еще работая полицейским в Сент-Луисе, и продолжал ненавидеть и сейчас — работа тяжелая, нудная и утомительная. Он наконец нашел место для своей машины рядом с пикапом, в заднем окне которого виднелось ружье. Заперев машину, он направился вдоль торговых рядов. Уоррен знал, что это будет нелегкая работа. Так оно и вышло.

Он решил начать с юной девушки, продававшей билеты в спаренный кинокомплекс «Твин 1» и «Твин 2». Он спросил, работала ли она вечером двадцатого ноября. Девушка жевала резинку. Поток зрителей, покупавших билеты на два фильма, начинающиеся в восемь вечера, иссяк, и она наслаждалась передышкой, надувая пузыри.

Уоррен уже знал, что в будние дни фильмы здесь начинаются в 12.15; 15.00; 17.30; 20.00 и 22.30. Маркхэм сказал Мэтью, что успел на восьмичасовой сеанс в день убийства, в четверг, — значит, подтверждалось хотя бы время начала сеанса. Вышел из кинотеатра около половины одиннадцатого, это тоже подтверждалось расписанием. Побродил немного по торговым рядам, затем зашел выпить в бар под названием «Бар Хэрригэна», недалеко отсюда. Домой приехал около полуночи, этого вполне достаточно, чтобы добраться до Помпано-Уэй. Но это не подтверждается показаниями Оскара Рэддисона, видевшего, как он закапывает на заднем дворе одежду и нож в 23.15. Попасть домой в это время Маркхэм мог только в том случае, если убил свою жену в 22.30 или около того и не делал всего того, о чем рассказывал.

— А зачем вам это нужно? — спросила девушка.

Уоррен показал свой полицейский жетон.

— Обычное расследование, — ответил он.

— Я работаю каждый вечер, кроме понедельника и вторника. А это было в понедельник или во вторник?

— В четверг, — ответил он.

— Значит, я была здесь.

— Вы узнаете этого человека? — спросил Уоррен, вынимая из бумажника фотографию восемь на десять.

— Вы шутите, — ответила девушка, даже не взглянув на фото.

— Взгляните, пожалуйста, — попросил он.

— Когда, вы сказали?

— Вечером в четверг, двадцатого ноября.

— Как давно это было?

— Три недели назад.

Она снова надула пузырь из резинки.

Уоррен начал злиться.

— Только взгляните, пожалуйста, — настаивал он.

Девушка взглянула на фото, где Маркхэм был изображен с женой на пляже, на фоне океана и голубого неба.

— Обоих? — спросила она.

— Нет, только мужчину. А что, вы узнали женщину?

— Я не узнала никого из них. А что он сделал?

— Ничего, взгляните еще раз.

— Сколько раз мне смотреть?

— Вспомните, вы не продавали этому человеку билет в четверг вечером, двадцатого ноября?

— Вам известно, сколько билетов я здесь продаю каждый вечер? У нас здесь два зала. Вы знаете, сколько это билетов?

— Сколько? — спросил он.

— Миллионы! — ответила она. — Все эти люди — я даже лиц их не вижу, они только говорят мне, на какой фильм им нужны билеты и сколько, и суют мне деньги в окошко, вот и все.

— Значит, вы не узнаете его? — спросил Уоррен.

— Сколько раз вам это повторять? — ответила девушка.

— Можно мне войти внутрь — поговорить с продавцами воздушной кукурузы?

— Если вам это нужно, покупайте билет, — произнесла она, — мне без разницы, полицейский вы или кто еще.

Уоррен купил билет. Ни о чем не спрашивая, ничего не объясняя, подумал он, надо было сразу зайти внутрь. Он явно стареет.

Причем ежеминутно, как оказалось.

Он знал, что ему предстоит обойти все лавки и магазины. Так и получилось.

Маркхэм утверждал, что заехал в бар без десяти одиннадцать. Это было в пяти минутах езды от торговых рядов, а это означало, что он болтался после окончания сеанса где-то здесь минут пятнадцать. Шансов, что кто-нибудь видел его здесь, а если и видел, то узнает, было ничтожно мало. Но Уоррен прошел весь этот путь, находя утешение в том, что убивает время до посещения «Бара Хэрригэна». Он хотел войти туда в то же время, когда в него, по его утверждению, вошел Маркхэм.

Он обошел все ряды, переходя из магазина в магазин, из забегаловки в забегаловку, протискиваясь сквозь предпраздничную толпу покупателей в шортах, футболках, джинсах, цветастых рубашках с короткими рукавами, в спортивных трусах, — все это было «От кутюр» декабрьской Флориды. Он всем совал фотографию Маркхэма с женой, задавал вопросы людям, которые чаще всего возмущались тем, что их расспрашивают о событиях, произошедших двадцатого ноября, в то время как уже наступает Рождество — самое напряженное время года. Он что, совсем спятил?

Без четверти одиннадцать, исходя из теории, что завсегдатаи любого бара обычно являются туда в одно и то же время каждый вечер, он направился в «Бар Хэрригэна». В 23.32 ему повезло. Хотя это с какой стороны взглянуть.

«Бар Хэрригэна» лез из кожи вон, чтобы походить на настоящий ирландский бар, что на Третьей Авеню в Нью-Йорке. В результате получился псевдоирландский бар в Калузе, штат Флорида. Неважно, что там были и бронзовые перила, и сиденья из черной кожи, и полированное красное дерево, резные зеркала и официанты в зеленых жокейках и с зелеными манжетами. Но все это — чистая подделка, такая же, как Санта-Клаус, звонящий в колокольчик в торговых рядах Южного Дикси.

Маркхэм сказал Мэтью, что, сидя в баре, смотрел телевизор и выпил всего одну порцию мартини, до того как отправился домой без двадцати или без четверти двенадцать. Уоррен показал фото трем барменшам. Все они были в таких же жокейских кепочках и в рубашках с зелеными манжетами, но вместо черных брюк на них были короткие красные юбочки и красные сапожки на шпильках — вероятно, в честь праздника. Никто из них не запомнил Маркхэма тем ноябрьским или другим вечером. Одна из них заметила, что Маркхэм очень симпатичный, ее вообще тянет в блондинам. Разочарованный, Уоррен начал опрашивать посетителей у стойки. И ему, кажется, наконец-то повезло, когда одна из женщин, взглянув на фото, сказала:

— Да, конечно.

— Вы узнали его? — спросил он, волнуясь.

— Несомненно, — ответила женщина, — он сидел справа от меня. Заказал мартини с двумя оливками.

Карлтон Барнэби Маркхэм говорил Мэтью, что заказал порцию очень сухого мартини с двумя оливками.

Уоррен придвинулся к ней вплотную. Это было нетрудно сделать, так как она весила не менее двухсот фунтов и как бы переполняла место, которое занимала. На ней были синие брюки в обтяжку и синяя футболка с надписью на груди: «Толстый — значит красивый». Ее ноги в шлепанцах сложены крест-накрест; волосы соломенного цвета, свободно свисая на одно ухо, были с другой стороны забраны назад и скреплены за ухом бледно-голубой декоративной заколкой. В этом же ухе болталась большая серьга с фальшивыми бриллиантами. Уоррен решил, что ей далеко за сорок. С толстыми людьми разговаривать иногда бывает довольно затруднительно.

— Это было двадцатого ноября, — сказал он, — вечером в четверг.

— Верно, двадцатого, — подтвердила женщина, — в четверг вечером.

— Между десятью и одиннадцатью.

— Да, именно в это время он и зашел, — кивнула она, взяла свой стакан и, сделав изрядный глоток, поставила на место и икнула.

— Он разговаривал с вами? — спросил Уоррен.

— He-а. Только выпил свое мартини с двумя оливками, посмотрел «ящик», заплатил и ушел.

— Во сколько примерно?

— Что «во сколько»?

— Вышел во сколько?

— У меня часов нету, — сказала женщина, показывая голое запястье.

— А откуда вы знаете, когда он пришел?

— Тогда они у меня были, — ответила женщина, — пришлось заложить их, чтобы сделать рождественские покупки. — В подтверждение своих слов она показала на стоящий у ее ног пакет.

— Вы уверены, что это был тот самый мужчина? — Уоррен еще раз показал ей фотографию.

— Конечно, — ответила она, — но женщины с ним не было. Он был один, как мороженое.

— Как что?

— Как мороженое.

Уоррен вздохнул. В это время одна из женщин в зеленой кепочке, поймав его взгляд, покрутила пальцем у виска, подавая ему международный знак, что у его собеседницы не все дома.

— У него не было пятен на одежде? — спросил Уоррен.

— Пятен?

— Да.

— Каких пятен?

— Это вы мне скажите.

— Не было никаких пятен, — ответила она, — он зашел такой красивый, чистый и аккуратный, заказал себе мартини, очень сухое, с двумя оливками.

Женщина поманила рукой ту барменшу, которая показала Уоррену, что она с приветом.

— Еще стаканчик вот этого, пожалуйста.

— Это уже третий, Ханна, — сказала барменша.

— А хотя бы и четвертый, — ответила Ханна.

Барменша пожала плечами и подала ей наполненный стакан.

— Вы помните его? — спросил Уоррен.

— Кого?

— Того человека, который заказал у вас очень сухое мартини с двумя оливками? — продолжал Уоррен, снова вынимая фотографию.

— Нет, не помню, — ответила она.

— Спросите у своих подруг.

— В чем дело? Вы из полиции?

— Да, — ответил Уоррен.

— Что он сделал?

Они всегда хотят это знать. Даже когда им показываешь фотографию жертвы, они спрашивают, что этот человек сотворил.

— Ничего, — ответил Уоррен.

— Ну, конечно, — скептически продолжала барменша, — станете вы расспрашивать о парне, который, возможно, был здесь в ноябре и который ничего не натворил.

— Он важный свидетель, — ответил Уоррен.

— Вы не помните этого парня, заказывавшего сухое мартини с двумя оливками? — спросила она, поднося фотографию к двум своим коллегам, стоящим возле кассового аппарата.

— Со льдом или чистое? — иронически спросила одна из них, посмотрев на Уоррена.

— Чистое, — сказала Ханна и засмеялась.

Две барменши снова посмотрели на фотографию.

— Так вы помните, — спросил Уоррен у Ханны, — что он заказал сухое мартини?

— Ага.

— Мартини «Танкерей», очень сухое, с двумя оливками?

— Точно, — сказала Ханна, кивая.

— Мадам, — сказал он, — я хотел бы узнать…

— Мисс, — поправила его Ханна.

— Извините, мисс, — сказал Уоррен, — я хотел бы узнать ваше полное имя и адрес.

Барменша вернула Уоррену фотографию.

— Зачем? — спросила она. — Вы что, хотите ее снять?

— Кто-нибудь из них помнит про то мартини? — ответил он вопросом на вопрос.

— Толстым везет, — сказала Ханна и снова глупо рассмеялась.

— Могу я узнать ваше полное имя и адрес? — повторил вопрос Уоррен.

— Толстая Ханна, — ответила за нее барменша.

— Правильно, Толстая Ханна, — подтвердила женщина.

— А дальше как?

— Меррит, — ответила Ханна.

Уоррен записал.

— А ваш адрес?

— Уэверли, триста семьдесят два.

— Это здесь, в Калузе?

— Верно, в Калузе, — согласилась Ханна. — Вам и мой телефон нужен?

— Пожалуйста.

Она дала Уоррену свой номер телефона и подмигнула барменше. Допив остатки из своего стакана, она еще раз икнула, с трудом слезла со стула и сказала:

— Мне пора домой, у меня там, наверное, телефон разрывается.

Дружески похлопав Уоррена по плечу, она еще раз подмигнула барменше и вышла из бара.

— Она провела шесть лет в Айс-Крим,[4] — сказала барменша, — там, в Талахасси.

«Айс-Крим» было, возможно, переделано из «Ай Скрим», что само по себе уже достаточно красноречиво. И то и другое является производным от подлинного названия «Айскрин», которое затем переиначили. Институт Айскрина в Талахасси — это частная психиатрическая клиника, названная так в честь своего основателя, доктора Теодора Айскрина. Иногда его называли еще «Институт Айспика»[5] — из-за многочисленных операций фронтальной лоботомии, которые делались здесь в недалеком прошлом.

Проверкой без труда было установлено, что Ханна Исабель Меррит была упрятана в это заведение своим родным дядей и единственным опекуном в 1971 году. Вышла оттуда в 1977 году после того, как консилиум американских психиатров намекнул дядюшке, что ее болезнь лучше всего лечится при помощи лекарств в лоне семьи. Дядюшку звали Роджер Меррит, его телефон был указан в городском справочнике Талахасси. Он сам был болен, что было слышно по телефону, но еще не утратил своеобразного чувства юмора. Он сообщил Мэтью и Уоррену (по параллельному аппарату), что освобождение его племянницы из психушки произошло по причине «экономии средств», потому что он перестал оплачивать больничные счета, после того как в результате автомобильной аварии сам оказался в инвалидном кресле. Сначала он лишился сил, а сейчас под угрозой сама жизнь. Последний раз он видел Ханну, эту «заблудшую душу», в 1983 году, когда она уехала в Калузу, чтобы устроиться на работу нянькой. Он надеялся, что с ней все в порядке.

— Таким образом, у нас есть свидетельница, которая побывала в дурдоме, — заключил Уоррен, когда они положили трубки, — хотя с этим мартини она явно не съезжала с катушек.

— Попросим ее приехать на всякий случай, — сказал Мэтью, — это все, что у нас есть.


Сначала нужно узнать орхидеи, прежде чем их полюбишь. Это самое крупное из всех семейств растений, имеющее самое широкое распространение. Разнится по высоте от менее одного дюйма до восемнадцати футов. Некоторые из них имеют цветки настолько мелкие, что их бывает трудно разглядеть, другие же — до десяти дюймов в поперечнике. Бывают любых цветов, за исключением черного. Всеблагой Господь знал, что сотворить.

Многие виды орхидей цветут именно в это время года. Скоро Рождество — уже двенадцатое число. Множество цветущих орхидей. Эта оранжерея, без сомнения, была прекраснейшим местом в мире.

Его окружала сама красота.

Ты бродишь здесь, по этой оранжерее, среди орхидей-бабочек, которые по-научному называются «Фаланопсис», но ты мог бы быть сейчас и там, где они растут на воле — на Тайване или в Индии, в Новой Гвинее или на Филиппинах. Словом, там, где живет та, другая сучка, у которой миллион пар обуви. Интересно, есть ли у нее сапожки? Красные сапожки?

Твоя орхидея-бабочка являлась в ярко-красном одеянии — как ее сапожки. Она приходила и в оранжевом, и в желтом, и в зеленом, и в розовом. В белом, с губами, красными, как ее сапожки, красивыми, как могут быть лишь ее губы. В белом, с желтыми губами. В пятнистом, в полосатом или однотонном. На его взгляд, она была самой прекрасной из всех орхидей.

Твоя орхидея-бабочка оказалась очень долгоживущей. Интересно, сколько она еще проживет после того, как ты вырвешь ее с корнем?

Вырвешь на Рождество.

Тогда все эти орхидеи все еще будут цвести.

Твоя «Каттлея тенеброза»: золотисто-коричневые лепестки и темно-пурпурные губы.

Твоя гибридная «Каттлея» с большими белыми лепестками и желтыми губами.

Губы.

Широко раскрывающиеся.

Твоя «Каттлейтония» («Розовое сокровище») в корзине с папоротниками, висящая под потолком оранжереи. Нет ничего прекраснее, не считая твоей Бабочки. Трехдюймовые цветки густо-розового цвета, в кистях по восемь-девять штук.

«Пафиопедилум» — растущий возле аппарата «Кул-Сел», в котором всегда циркулирует свежая и прохладная вода. Прозвище его — «Дамский тапочек»: на некоторых экземплярах светло-зеленые листья, на других — в крапинку; большие восковидные цветы кажутся искусственными. Дамский тапочек.

Твоя «Фрагмепедилум» («орхидея-башмачок») — единственная из всех, которая не напоминала о женщине. Она выглядела как старый китаец с длинными усами. Длинные шипы. Сумка вместо губ, по бокам два длинных в виде ленты лепестка. Тоже нуждается в «Кул-Сел». С нежными созданиями нужно обращаться грамотно, иначе они умрут. Прекрасные создания. Нужно знать, как ухаживать за красотой. Красоту нельзя оскорблять.

Он знал, что для нее значит ее красота.

Длинные рыжие волосы — хотя их уже нет. Полные чувственные губы, яркие, как кровь. Глаза такие же зеленые и загадочные, как листья «Фаланопсис шиллериана». Кожа белая, как цветы «Амабилис». Высокая красавица с прекрасной грудью и розовыми сосками, сверкающими ягодицами, длинными ногами, белыми бедрами, точеными икрами и стройными коленями. Ослепительная женщина — вся красная, белая и зеленая: зеленые глаза, рыжие волосы сверху, рыжие волосы внизу, красные губы, розовые губы, мягкая белая кожа, мягкие красные сапожки. Кошечка в сапожках. Вряд ли ей понравится стать уродиной.

Тебя иногда ослепляет твоя собственная красота, ты забыла, что она — от Бога. Он объяснит ей это. Так было и с орхидеями. Иногда нужно было больше уделять внимания тем из них, которые казались тебе некрасивыми, пока ты не узнал их получше. И тогда в них проявляется их подлинная суть. И несмотря на все свое уродство, они действительно становятся занимательны и прекрасны.

Может быть, и она не будет против того, чтобы стать уродливой.

Глава 7

Калуза растет и изменяется, но некоторые вещи остаются неизменными.

Например, среднегодовая температура составляет семьдесят три градуса по Фаренгейту. Это около двадцати трех градусов по Цельсию.

Среднегодовая норма осадков составляет пятьдесят дюймов.

В Калузе почти на тридцать пять миль тянутся белые песчаные пляжи.

Все это постоянные величины.

Все остальное изменялось с такой скоростью, что большинство горожан вспоминали о том, что было десять лет назад, как о «старых добрых временах», внушая себе, будто Калуза, когда они сюда переехали, была «маленькой рыбацкой деревушкой». В основном они приезжали из Иллинойса, Индианы и Огайо. Люди из Нью-Йорка, вроде Фрэнка Саммервилла, встречались редко. Калуза в штате Флорида была кусочком Среднего Запада, перенесенная к Мексиканскому заливу.

Ежегодно в Калузу стало приезжать все больше и больше людей.

Во время всеобщей переписи населения шесть лет назад в Калузе насчитывалось 48 800 человек. Сейчас их было чуть более пятидесяти трех тысяч. Население графства тогда составляло 202 тысячи, а сейчас 222 тысячи человек.

Рост.

Перемены.

Прогресс.

Преступность на подъеме.

В этом году, как сообщил Уоррен, она возросла на семнадцать процентов по сравнению с предыдущим годом.

«Связано с наркотиками», — говорили в полиции.

Пять лет назад достать пакетик героина можно было только по знакомству. Сейчас купить «крэк» можно было прямо не выходя с пляжа Уиспер-Кей.

Десять лет назад желтые страницы телефонного справочника Калузы не включали «эскорт-услуги». Сейчас в нем насчитывалось семь подобных фирм, одна из которых даже предлагала «значительную скидку».

«Падшие женщины хлынули из Майами», — говорили горожане. Пять лет назад в Калузе был только один ночной клуб с «топлес-шоу». Он назывался «Клуб клеверс». В прошлом году их было уже два, второй назывался «Сиськи вверх!». Третье заведение открылось в этом году. Оно получило название «Голая правда».

«Мы их все прикроем», — пообещал Скай Баннистер, прокурор штата.

В субботу вечером 13 декабря в растущем, меняющемся, прогрессирующем городе Калуза, штат Флорида…

…Джордж Тикнор и Моузли Джонс отправились в «Голую правду».

Мэтью и Сьюзен Хоуп пошли на «Бал Снежинок».

А Генри Карделла забрался в дом Маркхэма.


Она никому не открывала своего настоящего имени. Снималась под именем Констанс Реддинг. «Констанс» звучало как-то пуритански, вроде Черити или Фелисити, говорила она, что было довольно странно для актрисы, играющей женщин, которые трахаются как кошки. Вторая часть псевдонима указывала на ее огненно-рыжие волосы. Констанс Реддинг. Одному Богу известно, как ее звали на самом деле.

На съемках ее звали сначала Конни.

Потом ее стали звать Конни-Лингус.

На это она только встряхивала своими рыжими волосами и улыбалась.

После этого снова опускалась на Джейка.

Джейк — чернокожий парень, игравший Тома, сына мельника, который получил в наследство после смерти отца только Кошку. Она играла Кошку. Кошечку в сапожках. Современная версия все той же старой сказки. Его и в жизни звали Джейком, но фамилию придумала Пруденс Энн Маркхэм, «Ля Директрис», как они ее называли, если не называли ее «Отто» — в честь Отто Преминджера. Она выудила это имя со страниц «И восходит солнце» Хемингуэя. Это было похоже на шутку, поскольку Джейк в романе был импотентом, а Джейк в их фильме был ненасытным. В титрах смешно смотрелся бы Джейк Барнз.

После первой недели съемок все они напридумывали себе псевдонимы для титров будущего фильма. Оператор хотел, чтобы его называли Сеймуром Хейром. Помощник режиссера претендовал на имя Ван Хун Ло. Звукооператору хотелось, чтобы его звали «Куча Кокофф 1-й». «Ля Директрис» наложила на все эти клички вето. Она добивается, чтобы здесь были класс и стиль, — это она им так сказала. Сама она выбрала себе псевдоним Мартен Н. Прюдо — исходя из предположения, что мужчины не захотят смотреть порнофильм, поставленный женщиной. К тому же «Прюдо» звучало чисто по-французски, что подразумевало богатый сексуальный опыт и имело отношение к первоисточнику — сказке и ее автору, Шарлю Перро. Не все сказки написаны братьями Гримм.

Тик и Моуз сейчас очень жалели, что не узнали настоящей фамилии Конни и Джейка. Они сообразили, что Пруденс Энн Маркхэм, она же Мартен Н. Прюдо, была единственным человеком, знавшим их подлинные имена, поскольку еженедельно выписывала им чеки со счета «Прудент Компани», но вышло так, что ее уже нет в живых. Они не сомневались, что имя Джейк — подлинное, но как там дальше? А Констанс Реддинг, как всякий мог бы догадаться, — такая же кличка, как Конни-Лингус.

Они подумали, что в обычной жизни она была проституткой.

Если это не так, то где она смогла научиться всем этим штукам? Только увидеть ее в «деле» было то же самое, что провести месяц в китайском борделе. Она не могла не быть проституткой.

Поэтому они решили, что лучшим способом напасть на след рыжеволосой проститутки в славном городе Калузе будет обход местных «топлес-клубов».

Таковы были их соображения, которые привели их в «Голую правду» в 22.30 в ту субботнюю ночь.

В ту субботу в половине одиннадцатого вечера Мэтью и Сьюзен танцевали под оркестр, называющийся «Оливер Лейн и Золотые». «Золотыми» были четырнадцать музыкантов, специализировавшихся на исполнении мелодий сороковых годов, известных как «Золотая старина». Мэтью и Сьюзен танцевали под «Звездную пыль» в аранжировке Арти Шоу, хотя в оркестре Оливера Лейна не было партии скрипки.

Люди, каждый декабрь устраивающие «Бал Снежинок», не догадывались, что за последние десять лет в Калузе собралось множество молодых людей, для которых «Золотой стариной» были мелодии пятидесятых и даже шестидесятых годов. Когда «Оливер Лейн и Золотые» заиграли «Мне кажется, я слышал эту песню прежде», никто из этих юнцов прежде этой песни не слышал.

Жизнерадостные старички, которые организовали это ежегодное мероприятие в пользу Американского общества борьбы с раком, воображали, что все будут просто в экстазе от танцев под «Фалды фрака», «Я кричу тебе», или «Песнь Индии», или уж точно — под «Парад лосей», которые, если по совести сказать, никто из присутствующих, кроме Оливера Лейна и его «Золотых», не знал. Они уже исполнили все эти мелодии сегодня вечером и сейчас играли «Звездную пыль». Мэтью крепко прижал Сьюзен, а она подумала, что здесь собрались очень симпатичные и милые люди.

Все действительно выглядело мило и симпатично. Для этого случая был арендован большой бальный зал «Калуза Хайетт» (с видом на сверкающий Мексиканский залив, как говорилось в рекламе этого отеля в «Нью-Йоркер»), а активистки Садового общества Калузы впечатляюще его украсили. Рождественская елка размерами не меньше той, что вырастает в «Щелкунчике», красовалась во всем своем великолепии у дальней стены зеркального зала, отражаясь в мириадах сверкающих огней, дополненных несколькими зеркальными шарами, вертящимися над головами танцующих и отбрасывающими разноцветные блики на пол и окна, выходящие на Мексиканский залив. Залив не был сверкающим, а скорее темным и зловещим. Небо затянуто облаками, обещая дождь, нечастый в декабре. Но в зале все сияло и сверкало.

На столах, накрытых красными скатертями, среди зеленых салфеток стояли маленькие копии рождественской елки, предназначенные для благотворительного аукциона в пользу Американского общества борьбы с раком. Все мужчины были во фраках — многие из них взяты напрокат, а все женщины — в бальных платьях. Женщины помоложе, отдавая дань моде, были в платьях с длинными, до бедер, разрезами, с оголенными плечами и едва прикрытой грудью. Туалеты дам постарше — тех самых «божьих одуванчиков», что голосовали за оркестр Оливера Лейна, — в этом году поражали обилием декора, бисера, в основном из блесток. Жена Фрэнка — Леона, чья полная упругая грудь вызывала зависть у любого из этих молокососов, взращенных на рок-музыке, на Джанис Джоплин и Джимми Хендриксе, была одета в нечто напоминающее по цвету расплавленное серебро, отчего выглядела более обнаженной, чем была на самом деле. Она танцевала с тем самым судьей, который отказал Мэтью в его ходатайстве в прошлый четверг. Танцевала, кстати, буквально прильнув к старому мерзавцу. Более того, этот старый мерзавец держал свою руку на ее серебряной заднице.


— Не трогать, — произнесла девушка, сидящая в уголке с Тиком и Моузом, — читайте объявление: смотреть можно, трогать нельзя.

Она сказала это, когда Моуз положил руку на ее ляжку.

— Иначе нас уволят, — сказала она.

Ей не меньше двадцати пяти, подумал Тик. Не очень симпатичная блондинка, в наряде, который скорее всего не приветствовался бы на «Балу Снежинок» в другом конце города, потому что состоял исключительно из одного нижнего белья.

Тик пытался вспомнить, откуда пошло мнение, что женщина в белье выглядит более сексуально, чем женщина без белья. Кажется, из Франции. «Ля Директрис» одевала Конни в потрясающее белье. Такого разнообразия Тик никогда не встречал даже на страницах «Пентхауза». Конни выглядела очень сексуально во всем этом белье, но она выглядела бы не менее сексуально и в мешке для картошки. Конни была одной из тех, что в «деле» называются «натуральными».

На блондинке были черный пояс с резинками, черные чулки и черные трусики. Она была без лифчика. Если не считать голых сисек, она не смотрелась очень натуральной в своем белье, да и сексуальной ее нельзя было назвать. Она была чересчур накрашена и слишком легко одета, от нее несло дешевыми духами. Да и выглядела она значительно старше своих лет, более потасканно и изношенно. Словом, выглядела как шлюха.

Тик так и подумал о ней.

— И давно ты этим делом занимаешься? — спросил он.

— А ты что, из социальной службы? — спросила в свою очередь девушка. — Эй, послушай, я же сказала! — Это уже относилось к Моузу, рука которого снова оказалась на ее ляжке. Она сбросила его руку, словно это была грязная тряпка. — Люди прокурора шляются здесь каждый вечер. Скай Баннистер, слыхали такое имя?

— Нет, — ответил Тик.

— Это прокурор штата, — сказала она, — он прикроет нас в два счета, если решит, что здесь чего-нибудь такое происходит, хотя тут этого нет.

— Конечно нет, — согласился Тик, — как тебя зовут?

— Ким, — ответила она.

Тик подумал, что в Америке не меньше восьми миллионов девушек в «топлес-шоу» носят это имя.

— Ким, мы тут ищем одного человека, — сказал вдруг Моуз.

Нашел время. Моуз — болван хренов.

— Мне-то что? — спросила Ким. — А может, я и есть тот самый «один человек»?

— Нет, я хотел сказать…

— Он хотел сказать, — перебил Тик, — что одна из наших знакомых, возможно, работает в Калузе и нам очень хотелось бы ее найти.

— Вы что, легавые? — спросила Ким.

— Разве я похож на легавого? — оскорбился Тик.

Она посмотрела на него.

— Нет, но кто знает? Сейчас, бывает, легавые больше похожи на блатных, чем сами блатные.

— Мы — не легавые, — заверил ее Моуз.

Она посмотрела на Моуза.

— А кто вы?

— Знакомые девушки, которую хотим найти.

— Что за девушка?

— Рыженькая, — ответил Тик.

— Как ее зовут? У нас тут есть рыжие. Одна сейчас как раз танцует.

Они посмотрели на маленькую сцену, окруженную десятком накрытых столиков. На сцене коренастая рыжеволосая девушка сотрясала воздух своими обвисшими сиськами.

— Это не она, — сказал Тик, — та, что мы ищем, потрясающе красивая.

— Мне кажется, и Синди потрясно красива.

И еще восемь миллионов Синди, подумал Тик.

— Никто не собирался обидеть Синди, — сказал он, глядя на сцену, где девица, нагнувшись, почти касалась лысины какого-то парня, пускавшего слюни от восторга, — но та, что мы ищем, на самом деле необычайно красивая. Ты бы сразу со мной согласилась, если бы увидела ее.

— Мне кажется, я тоже необычайно красивая, — сказала Ким, встряхивая своими высветленными волосами.

— Да, конечно, без сомнения, — согласился Моуз, снова кладя руку на ее ляжку.

— Послушай, ты английский язык понимаешь? — сказала Ким, со злостью отшвыривая его руку. — Ну вот что, — обратилась она к Тику, принимая его за старшего, — вам я нужна или вы и дальше намерены вешать мне лапшу на уши про вашу обалденную рыжую девку, которую вы ищете?

— Нам нужно и то и другое, — ответил Тик.

— Чушь, — сказала Ким, — давайте поговорим обо мне. Там, у черного хода, стоит пикап, там на переднем сиденье очень удобно… Если вам нужно…

— Сколько ты берешь? — спросил Тик.

— Двадцать пять, — ответила она.

— Вот тебе двадцать пять, — сказал он, доставая бумажник и кладя на стол две десятки и пятерку, — только за то, чтобы ты просто посидела и поговорила с нами.

— Спасибо, — сказала она, засовывая банкноты за пояс, — но все равно это не значит, что ваш приятель может распускать руки. Я серьезно вам говорю: тут шляются люди прокурора, специально высматривающие что-нибудь этакое. Если вы платите за разговор, что ж, давайте поговорим, только недолго.

— Я понимаю, — сказал Тик.

— А ваш приятель понял?

Моуз же размышлял о том, как бы пойти в пикап первым, а тут сиди и беседуй. Еще он подумал, что Тик спустил двадцать пять баксов в сортир.

— Да, я все понял, — сказал он, — вот мои руки. Они здесь, на столе, о’кей?

— Вот тут их и держите, хорошо?

— Может быть, попозже мы все-таки сходим в пикап? — спросил Моуз с надеждой.

— Обязательно. Еще за четвертак, — ответила Ким, — а сейчас вы купили разговор, — она повернулась к Тику, — ну и говорите.

— Длинные рыжие волосы, — сказал Тик, — зеленые глаза. Ноги от ушей, сиськи вот такие. Не видела ее здесь?

— Прямо кинозвезда какая-то, — произнесла Ким.

— Она отзывалась на имя «Конни», — сказал Тик.

— Ясно, а чем она занимается? Работает?

— Возможно.

— Вы что, не знаете?

— Не точно.

— Зачем она вам понадобилась?

— А ты что, знаешь ее? Кого-нибудь напоминает тебе?

— Не совсем. Зачем она вам?

— Ты давно работаешь по этим клубам?

— Уже два года. Год проработала в «Клеверс», еще полгода в «Сиськах». Здесь лучше всего, доложу я вам. Так зачем она вам понадобилась?

— Встречала ее где-нибудь в таких местах?

— Судя по вашим описаниям, вряд ли она работает в «топлес-шоу». Это скорее всего «скаковая лошадка» — из тех, что работают на пляжах в Майами. Вы не искали ее в Майами?

— Мы достоверно знаем, что она в Калузе, — сказал Тик.

— Вы не обращались в службы «эскорт-услуг», если эта девушка, о которой вы говорите, действительно выглядит так, как вы рассказываете? Но все же зачем она вам?

Тик посмотрел на Моуза.

— Мы не ищейки, — сказал он Ким.

— А никто об этом и не говорит. Но вы ищете эту сногсшибательную рыжую девку. Мне просто интересно — зачем? Вы хотите с ней что-то сделать?

— Нет.

— Потому что если дело в этом, то я с вами прощаюсь.

— Ладно, я скажу тебе всю правду, — сказал Тик, — мы остались должны ей деньги.

— За что?

— Она сделала для нас одно дело.

— Какое?

— Она развлекала кое-каких бизнесменов. В Тампе.

— Что за бизнесмены?

— Мы занимаемся строительством, — сказал Тик, — нам понадобился участок земли, а эти двое парней владели им, и мы хотели заключить с ними сделку. А Конни помогла нам.

— Как она помогла вам? Вы же сказали, что не уверены в том, что она проститутка.

— Она развлекала их. Сходила с ними пообедать. Все, что сверх того, — это тайна только ее и священника.

— А как получилось, что вы задолжали ей денег?

— Она уехала на следующий день. С тех пор мы пытаемся ее разыскать.

— Сказки рассказываете? — спросила Ким. — Она уезжает, не получив гонорар? А вы ищете ее, чтобы заплатить? Бросьте, мистер!

— Говорю тебе истинную правду.

— Естественно. И много вы ей задолжали?

— Пять сотен.

— Час от часу не легче! У вас не завалялись еще какие-нибудь бизнесмены в Тампе? За пять сотен. Я приеду и буду развлекать их так, что они просто охренеют. Вот что, ребятки, — она поднялась из-за столика, — вы самое настоящее дерьмо. Я не знаю никакой шикарной рыжей Конни, а если бы и знала, то ни за что не сказала бы вам, потому что сразу поняла, что вы хотите сделать ей что-то плохое.

— А как насчет здоровенного черного амбала по имени Джейк? — спросил Моуз.

Ким посмотрела на него.

— Здоровенный, как арабский жеребец, — добавил Тик.

Ким повернулась к нему.

— Здоровенный, как арабский жеребец, — повторил Тик.

Тик заметил тень догадки, промелькнувшую в ее глазах.

— Садись, — приказал он.

Она подчинилась.

— Джейк, — сказал Тик.

— Так, значит, вы собирались отдать своей рыжей красотке пять сотен? — переспросила Ким. На ее лице появилось оценивающее выражение. Она почувствовала запах жареного, — это было больше, чем она могла заработать за месяц в своем пикапе. — Вам нужен Джейк? Я могу взять эти пять сотен вместо вашей рыжей.

— Давай за три.

— Нет, пять.

— А если окажется не тот Джейк, которого мы ищем?

— Вот что я вам скажу, — на ее лице появилась легкая усмешка, — он шести футов ростом, с плечами шириной со шкаф и яйцами как бильярдные шары. Похож на Сталлоне, только с черной мордой. У него штуковина, которая у девчонки до горла достает? Если это тот Джейк, что вам нужен, гоните сюда ваши денежки и мы поговорим.

— Четыре, — сказал Тик.

— Пять, — сказала Ким, — и побыстрее, а то я вижу — на том конце клиент заскучал.

Тик колебался.

Ким снова встала.

— До свидания, ребятки, — сказала она.

— Куда ты спешишь? — спросил Тик, снова доставая бумажник.


Скай Баннистер.

Соломенные волосы, небесно-голубые глаза, шесть футов и четыре или пять дюймов росту, тонкий и бледный, в черном вечернем костюме и черных лаковых туфлях, в дорогой рубашке с эмалевыми запонками и при красном галстуке.

Скай Баннистер, прокурор штата, собственной персоной, здесь, на «Балу Снежинок», пахнущий виски и изрядно поддатый.

— Артур сказал, что послал тебе запрос на алиби, — сказал он.

— Я получил его вчера утром, — ответил Мэтью.

Оливер Лейн и его «Золотые» играли «Сонную лагуну» Гарри Джеймса. Сьюзен танцевала с Фрэнком. На ней было красное платье. В ее темных волосах красовалось зеленое перо. Мэтью наблюдал, как это перо плывет над головами танцующих.

— Надеюсь, что у тебя есть что-нибудь, Мэтью, — произнес Баннистер.

Мэтью знал, что он надеется как раз на обратное.

— Потому что ты мне нравишься, честное слово, — добавил прокурор.

Налив себе еще вина из бутылки со стола Мэтью, он поднял стакан, отпил глоток и поставил его на место.

— Тяжелая у меня работа, — проговорил Баннистер.

«О Боже, — подумал Мэтью, — похоже, он решил толкнуть предвыборную речь».

— Она часто ссорит меня с людьми, которые мне нравятся и которых я уважаю. Вроде тебя, Мэтью. Ты мне нравишься, и я тебя уважаю. Хорошо помню время, когда ты и Мори Блум раскрутили того черного парня из Майами, забыл, как его звали…

— Ллойд Дэвис, — подсказал Мэтью.

— Вы тогда очень хитро добились от него признания — так что это совсем не выглядело ловушкой. Очень хитро. Занятное было дельце, очень занятное.

Дело, которое Блум до сих пор называет «Красавица и чудовище», но Мэтью всегда вспоминал о нем как о трагедии Джорджа Харпера. Это было давно. С тех пор много воды утекло. Тогда Баннистер был их союзником. Сейчас он был противником.

— Я тогда спросил тебя, — помнишь, Мэтью? — я спросил тебя: не собираешься ли ты специализироваться на уголовном процессе? Помнишь? А ты ответил — поправь меня, если я что-то путаю, — ты ответил: не особенно.

— Я помню.

— А я сказал, — ты меня поправь, если что, — я сказал: и не надо, у меня и так хватает трудностей с обвинением, — и кажется так, если я правильно запомнил.

— Да, так.

— И вот теперь ты вплотную занялся уголовным процессом, — продолжал Баннистер, отпив еще вина. — Ты защищаешь человека, который обвиняется в тяжком преступлении, Мэтью, в жестоком преступлении, и мой долг — отправить его на электрический стул. А я так тебя уважаю, Мэтью, — он покачал головой, — вот что в моей работе самое тяжелое.

— Не беспокойтесь, — сказал Мэтью, — вам не придется отправлять его на электрический стул.

Баннистер бросил на него не вполне трезвый, недовольный взгляд.

— Я надеюсь, что вам не придется, — повторил Мэтью.

— Эх, Мэтью, — произнес Баннистер, — старина Мэтью, — и положил руку ему на плечо, — я тоже очень на это надеюсь, честное слово. Ничто не сможет доставить мне большего удовлетворения, чем если ты докажешь, что мы совершили роковую ошибку, Мэтью, страшную ошибку. Это твое первое дело, я знаю, как ты должен стараться доказать, что твой клиент невиновен. — Он снова поднял стакан, при этом пролив вино на черный шелковый лацкан своего пиджака. — Но какого черта мы ведем здесь эти ненужные разговоры, Мэтью? Лучше выпьем за праздник, мир на земле и в человецех благоволение. О’кей, Мэтью? Тебе налить? — Он взял свободной рукой бутылку. — Все в порядке, Мэтью?

— Все в порядке.

Держа в одной руке бутылку, в другой стакан, Баннистер залил скатерть вином, прежде чем нашел наконец стакан Мэтью.

— Ну, давай, — сказал он, поставив бутылку на стол и поднимая свой стакан, — за правосудие!

«Болван», — подумал Мэтью.

— За правосудие, — сказал он и выпил.


Для человека, считавшегося опытным бизнесменом, Генри Карделла наделал много ошибок.

— Я не собираюсь заниматься счетами, — сказал он ей.

Это была его первая и самая большая ошибка.

— Мы разработали смету бюджета, — сказал он, — это сто семьдесят пять «кусков», включая вашу премию по завершении работы. Если вам удастся уложиться в меньшую сумму, что ж, купите себе новую машину. Я не желаю видеть счета, я не желаю знать, сколько вы платите вашим актерам или во сколько вам обойдется обработка пленки, — это ваше дело. Мое дело — требовать, чтобы фильм обошелся не дороже, чем я готов за него заплатить, и чтобы он был вовремя готов. Вы сказали, к Рождеству, — мне он и нужен к Рождеству. Если вы выйдете из бюджета или вам не удастся его вовремя закончить — неважно, по какой причине, — вы лишитесь своей премии в двадцать пять тысяч, а я заберу у вас все, что вы успели отснять и отдам кому-нибудь другому, пусть он заканчивает.

Второй его ошибкой было то, что он выписывал чеки на имя «Прудент Компани» еженедельно, на протяжении всей ее работы. Он решил, что это самый разумный и безопасный способ. Ему не хотелось, чтобы кто-нибудь из этих ребят из Майами смог проследить весь путь движения счетов за услуги лаборатории или всех прочих.

К Генри Карделле — если они только пронюхают, что он финансировал съемки порнофильма, — они вполне могут заявиться, чтобы разбить ему очки. «Прудент Компани» могла быть чем угодно, только не кинофирмой. По названию это больше походило на страховую компанию.

Кроме того, действовали законы об изготовлении порнографии, и ему не хотелось, чтобы какой-нибудь не в меру догадливый парень, работающий в лаборатории где-нибудь в Атланте или Нью-Йорке, просматривая эти грязные кадры, сказал себе: «Эге, да ведь все эти чеки пришли из Майами и подписаны они мистером Генри Карделлой, так что мне, может, стоит к нему наведаться и попросить у него какую-нибудь мелочишку, если он не хочет, чтобы весь мир узнал о том, что он нарушает статью 847 УК Флориды, предусматривающую до года тюрьмы и тысячу долларов штрафа». Пусть лучше этот тип разыскивает «Прудент Компани» или Пруденс Энн Маркхэм и наезжает на них. Генри не хотел, чтобы на него наезжали.

Итак, каждую пятницу чек на двадцать с чем-то тысяч долларов отправлялся на имя «Прудент Компани», на почтовый адрес в Калузе.

Если она действительно такая честная, как он о ней думал, — еще бы! ведь она похожа на жену священника, — то она должна была оплачивать съемки и все текущие расходы из денег, получаемых по этим чекам. Через пять недель и три дня эти расходы составили сто пять тысяч баксов. Еще до того, как ее убили, он собирался оплатить лабораторные работы. Это составило бы еще сорок пять тысяч, и хорошо, что он не успел их ей перевести. Всего это было бы сто пятьдесят тысяч — ровно столько, на сколько он и рассчитывал с самого начала. Плюс двадцать пять тысяч в виде премии по сдаче фильма. Оплаченные чеки вернулись к нему в Майами:

«Только для депозита».

«Прудент Компани».

Пруденс Энн Маркхэм.

«Президент».

Плюс штамп банка на обороте каждого чека:

«Калуза Ферст Нейшнл Бэнк».

Калуза, Флорида.

К оплате любому банку.

Значит, чеки были зачислены на депозит.

И — полагаясь на ее честность, что он вынужден был делать, — тогда его еженедельные чеки покрывали чеки, которые она еженедельно выписывала со счета «Прудент Компани» людям, работавшим на нее. Он не знал, кто были эти люди, но, возможно, кто-то из них знал, что Пруденс Энн Маркхэм сделала с этим чертовым фильмом. Может быть, негатив все еще где-нибудь в лаборатории? Но в какой? Хранила ли она рабочие материалы в абонированном банковском сейфе в «Калуза Ферст»? Или в другом банке? Или на дне колодца? Где они, черт побери?

Единственное, в чем он сомневался, так это в том, что они у нее дома.

Иначе их там обнаружила бы полиция, а в газетах или по телевидению непременно упомянули бы о том, что в доме убитой женщины-режиссера обнаружен порнофильм. Нет, фильма в ее доме не было, но он решил забраться туда совсем по другим мотивам.

Он решил забраться в дом из-за ее чеков, чековых книжек, банковских квитанций или других документов, которые могли там быть.

Он не предполагал, что полиция может изъять бумаги, связанные с финансовой деятельностью. Зачем им нужна такая ерунда? У них уже есть ее муж-дубина.

Но если чеки, чековые книжки или банковские квитанции находятся в доме… И если он сможет их отыскать…

Тогда он узнает имена.

Так, в 23.45 в тот субботний вечер, как раз когда на «Балу Снежинок» началась аукционная распродажа елочных украшений, он поехал на Помпано-Уэй, 1143.


Бельма Мейсон смотрела телевизор, когда услышала какой-то звон.

Она смотрела старый фильм, начавшийся в полночь. Бельма любила мистику, а это как раз был фильм ужасов. Или что-то в этом роде, потому что вначале были громы и молнии. Снаружи тоже были гром и молния. Дождь еще не начался, но все шло к этому. Сразу за последним раскатом грома она услышала звук — не то из телевизора, не то с улицы.

У Вельмы был отличный слух.

Поднявшись с кресла, она подошла к застекленной двери в задней части дома. Деревья на улице сотрясались от ветра. Прикрыв руками глаза от света, она вглядывалась в темноту. Потом снова услышала этот звук. Теперь она узнала его: это был звук разбиваемого стекла.

«Нет, только не это», — подумала она. Подойдя к окну, снова прикрывшись от света, она опять посмотрела туда. В доме Маркхэмов было темно. Ни огонька. Она продолжала наблюдать.

Оскар Рэддисон справлял нужду в туалете, когда услышал звук. Он лег спать в девять, и это был его первый визит в туалет. Он знал, что ему предстоит снова отправиться туда в два часа ночи, а затем в пять. По его ночным посещениям туалета можно было сверять часы.

Он выглянул из окна туалета.

Ни зги не видно, темно как в могиле, только деревья шумят на ветру. Сверкнувшая молния осветила задний двор его дома и соседний дом Маркхэмов. Ничего, только раскаты. Затем полил дождь. Оскар вернулся в постель.

Разбивая стекло в южной части дома Маркхэмов, Генри порезал руку. Обмотав ее носовым платком, который сразу же намок от крови, он попробовал разыскать полотенце или что-нибудь в этом духе. Он не хотел пока включать фонарик. Вернее, это был тяжелый спецфонарь, которым он воспользовался, чтобы разбить стекло, но все равно умудрился каким-то образом порезаться.

Он стоял в темноте, низкорослый крепыш в синих брюках, синей футболке, синей ветровке, синих носках и синих же кроссовках. В темноте его глаза поблескивали из-под очков. Было так темно, что он даже не знал, в какой комнате находится.

Со всех сторон что-то тикало, словно он находился внутри мины с часовым механизмом.

Он ожидал, что она сейчас взорвется или произойдет что-то подобное.

В соседнем доме Вельма, стоя у окна, выходящего на северную сторону дома Маркхэмов, наблюдала за происходящим.

Возможно, все же ей показалось.

В эту ночь можно было услышать много разнообразных звуков. Даже тихой ночью еноты производят столько шума, что кажется, будто это ведьмы скачут на помеле. Иногда вы можете услышать животных, которых не видите, издающих в темноте какие-то странные звуки. Еще одна вспышка молнии, совсем близко от дома. Она отпрянула от окна вместе с раскатом грома. На улице хлестал ливень. Она уже не слышала ничего, кроме шума дождя, хлеставшего по земле и пальмовым листьям. Иногда по ночам пальмовые крысы тоже издают странные звуки.

Она снова приблизилась к стеклу.

Снова ничего, кроме кромешной тьмы.

Позади нее с экрана телевизора кто-то произнес: «Мне не нравится, как это выглядит».

Она продолжала наблюдать.


Его глаза начали адаптироваться к темноте. Зрачки расширились. Предметы стали обретать очертания. Стул. Письменный стол. Стены. На стенах часы. Сотни часов. Все разновидности. И все тикают. В стене напротив окна — проем. Должно быть, дверь. Он не включал фонарь. Было и так хорошо видно. Достаточно для того, чтобы разглядеть, что на платке, обернутом вокруг его правой руки, уже не осталось ни одного светлого места. Позади него ветер и дождь хлестали в разбитое стекло, заставляя шторы трепыхаться, словно птицы в силках. Он осторожно пересек комнату и вошел в дверь.

Здесь была гостиная. Это он понял по дивану и креслам. Раздвижные двери, освещаемые вспышками молний, вели на задний двор. Он вздрогнул от удара грома. Очередная вспышка осветила кухню позади гостиной. На кухне должно быть какое-нибудь полотенце. Или хотя бы тряпка. Или бумажные салфетки. Что-нибудь. Он направился было в сторону кухни, но обо что-то споткнулся — какой-то пуфик, черт бы его побрал! Что-то низкое, он ушиб об него колено, чуть не растянувшись и едва удерживая равновесие.

— А, чтоб тебя! — выругался он, поднимая фонарь и потирая левой рукой ушибленную ногу.


— Где уверенность, что ты снова меня не обманешь? — прошептала Сьюзен.

Разговор происходил в спальне Мэтью, в постели. Дождь хлестал по окнам и барабанил по крыше. Она уткнулась в его плечо. Они только что занимались любовью. Постель была теплой, теплым было и его тело — ей всегда нравилось в нем то, что в постели он был горячим, как печка. Когда-то в прошлом, когда они только что поженились, она всегда в холодные ночи прижималась к нему и согревала стынущие ноги, а он никогда не отодвигался от нее, всегда позволяя ей поджариваться на огне своего тела.

— Потому что, если это случится, Мэтью…

Она глубоко вздохнула, теснее прижавшись к этому человеку, которого знала очень давно, или ей так казалось до той самой ночи, когда она обнаружила, что у него есть другая женщина. Узнала ли она его сейчас? Она заметила, что он ей не ответил.

— Ну, что? — еле слышно спросила она. — Снова меня обманешь?

— Нет, — ответил он, — никогда.

Вот подходящий ответ. Нужно быть дураком, чтобы ответить иначе. Некоторое время она молчала, прислушиваясь к шуму дождя. Затем спросила:

— Как ты думаешь, у Леоны кто-то есть?

— Что? — не понял он.

— У Леоны. Я думаю, что у нее кто-то есть.

— Нет.

— Или она ищет себе кого-то.

— Нет, я так не думаю.

— Она одевается как женщина, подающая сигнал.

— Она всегда так одевалась.

— У нее, по-моему, хорошая фигура.

— Да, конечно.

— Ах, ты заметил?

— Заметил.

Сьюзен снова некоторое время молчала. Дождь барабанил по крыше. Гром и молнии прекратились, звуки дождя создавали в спальне атмосферу уюта и безопасности.

— Ты мог бы переспать с Леоной? — спросила она. — Если бы подвернулась такая возможность?

— Конечно нет.

— Я имею в виду, если бы она в один прекрасный вечер пришла к тебе и сказала: «Мэтью, я всегда тебя хочу…»

— Она меня не хочет.

— Я сказала «если бы». Ты бы переспал с ней?

— Нет.

— А почему? Только потому, что Фрэнк — твой партнер?

— Да. И еще потому… В общем, просто — нет.

— Мне кажется, она ищет, с кем бы переспать.

— Только не со мной, — сказал Мэтью.

— Ну, с кем-нибудь.

— Надеюсь, это не так. Это убило бы Фрэнка.

— Меня тоже, — сказала Сьюзен, — если бы ты с ней переспал.


Она с трудом различала его в темноте.

Она сидела съежившись в углу комнаты. Комната была сырой и холодной, пропахшей ее испражнениями. Клоки рыжих волос разной длины торчали во все стороны на ее голове. Он побрил ее и снизу. Она сидела — замерзшая, голая и остриженная, со связанными руками и ногами. Он так и не снял путы. Скомкав тряпку, он засунул ее ей в рот, плотно заклеив липкой лентой. Последний раз он покормил ее два дня назад, с тех пор она ничего не ела. Она подумала, что он собирается уморить ее голодом.

— У тебя есть ответ? — спросил он. — Насчет того, смогу ли я когда-нибудь снова стать в тебе уверен?

Она кивнула.

— Значит, есть?

Она снова кивнула.

— Ты хочешь сказать мне об этом? Потому что мне кажется, у меня есть собственный ответ, но приятней услышать твои соображения.

Он подошел, обогнув генератор, и встал над ней. Она старалась не показывать, что испугана, хотя ей действительно было страшно. Она пыталась не забиваться в угол, но непроизвольно сделала это.

— Я не хочу делать тебе больно, отклеивая ленту, — сказал он, — ведь это больно, правда? — Он улыбнулся и полез в задний карман своих джинсов. Что-то мелькнуло в его правой руке, она уставилась в темноту, пытаясь разглядеть, что это…

Садовые ножницы.

Он подсунул один конец ножниц под ленту. Она почувствовала холод лезвий на затылке. Он щелкнул ножницами. Лента треснула. Он оторвал ее от лица и губ.

— Выплюнь. — Он подставил руку.

Она выплюнула тряпку.

— Хорошая девочка, — сказал он.

Во рту у нее пересохло, в нем стоял вкус тряпки.

— Теперь ты хочешь сказать мне, — спросил он, — как я смогу быть в тебе уверен?

— Ты можешь быть уверен во мне, — ответила она. Во рту появилась наконец слюна. Она облизнула губы.

— Ну, как, Кошечка? Я ведь и раньше думал, что могу быть в тебе уверен, ты же знаешь.

— Да, но теперь все будет по-другому.

— Потому что у тебя больше нет волос, ты хочешь сказать? Потому что мужики теперь больше не будут считать тебя красавицей?

— Но мои волосы…

— Твои волосы снова отрастут, да?

— Если только ты… если не…

— Значит, ты не хочешь остаток жизни проходить без волос, так?

— Нет, но…

— Тогда как я могу доверять тебе, если снова позволю отрастить волосы?

— Ты можешь доверять мне.

— Каким образом, Кошечка?

— Пожалуйста, не называй меня так.

— Ах, тебе не нравится это имя? Я думал, ты любишь, когда тебя так называют. Тебе, кажется, это имя нравилось?

— Нет, никогда.

— А по-моему, нравилось.

— Нет, неправда.

— Да брось ты, я тебе не верю, Кошечка.

— Послушай…

— Да?

— Если ты… если ты только позволишь мне…

— Да?

— Если ты выпустишь меня отсюда…

— Да?

— Я обещаю тебе, что ты об этом никогда не пожалеешь.

— Я все равно не верю тебе, Кошечка.

— Я обещаю.

— Нет, я все равно тебе не верю.

— Пожалуйста, поверь мне. Я никогда…

— Нет, я думаю, что моя идея лучше, Кошечка.

— К-к-какая идея?

— Как сделаться уверенным в том, что ты меня больше не проведешь.

— Я не сделаю этого, обещаю.

— Да, я знаю, что ты этого не сделаешь никогда.

— Честное слово, я не…

— Да?

— Я усвоила урок, честно!

— Да ну? Ты хочешь сказать, что отныне будешь хорошей девочкой?

— Да.

— Скажи это. Скажи, что будешь хорошей девочкой.

— Я буду хорошей девочкой.

— Отныне и во веки веков.

— Отныне и во веки веков. Навсегда, Я обещаю.

— Я знаю, — сказал он, — ты хочешь быть хорошей девочкой навсегда, Кошечка. И я хочу быть в этом уверен.

Он снова улыбнулся и подошел ближе.

— Хочешь, чтобы я разрезал твои веревки?

— Да, — ответила она. Ее сердце громко колотилось. Может быть, может быть…

— Вот этими самыми ножницами?

— Да, пожалуйста, разрежь мои веревки!

— Они достаточно острые, чтобы разрезать веревки, это уж точно.

— Тогда сделай это!

— Не беспокойся, я это сделаю, — сказал он, раскрывая ножницы.


Вельма увидела свет на втором этаже дома Маркхэмов.

Наверху были две спальни. Когда Прю была жива, она использовала меньшую под кабинет. У Карлтона внизу была своя небольшая комнатка, где он возился с часами. Часы были на всех стенах. Он нянчился с ними, оставляя у себя, и только убедившись в том, что они показывают точное время, относил в свой магазин.

У него, должно быть, фонарик, судя по тому, как прыгает лучик света.

Она сначала подумала, что это полиция. Полиция уже давно сюда не заглядывала. Может, им что-то понадобилось? Тогда почему бы им не включить свет? Зачем бродить в потемках?

Лучик света замер.

В той комнате, которую Прю использовала в качестве кабинета.

Снова двинулся. Снова остановился.

Это не мог быть Карлтон, снова забравшийся в свой собственный дом, потому что он находится в тюрьме, где ему и место. Возможно, это полиция. А быть может, она ошиблась в тот вечер, когда решила, что увидела Карлтона, разбивающего стекло в кухонной двери. Вдруг это был кто-то другой, кто явился снова, чтобы найти то, что не нашел в прошлый раз? Дело легче легкого — дом пустой, жена убита, муж в тюрьме…

Нет, она в тот вечер не могла ошибиться. Это точно был Карлтон.

Тогда кто же там сейчас?

Решив немедленно вызвать полицию, она набрала 9–11. Но к этому моменту Генри Карделла уже нашел то, что искал, и спускался по лестнице к парадной двери.


— Потому что… если бы я могла быть абсолютно уверена в тебе, — сказана Сьюзен, — тогда я знала бы, что сказать Джоанне, когда она приедет на следующей неделе.

— Да ничего не нужно ей говорить, — возразил Мэтью, — ей совсем не нужно знать, что мы…

— Но она все равно узнает, — сказала Сьюзен, — я хочу сказать, что она всегда узнает, что вокруг нее что-то изменилось, она знала это еще до того, как уехала в школу.

— Да, она знала это. Но мы не должны объяснять.

— Но она спросит. Ты же знаешь Джоанну. Я до смерти люблю ее, но она самая болтливая девчонка из всех, кого я знаю.

— Да, пожалуй.

— Вот именно. Но дело в том, что… если бы я знала, к чему мы идем, Мэтью?

— Я и сам не знаю.

— И я тоже. Я хочу сказать… мы поженимся снова или что-то другое?

— Я не знаю.

— И я тоже.

Она надолго замолчала. Потом спросила:

— Ты любишь меня, Мэтью?

— Да, — ответил он, — я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, — сказала она и чуть было не добавила: «Но я так боюсь». Потому что ей было доподлинно известно, что самыми дорогими и самыми дешевыми в английском языке всегда были слова: «Я люблю тебя».


Выскочив через парадную дверь, он под дождем побежал к машине, припаркованной немного выше по улице, прижимая к груди коричневую папку. В ней были все ее чеки, все чековые книжки и банковские квитанции — настоящая золотая жила.

Он завел машину и поехал в сторону мотеля. На пересечении с федеральным шоссе № 41 он проехал мимо полицейской машины, двигавшейся навстречу. Красные габаритные огни растаяли в зеркале заднего обзора.

Его рука под кухонным полотенцем, которым он ее обмотал, сильно кровоточила.


Кровь сочилась через коричневый бумажный мешок. Он шел под дождем, таща мешок к озеру.

Надо быть осторожнее возле озера. В прошлом году аллигаторы сожрали здесь двух собак.

Он немного постоял под дождем на берегу.

Подождал.

Увидел, как один из аллигаторов скользнул с берега в воду.

Швырнул мешок как можно дальше.

Увидел, как аллигатор направился туда, где мешок ушел под воду.

Увидел, как аллигатор скрылся под водой.

После этого он вернулся домой, чтобы еще раз посмотреть фильм.

Глава 8

В понедельник 15 декабря во второй половине дня Уоррен и Мэтью обедали в японском ресторане на Мэйн-стрит. Ресторан назывался «Цветы сакуры», хозяина звали Тадаси Имура. Имура был одним из тридцати четырех японцев, проживающих в графстве Калуза. Сыну Имуры было девять лет, и никто не знал его настоящего имени, его звали «Несчастным случаем», потому что считали, будто он утопил в ванне свою шестилетнюю сестренку. Или позволил ей утонуть. Был большой шум, крупное полицейское расследование. Скай Баннистер лез из кожи вон, чтобы повесить на ребенка убийство, хотя и непредумышленное. Дело не выгорело. Несчастный случай. Девять лет. Вон он — носится с беззаботным видом в развевающемся кимоно и синих джинсах.

Уоррен и Мэтью сидели в одних носках за низеньким столиком, колени у подбородка, ели овощную темпуру, запивая ее сакэ, которое, они надеялись, «Несчастный случай» не сумел отравить. Уоррен рассказывал Мэтью о субботнем взломе в доме Маркхэмов. «Несчастный случай» вертелся тут же, словно собираясь получить чаевые за будущую криминальную деятельность.

— Знакомые из полицейского участка, — сказал Уоррен, — говорят, что там все было в крови. Они предполагают, что взломщик порезался, когда лез в дом, и наследил.

— Как он туда проник? — спросил Мэтью.

— Через окно нежилой комнаты на первом этаже. Маркхэм использовал ее как часовую мастерскую.

— Грабитель забрался из-за этого?

— Думаешь, из-за часов? Кто знает. Маркхэм в тюрьме, и никто его ни о чем не спрашивал. Они стараются не поднимать шума, чтобы это новое ограбление не бросило тень на то, старое, которое, как они считают, совершил Маркхэм. Насколько я понял, они не думают, что целью ограбления были часы. Слишком много этих дорогих штуковин осталось висеть на стенах. Никто, конечно, не возьмется утверждать, что наркоман сможет отличить дорогие часы от своей задницы.

— Они думают, что это был наркоман?

— Это основная версия, но парень, с которым я разговаривал, сказал, что это непохоже на обычное для наркоманов ограбление. Например, украшения Прю остались в спальне наверху, и еще много разных безделушек, которые наркоман сразу прихватил бы.

— Тогда зачем он залез?

— Кровавые следы ведут вверх по лестнице во вторую спальню, которую Прю использовала как кабинет. Ящики во всех столах были открыты, папки и бумаги разбросаны по полу.

— Там есть сейф?

— Нет. Во всяком случае, насколько мне известно, а что? О чем ты думаешь?

— Может быть, он искал фильм, над которым она работала.

— О том, есть ли фильм в этом доме, могла знать только сама Прю и, возможно, Маркхэм.

— Мне лучше еще раз поговорить с Маркхэмом, спросить у него, что она там хранила.

— Еще можешь спросить, какой вообще чертовщиной она занималась. И с кем.

— Я уже это сделал. Он знает только, что был какой-то фильм.

— Тебе не кажется это немного странным?

— Нет, если верить парню из студии «Энвил». Он сказал мне то же самое. Очень скрытна в отношении своей работы.

— Может быть, она была шпионкой, — предположил Уоррен, усмехнувшись.

— Может быть, — ответил Мэтью, — если я тебе понадоблюсь, я поехал в тюрьму. А позже заскочу в контору к Хэггерти. Хочу увидеть его физиономию, когда принесу ему ходатайство об ознакомлении с полицейским донесением.

— Да, да, — сказал Уоррен, — потому что, если даже этот парень украл всего лишь рулон туалетной бумаги, то это уже второе ограбление, и, судя по всему, там был тот же тип, что и в первый раз.

— Узнать бы, что ему там понадобилось, — сказал Мэтью.


Чековые книжки.

Банковские квитанции.

И аннулированные чеки.

Разбросанные по столу в комнате Генри в мотеле.

Общий банковский счет Маркхэмов — тут нет ничего такого, что могло бы быть ему полезным: чеки, выписанные ею на электрическую компанию Флориды, телефонную компанию, за уборку мусора, на счета «Виза» и «Мастеркард», на магазины и лавки по всему городу — обычный бумажный «хвост» деловой семьи.

Его интересовала «Прудент Компани».

Квитанции банка по этому счету свидетельствовали, что чеки, которые он ей присылал, поступали на депозит еженедельно, как часы; но он уже знал это по аннулированным чекам, вернувшимся к нему через его банк. Он хотел знать, какие чеки выписывала она, особенно его интересовали чеки, которые могли дать в руки ниточку, ведущую к фильму.

Он нашел множество чеков, выписанных на компанию под названием «Текно-Индастриэл Лэбз» в Нью-Йорке. Резонно было предположить, что это именно та лаборатория, которой пользовалась Прю. Он не думал, что она выбрала такую дальнюю лабораторию из предосторожности. Ее выбор объяснялся высокими требованиями к качеству. На это нельзя рассчитывать в здешних краях. Она знала, конечно, что съемки порнофильма в штате Флорида, как, впрочем, и в любом другом штате, являлись нарушением закона. Лаборатория в Нью-Йорке, обрабатывая ее фильм, нарушала законы своего штата точно так же, как нарушала законы штата Флорида.

Перед тем как решиться на свое предприятие, Генри внимательно изучил все положения статьи 847 Уголовного кодекса Флориды. Она гласила, что лицо считается виновным в судебно наказуемом проступке первой степени, если оно «имеет во владении, на хранении или в распоряжении с намерением продажи, сдачи внаем, показа, представления или рекламирования какие-либо непристойные, возбуждающие, неприличные или садомазохистские книги, журналы, периодические издания, тексты, газеты, комиксы, рассказы, другие рукописные или печатные тексты, рисунки, фотографии, фильмы и т. п.». Проступок первой степени наказывается тюремным заключением на срок до одного года и штрафом в одну тысячу долларов. Все это мелочи, когда светит возможность крупно поживиться. Мелочи, когда вступает в действие специальное положение: обязанность государства доказать, является ли на самом деле рассматриваемый материал непристойным с точки зрения закона.

Пунктом 7 статьи 847 Уголовного кодекса Флориды выдвигались следующие критерии:

«Согласно принятым общественным нормам, материал является непристойным в случае, если:

а) он взывает к низменным интересам, которыми являются постыдный или нездоровый интерес к обнажению, сексу или испражнениям;

б) он грубо попирает общественные нормы ценностей;

в) кроме того, он в значительной степени преступает традиционные границы обнаженности в демонстрации подобных сцен».

Подобное определение можно применить к двум третям обычных фильмов, демонстрирующихся в любом американском кинотеатре.

Вот почему Генри решил сделать ставку на рискованную карьеру продюсера порнографических, но высококлассных фильмов. Пусть сначала попробуют поймать его — а это будет нелегко, так как он хорошо замел все следы. Затем пусть предъявят ему обвинение, если до этого дойдет дело. А уж потом, если совсем не повезет, пусть попробуют доказать, что фильм был порнографическим.

Он набрал 1–212–555–1212 и узнал номер «Текно-Индастриэл Лэбз» в Нью-Йорке. Мысленно порепетировав минуты две, он набрал номер, который ему сообщили в справочной.

— «Текно», — ответил женский голос.

— Алло, это Харолд Гордон, бухгалтер «Прудент Компани» в Калузе, штат Флорида.

— Да, сэр?

— Могу я поговорить с кем-нибудь из ваших служащих?

— Минуточку.

Генри подождал.

— Алло? — сказал мужской голос.

— Это Харолд Гордон, — представился Генри, — бухгалтер «Прудент Компани» в Калузе, штат Флорида. С кем я разговариваю?

— Руди, — ответил мужчина.

— А как ваша фамилия?

— Холлман. Как, вы сказали, вас зовут?

— Харолд Гордон, бухгалтер «Прудент Компани».

— Слушаю вас, мистер Гордон.

— Я закрываю наши книги расходов за год, сейчас как раз занимаюсь чеками, которые Пруденс Энн Маркхэм выписала на вашу фирму.

— И что?

— И я решил, что именно вы сможете помочь мне разобраться с некоторыми из них.

— Каким образом?

— Я пытаюсь разобраться… У вас есть пара минут?

— Да, пожалуй.

— Миссис Маркхэм была немного рассеянна при указании того, за какие услуги выписывала чеки…

— Ну, — произнес Холлман.

— Например, я думаю, что большинство этих чеков были выписаны за обработку пленки и накладные расходы.

— Да, включая наши расходы на пересылку.

— Да, это, должно быть, те чеки, которые она выписывала в октябре и в начале ноября.

— Ага.

— Вы можете сказать мне, мистер Холлман, ей посылали готовые отпечатки?

— Не думаю, — ответил Холлман, — фильм еще не был закончен. Я знаю, что она еще продолжала работать над ним, когда затребовала назад негативы. А что? Она решила связаться с другой лабораторией?

— Извините, а что вы имеете в виду?

— Работу, которая понадобится ей в дальнейшем.

— Я пока не… она не была удовлетворена работой, которую вы…

— Да, когда затребовала назад непроявленные негативы.

— Что-что?

— Негативы.

— Она попросила вернуть их ей?

— Да, сэр.

— Назад во Флориду? И вы ей выслали?

— Негативы? Да, сэр. Я тоже удивился. Я думал, мы хорошо справляемся со своей работой. Я надеялся, что мы доведем этот фильм до конца. А она отвалила. И я спрашиваю себя: в чем дело? Негативы — вещь нежная, даже пылинка может их поцарапать. Я не знаю, почему она решила, что у нее они будут в большей сохранности, чем в лаборатории. У нас — помещение с искусственным климатом. Единственное, что я могу предположить, — это то, что она решила обратиться в другую лабораторию. Как бы то ни было, мы вернули ей негативы. Ничего себе клиентка, да?

— По почте?

— Нет, сэр, со специальным курьером. Мы серьезно относимся к негативам. Я хотел быть уверен, что она получила их в целости и сохранности.

— И сделали это?

— Да, сэр.

— Когда они были доставлены?

— Я могу уточнить, если это вам необходимо, — сказал Холлман.

— Да, пожалуйста.

— Подождите.

Генри ждал. Он слышал бумажный шорох на другом конце провода. Наконец услышал голос Холлмана.

— Они были отправлены со специальным курьером семнадцатого ноября. Мы представили счет за авиабилеты и прочее, у вас должен быть погашенный чек.

— Да, я… да, конечно, есть, — заверил Генри, — на какой адрес вы их отправили?

— Помпано-Уэй, 1143, — ответил Холлман, — Калуза, Флорида.

Это ее дом, подумал Генри.

— Мистер Холлман, — сказал он, — когда вы говорите, что она могла обратиться в другую лабораторию…

— Да, только это мне и могло прийти в голову. Люди обычно предпочитают хранить свои негативы здесь, после того как получат отпечатки. А она внезапно потребовала их вернуть. Я сразу подумал о другой лаборатории, а что еще? Магнитофонные записи тоже. Она их тоже потребовала вернуть.

— Что вы имеете в виду?

— Звукозаписи. Она потребовала, чтобы и их вернули.

— И вы вернули?

— Конечно.

— С курьером?

— Да, в той же упаковке.

— На тот же адрес?

— Да, сэр.

— Тогда у вас ничего не осталось?

— Ни хрена, — ответил Холлман, — все в ее теплых ручках.

— А вы не представляете, что это может быть за лаборатория? В которую она могла обратиться?

— Нет.

— Понятно, — сказал Генри, — понятно.

Он замолчал, не зная, что сказать. Он чувствовал себя так, словно ему нанесли удар под дых.

— Ну… — наконец произнес он, — тогда эти чеки, которые здесь у меня, они полностью оплачены? Больше задолженности нет?

— Все в порядке, — ответил Холлман.

— Ну, хорошо, большое спасибо, сэр, — сказал Генри.

— Когда вы увидите ее, передайте, что, по-моему, она совершила большую ошибку, — сказал Холлман и повесил трубку.

— Мать твою! — выругался Генри и, швырнув трубку, снова стал рыться в чеках.


В тот понедельник Тик и Моуз получили первую настоящую наводку на Джейка Барнза.

Вечером в субботу Ким — девица в черном нижнем белье из «Голой правды» — сказала им, что его настоящее имя Джейк Делани, в чем они сразу же усомнились, потому что «Делани» ирландская фамилия, а «их» Джейк был черным как ночь. Более того, он жил не в Ньютауне, как большинство калузских чернокожих, а на Фэтбэк-Кей, где проживали в основном белые.

Тик начал думать, что спустил пять сотен в сортир.

Ким продолжала объяснять, что тетка Джейка замужем за белым по имени Фред Делани и что они воспитали Джейка, после того как его мамаша кинулась в Нью-Йорк на поиски человека, бросившего ее с пузом. Но не того, что бросил ее с Джейком, а другого человека. Джейку было в то время десять лет, он был симпатичным мальчиком и никогда больше не увидел своей матери. Никогда он также не узнал, кого мать носила в своем чреве, когда сбежала. Тетка со своим белым мужем взяли его к себе и дали свою фамилию — Делани. Ким не могла вспомнить его настоящей фамилии или как его назвали при рождении, потому что люди обычно считают, что только имя, данное при рождении, — подлинное, даже если они сменили его в законном порядке в двенадцать лет, а сейчас им все восемьдесят.

В Америке так просто сменить имя, сказала Ким, явно довольная собой, потому что сама сменила свое имя на Ким Арден два года назад, хотя люди продолжали называть ее Мэри Андроссини, как она была названа при рождении. Но теперь оно не считалось ее подлинным именем, и у нее было решение суда, подтверждающее это. Впрочем, все это сплошная фигня, сказала она.

Тик с еще большей уверенностью подумал, что его пять сотен баксов не принесут ничего, кроме долгого пустого трепа.

Как бы то ни было…

Дело было в том, что…

Джейк жил в доме на Фэтбэк-Кей, потому что служил шофером у богатой пары, наезжающей сюда из Чикаго в период с января по май, а остальное время он присматривал за домом, а заодно и за множеством похотливых белых девочек, которых он раскладывал на королевской постели в спальне на втором этаже с видом на залив, и проделывал с ними такое, о чем они даже и мечтать не могли, потому что он был зверски сексуален, этот Джейк Делани. Он мог заполучить любую девушку на пляже — белую, черную, серо-буро-малиновую, он был чертовски талантливым! Ким, потупив глазки, призналась, что и сама поддалась на чары Джейка, вот почему она так много о нем знает. Джейк был не только великолепным любовником, но и вообще очень общительным и разговорчивым парнем.

Это случилось во время одного из их свиданий где-то на пляже, когда Джейк упомянул, что собирается сняться в главной роли в фильме, который должны снимать прямо здесь, в доме чикагской парочки на Фэтбэк-Кей. Тик и Моуз хорошо знали этот дом, они больше месяца тискали в нем разное дерьмо. Они только не знали, что именно Джейк является смотрителем дома. Они думали, что Прю арендовала его у каких-нибудь своих знакомых. Многие жаждут увидеть свой дом в кино, пусть даже в порно. Это для них все равно что попасть в «Сельскохозяйственный дайджест». Этот самый дом находился довольно далеко и от пляжа, и от основной трассы. Туда можно было привезти всю съемочную группу «Унесенных ветром», и никто бы ничего не заметил. Замечательное место для того, чем они собирались заняться. Они использовали все комнаты в доме. Снимали в основном дневные интерьеры, не считая нескольких сцен, где Конни с Джейком занимались сексом в океане. Значит, Джейк мог быть тем человеком, который договорился с парой из Чикаго, что Прю воспользуется домом во время их отсутствия. Это могло быть хорошим знаком. Если он близок был к Прю, договаривался для нее насчет дома и прочего, тогда она могла ему сказать, где этот фильм, пока ее не убил муж-болван.

Как бы то ни было…

Дело в том, что…

Джейк уже не жил на Фэтбэк-Кей.

Тик потребовал свои пятьсот долларов назад.

— Где, мать твою, он живет? — спросил он.

— Ну, я точно не знаю, — ответила Ким.

— Гони «бабки» обратно, — потребовал Тик, — сию минуту, мать твою.

— Подожди, — сказала Ким, — дело в том, что…

Дело было в том, что…

Еще в ноябре Джейк, заскочив в клуб, сообщил Ким, что они кончили снимать тот фильм, где он участвовал, и теперь он станет миллионером. Ким вначале подумала, что он собирается стать кинозвездой, что вполне вероятно, потому что он смог бы заткнуть за пояс Эдди Мэрфи вместе с Билли Ди Уильямсом вместе взятыми. Ни одна женщина не может пройти с ним больше сотни ярдов, не намочив трусиков. Но он сказал, что уезжает в Мексику.

— В Мексику! — сказал Тик.

— В Мексику, — подтвердила Ким, — чтобы разведать обстановку для режиссера фильма, и после того как он вернется, они уедут туда кое с чем, что дороже золота. Это были его точные слова, «дороже золота». Она подумала, что он имел в виду кокаин, но не стала переспрашивать. Самое главное было то, что…

— Что, мать твою, было самое главное? — прорычал Тик.

…Главное было то, что он взял «линкольн-континенталь», который пара из Чикаго оставила в гараже, и поехал по задворкам Алабамы и Миссисипи, потом через Луизиану и Техас и дальше через границу, а куда — она не знала. И поскольку это было довольно дальнее путешествие, он взял с собой какую-то девицу, чтобы скоротать время (вот если бы это была я, подумала Ким), и они ездили две-три недели…

— Кто она? — нетерпеливо спросил Тик.

— Шлюха по имени Эмбер Уилсон.

— Когда они вернулись? — спросил Моуз.

— Джейк все еще там, — сказала Ким, — но я слышала, что он дал Эмбер пинка. Я думаю, она ему надоела. Там, в Мексике, полно мексиканок.

— Где можно найти эту Эмбер Уилсон? — спросил Тик.

— Здесь есть один фокус, — ответила Ким.

— Что еще за фокус?

— Я слышала, что ее замели за провоз «травки».

— Замели? Где?

— В Техасе.

— В Техасе?

— А может, и не так. Может, это все слухи.

— А если ее не замели?

— Может, и не замели…

— Где она живет здесь, в Калузе?

— В Ньютауне, — сказала Ким.


Карлтону Барнэби Маркхэму явно не по душе была тюремная жизнь. Он был бледнее, чем в прошлый раз, и сделался еще более нервным.

— Я думаю, вам следовало настаивать на освобождении под залог, — сказал он.

— Я не могу добиться этого, — ответил Мэтью.

— А вы пытались?

— Я говорил с судьей Мэнккьюзо. Этот человек отказал сперва в освобождении под залог, а потом в моем ходатайстве. Он думает, что вы — маньяк.

— Ужасно.

— Он думает, что вы убежите, если он предоставит хоть малейшую возможность.

— Обязательно, — сказал Маркхэм.

— Не надо так шутить.

Маркхэм нахмурился.

— Значит, мне сидеть тут до суда?

— Боюсь, что так.

— Здесь что, Россия?

— Нет, Америка, Маркхэм. У меня к вам есть несколько вопросов.

— Ради Бога, называйте меня Карлтоном. Вы всегда чертовски официальны.

— Извините.

— Не извиняйтесь. Ваша задача — вытащить меня отсюда.

— Я уже сказал вам…

— Я веду речь не о том, чтобы меня выпустили под залог, я говорю о том, чтобы я мог жить дальше.

— Именно это я и пытаюсь сделать. Я уже сказал вам, что мы нашли свидетеля…

— Конечно, толстую старую шлюху с поехавшей крышей.

— Но это все, что у нас есть на данный момент.

— Присяжным будет достаточно только взглянуть на нее…

— Вот что, присяжные — это моя забота, о’кей?

— Конечно, вы беспокоитесь о присяжных. А меня беспокоит электрический стул.

— Меня это тоже беспокоит, Карлтон, поверьте мне.

Маркхэм кивнул, но было видно, что это его не убедило.

— Так что там у вас за вопросы? — спросил он.

— В ваш дом вчера вечером снова кто-то забрался, — сообщил Мэтью.

— Что?

— Да, около полуночи. Я еще не знаю, что было похищено, если вообще что-нибудь взяли. Я сделаю запрос, когда уйду от вас. Но я хотел бы узнать, что Прю держала в своем кабинете наверху.

— Бумаги, записи, корреспонденцию, вот и все.

— Там есть сейф?

— Нет. Зачем? Если он залез за деньгами…

— Я думал, что она…

— …тогда он ошибся адресом. Прю и я не купались в деньгах.

— Я думал, что она могла хранить там фильм.

— Фильм? Нет.

— Она работала над фильмом, когда ее убили, и я подумал, что, возможно…

— Я не понимаю, какое отношение имеет фильм к ее убийству.

— Значит, там его нет?

— Чего?

— Фильма.

— Какой-то идиот наркоман убил мою жену из-за нескольких долларов в ее сумочке, меня обвиняют в ее убийстве, а вы заводите речь о каком-то фильме. Какое отношение имеет фильм к…

— Она работала над фильмом, — сказал Мэтью, — а сейчас никакого фильма нет. И я спрашиваю: почему?

— И что вы предполагаете? Что Прю была убита из-за какого-то дурацкого рекламного ролика?

— Она работала именно над этим? Над рекламным роликом?

— Я не знаю, над чем она работала. Реклама, хроника — какая разница?

— Среди документальных фильмов, которые она делала раньше, были скандальные?

— Нет. Что вы имеете в виду?

— Могли это быть какие-то разоблачения? Или журналистские расследования?

— Нет, нет, ничего похожего. Один фильм был про воспитание трудных детей, он получил премию, еще один — про ламантинов, это, вы знаете, исчезающий вид, потом…

— Этот фильм про воспитание трудных детей кого-нибудь лично задевал?

— Его показывали во всех школах штата. Я же сказал, что он получил премию.

— А последний фильм, который она делала…

— Я не знаю, о чем он был.

— Она никогда о нем не говорила?

— Никогда. Иногда у нее такое бывало. Я не знал про фильм о ламантинах, пока она его не закончила.

— Он мог быть скандальным?

— Фильм о ламантинах?

— Нет, тот, что она делала. Она не снимала, например, фильмов про мошенничество на скачках или про продажу наркотиков подросткам?

— Я же уже сказал вам, мне неизвестно, над чем она работала.

— Работать она начала в сентябре, правильно?

— Да, в конце сентября.

— Когда она работала? Днем? По ночам?

— В основном по ночам.

— Где?

— Я не знаю.

— Кто финансировал фильм?

— Что?

— Кто финансировал его? Несколько минут назад вы сказали, что вы и Прю не купались в деньгах. Разве…

— Я не знаю, кто финансировал. Я уже сказал вам, что мне ничего не известно про этот дурацкий фильм!

Мэтью посмотрел на него.

— Значит, вы исключаете всякую возможность того, что ваша жена работала над чем-то таким, в чем кто-нибудь мог бы усмотреть личную угрозу?

— Я сказал вам, — повторил Маркхэм, — что не знаю, над чем она работала. Мне еще раз повторить? Я не знаю, над чем она работала. И не вижу, каким образом вы сможете мне помочь при таком подходе к делу.

Мэтью продолжал смотреть на него.

— Извините, — произнес он наконец, — это просто моя догадка.


Только через два дня Тик и Моуз смогли разыскать Эмбер Уилсон.

Она по цвету соответствовала своему имени.[6] Это была девушка, которая — или так говорили ее соседи — гордо считала себя «черной», хотя в любой другой стране она сошла бы за белую. То, что называется полукровкой, подумал Моуз, или четвертькровкой, или одной восьмой, или одной десятой, или черт его знает сколько там. То, что его дед в Джорджии назвал бы «загорелой девкой».

Она сидела на подстилке на пляже Сабал-Кей в зеленом купальнике, высоко открывающем ее бедра и низко — ее выдающуюся грудь. Двое белых парней в плавках и майках с эмблемами «Университет Дьюка» перебрасывались диском в десяти футах от нее. Тик и Моуз, одетые по-уличному, направились, увязая в песке, к тому месту, где она сидела, проигнорировав ребят, пытающихся привлечь ее внимание.

— Мисс Уилсон? — спросил Тик.

Она подняла голову. Ее глаза небесного цвета — бледно-голубовато-серые — немного косили на овальном лице с высокими скулами. Моуз пожалел, что это не он ездил с ней в Мексику. Еще он подумал о том, как это Джейк Делани смог отправить ее домой. Вроде бы неглупый парень.

— Спасатель вон там сказал, что вы — Эмбер Уилсон, — сказал Тик, — вы не против, если мы присядем и немного побеседуем?

Тик знал, что она принимает их за полицейских.

— О’кей? — спросил он.

Эмбер пожала плечами.

Они сели на подстилку. Игроки в диск недоумевали: что такого она могла найти в этих двух сопляках, чего не нашла в них? Забрав свою игрушку, они побрели дальше по пляжу.

— Мы разыскиваем вас с понедельника, — многозначительно начал Тик. Пусть она подольше принимает их за полицейских.

— Ого! — произнесла Эмбер. — А как же вы нашли меня сейчас?

— Леди, живущая по соседству с вами, сказала, что вы пошли на пляж.

— Мы слышали, что вы только что вернулись из Мексики, — вставил Моуз, как обычно «вовремя». Иногда Тик думал: какого черта он вообще связался с Моузом?

— Если вы про то, что меня прихватили на границе, то это все фигня, — сказана Эмбер, — вы что, из полиции?

— Мы ищем Джейка Делани, — сообщил Тик, игнорируя вопрос.

— Он в Мексике, и он ничего не сделал.

— Мы знаем, что он ничего не сделал, — сказал Тик, — но нам очень нужно с ним поговорить.

— О чем?

Он раздумывал о том, известно ли ей, что Прю убита.

— Когда вы уехали в Мексику? — спросил он.

— Мы поехали пятнадцатого, — ответила Эмбер.

— Прошлого месяца?

— Раз сегодня семнадцатое, а пятнадцатое было два дня назад, то, значит, это было не в этом месяце, раз я сижу здесь, на пляже, усекаете?

Хитрожопая негритоска, подумал Моуз.

— Вы хотите сказать, что это было в прошлом месяце? — спросил он.

— Точно, — ответила Эмбер.

Трахнуть бы тебя, черножопая, подумал Моуз.

Тик подумал, что если она уехала за пять дней до убийства Прю, то, возможно, не знает о том, что та убита. Он также пытался сообразить, хорошо это для них или плохо. Он решил поиграть еще.

— Зачем Джейк уехал в Мексику? — спросил он.

— По делу, — ответила она.

— «Травка»? — предположил Моуз.

Старый дружище Моуз.

Эмбер просто посмотрела на него. Своим взглядом она могла бы убить таракана на месте.

— Мы — его друзья, — сказал Тик, решив, что пора кончать игру.

— Оно и видно, — усмехнулась Эмбер.

— Мы работали с ним вместе над фильмом в Фэтбэк-Кей.

Она внимательно смотрела на него.

— Это правда.

Она продолжала его изучать.

— Об этом мы и собираемся поговорить с ним.

— Я ничего не знаю ни о каком фильме, — произнесла она.

— Мы знаем, что он поехал в Мексику, чтобы разведать обстановку для режиссера этого фильма, — сказал Тик, глядя ей прямо в глаза.

Она даже не моргнула.

— Мы хотим спросить у него…

— Вы из полиции, да? — снова спросила Эмбер.

— Нет, нет, — ответил Тик.

— Кому вы морочите голову? — спросила Эмбер. — Эту бабу грохнули, а вы мне вешаете лапшу на уши про то, что Джейк разведывает для нее обстановку. Вы — легавые.

Значит, она знает о Прю, подумал Тик.

— Мы — не легавые, — заверил он.

Она снова внимательно посмотрела на него.

— Честно, — сказал он.

— Мы с ним работали, — сказал Моуз.

— Тебе я не поверила бы, даже если бы ты сообщил мне, что на тебе красная рубашка, — сказала Эмбер. На Моузе действительно была рубашка красного цвета.

— Мы не легавые, правда, — сказал Тик, — все, что нам нужно, — это узнать, какую обстановку он там для нее разведывал. Мы бы сами с ним поговорили, но он в Мексике. Он бы нам сразу сказал, если бы был здесь. Мы его друзья. Бог свидетель.

— Ничего противозаконного не было, — сказала она.

— Тогда что же это было?

— Почему бы вам не поехать в Мексику и не спросить у него самого?

— Куда в Мексику? — спросил Тик.

— В Мехико-Сити.

— Что он разведывал?

— Сколько это будет для вас стоить? — спросила Эмбер.

Как всегда, все упирается в деньги. Когда разговариваешь со шлюхой, у нее на уме одни лишь деньги. Во всем мире не осталось ни одной бескорыстной шлюхи. Но он уже получил урок у Ким Арден, она же Мэри Андроссини.

— Все, что я могу дать, — это сто долларов, — сказал он.

— Лучше двести, — поправил Моуз.

У Тика отвалилась челюсть.

— Я хотел сказать, пятьдесят, — произнес Моуз с виноватым видом.

— Нет, нет, двести будет в самый раз, — сказала Эмбер.

— Что я покупаю за две сотни? — спросил Тик.

— Вы ведь хотите узнать, зачем он поехал в Мексику?

— И еще кое-что!

— Что именно?

— Как найти девушку, которая снималась с ним в том фильме.

Эмбер посмотрела на него.

— Ты знаешь, как ее зовут?

— Да, знаю, — ответила Эмбер.

— И адрес тоже?

— Нет.

— Тогда все это стоит сотню.

— Сойдемся на полутора.

— Ладно, — согласился Тик, доставая бумажник. Он отсчитал шесть двадцаток и три десятки.

— Спасибо, — сказала девушка, засовывая деньги в свою пляжную сумку.

— Ну? — сказал он.

— Так что вам нужно?

— Сначала — имя девушки.

— Маргарет.

— Ее фамилия?

— Дилл.

Легко запомнить, подумал Тик. Как маринад с укропом.[7]

— Она живет здесь, в Калузе? — спросил он.

— Да, но я не знаю где. Я же сказала вам, что не знаю ее адреса.

Трахнуть бы тебя прямо в твой негритянский рот, подумал Моуз.

— Джейк ни разу не говорил о…

— Нет, он просто постоянно вспоминал: «Мэг то, Мэг это…»

— Он называл ее «Мэг»?

— Да.

— Ты сказала «Маргарет».

— Мэг — это ее прозвище. Они были очень близки. Мне кажется, что они занимались этим делом даже и не перед кинокамерой. Ну, вы же знаете Джейка.

— Значит, это — Маргарет Дилл, — сказал Тик.

— Мэг, — сказал Моуз.

— Все равно, — сказала Эмбер, пожимая плечами.

— Ну, хорошо, а теперь о Джейке. Что он делает там, в Мексике?

— То, что вы сказали. Ищет кое-что для той бабы, что была у него режиссером.

— Где? В Мехико-Сити?

— В Мехико-Сити.

— Что он ищет?

— Бабки, — сказала Эмбер, — и место для работы.

— Место для работы? В Мексике?

— Да. Она именно там собиралась заканчивать фильм, в котором снимался Джейк.

— «Кошечка в сапожках»?

— Что это такое?

— Это название фильма, который мы снимали. Джейк говорил, что она собирается заканчивать «Кошечку в сапожках»?

— Он не говорил мне названия фильма. Он лишь сказал, что это фильм, где он был занят в главной роли, и ей понадобилось место, чтобы закончить его.

Тик посмотрел на Моуза и снова повернулся к Эмбер.

— Джейк не взял с собой фильм? — спросил он. — У него не было бобин с пленкой, или магнитофонных кассет, или чего-нибудь вроде этого?

— Нет, нет.

Значит, он все еще здесь, в Калузе, подумал Тик.

— Пока вы были там, — спросил он, — вы слышали, что ее убили?

— Нет, я узнала об этом, только когда вернулась.

— Как ты думаешь, Джейк об этом знает?

— Сомневаюсь. Вы когда-нибудь были в Мексике? Оттуда сто лет в Штаты не дозвониться.

— А он пытался позвонить в Штаты?

— Нет, потому что он не нашел пока то, что искал. Он все еще был занят поисками, когда выгнал меня. Мне пришлось четыре раза поработать, чтобы раздобыть денег на самолет. — Она лучезарно улыбнулась. — Джейка иногда кто-то клюет в задницу.

— Так в чем же заключался план? — спросил Тик.

— План?

— Я имею в виду, что как только Джейк нашел бы место для съемок…

— Она собиралась приехать к нему туда.

— Когда?

— Как только ему повезет.

— Сколько денег ему было нужно?

— Откуда я знаю? Столько, сколько нужно, чтобы закончить фильм.

— Он планирует сюда вернуться? — спросил Тик.

— Нет, я думаю, он планирует переправить машину тем людям, у которых работает, и остаться там. Они собирались вместе заняться бизнесом.

— Кто? Джейк и люди, на которых он работал?

— Нет, Джейк и та баба, которую убили. Они собирались там вместе снимать кино. По крайней мере, он мне так об этом сказал. Он иногда бывает таким дерьмом, этот Джейк.

— Он начинал дело с Прю?

— И с ее мужем, — ответила Эмбер.

Глава 9

Джоанна Хоуп вбежала в багажную зону. Ее длинные светлые волосы развевались, голубые глаза горели, руки широко распростерты.

— Мама! Папа! — воскликнула она, бросаясь к Сьюзен и Мэтью, которые ожидали ее. Она обняла сначала Сьюзен, потом Мэтью.

Потом, снова поцеловав Сьюзен, сказала:

— Ух, и здорово вас снова видеть, вы клево выглядите, что за жуткий полет был! Тетка, сидевшая рядом, облила мне всю блузку кока-колой, от нее остаются пятна, мам?

Она прекрасно выглядела.

Ей было четырнадцать лет. Казалось, после своего отъезда в сентябре она подросла не меньше чем на два дюйма. Синие джинсы с амебообразной нашивкой на кармане, кожаная куртка с овчинным воротником, как у летчиков второй мировой войны («лучше я сразу сниму это, пока не умерла от жары»), коричневая кожаная сумка через плечо, коричневые ботинки. Она выглядела на все семнадцать. Она была похожа на юную леди. Мэтью успел забыть, что она красива. Он снова обнял ее.

— Ты классно выглядишь, дорогая, — сказал он.

— Да, да, врунишка, — улыбнулась она, — у меня прыщик на кончике носа.

— Ты похудела, — отметила Сьюзен.

— Футбол, — сказала она и напрягла мышцы, как культуристка. — Кроме того, эта их дрянная кормежка. Мы сегодня съездим куда-нибудь пообедать? А вот и первая! Давай, быстро! Я мечтаю поплавать, вода в бассейне теплая? Боже, какая прекрасная погода! А там у нас всю неделю валил снег!

Он, подхватив багажную сумку с транспортера, поставил ее на пол. Сьюзен сразу же оттащила ее подальше от толпы. Все как в прежние времена, подумал Мэтью. Хоупы — одна команда.

— Во второй грязное белье, — сообщила Джоанна.

— Когда тебе нужно вернуться? — спросила Сьюзен.

— Вот те раз! Куда вы спешите? — спросила Джоанна и рассмеялась. — Не раньше пятого, здорово, да? Боже, как я мерзла всю прошлую неделю! Как вы думаете, я смогу купить себе электроодеяло, чтобы с собой взять? Вот она, папа, с наклейкой «Симмс». Мы сегодня пойдем есть бифштекс? Томми сказал, что, когда приедет домой, первым делом съест целиком зажаренную свинью, он обожает свинину. Это тот Томми, о котором я говорила, Томас Дэрроу, — сказала она и отвела взгляд, — он живет в Северной Каролине. Давай мне сумку, папочка.

— Нет, нет…

— Сила есть — ума не надо, — сказала она, вскидывая сумку на плечо и направляясь к выходу, красивая и длинноногая.

— Надеюсь, стиральная машина работает? А то у меня тонны грязного белья. Еще, мамочка, если можно, давай съездим за покупками в «Сёркл», потому что Томми пригласил меня на «Глумз» и мне нечего надеть, кроме того, в чем я была на свадьбе мамы Дейзи. Мне надо сделать все рождественские покупки, там у нас ничего приличного не купишь, даже если найдешь лыжные ботинки, чтобы выбраться в город, у нас там снегу выпало на четыре фута, представляете? Томми построил форт, и у нас было ужасно смешное сражение, вы и представить не можете, что вы теряете, живя здесь.

— Да, дорогая, — произнесла Сьюзен, бросив быстрый взгляд на Мэтью.

Он знал, что они оба думают сейчас об одном и том же.

Почему наша любимая дочь до сих пор не заметила, что мы вместе приехали, чтобы встретить ее?

В машине Сьюзен — в новом «мерседесе», который она купила в этом году, купила на средства, полученные ею при разводе, вместе с домом и еще половиной штата Флорида, — это все еще мучило его, когда он вспоминал, как Элиот Маклауфлин, ее сладкоречивый адвокат, обобрал его до нитки как «виновную в разводе сторону», — Мэтью спросил:

— А что такое «Глумз»?

— «Глумз»? Ах, «Глумз»… Это клевая вещь, которую в Прескоттской школе проводят в феврале. Видите ли, «Симмс» — школа для девчонок только по названию, спорю, что вы об этом не догадывались, когда сплавили меня туда, а, мам? На самом деле общежитие Прескотта в соседнем здании, и мы учимся вместе с ребятами из «Прескотта», как будто у нас одна школа. «Академия Симмса — Прескоттская школа», это классно, иначе я бы так и не познакомилась с Томми. «Глумз» — это на самом деле не «Глумз», я хочу сказать, что это называется не так, это «Зимний лунный бал», но Томми придумал это прозвище, оно прижилось, и теперь его называют «Глумз», что является вызовом традиции, потому что он называется «Зимним лунным балом» еще со времен Гарриет Бичер-Стоу, когда она там училась, хотя она там и не училась, вы же знаете, но мы изучаем «Хижину дяди Тома», про которую Томми говорит, что это — фигня. Это новая машина, мам, да? А что ты сделала со старой? А у тебя все еще «гайа», папочка?

— Да, я…

— Она даже пахнет новым, мамочка! Люблю запах новой кожи. Ура, как я рада, что я дома!

Мэтью неожиданно прижал ее к себе.

— Привет, папочка, — сказала она.

Чеки выписаны на следующие имена: Джейк Делани, «Текно-Индастриэл Лэбз», Джордж Тикнор, «Тортини Пицца», Рон Стерлинг, федеральная почта, Моузли Джонс-младший, Терренс Блэйр, Элисон Льюис, «Репро Саунд Системз», «Франклин Мувинг энд Сторедж», Бетси Ноулз, Альфред Базилио, «Палм Дили», Марк Дэвидсон, Филиппа Донелли, студия «Энвил», «Клэйвен Филм Сэплайз», «7-Элевен», «Флорида Пауэр энд Лайт», «Дженерал Телефон», Маргарет Диль и сама Пруденс Энн Маркхэм.

Все они снабжены пометкой «За услуги».

Генри высчитал оператора, осветителя, звукооператора и двоих ассистентов. Остальные должны быть актерами и актрисами, четверо женщин и двое мужчин. Все остальные чеки — за покупки, аренду помещений, транспорт, питание и прочие текущие расходы на эту, в общем, краткосрочную работу. Он подумал, с какой головной болью связана работа в Голливуде.

Но больше всего его интересовал чек, выписанный на имя фирмы «Калуза Трэвел». Из всех чеков, выписанных со счета «Прудент Компани», только этот не имел пометки «За услуги». На нем была пометка «Мексика».

Генри раскрыл телефонный справочник Калузы. Вот она, «Калуза Трэвел». Хотя была суббота, но он надеялся, что они работают. Настроившись на голос «бухгалтера Харолда Гордона», он набрал номер.

— «Калуза Трэвел», доброе утро, — ответил женский голос.

— Доброе утро, — сказал он. — Это Харолд Гордон, бухгалтер «Прудент Компани» в Калузе.

— Слушаю вас, мистер Гордон.

— С кем я разговариваю?

— Джинни Холмз, — ответила женщина.

Генри раздумывал: Джинни это или Дженни? В южной глубинке «Джинни» и «Дженни» произносятся почти одинаково. Если у вас кто-то попросит «пин», то это вовсе не означает, что ей нужно приколоть оторвавшуюся бретельку бюстгальтера, ей просто надо что-то записать.[8]

— Мисс Холмз, — начал он, — я закрываю…

— Миссис Холмз, — поправила она.

— Извините, миссис Холмз. Я закрываю счета компании за год, и мне надо проверить чек, выписанный Пруденс Энн Маркхэм на вашу фирму. Не могли бы вы сказать мне, за что выписан этот чек?

— Какой ужас то, что с ней случилось, — произнесла Джинни.

— Да, ужасно жаль, — сказал Генри, — поэтому мне тем более важно привести ее счета в порядок. Для адвокатов, занимающихся наследством, вы понимаете.

— Да, конечно, — сказала Джинни, — одну минуту, я возьму папку.

Генри ждал.

— Да, я нашла ее. Что бы вы хотели узнать?

— Чек на относительно большую сумму, я был бы очень признателен, если бы вы сказали мне, за какие услуги…

— Ну ведь у нас — агентство путешествий.

— Да, я знаю.

— Миссис Маркхэм обратилась к нам за авиабилетами и бронированием отеля.

— Так, — сказал Генри, — и куда эти билеты?

— В Мехико-Сити, — ответила Джинни.

— Подождите, я запишу, — попросил Генри, — авиабилеты в Мехико-Сити.

— Да, и бронирование номера в отеле.

— В каком?

— «Камино Реаль».

— И на какое число?

— Они планировали уехать первого.

— Чего?

— Простите?

— Какого месяца?

— Декабря. В понедельник.

— Вы сказали «они». Кого вы имели в виду?

— Миссис Маркхэм и ее мужа.

— Они собирались улететь в Мексику вместе первого декабря?

— Да. Но случилось несчастье.

— Да. Он убил ее.

— Да.

— Так, — сказал Генри, — а номер, который вы забронировали в отеле…

— Был на двоих.

— Понятно. Для мистера и миссис Маркхэм?

— Да.

— Понятно, а когда они собирались вернуться?

— Билеты в один конец.

— Обратных не было?

— Не было.

— С открытой датой, может быть?

— Нет, только туда.

— В Мехико-Сити? На первое декабря?

— Да.

— Понятно, — сказал Генри.

— Да, честно говоря, я рада, что вы позвонили, мистер Гордон, я уже было собралась узнать насчет возврата денег по этим чекам. После того, что случилось…

— Да, это убийство…

— Миссис Маркхэм уже никуда не сможет улететь, простите меня, а мистер Маркхэм в тюрьме. Так что же мне делать? Я в растерянности.

— Да, верните деньги, — сказал Генри.

— Я так и думала, — согласилась Джинни, — я сообщу в авиакомпанию и вышлю вам чек на всю сумму. Выписать его на «Прудент Компани»?

— Да, пожалуйста, сделайте это.

— Куда послать чек?

— В ее банк, пожалуйста. На счет «Прудент Компани».

— Я займусь этим в понедельник, — сказала Джинни, — я бы послала чек сегодня, но я сейчас здесь одна.

— В понедельник будет нормально, — сказал Генри, — большое вам спасибо, миссис Холмз.

— Ужасный случай, — произнесла она и повесила трубку.

И верно, ужасно, подумал Генри. Ужасно, что Пруденс Энн Маркхэм планировала скрыться, скорее всего с фильмом, за который он заплатил, да еще прихватить с собой в придачу своего дурака мужа. Какого черта он ее убил? Может, он сам что-то затевал? Избавиться от бабы, заграбастать фильм, удрать с ним в Мексику и загнать там кому-нибудь из местных бандитов? Жизнь — сложная штука, подумал Генри, и правда чаще всего превосходит любой вымысел. Между тем Маркхэм находится в тюрьме, а вот где фильм — одному Богу известно. А не остался ли он в доме? Не получилось ли так, что он за деревьями леса не заметил? Неужели снова лезть в этот дом, резать себе руки? Наверняка существует более легкий способ.

Солнечный свет через открытые венецианские жалюзи падал на разбросанные по столу чеки. Чертовы жалюзи были грязными, ему следовало поискать мотель получше, но он старался не выделяться.

Он еще раз просмотрел чеки.

Генри был абсолютно уверен, что «Тортини Пицца», «Федерал Экспресс», «Репро Саунд Системз», «Франклин Мувинг энд Сторедж», «Палм Дили», «Клэйвен Филм Сэплайз», «7-Элевен», «Флорида Пауэр энд Лайт» и «Дженерал Телефон» не знают ответа на вопрос, что ее болван муж сделал с фильмом.

Оставались Джейк Делани, Джордж Тикнор, Рон Стерлинг, Моузли Джонс-младший, Терренс Блэйр, Элисон Льюис, Бетси Ноулз, Альфред Базилио, Марк Дэвидсон, Филиппа Донелли, Маргарет Диль и студия «Энвил».

Наиболее вероятной ставкой была студия «Энвил».

Он снова взял телефонный справочник.


Воскресным утром, за четыре дня до Рождества, семья Хоупов завтракала на веранде гостиничного комплекса «Айленд Дрим» на Стоун-Крэб-Кей. Стоял солнечный и ясный день, на воде в заливе совсем не было волн. Буфетная стойка украшена гирляндами и сосновыми ветками. Но Флорида есть Флорида. Рождественская елка за стеклянными дверями, ведущими на веранду, все равно не создавала у Мэтью ощущения приближающегося праздника.

Здесь, во Флориде, месяц назад жестоко убили молодую женщину, выходившую из студии на Рэнчер-роуд. В такой день трудно думать о преступлении. Гораздо проще сосредоточиться на яствах, которые предлагал празднично накрытый стол. Предпочтительней слушать разговоры изящно одетых мужчин и женщин, которые пришли сюда прямиком из церкви, чтобы выпить и закусить на солнечной веранде, расположенной не далее пятидесяти футов от залива, ласкающего белый песок пляжа и погруженную в свои мысли девушку в черном бикини, лениво бредущую по песчаной кромке.

Лучше загрузить свою тарелку яйцами-пашот и сосисками, ростбифом и индейкой, жареной фасолью с жаренной по-домашнему картошкой. Лучше, потягивая свою «Кровавую Мэри», начисто забыть о том, что Пруденс Энн Маркхэм была убита, а в убийстве обвиняют ее мужа. И что этот муж — ваш клиент, и что он держался неестественно, когда вы его снова спросили, над каким фильмом работала его жена. Забыть на время. Сейчас воскресенье, двадцать первое декабря, четыре дня до Рождества, и вы сидите здесь, под лучами солнца со всей семьей (вроде этого, потому что с юридической точки зрения она семьей не является), и ваша дочь снова болтает (она делает это непрерывно начиная с пятницы) про Томаса Дэрроу-младшего, ее Томми, свою первую любовь.

— …Даже больше его, а он — шесть футов и два дюйма. Когда я увидела, как он выходит на Томми, у меня едва сердце не выскочило. Томми был на тридцатиярдовой линии с мячом под мышкой и несся, чтобы забить гол, который спасет «Прескотт». Оставалось полминуты до конца, и «Гоут» выигрывал у наших 7:6. И перед ним — чистое поле, вы меня понимаете? И тут, неизвестно откуда, вырастает этот громила и идет прямо на Томми, и я подумала: «О Боже! Да это же паровой каток, он расплющит Томми в лепешку, его потом по частям собирать придется!» Но Томми заметил его краем глаза и сделал этот свой финт, он был похож на тореадора, клянусь, он был такой грациозный, и этот громила шлепнулся прямо своей мордой! Томми промчался через ворота, подпрыгнул и бросил мяч вниз, и это был полный атас, и «Прескотт» победил 12:7, это было жутко классно!

— Вы извините меня, если я отлучусь на минутку? — сказала Сьюзен.

— Я слишком много болтаю? — спросила Джоанна.

— Нет, нет, дорогая, мне нужно в дамскую комнату.

Она сложила свою салфетку возле тарелки, поцеловала Джоанну в макушку, подмигнула Мэтью и решительно направилась к выходу, так что розовая плиссированная юбка раздувалась вокруг ее ног.

Мэтью остался наедине с дочерью.

— Ты говоришь, он живет в Северной Каролине?

— В Чейпл-Хилл, — ответила Джоанна, — пап, попробуй вот это.

Она протянула ему свою вилку. Мэтью попробовал картофельную оладью.

— А что? — спросил он. — Что-нибудь не так?

— Не знаю, мне кажется, у нее какой-то странный привкус. Может быть, я так привыкла к той дряни, которой нас там кормят, что любая нормальная на вкус еда кажется мне странной. Томми говорит, что нашему школьному повару нужно работать в тюрьме: у него хорошо получается казенная еда.

— А сколько ему лет? — спросил Мэтью.

— Томми или повару? — усмехнулась Джоанна.

— Повару, конечно, — ответил Мэтью.

— Томми семнадцать, но он уже в последнем классе. Он очень умный, папочка, председатель дискуссионного клуба, пишет целые колонки в школьную газету, и это — кроме того, что он лучший полузащитник в футбольной команде Прескотта.

— А чем занимается его отец?

— Преподает философию в Университете Северной Каролины. Томми пока не знает, чем займется, он думает, что, возможно, станет врачом, как его мама. Она психиатр. Томми говорит, что вырос, имея с одной стороны Платона, а с другой — Фрейда.

— Как он выглядит?

— Томми или Фрейд?

— Платон, — ответил Мэтью.

— Подожди, — сказала Джоанна, — у него высокие скулы и красивый рот, темные волосы и великолепные карие глаза и, я, кажется, говорила, рост — шесть футов и два дюйма, весит около ста девяноста фунтов, ходит как танцор, и вообще он — просто чудо, вот как он выглядит.

— Я очень хочу с ним познакомиться, — сказал Мэтью.

— Я надеюсь, что ты и мама… Послушай, я не знаю, что с вами происходит, и я действительно не хочу знать, я даже боюсь спрашивать. Но я думаю, что было бы просто прекрасно, если бы вы оба приехали к нам в марте на День родителей и я бы познакомила вас с Томми и его родителями. Это было бы чудесно.

— Я спрошу твою маму, — сказал Мэтью.

— Ты думаешь, это возможно?

— Думаю, что да.

— Это было бы классно. В Университете Северной Каролины тогда будут каникулы, и отец Томми сможет приехать. Это у его мамы будут проблемы — спланировать свой график так, чтобы никто из ее пациентов не подумал, что ему отказывают в приеме. У нее их полно, много черных, конечно, но и белых тоже хватает.

Мэтью посмотрел на нее.

— Томми черный, — сказала она, — разве я не говорила?

Вернулась Сьюзен.

— Я что-нибудь прослушала? — спросила она, усаживаясь и расправляя салфетку на коленях.

— Сейчас моя очередь, — сказала Джоанна, отодвигая свой стул, — ты уже выбрала десерт, мамочка? Мне кажется, я сегодня объелась.

Она бесшумно исчезла через открытые двери, растворившись в толпе.

— Что случилось? — спросила Сьюзен.

— Попробуй угадать, — сказал Мэтью.


В воскресенье к пяти часам Генри успел поговорить с четырьмя из своего списка. Вчера он споткнулся на студии «Энвил», где ему пришлось разговаривать с каким-то самодовольным говнюком, воображающим, что он — руководитель «Метро Голдвин Майер», и сказавшим ему, что он понятия не имеет, куда Прю девала свой фильм, но что в «Энвиле» его точно нет и ему уже осточертели все интересующиеся фильмом. Генри спросил, кто эти люди, приходившие расспрашивать о фильме, но Майкл Эндрюс проигнорировал его вопрос.

В телефонном справочнике Калузы не было телефонов Джорджа Тикнора, Моузли Джонса-младшего, Терренса Блэйра, Элисон Льюис, Альфреда Базилио, Марка Дэвидсона.

Оставались Джейк Делани, Рон Стерлинг, Бетси Ноулз, Филиппа Донелли и Маргарет Диль.

Он набрал номер, числящийся за Джейком Делани, но не получил ответа. Он записал адрес дома на Фэтбэк-Кей. Затем он набрал номер Рона Стерлинга и услышал автоответчик. Он сказал автоответчику, что позвонит позже, и записал адрес на 12-й Стрит.

Он позвонил Бетси Ноулз, представившись ей как человек, финансировавший съемки фильма, который снимала Пруденс Энн Маркхэм, и назначил встречу на полдень.

Он позвонил также Филиппе Донелли и договорился о встрече в два часа дня.

В телефонном справочнике было указано семь человек по фамилии Диль, и никого из них не звали Маргарет. Он поговорил с шестерыми из них. Никто из них никогда не слыхал о Маргарет Диль. Единственным из всех Дилей, с кем он не смог связаться по телефону, был человек по имени Берджес Диль. Каждый раз, когда он набирал его номер, там было занято. Он записал адрес на Тимукуэн-Пойнт-роуд, а затем снова позвонил Рону Стерлингу. На этот раз Стерлинг ответил сам, и Генри назначил ему встречу на четыре часа.

Бетси Ноулз оказалась аппетитной веснушчатой двадцатитрехлетней девушкой с телом, способным остановить даже атакующего носорога. Она рада была познакомиться с продюсером «Кошечки в сапожках» и сказала, что готова сниматься во всех будущих фильмах, которые он собирается снимать. Она беззаботно скрестила ноги, демонстрируя Генри свои прелести, предложила ему джулеп с мятой из своего сада, сказала, что чудесно провела время, работая с Джейком и Роном, а также с тремя женщинами — Филиппой, Элисон и Конни. Бетси рассказала, что заниматься групповым сексом с незнакомыми людьми очень трудно и утомительно, но Прю была очень терпелива и деликатна со всеми ними, и она не понимает, почему вся съемочная группа называла ее «Ля Директрис» или даже «Отто». Группа, по ее словам, состояла из: Марка Дэвидсона, оператора, живущего в Тампе; Терренса Блэйра, ассистента, тоже из Тампы; Альфреда Базилио, звукооператора, снова из Тампы; а также Джорджа Тикнора и Моузли Джонса, бывших «на подхвате», тоже из Тампы.

— Большинство людей были из Тампы, — сказала Бетси, — Элисон тоже живет в Тампе.

Вот почему Генри не смог найти никого из них в телефонном справочнике Калузы.

— А кто такая Конни? — спросил он. — У меня, кажется, нет ее имени.

— Конни Реддинг, — ответила Бетси, — ну, Констанс.

— Она живет здесь, в Калузе?

— Думаю, да.

— Но вы не уверены?

— Нет. До чего красивая девушка! Она была занята в главной роли, настоящая звезда. Я хочу сказать, что она была занята во всех главных сценах, а мы — массовка. Она единственная выполняла всю трудную работу с Джейком.

— В Джейком Делани? — спросил Генри.

— Нет, с Джейком Барнзом, — ответила Бетси, — это не значит, что я ей завидую. У меня была одна сцена, когда он… ну, я, в общем, чуть не задохнулась, ужас! — Она невинно улыбнулась.

— Я пытался его разыскать, — произнес Генри, — вы случайно не знаете, он все еще живет по своему адресу по Фэтбэк-Кей?

— Я думаю, он в Мексике, — сказала Бетси.

В Мексике, подумал Генри.

— А как насчет Маргарет Диль? — спросил он. — Вы не знаете, где ее можно найти?

— Кого?

— Маргарет Диль.

— Я не знаю никого по имени Маргарет Диль. Она что, тоже снималась в фильме?

— Я не разговаривал с ней, просто подумал…

— Потому что если она так говорит, то это неправда. Многие девушки любят говорить, что снимаются в кино, а на самом деле это неправда.

— Да, — согласился Генри, — собственно говоря, я позвонил вам просто так, из любопытства…

— Ничего, я благодарна вам за это, — улыбнулась Бетси и сменила позу.

— Мне хотелось узнать… вы ведь знаете, что случилось с Прю.

— Да, конечно. Боже мой, я думала, что буду следующей.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, я подумала, что какой-то маньяк, настроенный против порнофильмов или что-то в этом роде… Я успокоилась, только когда узнала, что это был ее муж.

— Да, — сказал Генри, — но я хотел узнать… Вы же работали с ней так близко…

— Да, это очень сближает, — согласилась Бетси, — вы знаете, камера практически внутри вас и все такое.

— Да, — подтвердил Генри.

— И Прю там же, проверяет свет, и экспозицию, и фокус, и все прочее. Это очень сближает.

— Конечно, — сказал Генри, — вот почему я подумал, что, может быть, она говорила вам, где держит фильм.

— Фильм?

— Да. Негативы. Или рабочие материалы. Фильм.

— Нет, извините, — произнесла Бетси, — хотите еще джулеп?


Филиппа Донелли приготовила ему мартини. Она тоже была рада познакомиться с продюсером фильма, в котором снималась. Это была высокая, гибкая двадцатисемилетняя блондинка, с грудью, как у Кэрол Ченнинг, и ртом, как у Долли Партон. Когда она открыла дверь, на ней были кимоно и босоножки на высоком каблуке. Первое, что она ему предложила, было мартини. Он подозревал, что если их свидание затянется, она может предложить ему также солнце, луну и звезды, если только он согласится принять столь щедрые дары в обмен на обещание работы в будущем. Но Генри думал сейчас только о деле.

Она также перечислила всех занятых в фильме, всех этих мерзавцев, за которыми ему придется охотиться в Тампе, если здесь ничего не получится.

Она тоже сказала, что работать с Конни Реддинг было просто счастьем.

— Там были сцены, где я должна была делать это с ней, а это может быть неудобно и даже неприятно, если только ты не лесбиянка, а я, кстати, нет. Но она такая сладкая… Я буквально… все было настоящим удовольствием.

Он спросил, знает ли она кого-нибудь по имени Маргарет Диль.

Она ответила, что не знает.

После второго мартини он спросил, не говорила ли Прю, где она хранит отснятые пленки. Филиппа сидела на кушетке, задрав ногу на подлокотник, покачивая босоножкой, кимоно словно бы невзначай распахнулось, открыв треугольник волос, немного темнее, чем на голове.

— Я думаю, она работала с ними в студии «Энвил», — сказала Филиппа, — это то место, где ее убили, насколько мне известно.

— Да, — согласился Генри, — но фильма там нет.

— А где же он тогда может быть? — спросила Филиппа.

— Не знаю. Я надеялся, что, возможно, вы знаете.

— Нет, я тоже не знаю, — сказала Филиппа, — и надеюсь, что он не потерялся. Как вы думаете, он не мог потеряться? Потому что у нас действительно здорово получилось. Там есть одна сцена, где Джейк меня сзади, а я сверху на Роне…


Рону Стерлингу было двадцать лет.

Он мечтал стать кинозвездой.

Он сказал Генри, что может стать вторым Томом Крузом. Или Шоном Пенном. Или Джаддом Нельсоном. Или Эмилио Эстевесом.

Генри никогда ни о ком из них не слыхал.

Он сказал Генри, что работа в «Кошечке в сапожках» явилась для него приятным и полезным опытом, особенно сцены, где он был занят с Конни Реддинг, хотя большинство ее основных сцен были, конечно, с Джейком. Он высказал пожелание, что если Генри в качестве продюсера будет редактировать фильм, то следует немного увеличить метраж за счет сцен, где он был занят, чтобы показать некоторые из действительно замечательных кадров, в которых он играл с Конни. Потому что он стремится сделать карьеру романтического героя вроде Роба Лоу, о котором Генри, впрочем, тоже никогда не слышал. Кто это все такие?

И Стерлинг не зная, где фильм.

Он думал, что Прю могла хранить его в студии «Энвил», где монтировала фильм.

— Она — законченная стерва, — сказал он, — как долго, она думает, у человека может сохраняться эрекция?

Таким образом, в пять часов вечера после разговора с одним человеком вчера и еще с тремя сегодня Генри влез в «форд», взятый напрокат, нашел телефон-автомат в торговом центре — интересно, какого черта в Калузе так мало телефонов-автоматов, у них что, люди никуда не звонят с улицы? — снова набрал номер Берджеса Диля, и снова он оказался занят.

Пока он ехал по 41-му шоссе в сторону Тимукуэн-Пойнт-роуд, он пришел к выводу, что Констанс Реддинг и Маргарет Диль — одно и то же лицо. Иначе были бы чеки, выписанные на имя Констанс Реддинг. Это скорее всего псевдоним, под которым она снималась в фильме. Но чеки на псевдоним трудно обратить в наличные, поэтому их и выписывали на ее подлинное имя, — Маргарет Диль, не исключено, была связана с Берджесом Дилем (он был указан в телефонном справочнике), чей адрес — Тимукуэн-Пойнт-роуд, 3755.

Или не связана.

В любом случае, подумал Генри, приятная поездка за город не повредит в такой день.


— Ты что, язык проглотила? — спросил он.

Она не ответила. Лежала в своем углу — голая, если не считать сапог.

— Все равно, — сказал он, — что ты сделала со своим языком.

У нее широко раскрылись глаза.

— Никогда не знал, что ты так талантлива, Кошечка.

В сыром холодном помещении тишина.

— Конечно, теперь все это позади, да? Ты никогда ничего подобного не сделаешь, правда?

Молчание.

— Я думал отвезти тебя в Энанберг утром на Рождество и кинуть там на обочине. Думаю, это тебе понравилось бы, Кошечка? Вышвырнуть тебя, как обычную уличную девку, может быть, даже повесить тебе на шею табличку. Как ты думаешь, я так согрешил бы перед Богом? Скажи мне, что ты об этом думаешь?

Молчание.

— В самый раз, ты так думаешь? Выехать туда в полночь, выкинуть тебя рано утром того дня, когда Господь родился и затем умер за твои грехи, Кошечка, за них. Выбросить тебя на обочине, чтобы все видели, в напоминание о том, что ты нарушила заповеди Господни самым гнусным образом, выбросить тебя, Кошечка. Выбросить тебя, голой и опозоренной перед Господом, выбросить на обочине в самом центре города. Смотри, я соберу всех твоих любовников, кого ты любила, и обнажу перед ними наготу твою, и все они увидят ее…

Он посмотрел на нее сверху вниз.

— Посмотри, что я принес, — произнес он, показывая большой нож мясника.

Молчание.

— Ну что ж, о блудница, — продолжал он, — внимая слову Божию. Так говорил Господь. Потому что мерзость разлилась, и нагота открылась через твой блуд с твоими возлюбленными, и со всеми идолами твоей мерзости…

Он провел большим пальцем по лезвию ножа.

— Я буду судить тебя, — сказал он, — как судят женщин, нарушивших узы брака и проливших кровь, и я отдам кровь твою ярости и ревности.

Он кивнул.

— Так усмирю я мою ярость к тебе, и моя ревность покинет меня, и я успокоюсь и не буду больше злым, — он снова кивнул.


На табличке было написано:

«ОРКИДЕЙШЕЗ»

Экзотические орхидеи

Фамилии нет. Никакого Берджеса Диля, как в телефонной книге. Но адрес правильный, на табличке внизу написано: «Тимукуэн-Пойнт-роуд, 3755».

Грунтовая дорога, ведущая в сторону от шоссе. Генри свернул.

Был солнечный день. Мятный джулеп с мартини все еще оказывал свое волшебное действие. Он чувствовал себя настолько счастливым, что едва не запел, проезжая через заросли, похожие на джунгли. Дорога шла вдоль большого озера, извилистая, полная рытвин и ухабов. Генри проехал по ней полмили или около того, пока не подъехал к дому. Наконец-то, подумал он. Оранжерея позади дома, экзотические орхидеи, верно? Небольшое строение из шлакоблоков, похожее на курятник. Он нажал на тормоз, повернул ключ зажигания и вышел из машины.

Он направился к дому, как вдруг дверь строения из шлакоблоков открылась, вышел какой-то человек, похожий на фермера. Высокий, широкоплечий мужчина с мускулистыми руками. Генри подумал, что на вид ему не меньше сорока. Грубое лицо, светлые волосы, рабочий комбинезон надет прямо на голое тело, грязные башмаки. В правой руке он держал окровавленный нож, в левой — окровавленный бумажный мешок. Куровод, подумал Генри, готовит воскресный ужин. Догадка показалась ему забавной, он едва не рассмеялся.

— Мистер Диль? — спросил он.

Человек уставился на него.

Голубые глаза под лохматыми бровями. Загорелое, дубленое лицо.

— Меня зовут Генри Карделла.

Человек никак не прореагировал, лишь продолжал на него смотреть.

— Я пытаюсь разыскать женщину по имени Маргарет Диль. Я звонил целый день и подумал, что лучше приехать самому, — улыбнулся, — вы ее случайно не знаете?

Он все еще находил это довольно смешным. Здоровенный безмозглый куровод стоит перед ним с мясницким ножом в одной руке и с цыплятами на ужин в другой.

— Что вам от нее нужно? — спросил мужчина.

— Вы — мистер Диль, который значится в телефонной книге?

— Что вам от нее надо?

— Если это та женщина, которую я ищу, то я — продюсер фильма, в котором она…

Слова едва успели слететь у него с языка. Глаза мужчины сверкнули. С его губ сорвался крик — смесь боли, ярости и муки. Отбросив окровавленный мешок, он поднял нож.

Черт побери, он идет ко мне! — подумал Генри.

Теперь все это уже не казалось смешным.

— Эй, — сказал он, — послушайте…

Расстояние между ними сокращалось. Человек занес нож над его головой, сверкая глазами.

— Хозяин шлюх! — заорал он. Генри повернулся и бросился бежать.

Он побежал к озеру.

Он внезапно протрезвел.

За спиной он слышал тяжелое дыхание.

И продолжал бежать к озеру.

Увидел что-то, лежащее на берегу, длинное, серое и…

Он замер в смертельном ужасе.

Черт возьми…

Рука опустилась на его плечо. Он почувствовал, что его разворачивают.

— Нет, не надо! — только и успел он крикнуть.

Глава 10

23 марта во вторник в 10 часов утра Синтия Хьюлен зашла сказать Мэтью о том, что она надеется, рождественская вечеринка в их конторе будет на этот раз не такой шумной, как в прошлом году. Синтия — уроженка Флориды, с длинными светлыми волосами и великолепным загаром, который она старалась поддерживать: ни один уик-энд не проходил без того, чтобы она не полежала на пляже или в лодке. Ей двадцать пять лет, работает у них в фирме секретаршей — несомненно, самая красивая во всей конторе. Мэтью и Фрэнк все время советовали ей бросить работу и поступить на юридический факультет. У нее уже был диплом бакалавра искусств Университета Южной Флориды, и как только она сдала бы экзамены, они сразу бы взяли ее в партнеры. Синтия на это только усмехалась и говорила: «Нет, я не хочу больше воевать с учебой».

Она также не хотела больше воевать с шумной вечеринкой. Мэтью в прошлом году рано ушел, поэтому не знал, вылилась ли она в шумную или нет. Но Синтия рассказывала, что в обычное время очень строгие и достойные адвокаты, работавшие здесь (их было четверо, кроме Фрэнка и Мэтью), приняли слишком много, и некоторые из них (двое) забыли, что женаты, и приставали к девушкам. Синтия не возражала против незначительных проявлений нежных чувств, но троим другим девушкам, работавшим здесь, весьма не понравилось, когда за ними гонялись вокруг столов.

— Так что, может быть, вы намекнете им, а то как-то неудобно получается, о’кей?

Вечеринка намечалась на четыре часа дня. Мэтью пообещал намекнуть кому нужно.

Без десяти одиннадцать Синтия позвонила ему, чтобы сообщить, что звонит миссис Холмз из фирмы «Калуза Трэвел».

— Вы собрались путешествовать? — спросила она.

— Она сказала, по какому вопросу?

— Нет.

— Хорошо, — ответил он и, включив свой телефон, снял трубку.

— Алло?

— Мистер Хоуп?

— Да.

— Джинни Холмз, «Калуза Трэвел».

— Слушаю вас, миссис Холмз.

— Извините, что беспокою вас, но я не знаю, куда выслать чек.

— Какой чек? — спросил он.

— Он должен был уйти вчера днем, как я пообещала мистеру Гордону.

— Какому Гордону?

— Бухгалтеру «Прудент Компани».

— «Прудент Компани»?

— Да, фирмы миссис Маркхэм. Мы уже были готовы перевести деньги, но мистер Гордон не сообщил, в какой банк.

— Извините, миссис Холмз, но я вас не понимаю.

— Он просил выписать чек на «Прудент Компани» и перечислить деньги в ее банк. Но он не сообщил названия банка. А я зачислила ее чек на депозит еще в ноябре, поэтому не могу взглянуть на него.

— Ее чек?

— Да, за авиабилеты в Мехико-Сити. И бронирование номера в отеле. Боюсь, не смогу получить деньги обратно со счета «Камино Реаль». Они должны были поступить туда первого, так что сейчас уже поздно опротестовывать чек. Думаю, мне сразу же следовало отправить им телекс, как только я узнала об убийстве миссис Маркхэм и о том, что мистер Маркхэм арестован. Но, как я уже объяснила мистеру Гордону, я и в самом деле не знала, как быть. В любом случае у меня есть чек за авиабилеты, поэтому если вы скажете мне, в какой банк…

— Миссис Холмз, — сказал Мэтью, — я все еще не понимаю…

— Это Мэтью Хоуп? — спросила Джинни.

— Да, а что?

— Я подумала… Я прочитала в газете, что вы представляете интересы мистера Маркхэма, поэтому автоматически решила, что вы также занимаетесь вопросами наследства миссис Маркхэм.

— Нет, я этим не занимаюсь, — произнес Мэтью.

— А кто, вы не знаете? Мистер Гордон мне позвонил и сказал, что приводит в порядок ее дела для адвокатов, занимающихся наследством. Вы не знаете, как мне связаться с ними? Я действительно хотела бы выкинуть этот чек из головы.

— Извините, но я ничем не могу вам помочь, — сказал Мэтью.

— Харолд Гордон? — спросила она. — Бухгалтер?

— Нет, это имя мне ничего не говорит.

— Вы можете спросить у мистера Маркхэма, когда встретитесь с ним, в каком банке у нее счет?

— Да, конечно, я спрошу, — ответил Мэтью и взял карандаш, — вы сказали, что это оплата за путешествие, которые Маркхэмы собирались совершить первого января?

— Нет, первого декабря.


— Расскажите мне о путешествии, которое вы планировали совершить, — попросил Мэтью.

Они сидели в камере Маркхэма. На стене сразу же за зарешеченной дверью находилась фарфоровая раковина с двумя кранами. За ней унитаз без сиденья и укрепленный над ним рулон туалетной бумаги. Один из бывших узников нарисовал на стене календарь и зачеркивал дни, проведенные в камере. Маркхэм был здесь уже почти месяц. Он сидел на грязном поролоновом матрасе, лежащем на прикрепленной к стене койке, напротив раковины и унитаза; трясущиеся руки были сложены между колен.

Вздохнув, он посмотрел на Мэтью и произнес:

— Кто сообщил вам, что мы собирались смыться?

Мэтью прищурился.

— Смыться?

Никто не говорил ему, что Маркхэм и его жена собирались смыться. Это для него было новостью. Он решил пойти по горячим следам.

— Расскажите мне об этом, — сказал он, — вы собирались улететь в Мехико-Сити первого декабря, верно?

— Если вы уже это знаете…

— Вы хотите сесть на электрический стул? — спросил Мэтью.

Молчание.

— Тогда расскажите мне.

Молчание затянулось.

— Ладно, идите вы к черту, — Мэтью подошел к двери камеры. — Выпустите меня отсюда, — позвал он охранника.

— Успокойтесь, — сказал Маркхэм.

— Нет, я не успокоюсь, — ответил Мэтью, — или вы мне все расскажете, или я ухожу.

— Хорошо, хорошо, — согласился Маркхэм, — только успокойтесь.

— Я слушаю вас.

— Это была ее идея, — начал Маркхэм.

— Прю?

— Да. Забрать фильм и сбежать. Закончить его в Мексике, если она найдет там технику, и…

— Почему в Мексике?

— Она подумала, что Карделла не сможет нас там найти.

— Карделла? Кто такой Карделла?

— Генри Карделла. Человек, финансировавший фильм.

— Мне кажется, вы сказали мне…

— Да, да.

— Нет, не говорите «да, да», вы сказали мне, что не знаете, кто финансировал фильм. Вы сказали мне, что вам ничего неизвестно о фильме. А теперь вы…

— Да.

— Опять то же самое.

— Извините, — сказал Маркхэм.

— Если я правильно вас понял, она собиралась сбежать в Мексику с фильмом, который финансировал некто Карделла…

— Правильно.

— Почему?

— Тогда она получила бы сто процентов вместо десяти.

— Это была верхняя ставка? Десять процентов?

— От общей прибыли, — уточнил Маркхэм, — она подсчитала, что прокат фильма может принести восемь-девять миллионов. Плюс еще неизвестно сколько на видеокассетах. Прю выполнила всю работу, и она не могла понять, почему это Карделла должен получить самый жирный кусок пирога.

— Если не считать того, что он вложил деньги…

— Какие-то жалкие сто семьдесят пять тысяч, — сказал Маркхэм.

Мэтью сто семьдесят пять тысяч не казались «жалкими».

— И пока еще он не заплатил всех этих денег. Он выплатил всего-навсего сто пять тысяч к тому моменту, когда ее убили.

Всего-навсего сто пять тысяч, подумал Мэтью.

— Она подумала, что этот фильм можно пустить в прокат как совместный, — продолжал Маркхэм, — когда мы приедем в Мексику. Она сначала покажет то, что у нее есть, чтобы получить кредит на завершение. Потом найти дистрибьютера, отстегнуть ему часть денег, но не столько, сколько дал бы Карделла, если бы она…

— Где я могу найти этого Карделлу? Он здесь, в Калузе?

— В Майами. Зачем он вам нужен?

— Затем, что я вас все еще пытаюсь спасти от электрического стула. Если Карделла узнал, что ваша жена собралась сбежать с этим фильмом…

— Он никак не мог об этом узнать. Никто не знал о Мексике, за исключением нас троих.

— Каких троих? О ком вы еще не сказали?

— Меня, Прю и Джейка.

— Кто такой Джейк?

— Делани. Он снимался в фильме. У него есть связи. Он поехал в Мексику разузнать насчет кредита.

— А почему она не поехала сама? Почему вы не поехали?

— Я же сказал, у Джейка связи.

— Какие связи нужны человеку, чтобы…

— Ну, вы понимаете…

— Нет, не понимаю.

— Он знаком с людьми, которые… понимаете… с людьми, которые не всегда в ладах с законом.

— С преступниками?

— Ну да. Пожалуй, можно сказать и так.

— Почему кредит должен был быть от людей, которые не в ладах с законом?

— Ну, иначе могло не получиться.

— Почему?

— Из-за характера фильма.

Мэтью посмотрел на него.

И неожиданно его осенило.

— Ваша жена снимала порнофильм? — спросил он.

Маркхэм кивнул.

— Кто такой этот Карделла? — резко спросил Мэтью. — Мафия?

— Нет, нет.

— Но он из преступного мира?

— Нет, у него ресторан в Майами. Он законный бизнесмен.

— Который финансирует порнофильм, — сказал Мэтью.

— На порнофильме можно заработать кучу денег, — произнес Маркхэм.

— Почему вы мне сразу об этом не сказали?

— Я думал…

— Ваша жена нарушала закон. Возможно, ее убийство…

— Я так не думаю.

— Где этот Джейк Делани? Он вернулся в Калузу?

— Я не имею о нем известий. Думаю, он все еще там.

— Он знает, что ваша жена убита?

— Не знаю.

— А он не мог ее убить? И после уехать в Мексику?

— Нет, он отправился пятнадцатого.

Мэтью посмотрел ему в глаза.

— Вы ее убили? — спросил он.

Этот же вопрос он задал ему при их первой встрече.

— Нет, — ответил Маркхэм.

Тот же ответ.

— Как мне в это поверить? Вы сказали, что этот фильм может принести восемь-девять миллионов прибыли, а вместе с видеокассетами и того больше. Так как же я…

— Я любил ее. Зачем мне ее убивать? Это было для нас выходом. Этот чертов часовой магазин… — Он покачал головой. — Прю делала грошовые фильмы. Даже тот, что получил премию, — сколько, вы думаете, там осталось после уплаты всех налогов? Десять тысяч? Пятнадцать? Мы посчитали, что если нам удастся… Это будет только начало, понимаете? Она могла и дальше делать такие фильмы, и мы бы заработали целое состояние. Зачем мне было убивать ее?

— Может быть, затем, чтобы получить все.

— Нет, — ответил Маркхэм, — я любил ее.

— Но почему вы мне сразу не рассказали про все это?

— Я не думал, что вам следует знать о фильме.

— Вы не сообразили, что это может оказать какое-нибудь воздействие на дело?

— Я не хотел, чтобы это всплыло.

— А почему?

— Ну, фильм… дорогой, вы же понимаете.

— Да, вы сказали мне. Он стоит восемь или девять миллионов долларов.

— Или больше.

— Поэтому вы решили не говорить об этом своему адвокату?

— Это не имело отношения к убийству.

— Вы об этом не можете знать. Почему вы скрыли такое важное…

— Потому что я… Я подумал… Я подумал, что, если Джейк найдет кредит… тогда… когда вы меня вытащите… Я поеду к нему. И мы сделаем фильм, найдем дистрибьютера…

— Без Прю?

— Да, без нее. Мы найдем людей, которые завершат дело. Смонтируют и все что нужно. У нас остался негатив, так что это не проблема. Прю убедилась, что он вернулся из лаборатории. Так что если меня оправдают…

— Делани захватил фильм с собой в Мексику?

— Нет.

— Вы сказали, что планировали использовать фильм как совместный?

— Как только он найдет нужных людей. Мы собирались показать им фильм. Когда приедем туда.

— Вы планировали взять фильм с собой?

— Да, таков был наш план.

— Тогда вы знаете, где он, — заключил Мэтью.

Маркхэм ничего на это не ответил.

— Вы знаете, где фильм? — снова спросил Мэтью.

Ответа не последовало.

— Вы знаете?

Маркхэм кивнул.

— Где? — спросил Мэтью.


Он припарковал машину на стоянке возле оштукатуренного здания с белоснежным фасадом и дюжиной красных дверей. На стоянке было шесть желто-зеленых фургонов, на каждом из которых было нанесено название компании — «Франклин Мувинг энд Сторедж» и рисунок, изображающий человека в коротких штанах, запускающего воздушного змея. Под башмаками человека была надпись: «Франклин! Быстрее молнии!» В дальнем конце здания из окон доносилась музыка. Мэтью прошел по дорожке к красной двери, открыл ее и попал прямо на вечеринку, которая была, судя по всему, в самом разгаре.

Там находилось не менее двух десятков молодых девушек, одетых менее элегантно, чем дамы на «Балу Снежинок», но все же в вечерних туалетах и туфлях на шпильках. Мужчин в помещении было как минимум вдвое больше, все в разнообразной одежде — от костюмов до джинсов с рубашками, словно они только что вылезли из машины. Наряженная елка сверкала желтым и зеленым — других огней на ней не было, что соответствовало цветам компании. Красные и зеленые гирлянды свисали с потолка, тянулись из угла в угол. На стенах висели изображения Санта-Клауса. На одной из стен красовался тот же уродец, которого обычно изображали на борту грузовика, в коротких штанишках и башмаках. Большинство гостей сгрудились в одном углу вокруг бара, где часто прикладывались к содержимому бутылок.

Когда Мэтью вошел, над дверью прозвенел звонок. Трудно было поверить, что кто-то смог его услышать сквозь шум голосов, но женщина в тесной зеленой юбке и красной маечке, оторвавшись от бара, повернулась к нему и произнесла:

— А вот и подкрепление!

Она подскочила к нему быстрее молнии, стуча — щелк-щелк — каблучками, с улыбкой на лице, краска на губах до ушей, светлые волосы отброшены за ухо. Кожа бледная, щеки горят. Высокая, хорошо сложена, походка легкая, как у танцовщицы. Он заметил и длинные ноги, не оставив без внимания и упругую грудь под красной маечкой. Наверное, лет тридцать. Еще видно, что изрядно выпила.

— Кто бы ты ни был, заходи, — сказала она, — у нас не хватает шикарных мужчин, — она протянула руку. — Марси Франклин, — произнесла она, — я тут главная.

— Мэтью Хоуп, — произнес он, беря ее за руку.

— Ты знакомый Гарри? — сразу же спросила она.

— Да, я играл Гарри Слейда в колледже.

— Во! — сказала она. — Ну ты даешь! А скажи-ка, что ты думаешь о Бергмане?

— Об Ингрид или об Ингмаре?

— Ух ты! Мне кажется, я уже влюбилась, — воскликнула она, — я в Калузе только шесть месяцев, приехала из Нью-Йорка, чтобы заняться делом после смерти отца, и мне до чертиков не хватает собеседника. Я уже созрела, чтобы позвонить в службу милосердия. Ты женат?

— Разведен, — ответил он.

— Отлично, — сказала она, — вот это да! Не иначе тебя Санта-Клаус принес!

Мэтью улыбнулся.

— А скажи-ка мне, — продолжала Марси, — все ребята, с кем я встречаюсь в этом городе, почему-то говорят только о футболе. Я их спрашиваю: «Как вам „Джинджер и Фред“?» — а они отвечают, что не смотрят старинных мюзиклов. Я им: «Феллини, Феллини», а они мне, что терпеть не могут итальянскую жратву, если только это не «Пицца-Хат». Я им: «Что вы думаете про „Поцелуй женщины-паука“?», а они мне говорят, что не знакомы с такой. Я им: «Ладно, как насчет „Пурпурного цвета“?», а они мне: «Мы больше любим красный». Жуть! А ты любишь кино?

— Да.

— Хочешь, сходим в кино сегодня вечером? Подумай и не вздумай потом отказываться. Мне в следующем месяце стукнет тридцать три, я люблю высоких кареглазых брюнетов. Я чувственна и умна, некоторые считают, что я — высший класс. Предпочитаю дорогие рестораны и клевые тачки, Бетховена и…

— Ты напоминаешь мне героев «Деревенского голоса», — произнес Мэтью.

— О, Боже, я точно влюбилась, — сказала она, — он знает даже «Деревенский голос»! Ты тоже из Нью-Йорка?

— Мой партнер оттуда. Он не переставая про него говорит.

— А ты откуда?

— Из Чикаго.

— Жаль, — сказала она, усмехнувшись.

Она не выпускала его руки. Зеленые глаза изучали его лицо.

Его глаза изучали ее лицо.

Взмах ресниц — желтый, еще взмах — зеленый цвет глаз.

Овальное и бледное. Оранжевая помада на губах… Высокие скулы фотомодели.

Взмах ресниц — желтый.

Изучающий взгляд…

Белые, ровные зубы, открытые в улыбке…

Взмах — зеленый.

Эге, подумал он.

Следи за собой.

— Пойдем выпьем, — потребовала Марси и, все так же держа за руку, повела к бару.

— Джимми, — обратилась она к человеку в рубашке с короткими рукавами, — пожалуйста, налей Мэтью Хоупу. Что ты будешь пить, Мэтью?

— Я… немного джина со льдом, — ответил Мэтью.

Что происходит? — подумал он.

— Джин со льдом для Мэтью, — сказала она, выпуская его руку. Она одернула свою маечку, еще больше обнажив грудь.

— Очень рада с тобой познакомиться, Мэтью. — Она улыбнулась. Широкая улыбка. Блестящие губы. — С Рождеством!

— С Рождеством! — произнес Мэтью и взял стакан, который ему протянул Джимми через стойку.

— Спасибо. Твое здоровье! — сказал он Марси.

— Допивай, — сказала она, — и пойдем потанцуем. Люсиль! — крикнула она через комнату, — поставь что-нибудь романтическое! Мэтью хочет со мной танцевать.

Музыка неожиданно оборвалась. Шум голосов стал слышнее. Возникла небольшая пауза — голоса, смех, звон льда в стаканах, — а затем полилась другая мелодия, нежная и медленная. Будь внимателен, подумал он.

— Пойдем, — позвала Марси, обняв его.

Он все еще держал стакан в правой руке.

Она тесно прижалась к нему.

Он едва не разлил содержимое.

Обнимая ее, он вслепую поставил стакан на один из столов. Она снова прижалась к нему. Пространство заполнилось танцующими парами. В комнате стало тесно и душно. Будь внимателен, подумал он, будь внимателен.

— Я просто хотел узнать… — начал он.

— И я тоже, — сказала она. — О, Мэтью, ты меня заинтриговал.

— Мы можем где-нибудь поговорить? Здесь очень шумно.

— О чем ты хочешь поговорить, Мэтью?

— О складе, — ответил он.

— О, черт, о складе, — воскликнула она, — сейчас Рождество, Мэтью, давай не будем говорить о складе. Пропади он пропадом. Давай танцевать, Мэтью!

— Серьезно, не могли бы мы…

— Давай не будем слишком серьезными, Мэтью. Мы только что познакомились.

— Можно где-нибудь…

— Да, тут есть одно местечко, — произнесла она, высвобождаясь из объятий. Снова одернув майку, она повела его к двери рядом с баром. Открыв дверь, впустила его в небольшую комнату. Едва дверь за ними закрылась, она сразу же его поцеловала.

Он вспомнил про обещание Сьюзен.

Что он больше никогда не обманет ее.

Язык Марси был у него во рту.

— Послушай, — начал он, отстраняясь от нее и пытаясь удержать ее на расстоянии, — нам действительно нужно поговорить.

— О чем тебе приспичило поговорить именно сейчас?

Ее руки обвили его шею.

— Я адвокат, — сказал он.

— Да? — произнесла она. — Возбуди против меня судебный иск.

И снова прижалась к нему.

— Я здесь… представляю интересы моего клиента.

— Конечно.

— Который хранил тут кое-что.

— Хранил?

— Фильм.

— Меня это не удивляет, — сказала Марси, вновь потянувшись к его губам.

Он отодвинулся.

— Можем мы вначале поговорить?

Его всего трясло.

— Пожалуйста, — сказал он.

— Только три минуты, — произнесла она, направляясь вместе с ним к топчану в дальнем конце комнаты. Она села, сложив руки на коленях. Он опустился на топчан рядом с ней.

— Ну, говори, — потребовала она.

— Пруденс Энн Маркхэм, — сказал он. — «Прудент Компани».

— А что тебя интересует?

— Ее муж сказал, что она арендовала здесь хранилище.

— Ну? — сказала Марси.

— Да или нет?

— Это та, которую убили?

— Да.

— Да, она арендовала ячейку.

— С кондиционером, как сказал ее муж.

— Они все с кондиционерами, — уточнила Марси.

— Ключ был один, по словам мужа.

— Я всегда даю только один ключ. Я не знаю, что люди хранят здесь, и не интересуюсь этим. Насколько мне известно, половина кокаина в штате Флорида хранится за этими маленькими красными дверями. Я всегда даю только один ключ. Если дать два ключа, то будет уже два человека. Если их двое, то у вас будут неприятности, — она усмехнулась, — как у нас с тобой. Большие неприятности, Мэтью. С первой минуты. С тобой это когда-нибудь случалось раньше? Словно удар молнии? Я из последних сил стараюсь держаться от тебя подальше. С тобой это было раньше?

Он попробовал вспомнить.

Не так ли случилось у него с Эгги, давным-давно, когда он изменил жене впервые в жизни. Такая же неожиданная реакция. Встреча глаз, соприкосновение рук. Он пообещал Сьюзен. А сам сидит с женщиной, с которой познакомился лишь десять минут назад, и думает только о том, как бы сорвать с нее майку. Он подумал, что такова цена всем его обещаниям, которые он давал Сьюзен раньше.

«Ты больше не будешь меня обманывать?» — «Нет, никогда».

Он подумал, что он просто негодяй.

Хотя стоп! Ведь ты же не женат!

Тогда откуда это чувство вины?

У меня неприятности, подумал он. Большие неприятности. Она права.

— Давай заканчивать разговор, — сказал Мэтью.

— А когда закончим, тогда что?

— А есть общий ключ для всех ячеек?

— Да, есть.

— Ты можешь пустить меня в ячейку, которую она арендовала?

— Нет.

— Почему?

— Потому что не ты владелец ключа. Я позволяю только владельцам.

— А если я запрошу ордер?

— Запрашивай.

— Я веду дело об убийстве.

— А я защищаю частную жизнь.

— Так ты тоже адвокат?

— Не болтай лишнего, Мэтью. У тебя осталось две минуты.

— А кто считает?

— Я.

— Марси, в этой ячейке кое-что такое, что…

— Нет, в ней ничего нет.

— Что ты имеешь в виду?

— Кто-то ее обчистил.

— Откуда ты знаешь?

— Я видела фургон.

— Какой фургон? Когда?

— В ночь, когда ее убили.

Мэтью посмотрел на нее.

— Фургон был здесь в ночь, когда ее убили?

— Да, человек открыл ячейку, забрал все оттуда и положил в фургон.

— Что за фургон?

— Один из таких небольших автофургонов, что развозят товары.

— Ты видела, как он сделал это?

— Да.

— Где ты была?

— Работала здесь, в конторе.

— Во сколько это было?

— Около полуночи. Я много работаю, Мэтью.

— Я тоже.

Их глаза снова встретились.

Она сложила руки на коленях.

Эти губы.

— Как выглядел этот человек?

— Высокий блондин в комбинезоне.

— Блондин?

— Блондин.

— Ты бы узнала его, если бы встретила вновь?

— Конечно. У тебя осталась одна минута, Мэтью.

— Он открыл дверцу ключом?

— Да, ключом.

— Должно быть, это был ключ Прю, — вслух подумал Мэтью.

— Возможно, — пожала плечами Марси.

— Ты же сказана, что даешь только один ключ…

— Я даю не только это. Сорок секунд, Мэтью.

— Значит, это был ее ключ. Почему ты не вызвала полицию?

— Зачем? Кто-то что-то вынул из ячейки. Разве это преступление?

— Да, если кто-то был убит.

— Я не видела убийства, Мэтью. Я видела, как кто-то обчистил камеру. Тридцать секунд.

— И сложил это в фургон?

— В фургон.

— Какой фургон?

— Белого цвета.

— Какой модели?

— Я не знаю. Он, возможно, музыкант или что-то в этом роде.

— Музыкант? Ты же сказала, что он был в комбинезоне?

— Возможно, он играет на танцульках в каком-нибудь сарае. Двадцать секунд.

— Почему ты решила, что он музыкант?

— По надписи на боку фургона. Розового цвета.

— Что там было написано?

— Десять секунд.

— Что было написано?

— Оркестр. Девять…

— Оркестр?

— Восемь. Да, оркестр.

— Ты видела это на фургоне?

— Оркестр. Семь…

— Что-нибудь еще?

— Только это.

— Но это же бессмыслица.

— Шесть.

— Ни названия — ничего?

— Оркестр. Пять…

— Марси…

— Четыре…

— Ты слишком много выпила…

— Нет, три…

— А мне нужно вернуться в свою…

— Два…

— …контору.

— Одна, — сказала она, — а теперь поцелуй меня еще раз, пока я не умерла.

— Марси…

— Ты сказал, что не женат…

— Нет.

— Ты «голубой»?

— Нет.

— Тогда поцелуй меня. Я знаю, что ты тоже этого хочешь.

— Да.

— Тогда сделай это.

Зеленые глаза широко распахнуты.

— Пожалуйста, — сказала она.

О, Боже, эти губы!

— Поцелуй меня, — попросила она.

— Извини, — повторил он.

— Жаль, — сказала она, — знай, что ты разбил мне сердце. Я знакома с тобой каких-то пятнадцать минут, а ты уже разбил мне сердце.

Он смотрел на нее долго и внимательно.

— Марси…

— А, можешь катиться в свою паршивую контору, — сказала она, закрывая лицо ладонями.

Он посмотрел на нее в последний раз, открыл дверь и выскользнул наружу. Дверь сразу же за ним закрылась.

Глава 11

Был сочельник.

Начиная с понедельника Тик и Моуз разыскали из телефонного справочника Калузы всех, кто носил фамилию Дилл, — их было восемь. И все безрезультатно. Они оба выдохлись. Моуз хотел поехать куда-нибудь и напиться. Это было в одиннадцать утра. Тик хотел найти Маргарет Дилл. Он сказал, что им нужно еще раз встретиться с Эмбер Уилсон. Моуз высказал предположение, что Эмбер согласится выпить с ними, и пусть эта Маргарет Дилл катится ко всем чертям. Моуз плохо соображал в делах. Он не догадывался, как Тик, сколько денег они смогут сделать на этом фильме, если только его отыщут.

Но сначала нужно было встретиться с Эмбер Уилсон еще раз.

Они поехали в крошечную квартирку, которую она снимала в Ньютауне, и ее разговорчивая соседка — толстая негритянка сообщила им, что не видела Эмбер со вчерашнего утра. По слухам, она отправилась на яхте с какими-то людьми. Тик понял, что она развлекает рыболовов, и спросил у соседки, как называется яхта. Негритянка сказала, что обычно Эмбер катается на яхте, арендуемой у фирмы «Опус Чартерз» в Хайетте. Тик и Моуз поблагодарили ее и направились на юг, в Хайетт.

«Опус Чартерз» сдавала в аренду все — от рыболовных лодок до яхт. Владелец, которого звали Чарли Оппенгеймер, сказал Тику и Моузу, что Эмбер с двумя другими девушками отправилась вчера на тридцатишестифутовой яхте «Грэнд Бэнкс» в море с кем-то из Клиэруотера. Капитан яхты сообщил Чарли, что они идут в Венис, чтобы провести ночь на воде — на яхте шесть комфортабельных кают с кондиционерами. Чарли ожидал, что они вернутся сегодня после обеда. Он рассказал им все это, так как принял их за потенциальных клиентов. Только потом ему пришла мысль, что они могут быть полицейскими.

В два часа дня Тик и Моуз сидели в баре в Хайетте, глядя на Мексиканский залив. Моуз пил «мимозу». Тик подтрунивал над ним, уверяя, что «мимоза» — напиток исключительно для «голубых». Сам он пил нечто под названием «Банановый динамит», который состоял из восьми сортов рома и бананового ликера. Стоял ясный солнечный день, с легким бризом, на воде совсем не было волн.

— Нам не найти Конни сегодня, — объявил Моуз, — я хочу обратно в Тампу. Не хочу встречать Рождество в этом дерьмовом городишке.

— Я подумал, — сказал Тик, — если мы не найдем ее сегодня, то лучше вернуться и встретиться с теми двумя девушками, с которыми познакомились в прошлом месяце.

— А, Ревлон, — протянул Моуз.

— У меня сохранился телефон блондинки.

— Как ее зовут?

— Рейчел.

— Нет, рыжую. Ревлон?

— Гвен, — ответил Тик.

— Ах да, Гвен, — сказал Моуз и облизнул губы, — это хорошая идея. Надо им позвонить.

— Сочельник. Они, наверное, заняты.

— Стоит попробовать, — произнес Моуз, — можно прямо отсюда.

— Нет, давай сначала разыщем Конни.

— Если бы я был на месте Конни и загребал такие деньги, как она за тот фильм, то сейчас тратил бы их в Нью-Йорке.

— Она не так уж много заработала.

— Откуда ты знаешь?

— Я только высказываю свое предположение. Сотни две в день, не больше.

— А в Нью-Йорке на Рождество так здорово, — сказал Моуз, — Флорида для Рождества — совсем не то.

— Вон, посмотри, — сказал Тик, толкая Моуза.

К пирсу подошла яхта. Двое мужчин в гавайских рубашках спрыгнули на пирс и принялись распутывать канаты. Третий в такой же рубашке отдавал команды.

— Вон Эмбер, — показал Тик.

Она стояла на корме в желтой юбке, развеваемой ветром. Одной рукой она придерживала шляпу, в другой у нее была пляжная сумка.

— Пойдем, — позвал Тик.

Он посмотрел на счет, положил несколько долларов на стойку и встал.

На пирсе мужчины в гавайских рубашках прощались с девушками. Трое девушек. Две из них белые, третья — Эмбер, которая вполне могла бы сойти за белую. Девушки помахали друг дружке рукой и разошлись в разные стороны. Две белые девушки двинулись к бару, где, возможно, надеялись еще подзаработать. Они многозначительно посмотрели на Тика и Моуза, проходивших мимо. Эмбер поднималась по лестнице в отель.

— Привет, — сказал Тик.

— Привет, — ответила Эмбер.

— Никакой Маргарет Дилл в Калузе, — сказал Моуз, — вот так.

— Должна быть, — произнесла Эмбер беззаботно. — Джейк сказал мне, что она там обитает.

— Где там? — спросил Тик. — Мы проверили всех Диллов по телефонной книге.

— Может, ее нет в книге.

— Джейк должен был сказать тебе еще чего-нибудь.

— Ничего подобного. Только ее имя — Маргарет Дилл. Или Мэг. Как вам больше нравится.

Они стояли возле отеля. Моуз подумал, что обломает ей ноги, если только она попытается оставить их с носом.

— Ты уверена, что он сказал «Дилл»? — спросил Тик.

— Дилл, Дилл, — подтвердила Эмбер. Она посмотрела на швейцара, появившегося из отеля. — Как насчет такси?

— Они подходят каждые пять минут, — ответил швейцар.

— Я здесь торчу уже пять минут.

Швейцар пожал плечами.

— Подумай, — настаивал Тик, — может, он говорил еще что-нибудь?

— Ничего, кроме ее имени.

— Маргарет Дилл?

— Сколько можно повторять? — спросила Эмбер. — Маргарет Дилл. Дилл.

Первым дошло до туповатого Моуза — не зря он родом из славного штата Джорджия.

— Ты говоришь, Дилл? — спросил он.

— Дилл, — ответила она, — правильно.

— Или Дил?

— Ну, Дил, какая разница?

Даже сказать правильно и то не может, со злостью подумал Моуз.


В телефонном справочнике Калузы под заголовком «Оркестры и ансамбли» значилось тринадцать наименований. Уоррен вздохнул. Попробуйте разыскать музыканта в канун Рождества.

Они впервые остались одни после того, как Джоанна вернулась домой в прошлую пятницу.

Было три часа дня накануне Рождества. Они украшали дом, который Мэтью когда-то делил с женой и дочерью. Дочь ушла к подругам вручать подарки. Радио было настроено на УКВ. Они слушали рождественские мелодии. Все было прекрасно — как в доброе старое время. Но и все было не так.

Он еще не рассказал про свое вчерашнее грехопадение.

И они еще не говорили о том, что их четырнадцатилетняя дочь по уши влюбилась в темнокожего парня по имени Томас Дэрроу-младший.

Мэтью вообще не был уверен, стоит ли эту тему обсуждать.

Он вспомнил телефонный разговор с дочерью, когда узнал, что Сьюзен собирается отправить ее в Академию Симмса:

— Она говорит, что это будет мне полезно. Она говорит, что «Святой Марк» совсем испортился. Она говорит… тебе это не понравится, папочка.

— Скажи мне.

— Она говорит, что школу заполонили цветные ребята. Она так сказала.

И потом, после паузы:

— Папочка? Мама сказала «ниггеры». Это про двоих темнокожих ребят, принятых в школу.

— Ужасно, — произнес Мэтью. Его бывшая жена из Чикаго, штат Иллинойс, превратилась во флоридскую расистку.

Рождественская гирлянда выпала из его руки. Он поднял ее и посмотрел на часы.

— Тебя что, такси ждет? — спросила Сьюзен.

— Мне должен позвонить Уоррен. Я дал ему этот номер на всякий случай.

— Уоррен? — переспросила она.

— Чамберс, — ответил он, — частный детектив, который помогает мне.

Он помедлил.

Момент настал.

— Он черный, — сказал Мэтью.

— Он хороший?

— Очень, — ответил Мэтью.

Он подумал, стоит ли вообще ей рассказывать, как приятно было вчера целовать Марси Франклин. Он подумал, не рассказать ли ей, что сегодня он подумывал позвонить Марси. Он подумал, действительно ли она употребила слово «ниггеры» в отношении двоих чернокожих ребят, принятых в школу имени Святого Марка. Он подумал, что сам не знает, чего хочет.

— Сьюзен, — произнес он и вздохнул.

— Я не знаю, что я про это думаю.

Моя жена, подумал он. Простите, бывшая жена.

— Мы говорим про Томми, да?

— А о ком еще? Ты-то сам что про это думаешь?

— Ей четырнадцать, — сказал он, — это еще пройдет.

— А если нет?

— Так что?

— Я тебя спрашиваю, Мэтью.

— Очень давно, — произнес он, — это было до того, как я познакомился с тобой, я встречался с темнокожей девушкой по имени Офелия Блэйр. Я тогда был студентом. Она училась в нашей группе. Офелия Блэйр.

— Что, пришел час признания? — спросила Сьюзен.

В голосе резкие нотки. Возможно, она готова к ссоре.

— Умная и красивая девушка. Я встретился с ней только один раз. Много целовал ее, пытался забраться под юбку, говорил ей, что люблю…

— Мэтью, прошу тебя…

— Умолял ее пройти до конца, потому что я никогда не делал этого с темной девушкой.

— Если ты предполагаешь, что Джоанна…

— Я могу закончить?

— Нет, если ты думаешь, что Джоанна и этот парень…

— Это не имеет никакого отношения к Джоанне!

— Тогда зачем ты мне все это рассказываешь? И пожалуйста, называй вещи своими именами. «Забраться под юбку» — что это значит?

— Черт подери! Я был девственником! Я никогда не делал этого и с белой девушкой, ни с кем! Дело в том, что…

— Да, Мэтью, в чем дело?

— Дело в том, что я лишил ее индивидуальности. Для меня она была просто темнокожей девушкой. Для нее самой — Офелией Блэйр. Она больше не встречалась со мной.

— Это конец истории?

— Да, конец.

— Слава Богу. Не смешаешь ли мне мартини?

Он подошел к бару, вытащил бутылку джина «Бифитер» и бутылку вермута, смешал два очень холодных сухих мартини. Она сидела на диване и соображала, куда бы еще повесить украшения.

— Спасибо, — поблагодарила она, принимая стакан. — Веселого Рождества!

— Веселого Рождества, — сказал он, — мы хотим поссориться?

— Я думала, мы уже поссорились, — ответила она, отпивая глоток.

— Я говорю то, что думаю, Сьюзен…

— Я знаю, что ты говоришь. Ты говоришь, что Томас Дэрроу-младший может быть носителем особой индивидуальности.

— Очень особой индивидуальности, судя по рассказам Джоанны.

— Просто замечательно. Особая индивидуальность, которая к тому же оказывается черной.

— А тебя это огорчает?

— Да, огорчает.

— Почему?

— Мэтью, не задавай глупых вопросов. Джоанне четырнадцать лет. Ей не нужны проблемы, которые и взрослым не всегда удается разрешить.

— Некоторые взрослые их разрешают.

— Не сомневаюсь.

— Сьюзен, я должен у тебя кое о чем спросить. Когда ты решила забрать Джоанну из школы Святого Марка… Ты употребила слово «ниггеры» в отношении…

— Я никогда в жизни не употребляла этого слова!

— Даже когда говорила о двоих темнокожих ребятах, принятых…

— Никогда! В чем дело?

— Но Джоанна сказала мне это.

— Она лжет!

— Потом ты сказала, что забираешь Джоанну из школы, потому что она переполнена неполноценными учениками.

— Ну да. Ты посмотри, что происходит! Тебе понравилось бы, если Джоанна…

— Ты имела в виду темнокожих учеников?

— Нет.

— А когда ты мне сказала: «Мы во Флориде». Что ты имела в виду?

— Это что, суд? Тогда я требую адвоката.

— Ты хотела сказать, что во Флориде ученики не считаются полноценными?

— Я не помню этого разговора и не помню, что имела в виду. Если это был наш обычный разговор и мы орали друг на друга…

— Как сейчас, — вставил Мэтью.

— Ты первый начал, — сказала она.

Наступила гнетущая тишина.

— Я собираюсь просить ее перестать встречаться с ним, — продолжала Сьюзен.

— Я не хотел бы, чтобы ты это делала.

— Она не понимает…

— Она счастлива, гораздо счастливее нас…

— А я нет! — выкрикнула Сьюзен. — Сама мысль об этом…

— О чем?

Сьюзен покачала головой.

— Я уверен, что они целовались, — сказал он.

— Замолчи!

Снова тишина.

— Извини, — произнесла она, — но ты говоришь о моей дочери.

— Она и моя дочь.

— Если ты понимаешь, что это меня волнует, то не нужно…

— Мне кажется, ты совершаешь большую ошибку.

— Да прекратишь ты или нет? Как ты можешь вообразить Джоанну с этим…

— Они — дети, Сьюзен! Чем, ты думаешь, они могут заниматься? Обнимаются, трогают друг друга…

— Заткнись! — крикнула она, выплескивая содержимое стакана ему в лицо.

По радио хор запел «Тихую ночь».

Мэтью вынул платок и вытер лицо. Он уставился на нее, словно не понимая, как все это могло случиться. Он уже собрался сообщить ей, как целовался вчера. Эта мысль доставила ему удовольствие.

Но тут зазвонил телефон.

Хор по радио пел о том, как хорошо и спокойно в мире.

Телефон продолжал звонить.

Сьюзен встала и направилась на кухню.

— Это тебя, — сказала она, вернувшись в гостиную. — Уоррен Чамберс. А потом, будь добр, уходи.


Плохо было уже тогда, когда она только целовала его.

Это было в начале.

В начале фильма.

Настоящая волшебная сказка вроде тех, что он читал в детстве, про мельника, который, умирая, оставил мельницу старшему сыну, осла — среднему, а кота — младшему, которого звали Том. Том решил, что лучшее, что он может сделать с котом, — это испечь из него пирог, а шкуру продать. Но кот, заговорив человеческим голосом, сказал, что единственное, что ему нужно, — это пара высоких сапог, красивая шляпа с пером и небольшой мешок. И тогда он сделает Тома богатым. Поэтому Том достал все это, и кот путем цепи вранья сделал Тома маркизом или кем-то вроде того — бароном или графом, он читал эту сказку уже давно, — убедил короля, что Том богат, и в конце концов Том женился на королевской дочери и зажил счастливо.

Так было в сказке.

В фильме же…

Ты принадлежала многим, и на тебе много греха…

В фильме этот ниггер, только что из тюряги, встречает проститутку, наряжает ее в высокие красные сапожки и красивую одежду, и она занимается этим с двумя другими девушками и белым юношей. В конце фильма ниггер разбогател, а проститутка стала кинозвездой. Мэг.

Кинозвезда.

Уже в начале фильма все плохо.

Она его еще только целует. Целует этого ниггера. Рот широко раскрыт, чтобы принять его губы, обещая ему алмазы и золото, только купи мне сапожки, детка. Губы встречаются, на ней красивая шляпа с пером и шелковое белье, она раскрывает перед ним рот, она расстегивает блузку, показывает ему свои груди. И вот, взрастил я благородный виноград, но как он смог превратиться в негодный?

Дальше в фильме…

То, чем она занимается с ниггером, с тремя другими женщинами, с юношей, чем она занимается…

Ниггер раздражал его больше всех.

Потому что, хотя ты и мылась щелоком со многими водами, осталась грязна предо мной.

Сидя в гостиной большого дома, он снова и снова смотрел на мерцающее изображение на экране.

И я привел тебя в плодородный край, чтобы ты ела плоды его и пользовалась всеми благами его, но ты осквернила дар мой.


— Мне кажется, ты неточно расслышал, — сказал Тик, — я думаю, она произнесла все-таки «Дилл».

— Нет, она сказала «Дил», — возразил Моуз, — я знаю, как говорят ниггеры, она сказала именно «Дил».

— Тогда почему мы обзвонили всех Диллов из этой телефонной книги, одиннадцать Диллов, и никто из них никогда не слыхал про Маргарет Дил. Ты ошибся, Моуз.

— Нет, я расслышал верно, — настаивал Моуз.

— Я хочу еще раз проверить всех этих Диллов. Может быть, мы пропустили кого-нибудь.

— Говорю тебе — Дил!

— Где телефонная книга? — спросил Тик.

— Ты только напрасно потеряешь время, обзванивая вновь всех этих Диллов.

— Я уже потерял его, обзванивая Дилов.

— Ты спрашивал Маргарет Дилл. Никто не знает про такую.

— Может, мы кого-нибудь пропустили. Где книга?

Он опять раскрыл справочник на странице, начинающейся Дикманом и заканчивающейся Дайнерз Клабом.

— Проверь по своему списку, — сказал он.

— Я же сказал, что мы проверили всех.

— Все равно проверь, — произнес Тик и начал читать. — Дилл Эбнер.

— Есть.

— Дилл Бернард.

— Есть.

— Дилл Ивен.

— Есть.

— Дилл Роджер.

— Есть.

— Дилл Розали.

— Угу.

— Дилл Сэмюэл.

— Да.

— Дилл Томас.

Моуз вздохнул.

— Есть?

— Есть.

— Дилл Виктор.

— Есть. Это все, — сказал Моуз.

— Да, это все, — сказал Тик.

Он вернулся назад, к фамилии Дил, полагая, что они могли пропустить кого-то из них, но тут его взгляд упал на фамилию Дикманн Фрэнк. Он пробежал взглядом и увидел шесть имен:

Диль Эндрю,

Диль Бертрам,

Диль Берджес,

Диль Кэндейс,

Диль Карл,

Диль Джозеф.

— Так, так, так, — протянул он.


Было почти шесть часов.

В четырех кварталах от конторы Уоррена, на углу Росс и Камерон-стрит, Первая Конгрегационалистская церковь пробила час на три минуты раньше. Уоррен взглянул на часы.

— В списке «Оркестры» значатся тринадцать человек, — сказал он, — мне удалось разыскать только восьмерых.

— Лично или по телефону?

— Троих лично, остальных по телефону. Мне пришлось исполнить танец на канате, Мэтью, ведь не мог же я прийти и сказать: «Эй, это случайно не вы обчистили камеру хранения, абонированную леди, которую убили в ноябре?» Я говорил, что ищу фургон, чтобы перевезти инструменты, а у вас, я слышал, есть такой, нельзя ли им воспользоваться на Новый год? Ни у кого из них фургона нет, из тех, с кем я говорил.

— Тогда с чего мы начнем?

— Подождем до завтра, я сомневаюсь, что нам повезет в Рождество.

— Кого ты проверил?

— Сейчас, надо взглянуть. — Уоррен раскрыл телефонную книгу. Он пропустил «Нянек», «Офисы» и «Оптику», пока не нашел «Оркестры».

— Те, против которых сделаны отметки, я уже проверил.

Последним в списке оркестров значился джаз-рок-ансамбль Билла Уэддела. Вслед за ним шли «Орхидейные питомники»:

«Элит Оркидэ, Инк»,

«Орхидейная ферма Франко»,

«Грэхэм Оркидз»,

«Зеленая Орхидея»,

«Орхидеи Майкла»,

«Оркидейшез».

— Вот оно, — сказал Мэтью.


Тик вел машину.

Моуз волновался:

— Нам следовало позвонить по телефону.

— Конечно. Многого же нам удалось добиться с помощью телефона.

— Те два парня были не очень-то любезны с нами для Рождества.

— Хрен с ними, — сказал Тик, — куда теперь?

— Тридцать семь пятьдесят пять.

— Посмотри на следующий почтовый ящик и скажи мне, что на нем написано.

Когда они подъехали к почтовому ящику, он притормозил.

— «Тридцать шесть сорок три», — прочел Моуз.

— Почти приехали, — сказал Тик, — только говорить на этот раз буду я, ладно?

— Ты и в прошлый раз говорил сам.

— Нет, это ты ляпнул, что мы ищем девушку, которая работала с нами в кино.

— Ну и что? Разве это не правда?

— Они решили, что мы придумали все это.

Небо над ними побагровело.

— Красивый закат, — заметил Тик.

— Лучше бы нам вернуться в Тампу.

— Давай сначала разыщем Конни, — сказал Тик, — или Маргарет. Или как там ее зовут.

Машина ехала по Тимукуэн-Пойнт-роуд на восток.


Вот еще эта сцена…

Ниггер расстегивает брюки.

Мэг на коленях.

Смотрит на него с ангельской улыбкой.

— О-о-о! — говорит она.

Фильм без фонограммы, поэтому он читает по ее губам.

Он знает все наизусть.

— Возьми его, — говорит он.

— Целиком? — спрашивает она.

— Для начала, — говорит он, улыбаясь.

Он сидит в темной гостиной, ружье на полу возле кресла. Если явится еще кто-нибудь искать и вынюхивать, Гнев Господний падет на их головы. Вот бы взять ружье и прямо сейчас выпустить заряд в ниггера на экране…

Она смотрит на него.

— Это как молочный шоколад, — говорит она.

Снова берет…

Поднимает голову.

— С медом, — произносит она.

Опять…

— М-м-м…

Поднимает лицо. Смотрит. Восхищается. Закатывает глаза.

— М-м-м…

Снова берет, ее губы достойны жалости, но язык ее должен быть отрезан. Ее губы шевелятся.

— Подожди, — говорит она.

Она что-то шепчет.

— Вот так, Кошечка!

Она стонет.

— Не останавливайся, Кошечка!

— М-м-м…

— Вот, сейчас…

Все заливается белым.

— О-о-о! — Черные руки сжимают ее рыжую голову.

— М-м-м!

Снова закатывает глаза.

— Тебе понравилось, Кошечка?

— М-м-м-м-м!!!


— Вот оно, — сказал Тик.

— Точно, оно, — согласился Моуз.

Спрятавшись за кустами у окна дома, они видели сцену с Джейком Делани и Конни на экране.

Человек в комнате сидел уставившись в экран.

Здоровенный блондин в комбинезоне.

Глаза уперлись в экран.

Он был словно в трансе.

На экране же…

— Ты думаешь, ты сможешь?..

— Почему бы не попытаться?

Они знают эти слова наизусть.

Обольстительная улыбка.

— Ну, почему бы нам не попытаться?

Они снимали эту сцену на следующий день, но все выглядело так, словно она снята тут же, отчего Джейк выглядел суперменом, который вызывает эрекцию, не моргнув глазом. Конни терзает его языком и губами, закатывает глаза, эти зеленые глаза, помогает руками, а затем взбирается на него сверху. Камера крупным планом фиксирует все… Все выглядит так, словно снято через две минуты, а не на следующий день.

— Что будем делать? — спросил Моуз.

— Как что? Попросим этого типа вернуть нам наш фильм, — ответил Тик.

Он поднял ружье, как только постучали в дверь.

Выключил проектор.

— Кто там? — спросил он.

— Мистер Диль?

Мужской голос.

Все словно сговорились против него.

— Что вам нужно? — спросил он.

— Мистер Диль, мы хотели бы поговорить с вами насчет этого фильма.

Подняв ружье, он направил его в сторону двери.

— Заходите, — глухо произнес он, — не заперто.


Они сделали поворот в сторону «Оркидейшез» и поехали по разбитой проселочной дороге. За рулем был Мэтью, Уоррен сидел рядом, ему было тесно в малолитражке. Небо на западе уже изрядно потемнело, быстро сгущались сумерки. Тихая ночь. Светлая ночь.

До Рождества оставалось пять часов.

Впереди показался дом.

Темный.

Позади дома виднелись два строения.

— Наверное, теплицы, — предположил Уоррен.

Мэтью кивнул.

С одной стороны под углом к теплицам блочное сооружение.

Они услышали звуки со стороны озера.

Звуки ударов.

Впереди, в свете автомобильных фар, отворилась дверь блочного строения.

В проеме двери появился человек, спиной к ним.

Он что-то тащил.

— Стой! — крикнул Уоррен.

Мэтью выключил мотор.

Человек в дверном проеме обернулся. Его руки были чем-то заняты. В свете фар мелькнули светлые волосы. Уоррен вышел из машины со своей стороны. Человек бросил то, что тащил. Мэтью вышел из машины со своей стороны. Человек скрылся в дверях и тут же появился снова. В руках у него было ружье.

— Ложись! — заорал Уоррен, и Мэтью бросился на землю одновременно со вспышкой выстрела, разорвавшего ночь. Уоррен бежал в сторону человека, сжимая в руке пистолет.

— Брось оружие! — крикнул он, но человек выстрелил еще раз.

Уоррен отпрыгнул вправо, чудесным образом увернувшись от верной смерти, и навел на стрелявшего пистолет, держа его обеими руками, как это делают полицейские.

— Ни с места! — приказал он, но человек шагнул в его сторону, держа ружье за ствол, как дубину, и размахивая прикладом.

Уоррен выстрелил.

Первая пуля попала человеку в плечо.

Он продолжал идти.

Уоррен выстрелил еще раз, пониже, и попал в правую ногу.

Человек вскрикнул и упал на землю. Уоррен подошел к нему.

— Ну, как? — спросил он, тяжело дыша. — Хватит?

Человек попытался подняться.

— Мне кажется, вы хотите умереть, — сказал Уоррен.

Человек упал лицом вниз.

— Готов, — сказал Уоррен.

Мэтью направился к блочному строению. Уоррен склонился над бесчувственным человеком, кивнул и спрятал пистолет в кобуру под мышкой.

Мэтью подошел к строению.

Фары машины освещали открытый дверной проем.

Мэтью заглянул внутрь.

— О, Боже! — воскликнул он и отвернулся.

Уоррен бежал к нему.

— Что такое?

— О, Боже! — повторил Мэтью.

Уоррен взглянул на истерзанное тело в красных кожаных сапожках. Вокруг шеи была гирлянда кроваво-красных орхидей. Промелькнувшая в его глазах боль сразу же исчезла. Он снова был полицейским, видевшим подобное и прежде, если не кое-что и похуже.

Мэтью же никогда в жизни не сталкивался с подобным. Адвокат согнулся пополам: его рвало прямо на дорогу.

Глава 12

Допрос проводился в палате Берджеса Диля в Госпитале Добрых Самаритян. Кроме стенографистки и самого Диля, там присутствовали прокурор штата Скай Баннистер, помощник прокурора штата Артур Хэггерти, детектив Морис Блум из полицейского управления Калузы, детектив Ральф Сиэрс из управления шерифа Калузы и адвокат Мэтью Хоуп.

— Начинайте, — сказал Хэггерти стенографистке.

Дата, время, место, присутствующие — Хэггерти продиктовал обязательную информацию. Когда он зачитал Дилю его права, Диль сказал:

— Адвокат мне не нужен.

— Но вы понимаете, что, даже если вы не имеете своего адвоката, вы можете в любой момент прекратить отвечать на вопросы?

— Да.

— И вы также можете прекратить отвечать, пока не поговорите со своим адвокатом, если захотите позже это сделать. Вы понимаете это?

— Да, понимаю.

— Потому что мы — в Америке, — произнес Скай Баннистер.

— Ну, хорошо, — сказал Хэггерти, — мистер Диль, прежде чем я начну задавать вопросы, не хотите ли вы сделать какое-нибудь заявление о случившемся? Если можете, расскажите все своими словами.

И он рассказал им.

«…Я знал о кино, конечно, знал, что она там работает. Я только не знал, что это за кино.

Полтора года назад, кажется, она уже работала с этой женщиной. Эта женщина снимала какой-то учебный фильм, а Мэг работала в детском саду. Всемилостивый Господь не дал нам своих детей, но он дал ей доброе сердце, и она возилась с этими детьми день и ночь. Вот тогда она и познакомилась с той женщиной. Они снимали в детском саду.

Мэг сказала мне, что та женщина собирается снимать еще один учебный фильм и хочет, чтобы она помогла ей с костюмами для него. Мэг хорошо шьет. Она сказала, что это будет с конца сентября до начала ноября. Она сможет хорошо заработать.

И я согласился.

Прежде она никогда не лгала мне и ничего от меня не скрывала.

Потом я нашел чеки.

Четыре чека, каждый на пятнадцать тысяч долларов. Первый выписан третьего октября, последний — двадцать четвертого октября. Она еще не получила по ним деньги: видимо, не знала, как лучше их от меня утаить. Они лежали в верхнем ящике бюро, в глубине, под ее бельем. Не помню, что я там искал.

Откуда у тебя такие деньги, спросил я, как ты заработала столько денег? „За услуги“ — было написано на чеках. Что за услуги? За что эти чеки? Какие такие „услуги“?

А она сказала, что нечего копаться в ее вещах, это ее частные ящики. Я спросил, за что „Прудент Компани“ платит по пятнадцать тысяч долларов в неделю. Она подтвердила то, что мне было известно: она работает на эту женщину, которая делает учебный фильм. Я шила для нее костюмы, сказала она, я же тебе говорила. Вот почему я отсутствовала пять дней в неделю. Я говорю тебе, а ты никогда не слушаешь, вечно занят только своими орхидеями.

Я сказал, что, по-моему, для костюмов это многовато.

Она ответила, что в кино хорошо платят, это вообще дело прибыльное.

Я сказал, что хотел бы посмотреть фильм, который они делают, но она ответила: нет, тебе нельзя, это закрытый фильм. Я не понял, что означает „закрытый“. Она сказала, что режиссер фильма — женщина, которая платит ей за костюмы, — очень темпераментная особа и не любит, когда ей кто-нибудь мешает. Она меня поцеловала тогда и сказала, чтобы я не беспокоился, они заканчивают съемки пятого ноября, это через неделю, а потом она будет дома каждый день и мы вместе истратим эти лишние деньги.

Когда она меня тогда поцеловала, я еще не знал, где побывали ее губы.

В ночь Праздника Всех Святых — это было через четыре дня после того разговора — она сказала мне, что им придется снимать ночью, это будет съемка костюмированной вечеринки, и ей нужно там присутствовать. Я согласился. Но я последовал за ней. Она поехала в „фольксвагене“ на Фэтбэк-Кей, я за ней в фургоне, на безопасном расстоянии. Я хотел посмотреть, за что платят пятнадцать тысяч в неделю.

Я мог убить их всех там же, на месте, после того, что увидел. Но я услышал Глас Всевышнего, сказавшего мне: „Подожди, ибо не тебе судить грехи ее, ибо дошли ее грехи до Господа, и Он покарает ее“. Я мог бы убить их всех. Я стоял там в темноте и видел, что они делают. Господь простил бы меня… И ведали они, что творят… Но… эта женщина. Блондинка, которая давала указания, что им делать. А они боготворили этого дракона в женском обличье. „И поклонились Зверю, говоря: кто подобен Зверю сему, кто может сразиться с ним? И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно, и дана ему власть…“[9]

В ту ночь я следовал за ней до самого дома.

Я еще не знал ее имени.

Я впервые следил за ней.

Как мне и пообещала Мэг, они закончили фильм пятого ноября. Больше не о чем беспокоиться, сказала она. Отныне она будет дома каждый день и больше никакого шитья костюмов. Кошечка будет с тобой.

А я все преследовал Пруденс Энн Маркхэм.

Потому что я подумал…

Этот фильм…

Люди увидят, как Мэг, голая и бесстыдная, проделывает жуткие вещи с этой черной скотиной и другими. Я еще не знал, как поступлю с Мэг, но я знал, что должен забрать фильм, чтобы его не смогли увидеть люди, ибо Господь не желал этого. Я должен был его уничтожить.

Она работала над ним в студии на Рэнчер-роуд. Ездила туда каждый вечер, забирала кассеты с фильмом из камеры хранения, отвозила в студию и отвозила их обратно, когда заканчивала. У нее был ключ от ячейки.

Я решил, что мне нужно заполучить этот ключ.

Чтобы получить фильм. И уничтожить его.

Я следовал за ней каждую ночь, за этим зверем в образе женщины.

Чтобы уничтожить фильм. Уничтожить зверя, виновного в том, что стало с Мэг.

Но я еще не знал, как поступлю с Мэг. Это пришло ко мне позже.

Я не так глуп. Я знал, что мне придется уничтожить эту женщину, чтобы получить фильм, который она каждый вечер таскала в студию. Но как бы я смог послужить Господу, если бы сам был уничтожен? Нет, нет, я не глупец.

Я узнал, что она была замужем, я видел ее мужа возле их дома на Помпано-Уэй. Как мог муж помогать своей жене делать такой фильм? Разве что помогать с распространением его? И мне пришла идея, что я могу одним разом покончить с ними обоими, а после уничтожить и фильм.

Я забрался в их дом десятого ноября, проследив, пока они оба не уйдут, я знал, что дома никого нет. Выкрал нож и одежду и еще кое-что. Эти все вещи еще у меня, поэтому никто не узнал, что мне было нужно. Я украл и кое-что из ее одежды. Это тоже у меня, в комоде Мэг, где она хранила свои вещи, пока я их не сжег. Я до сих пор еще иногда рассматриваю вещи этой женщины, которая могла заниматься такими делами. Смотрю на ее вещи и размышляю. Все еще размышляю. После кражи я немного подождал. Решил, что лучше обождать недельку, чтобы никто ни о чем не догадался. Потом решил, что десять дней будет еще лучше. Проследил за ней до студии. Подождал ее на улице. Она вышла, это было где-то без двадцати одиннадцать, примерно так. Мне хватило меньше минуты, чтобы разделаться с ней. Вся моя одежда — его одежда была пропитана греховной кровью. Я взял жестянки с фильмом и звукозаписью, ее записную книжку и ключи. От Рэнчер-роуд до моего дома минут десять езды, еще десять минут — чтобы принять душ и переодеться, к этому времени я уже запер Мэг в генераторной, хотя еще не знал, как с ней поступлю дальше. Я сложил окровавленную одежду и нож в пластиковый мешок для мусора и около одиннадцати уехал из дому. До Помпано-Уэй доехал минут за пятнадцать и был там примерно в четверть двенадцатого или около того. Я закопал окровавленную одежду и нож на заднем дворе, за домом, на клумбе. Потом поехал в камеру хранения, открыл ячейку и забрал все, что там оставалось. Я был там около полуночи. И взял все, что там находилось.

Я много раз смотрел этот фильм.

И все еще смотрю.

Никогда в жизни я не видел того, что было в этом фильме.

Людям нельзя смотреть этот фильм. Когда-нибудь я сожгу его.

Потому что дьявол должен гореть в огне».

— Мистер Диль, — сказал Хэггерти, — я показываю вам мгновенное фото, снятое управлением шерифа сегодня вечером на Тимукуэн-Пойнт-роуд, 3755. Это ваша жена Маргарет Диль?

— Но сорная трава должна быть выполота с нивы плодоносящей, — произнес Диль. — С корнем.

— Сэр! На фотографии, которую я вам показываю, женщина в красных сапожках… Это ваша жена Маргарет Диль?

— …потому что муж — глава своей жены, подобно тому как Иисус глава Церкви…

— Это — ваша жена?

— Подобно тому как Церковь подвластна Иисусу, жена подвластна мужу своему.

— Мистер Диль, вы можете сказать, что случилось с вашей женой? Эта женщина на фотографии — ваша жена?

— Что?

— Ваша жена? Она была вашей женой?

— Была моей женой…

— Была вашей женой? Вы хотите сказать, что она больше не начнется вашей женой, потому что мертва?

— Мертва? Нет, нет.

— Сэр, эта женщина на фотографии… У нее ампутированы руки…

— Да, знаю.

— Вам известно, кто ампутировал ей руки? И отрезал ей груди?

— Это сделал я.

— Значит, мистер Диль… Вы убили свою жену, Маргарет Диль?

— Нет. Я убил ее? Нет, нет. Я собирался сегодня отпустить ее на улицу. Возле яслей для скота.

— Выбросить на улицу?

— Отпустить ее на улицу, чтобы все видели ее срам, потому что срам — даже говорить о вещах, совершаемых втайне.

— Но ваша жена мертва, сэр. Медицинская экспертиза…

— Нет, сэр.

— Мистер Диль, медицинская экспертиза установила, что она мертва уже достаточно давно…

— Тогда с кем я разговаривал? Когда я говорил с ней, разве она не понимала мудрости слов моих?

— Вы отрезали ей руки, мистер Диль?

— Пальцы.

— Сэр?

— Я начал с пальцев. Чтобы наказать ее за то, что она творила своими руками. Потому на моих руках нет греха, и когда вы протянете руки свои, я отвращу от них свой взор…

— Мистер Диль…

— Да, и когда вы будете молиться мне, я отвращу слух свой. Ваши руки в крови…

— Когда вы говорите, что начали с пальцев…

— Это не так.

— Сэр?

— Я сначала отрезал волосы. Везде. По всему телу. С головы, ниже… Везде.

Тишина.

Хэггерти повернулся к Баннистеру.

— Скай? Ты хочешь что-то спросить? — сказал он.

— Мистер Диль, — произнес Баннистер, — меня зовут Скай Баннистер, я прокурор штата. Я хочу сказать, не можем ли мы быть вам чем-нибудь полезны, чтобы вы пришли в себя. Насколько я понимаю, вы сначала отрезали своей жене пальцы, потом руки…

— Сначала волосы.

— Затем пальцы…

— Нет, язык, я отрезал ей язык. Ее язык никого не слушался. Это был неискупимый грех, полный смертоносного яда. А язык — это огонь, слово — беззаконие. Потому что язык, среди других членов, правит телом и сеет пламя. И это пламя геенны огненной.

— Вы отрезали ей язык…

— …пусть женщина внимает вам в молчании и покорности…

— …а затем пальцы, кисти рук… руки…

— Она своими руками сожгла Заветы Господа нашего, и грешна перед Ним, и жир грудей ее будет искуплением перед Господом… Он увидит ее сегодня ночью, когда я оставлю ее возле яслей. Увидит ее голой, эту шлюху, кроме сапог. Я зашил ей рот, и она уже никогда не раскроет его, чтобы повторить свои мерзости. Я зашил ее греховную щель, чтобы она никогда не воспользовалась ей для греха.

Скай Баннистер вздохнул.

Было половина двенадцатого ночи. Сочельник. На автостоянке перед госпиталем переливалась огнями рождественская елка.

— Мистер Диль, — произнес он, — вы не хотите еще что-нибудь добавить к тому, что рассказали нам?

— Вы найдете кое-что в воде, — сказал Диль.

— Сэр?

— Как бы ни был грешен и смертен человек, какое пьяное беззаконие устоит перед водой?

— Мистер Диль, вы хотите что-нибудь добавить или изменить в своих показаниях?

— Нет, я не хочу ничего изменить в том, что я сделал.

Баннистер посмотрел на часы.

— Время вышло. Двадцать три часа тридцать одна минута, — сказал он в микрофон, затем стенографистке: — Стоп.

Они вышли.

В коридоре Баннистер сказал:

— Люди Миза были правы.

— Что, что? — не понял Мэтью.

— Комиссия по порнографии при генеральном прокуроре. Они были правы. Порнография ведет к насилию.

Мэтью ничего не ответил.


Утром на Рождество он раздумывал, чем бы заняться.

Он уже сообщил Маркхэму, что обвинение против него снято и он свободен. Свободен, чтобы снова погрузиться в эту проклятую жизнь, как он когда-то ее назвал.

— А что с фильмом? — спросил Маркхэм.

— А что с ним? — спросил Мэтью в свою очередь.

— Когда я могу получить назад фильм?

— Я уверен, что он потребуется для суда, чтобы установить мотив преступления.

— А после суда? Я рассчитывал на этот фильм…

— Вы должны обратиться к Баннистеру.

— Баннистеру? Какого черта…

— Он, возможно, захочет его уничтожить, — ответил Мэтью.

И сейчас, около десяти часов утра на Рождество, он размышлял, что ему делать. Он не разговаривал со Сьюзен после их вчерашней ссоры. Он хотел провести Рождество с ней и Джоанной. Вместе распаковывать подарки. Как в доброе старое время. Может, так и сделать, подумал он. Может, стоит вернуться домой еще раз?

Ответила Джоанна.

— Привет, папочка, — сказала она, — с Рождеством!

— С Рождеством, дорогая! — сказал он.

— Мама сказала, что ты сегодня не придешь.

— Да?

— Что у вас случилось?

— Сам не знаю, — ответил он.

— Вы, мальчишки, все такие необязательные, — произнесла Джоанна.

— Это уж точно, — сказал Мэтью и, немного помедлив, продолжал: — Послушай, Джоанна, если кто-нибудь скажет тебе, чтобы ты не встречалась больше с Томасом…

— А кто мне это скажет?

— Ну, кто-нибудь…

— Я и представить себе такого не могу…

— Дорогая, никто не должен подвергать цензуре твои разум и сердце.

— Да?

— Запомни это.

— Хорошо, — сказала она, — позвать маму?

— Да, пожалуйста, — сказал он, — очень надеюсь, что она все поймет как надо.

Когда трубку взяла Сьюзен, это было и впрямь как в старые времена. Интересно, подумал он тогда, с которой Сьюзен он разговаривает: с ведьмой или с феей? Но вместо этого…

— Мэтью, я не думаю, что тебе следует сегодня приходить. Я много размышляла о вчерашнем, и мне кажется, что ты заехал куда-то, к чему мы оба не готовы. Вчерашний разговор напомнил мне самые болезненные моменты в прошлом, а, честно говоря, я уже совсем не та, что прежде. Я знаю, что ты хочешь увидеться с Джоанной, давай после Рождества. Ну, можешь встретиться с ней завтра, обменяетесь подарками, если, конечно, хочешь. Я думаю, что для нас всех будет хуже, если мы проведем этот день вместе, учитывая неблагоприятную обстановку. Ты согласен?

— Конечно, — ответил Мэтью.

— Значит, так, — сказала она.

— Значит, так, — повторил он.

Наступила долгая пауза.

Затем она произнесла:

— Мэтью, ты не…

И замолчала. Потом сказала:

— Мэтью, ты не считаешь, что я права? Я думала, зачем… О, черт, я не знаю.

— И я тоже, — сказал он.

— Давай обождем?

— Конечно.

Опять тишина.

— Я ничего не скажу Джоанне, — сказала Сьюзен.

— О чем?

— О ее приятеле.

— А-а-а…

— Я тоже обожду.

— Это хорошо, — одобрил Мэтью.

— Значит, так.

— Значит, так.

— Веселого Рождества, — сказала она.

— Веселого Рождества, — сказал он.

Послышался щелчок.

Он положил трубку и вышел в гостиную. Смешал себе мартини. Десять утра.

Зазвонил телефон.

Сьюзен, подумал он. Перемена настроения. Или Джоанна, в слезах.

Он прошел на кухню и снял трубку.

— Алло? — спросил он.

— Мэтью?

Женский голос.

— Да?

— Это Марси Франклин.

— О, привет!

— С Рождеством!

— С Рождеством!

— Я хотела извиниться за тот день. Мне кажется, я перебрала, обычно я так не косею.

Тишина.

— Я рада, что оказался правильный телефон, — сказала она, — я нашла его в телефонном справочнике за прошлый год.

Снова тишина.

— Ну, что ж, — произнесла она, — я знала, что ты занят. Рождество как-никак. Я просто хотела…

— Ты не пообедаешь со мной? — спросил он.

— Я была уверена, ты ни за что об этом не спросишь, — ответила она.

Дом, который построил Джек

Посвящается Нэнси и Бо Хэйген

Глава 1

А ВОТ ВАМ И ФЕРМЕР, ЧТО СЕЯЛ ПШЕНИЦУ,

А ВОТ И ПЕТУХ, ЧТО С УТРА ГОНОШИТСЯ…

Мэтью казалось нелепым, что он, адвокат, лежит здесь, на мокром песке, под холодным дождем. Собственно, ради чего? Да и надежды мало.

Мэтью замер. Он слышал сердитый рокот волн, накатывающихся на берег, шелест пальм на ветру. И все.

— Так ничего и не услышал? — прошептал Уоррен.

— Нет, — тихо ответил Мэтью.

Они лежали за деревом неподалеку от дома на холодном сыром песке, с моря дул яростный ветер. Был третий день февраля, а дождь как зарядил, так и не переставал уже пятые сутки.

Мэтью думал о словах Ральфа Пэрриша.

Слова, слова… Их можно услышать, к ним прислушаться, но они ничего не значат, пока не сложатся в картины. У Мэтью слова пока не сложились в образы.

Ральф прикатил во Флориду повидаться с братом. Взял и неделю назад прикатил из своей Индианы, — о чем свидетельствовал номерной знак на его машине. Приехал на сорокалетие братца, а братец Пэрриша был гомиком, и Ральф отлично знал это, но оказалось, совсем не готов был увидеть. Мужчины в доме братца были одеты в женские платья! Танцевали в тесных объятиях, целовались друг с другом!!! И Ральф поспешил подняться наверх, в свою комнату. Оставалось десять минут до полуночи. А около семи утра раздался отчаянный крик брата. Ральф бросился вниз.

Ральф выглядел чуть старше пятидесяти, седые виски, нос луковичкой, тонкие губы. Простой фермер из Индианы, он, должно быть, отлично прижился бы здесь, в Калузе, куда теперь перебралось так много уроженцев Среднего Запада. Но он арестован — будто это он убил младшего брата! Его широким плечам тесна грубая тюремная роба, он растерян, подавлен — он пытается понять.

Слова, слова…

Джонатан, этот самый брат, радушно встречал гостей на своей вечеринке в ту пятницу. Погода была прохладная, а на нем плиссированные парусиновые брючки-слаксы и сшитая на заказ шелковая рубаха, расстегнутая до пояса. На волосатой груди массивная золотая цепочка с распятием, украшенным причудливой резьбой, — подарочек бывшего любовника, — «итальянский эпизод», как он выразился «в своем сучьем стиле». Да, Ральф так и сказал про «сучий стиль» своего братца. «А сам ты часом не педик?» — подумал тогда Мэтью.

Слова, слова…

Но образы, картинки уже возникали, уже складывались. Распятие — это так, пустячок от одного чикагского дантиста, по имени Брюс, которого он оприходовал прямо в сортире, а потом взял в приятели на все лето в Венеции. А Джонатан — весь такой гладенький и стройный, этакий бледный блондинчик с голубыми глазками и золотым распятием от Брюса. Он встречал гостей, а колокола церкви Святого Бенедикта мерно отзванивали: бом-бом-бом, уже семь, поспешите, ребята! В этой маленькой флоридской Калузе не принято опаздывать и терять минуты удовольствия!

— Джонатан, это просто восхитительно! — Голос был мужским, но платье — от Кардена, и бриллианты, и норковый палантин, и духи «Пуазон»… Пожилая местная «королева», одна из пассий Джонатана? Уже здесь, у старого дома на берегу залива, где в воздухе смешивались ароматы «Шамилар» и «Чайной розы» с вольным ветром, летящим с океана, — уже здесь они готовы были забыться в блаженстве. Они охали и ахали, а солнце садилось над заливом, и это был последний ясный закат, перед долгим, серым и дождливым ненастьем.

— Мой братец, знаете ли, эдакий фермер-джентльмен, — сообщает Джонатан.

И некто, затянутый в черную кожу, — велосипедист, представитель «простой» профессии? — интересуется с наивной любознательностью:

— А что они, эти фермеры-джентльмены, глубоко пашут?

Надушенная «королева» в норковом палантине бормочет: «Это гадко, гадко», и похлопывает Джонатана японским веером.

Вот так и складываются эти картинки: из слов, запахов, звуков.

Вот Джонатан включает новый компакт-диск, — чей-то подарок к его нынешнему празднику, кто-то говорит уже о первых звуках, как, мол, они холодны, бодрящи и ослепительно резки, и тут же парочка начинает обниматься в медленном танце, и раньше чем кто-то выдохнул слово «СПИД», все уже танцуют, точно в старые времена, ох уж эти милые, безвозвратные старые времена: рука на талии, другая на шее, пальцы широко расставлены, ласкают и шею и затылок, ну, покружись со мной, мой сладенький!

Ральф Пэрриш смотрит на это гала-представление и чувствует, что желудок у него выворачивается наизнанку. Он сообщает об этом братцу совершенно откровенно, тот удивлен, поражен, возмущен, и Ральф почти бегом отправляется наверх.

И до него все доносится и доносится смех, — это они над ним. И снова музыка. И взрывы смеха. Наконец он впадает в беспокойный сон. Ему снятся залитые солнцем поля пшеницы — его жизнь, и доход, и радость, — но колосья полегли, они истоптаны и смяты, из них поднимаются те, что смеялись там, внизу… И тусклый рассвет за оконной шторой. И стук дождя, барабанящего по стеклам. И уже не смех, а спор о чем-то, все горячее, все злее. И вдруг — пронзительный крик брата.

Слова, слова, много слов, они переполняли его, превращаясь в развернутые картины, и Ральф, еще не совсем проснувшись, выпутался из влажной простыни и рывком сел.

А брат все еще кричал, и Ральф видел этот крик: кроваво-красное пятно на бледно-сером полотне рассвета.

А потом — снова слова:

— У меня их нет! Я даже не знаю, где они!

Это его брат. Еще один вопль. И молчание. И Ральф несется вниз по лестнице. Хлопает дверь, в окно он видит, кто-то мчится по кромке залива, рассекая завесу дождя. Кто-то весь в черном. А на полу его братец — большим красным пятном.

Светлые парусиновые слаксы и шелковая блуза в крови, и весь он красен от крови, которая течет из шести резаных ран. А в груди торчит нож, и Джонатан смотрит на него снизу вверх. В глазах ужас и боль.

Позже он скажет Мэтью:

— Я сразу подумал: скорее вытащить нож — ему станет легче!

Он вытащил нож. И кровь хлынула ему на лицо и на руки.

— Так много кровищи было, — так он скажет потом Мэтью.

Слова, слова… Памятные слова под этим упорным дождем. И кровавые образы.

Ральф твердил, что мужчина в черном либо сам убил его брата, либо видел, как это произошло. Если он убийца, то почти наверняка вернется в дом. Так случается, и нередко. Полицейские Калузы уже закончили свою работу и ушли. А Мэтью и Уоррен так и лежат под дождем, ожидая, не появится ли тот, в черном.

— Ты так ничего и не слышишь? — прошептал Уоррен.

— Нет, — отозвался Мэтью. — А что?

— В доме кто-то есть, это точно.

Уоррен поднялся на ноги. Ему тридцать четыре, высокий, стройный, в прошлом полицейский в Сент-Луисе, а теперь частный детектив здесь, в Калузе. Из кобуры на поясе он достал «смит-и-вессон» 38-го калибра. Уоррен обошел вокруг дерева, за которым они прятались, а Мэтью не к месту представилась вдруг теплая, сухая постель у него дома. Но он двинулся вслед за Уорреном вверх по тропинке, к ступенькам крыльца, скользким от дождя, а мрачные тучи неслись и неслись по темному небу. На стеклянных створчатых дверях черного хода все еще белеет табличка шерифа — «Место преступления. Не открывать».

Уоррен прислушался и утвердительно кивнул, да, кто-то был там, внутри. Теперь и Мэтью слышал эти звуки, довольно громкие и вовсе не осторожные.

Двери были заперты, но Уоррен справился с замком в несколько секунд. В гостиной ни души. В темноте понемногу проступали очертания мебели: несколько легких пальмовых кресел, книжный шкаф, диван, у стены письменный стол, черный дверной проем. И снова шорох, сопенье, какая-то возня, там, за дверью, где была кухня.

Они сделали несколько тихих бесшумных шагов и остановились на пороге. Открыто окно. И занавеска колышется на мокром морском ветру. Глаза уже привыкли к темноте. Холодильник. Раковина. Столик. А на одном из стульев… что-то плотное, притаилось и — дышит, и глаза, блеснувшие точно в прорези маски.

— Стоять! — Уоррен сделал резкий выпад вперед, крепко сжимая пистолет обеими руками.

Мэтью схватил его за плечи, но было уже поздно: хлопок выстрела, и мертвый енот мешком плюхнулся со стула.

Во Флориде еноты совсем не так прелестны и милы, как на севере. Их не хочется приласкать и погладить. Они вовсе не похожи на добродушных и кротких увальней: косматый мех, тощие тела, резкие движения, повадки скорее гиен, чем енотов. Они проникают в мусорные ящики так же легко и проворно, как грабители или полицейские в запертые дома.

— Одним меньше, — сказал довольный Уоррен, — они еще и бешенство переносят, и вообще, нам повезло…

Но Фрэнк Саммервилл не обрадовался, что Мэтью с Уорреном вломились в дом Пэрриша и пристрелили там енота.

— У вас не было никакого права соваться в этот дом, — сказал он.

Они сидели в конторе Фрэнка «Саммервилл и Хоуп» на улице Херон. Название улицы было как-то связано с большой флоридской цаплей: снова картинка, вызванная словом, ослепительное солнце Флориды, и она — эта цапля, чистит перья своим длинным проворным клювом. А дождь продолжал идти. Если бы у Фрэнка спросили, каким ему видится ад, он ответил бы: «Как ливень во Флориде». Он переехал из Нью-Йорка и часто с тоской говорил о Большом Яблоке, так американцы называют Нью-Йорк. А Калузу он звал Маленьким Апельсином. Майами — Большим Тамэле, — это блюдо такое, мясо по-мексикански: старался поддеть этим испаноязычное население. Он вообще ненавидел Флориду. «Ну и ехал бы обратно в свой Нью-Йорк, — думал Мэтью, — раз такое дело». Но все же он надеялся, что Фрэнк привыкнет, останется. Он был хорошим другом, с ним было интересно работать. И смотреть на него было приятно: темные волосы, круглое лицо, карие глаза, сорок лет, сто семьдесят три сантиметра ростом.

Мэтью по глазам видел: Фрэнк не в своей тарелке, и причина — не затяжной дождь и не дохлый енот.

— Что случилось?

— Что случилось! Вы вламываетесь в дом после того, как полиция провела там…

— Пэрриш убежден, что убийца вернется.

— А что бы он мог еще, по-твоему, говорить?

— Фрэнк… он невиновен.

— Ну да, он так и говорит.

— Иначе я никогда бы не взялся вести это дело.

— Твои правила мне известны.

Они помолчали. Мэтью посмотрел ему в глаза.

— Ты хочешь поговорить со мной, а, Фрэнк?

— О твоих правилах? Разумеется.

— Нет, не о моих правилах.

— Ты считаешь, что мир состоит из хороших ребят и из плохих. И что хорошие не убивают.

— Такие, по-твоему, у меня правила, да?

— Получается, что так, — сказал Фрэнк и кивнул.

Они еще помолчали.

— Ну, рассказывай, — сказал Мэтью.

— Тебе и слушать о таком дерьме не захочется.

— Захочется.

Фрэнк посмотрел на него и тяжело вздохнул. Потом отвернулся к окну. По стеклам барабанил дождь.

— Леона, — сказал Фрэнк.

Леона Саммервилл была его женой. На три года моложе, на три сантиметра ниже Фрэнка. Узкое очаровательное лицо, высокие скулы, черные волосы коротко подстрижены на голландский манер. Чуть вздернутый нос, большой рот и ослепительная улыбка. Да еще осиная талия, крутые бедра, длинные ноги и пышная грудь. Каждую неделю ходит на встречи Лиги защиты дикой природы. Может, поэтому Фрэнка так и расстроил этот дохлый енот.

— Что с ней? — спросил Мэтью.

Фрэнк повернулся. Теперь дождевые змейки сползали по стеклу за его спиной.

— Я думаю — блуд, — выдавил он из себя, помолчав.

Слова, слова… Но пока никаких картин. Только, мельком, одна: совершенно голая Леона в объятиях незнакомца с пятном вместо лица. Кадр из эротического видеофильма, вспышка, щелчок, картинка. Но делать стоп-кадр почему-то не хотелось.

А Фрэнка прорвало, и полились слова, слова. Постоянные исчезновения Леоны и такие нелепые объяснения… Я собираюсь в кино с Салли. Мне надо сделать маникюр, ну а маникюрша, понятное дело, принимает дома и по ночам. Я обедаю с девочками в понедельник вечером. В Марина-Лоу. У сестры день рождения, надо купить подарок, а магазины торгуют, сам понимаешь, допоздна. В субботу весь день не жди — благотворительная распродажа всяких пустячков в пользу церкви, надо приделывать ярлычки… И постоянные телефонные звонки. Снимаешь трубку — короткие гудки. Алло, алло? А оттуда, видите ли, гудки! Или звонят разные мужики и просят то Бетти, то Джин, то Алису, то Фрэн, а потом — прости, друг, не тот номер набрали. Да еще нижнее белье, в туалетном столике, в самой глубине ящика. Трусики с вырезом где надо, она никогда их при нем не надевала. Пояса с подвязками, чулочки со швом. Бюстгальтеры с этакими дырочками для сосков. То новая стрижка, то духи, то другой сорт сигарет. А прошлой ночью… Мне следует остановиться? Это уж совсем личное, — Фрэнк замолчал.

— Да ладно, давай уж все, выговорись.

— Ну, она ходила к этим защитникам дикой природы… так, во всяком случае, она сказала. Ушла после обеда, а домой заявилась почти в полночь. И так каждый раз — эти встречи обычно заканчиваются около половины двенадцатого. — В его глазах было страданье. — Мэтью, я не хочу в это верить.

— Я — тоже.

Казалось, Фрэнк вот-вот расплачется.

— Извини, но уж все так все. Она… понимаешь, она… ну, она вставляет в себя такую резиновую хреновину. Когда мы… ну прежде чем заняться любовью, она… она отправляется в ванную и… и запихивает ее туда. — Он снова отвернулся к окну. Дождь так и не прекращался. — А недавно я уже был в постели, когда она явилась домой. Я смотрел, как она раздевается. И я… я, понимаешь ли, хотел с ней побаловаться, она улеглась рядышком, а я начал… ну, понимаешь… целовать ее и… ну, лапать ее… и… У нее уже была там эта хреновина. — Фрэнк замолчал, в тишине неназойливо стучал дождь. — Она уже была в ней, Мэтью, когда она вернулась оттуда.

Снова, снова эти картинки. Они лежат обнаженные в постели. У Фрэнка стоит, как у быка, Леона выгибается под его безумными ласками. Его руки блуждают по ее грудям, по животу, и, наконец, пальцы начинают ощупывать там, внизу, а она резко выворачивается, выскальзывает из постели: «Потерпи, говорит, я сейчас». Но его пальцы уже были там, и он уже все понял, там была эта хреновина.

— Она… она заявила, что она, мол, знала, что мы займемся любовью, чувствовала это. Но это же… это не в ее духе. Она никогда… я хочу сказать… словом, это всегда происходило вдруг.

Мэтью кивнул.

— А ты не узнавал, была ли в самом деле встреча у этих защитников природы, именно тогда?

— Была, была, это я точно знаю, да и не глупа же она!

— И ее там видели?

— Там их человек пятьдесят или шестьдесят, и никто не следит, кто там был, кто ушел пораньше, кто…

— Следишь только ты. Засекаешь время, проверяешь духи, сигареты, белье…

— Да. Именно этим я и занимаюсь.

— А тебе не приходило в голову, что она говорит правду?

— Что она, одна из твоих хороших ребят, да?

— Я всегда так и думал, Фрэнк.

— Я знаю, насчет этой резинки она мне соврала.

— Как ты можешь знать наверняка? Может, она и в самом деле чувствовала…

— Тогда какого же черта она сказала: «Потерпи, я сейчас», если там уже была эта проклятая хреновина?

— Может, ты неверно понял ее. Может…

— Нет.

— Может, она имела в виду…

— Нет!

— Ну, спроси ее, ласково, по-хорошему, поговори с ней! Господи, ведь она твоя жена!

— Значит, ты советуешь так? — Их глаза снова встретились. — А Уоррен сейчас очень занят? — спросил Фрэнк.

— Да, очень. А что?

— Я хочу его к ней приставить.

— По-моему, не надо, не глупи, Фрэнк.

— Я должен все знать. А ты не мог бы… ты не поговоришь с ним? — спросил Фрэнк.

Мэтью вздохнул.

— Ну, если ты решил…

— Да, пожалуйста.

— Но мне придется рассказать ему, ты же понимаешь…

— Ну да, конечно… Да-да. Разумеется.

Мэтью снова вздохнул и сказал:

— Я поставлю его на эту работенку.

— Спасибо.

— Но очень надеюсь, что ты ошибаешься.

— Я — тоже, — сказал Фрэнк.

«Все в жизни идет своим чередом, — думал Уоррен. — Если дама начала блудить, она не остановится ни завтра, ни через неделю. Тут нет необходимости спешить, да и нельзя — дело, что называется, деликатное. А вот тип в черном — это и срочно и важно».

Уоррен сидел за столом над четвертой кружкой с пивом. «Не схватить бы СПИД в таком притоне», — подумал он. Флорида на третьем месте по количеству гомиков после Нью-Йорка и Калифорнии, но в Калузе уже семьдесят пять случаев СПИДа или чего-то похожего на него. Подумать только — семьдесят пять — что-то слишком много! Не хватает только подхватить эту штуку от пивной кружки.

Бармен сказал, что покажет ему Иштара Кабула, как только тот войдет. Иштар Кабул. Имя? Скорее — прозвище? Кабул, известно, — город в Афганистане, а Иштар — по-арабски утенок, есть такой герой в мультфильме — Говард-утенок.

С тех пор как Уоррен начал заниматься этим делом — исключая минувшую ночь, когда он подстрелил этого несчастного енота, — он выискивал свидетелей, которых намеревался вызвать для показаний прокурор штата. Их было двенадцать — гостей на празднике Джонатана, который вон чем обернулся. Столько же, как известно, бывает и присяжных. Вот они и выслушают рассказ свидетелей о том, что Ральф Пэрриш и его братец здорово поссорились в ту злополучную ночь.

Большинство свидетелей Уоррен обнаружил по адресам, которые дал ему прокурор штата, а остальных принялся разыскивать в городских барах, которые обычно посещали педики. В Калузе было три таких бара: «Скандал», что прямо над греческим ресторанчиком в Майкл-Мьюз, «Популярность» — напротив аэропорта, на шоссе 41, и «Котелок с омарами» на углу Десятой и Цитрусовой улиц. «Котелок с омарами» был самым старым и грязным. Педики называли его «Котелком с дерьмом». Это ему рассказал Кристофер Саммерс, которого он обнаружил в общественном парке, напротив Марина-Лоу, одного из наиболее известных районов Калузы, где фланировали гомики. Сегодня Саммерс ничуть не походил на потасканную королеву: ни норкового палантина, ни драгоценностей, ни японского веера. Сидит себе на скамеечке под дождем эдакий преуспевающий банкир — возможно, он и был им на самом деле — в светло-коричневом тропическом костюме, под большим сине-белым зонтом с рекламой местного радио. Уоррен присел на скамейку. Через полминуты Саммерс спросил его, не будет ли ему угодно пожаловать к нему домой и чего-нибудь выпить. Уоррен вежливо отказался, пояснив, что рассчитывал потолковать с ним о вечеринке, которая была дома у Джонатана Пэрриша вечером в минувшую пятницу.

— О! — только и сказал Саммерс.

Потом они сидели и разговаривали, точно любовники, притулившись друг к дружке под этим большим сине-белым зонтом, по которому слегка постукивал дождь.

— Да, — сказал Саммерс, — был там один весь в черном, как я припоминаю, в черной коже, Иштар Кабул.

Уоррен спросил, не принадлежит ли этот Кабул к какой-нибудь черной секте, с таким-то названием.

— О, нет-нет, — ответил Саммерс, — он такой же белый, как и мы с вами, ему лет двадцать с небольшим, и он — гомик. — До этой злополучной вечеринки Саммерс видел его только один раз: Кабул выходил из «Котелка с омарами», а Саммерс проходил мимо.

— Вы уверены, — повторил он, — что не хотите пойти ко мне домой и выпить? Я разожгу камин, отдохнем от этого ужасного дождя. Ведь вы не собираетесь идти в ту забегаловку, в тот «Котелок с дерьмом»?

Но Уоррен был «уверен», и как раз «собирался», и сидел вот теперь в этом самом «Котелке» со своими размышлениями и опасениями над четвертой кружкой. Стены бара, точно паутиной, были затянуты непременными рыболовными сетями, и дохлые красные омары высовывали из них свои клешни, как бы пытаясь вырваться на свободу. Столы напоминали крышки каких-то люков, их медь потускнела и стала зеленовато-грязной. Да еще этот тусклый и дымный свет, как в кинофильме «Касабланка». За длинной, исцарапанной стойкой сидели одни мужчины. Из проигрывателя-автомата громко звучал рок-н-ролл.

Иштар Кабул появился без четверти одиннадцать, и бармен чуть заметно кивнул. Он был по-прежнему в черном, и Уоррен подумал, что у этого гомика хорошие нервы. Ведь если он был тем котом, который задрал Джонатана Пэрриша и потом умчался в дождь, можно было предположить, что теперь-то он станет носить исключительно белые или розовые одежды.

Он сложил черный зонт, стряхивая с него воду по всему полу. Черные волосы, черные джинсы, черный свитер с вырезом на шее в форме буквы «U», рукава закатаны до локтей. Черные сапожки. Черный кожаный напульсник на правом запястье, а на левом — часы «Сейко» с маленьким компьютером на черном ремешке. На груди бирюзовое ожерелье, в левом ухе маленькая бирюзовая серьга. Яркие голубые глаза: и взгляд, выискивающий доверчивую добычу.

Уоррен поднял руку.

— Иштар! — крикнул он. — Давай сюда!

Кабул обернулся на голос и прищурился.

— Сюда-сюда! — снова позвал Уоррен и помахал рукой.

Кабул подошел к столику.

— Мы разве знакомы?

— Теперь знакомы, — ответил Уоррен и широко улыбнулся, блеснув отличными белыми зубами, a big wateqnelan wting gun. — Присаживайся, Иш. Поговорим немного.

— Никто не называет меня Ишем, — недовольно сказал Кабул и хотел отойти.

— А как тебя называл Джонатан Пэрриш? — спросил Уоррен ему в спину.

Кабул замер на месте. Черные джинсы плотно обтягивали ляжки, портной знал: товар надо показывать лицом. Он повернулся словно в замедленной съемке.

— Кто-кто? — спросил он.

— Джонатан Пэрриш. Садись давай.

Кабул медлил.

— Присаживайся, дорогой, я тебя не укушу, — сказал Уоррен и снова во весь рот улыбнулся.

Кабул оглядел его с головы до ног, в голубых глазах — настороженность и вопрос. Но он все-таки сел, повесив черный зонт на спинку стула.

— Ну и что? — спросил он, через стол посмотрев на Уоррена.

— Где же ты пропадал? — спросил Уоррен. — Ну, по крайней мере, с прошлой субботы, а?

— А ты кто такой? — спросил Кабул. — Легавый, что ли?

— Наполовину, — ответил Уоррен.

— Как это?

— Я частный детектив.

— Да ты шутишь! Я думал, они бывают только в книжках.

— Ну, вот же я, собственной персоной, — сказал Уоррен, — можешь потрогать.

— Да, век живи — век учись, — сказал Кабул и покачал головой. — Чего только не бывает!

— Итак, Иш, тебе нравится все черное, а?

— Время от времени, — сказал Кабул. — К тебе поедем или ко мне?

— Это гадко, гадко, — повторил Уоррен слова, которые Саммерс говорил Кабулу ночью во время вечеринки. Но глаза Кабула уже блуждали по залу в поисках подходящего партнера, происходящее за этим столиком, казалось, совсем перестало его интересовать.

— На той вечеринке ты тоже был в черном, не так ли? — спросил Уоррен.

— Какой еще вечеринке? — рассеянно спросил Кабул.

— Ладно, давай начистоту, — сказал Уоррен. — Ты был в черном тогда на вечеринке. А утром брат Пэрриша видел, как кто-то в черном бежит из дома, когда Джонатан уже лежал в луже крови и с ножом в груди. Я хочу знать, где ты был в то утро, в семь часов?

— Дома, в своей постели.

— Один?

— Не смеши меня.

— И с кем же?

— С дамой по имени Кристи Хьюз.

— Так уж и с дамой?

— Да, с дамой.

— Ты что же, на оба фронта работаешь, а, Иш?

— Да по мне, хоть бы и с крокодилом, если бы не такие острые зубы!

— А полиции о ней известно?

— Да, они уже говорили с ней и знают, что я был там. А в чем, собственно, дело? Полиция ведь уже нашла убийцу.

— Мы так не считаем, Иш.

— Кто это «мы»?

— Я, — ответил Уоррен. — Значит, насчет этой дамы все точно?

— Все точно, — улыбнулся Кабул. — А как тебя-то звать?

— Уоррен Чамберс.

— Я могу называть тебя Уорр?

— Не можешь.

— Тогда нечего называть меня Ишем!

— А как тебя зовут на самом деле, Иш?

— Ты невозможен, — сказал Кабул и кокетливо закатил глаза.

— Герман? Арчибальд? Родни? Уж если ты выбрал себе имя Иштар, то прежнее имя, наверно, и вовсе замечательное!

— А какое твое настоящее имя? — спросил Кабул. — Лерой?

— Ну, это уже что-то расистское, — сказал Уоррен.

— Нет, расистским было бы имя Эймос.

Все это начинало развлекать Кабула. Ему ничто не угрожало: полиция уже потолковала с ним, так какого же хрена он должен рассказывать что-то этому невзрачному частному детективу? Пора уже было показать небольшое представление и вылить на этого человечка порцию дерьма.

— Позволь мне кое-что объяснить тебе, сапфирчик ты мой, — сказал Уоррен. — У нас есть клиент, которому грозит электрический стул, сечешь? А теперь давай предположим, что мы попросим прокурора штата устроить опознание, и если, скажем, наш клиент признает в тебе того кота, который удирал тогда из дома…

— С какой это стати? Я же был у себя в постели. Это называется лжесвидетельством.

— А если он считает, что лжесвидетельство лучше, чем электрический стул, а? Подумай, правильно ли ты себя ведешь, Иш!

— Не называй меня Ишем.

— Ну, извини меня, Иштар. До тебя, я вижу, начинает доходить?

— Да, — сказал Кабул. — Начинает доходить.

— Так, может, ты прекратишь всю эту бодягу? Или ты хочешь, чтобы я вывалил все это дерьмо перед прокурором штата, или, может, не будем этого делать? — Уоррен откровенно блефовал. У окружного прокурора уже была своя версия, и он не собирался проводить никаких опознаний. — Решай!

— Но я же был в постели, с дамой, ее зовут Кристи Хьюз!

— Значит, у тебя такая версия, да?

— Полиция проверяла, они же…

— Я тоже проверю, — сказал Уоррен.

— Ну и проверяй!

— Проверю-проверю. Только я куда опытнее их! Так что тебе хорошо бы знать наверняка, был ты с ней или нет. В противном случае, когда наш клиент тебя опознает…

— Тебе меня не запугать.

— А я тебя и не запугиваю. Я пойду, — сказал Уоррен и поднялся из-за столика. — Приятно было познакомиться. Обязательно передам Кристи от тебя поклон.

— Подожди-ка минутку, — сказал Кабул, — присядь.

Но Уоррен продолжал стоять.

— Она уже и так напугана, — сказал Кабул. — Оставь ее в покое, ладно?

— А что ее напугало-то?

— Это же дело об убийстве!

— Да ну?

— Твой парень нарасскажет там легавым кучу всякого дерьма о каком-то человеке в черном…

— О тебе, — уточнил Уоррен.

— Нет, черт подери, не обо мне! О ком-то, кого он сам придумал. Чтобы спасти свою задницу.

— До тебя уже доходит, — сказал Уоррен. — И в тот же миг, как только он тебя опознает…

— Оставь Кристи в покое, ладно?

— Почему?

— Я не хочу, чтобы полиция снова приезжала к ней. Она уже подписала протокол. А ты приедешь туда и перепугаешь ее…

— Это я-то?

— Ты заставишь ее изменить свой рассказ…

— Так она лгала, Иштар, а?

— Я не говорю, что она лгала. Но если она изменит свой рассказ… И если твой парень скажет, что я и есть тот самый, кого он видел на побережье…

— Он именно так и скажет, это я тебе обещаю.

— Тогда у нас обоих будут неприятности.

— Но у тебя их будет больше, чем у этой дамы. Так чем же я могу ее запугать, Иштар?

— Ну, например, заставишь сказать, что я с ней не был.

— Но ты же был с ней, не так ли? Ты ведь так и сказал полиции. И Кристи это клятвенно подтвердила.

— Да.

— Тогда о чем же ты волнуешься?

— А я и не волнуюсь.

— Отлично. Тогда я вот прямо сейчас пойду и потолкую с ней.

— Нет, подожди. Я не хочу, чтобы у нее были из-за меня неприятности, — сказал Кабул.

— Ты был с кем-то другим? Наверно, не с Кристи?

Кабул не ответил.

— Так кто же это был, Иштар?

— Человек, с которым я был, женат, — сказал Кабул.

— И как же его зовут?

— Но ты же втянешь его в неприятности.

— Нет, я только осторожненько с ним поговорю. С глазу на глаз.

— Не верю я тебе!

— Тогда я буду следить за тобой, пока не застану вас вместе в постели, а уж тогда-то это дерьмо в самом деле расползется повсюду. Появятся фотографии, Иштар. В красках. Давай говори.

Кабул на этот раз молчал довольно долго.

— Послушай, — сказал он наконец, — я в самом деле люблю этого парня и не хочу доставлять ему неприятности, поверь мне.

— Как его зовут?

Кабул снова замолчал. Кто-то в другом углу пронзительно захохотал. Кабул отвернулся и через плечо, почти шепотом, еле выдавил из себя:

— Чарльз Хэндерсон.

— Спасибо. А теперь скажи адрес, пожалуйста.

— Он живет на Сабал-Кей, — очень неохотно ответил Кабул.

— А где на Сабал?

— Я не знаю адреса. Такие большие частные дома. Ну, башни.

— А номер квартиры?

— Я никогда у него не был.

Он повернулся и просительно посмотрел на Уоррена.

— Послушай… пожалуйста, будь поосторожнее, — сказал он. — Понимаешь, Чарльз очень застенчивый и очень ранимый…

— И женатый, я это все знаю, — сказал Уоррен.

— Да, — вздохнул Кабул.

— Ему вообще не о чем беспокоиться. Да и тебе тоже. Если ты и в самом деле был с ним в то утро.

— Да, был.

— Надеюсь, что так, — сказал Уоррен.

На самом деле он думал, что Кабул лжет ему в глаза. Иначе все было бы просто, но просто никогда не бывает.

Глава 2

А ЭТО ПЕТУХ, ЧТО С УТРА ГОНОШИТСЯ,

ТОРОПИТ СВЯЩЕННИКА СТРИЧЬСЯ И БРИТЬСЯ…

Тело находилось в одном из отделений большого холодильника в морге больницы «Добрый самаритянин». Его привезли на «скорой помощи» с Уиспер-Кей утром тридцатого января и в тот же день произвели вскрытие. Было уже пятое февраля, но взять тело для погребения по-прежнему было некому. Единственный, кто мог бы это сделать, находился в тюрьме, и его-то и обвиняли в убийстве.

— Его умело убили, — сказал Блум. — Точнехонько в сердце — и привет, Чарли. А порезы на ладонях — это при самообороне.

Он, казалось, совсем не замечал той вони, которая шла из трех помещений, где лежали трупы, и еще из одного, забитого химикалиями. Мэтью же просто задыхался, он с трудом подавлял рвотные позывы, ему хотелось зажать нос, но он опасался, что это подорвет его престиж.

— Нож из того комплекта, что лежит там, на кухне, — сказал Блум. — Поварской нож. Длина лезвия двадцать пять сантиметров.

Удобное оружие. Значит, тот не шел в дом, чтобы убить, но случилось что-то, и он нашел в кухне этот нож. Но что случилось? Кто убил и почему?

— На ноже остались отпечатки пальцев обвиняемого, — заметил Блум.

Он сообщал факты совершенно бесстрастно, этот здоровенный мужик со сломанным носом, с лапищами уличного драчуна и нью-йоркскими интонациями. Половину своей жизни он был полицейским. Факты, факты, одни только факты, господа.

— Обвиняемый был весь в крови жертвы, та же группа, никаких сомнений. Положительная реакция на СПИД, тебе это известно?

— Нет, — ответил Мэтью.

— Прокурор штата, отдел шерифа и мы тоже считаем, что утром Ральф Пэрриш все еще злился на брата и на все это нечестивое сборище, вот и заколол его. Ты можешь надеяться только на одно: доказать, что это не было преднамеренным убийством, тогда его квалифицируют как убийство второй степени. А не то — быть твоему клиенту на горячей сковородке.

И никаких эмоций в голосе! Поджарят, мол, твоего клиента, фермера из Индианы, который до этого рокового дня. Бог знает сколько лет, поддерживал своего единственного братца, давал ему возможность жить на широкую ногу здесь, в солнечной Флориде, где сезон дождей умещается в один коротенький месяц февраль. Он же оплатил и этот прекрасный дом на берегу залива в Уиспер-Кей. И мирился с тем, что его братец-гомик, смотрел на это сквозь пальцы до той ночи, когда не смог сдержать отвращения ко всему этому.

— Я любил моего брата, — повторял Ральф Пэрриш, и Мэтью ему верил.

Да, хорошие ребята и плохие ребята.

Детектив Морис Блум был из хороших ребят. Но в этом деле они с Мэтью стояли на противоположных позициях.

— Не за те дела ты берешься, — сказал ему Блум. И он выглядел грустным, ведь Мэтью был его приятелем. — Кроме того, здесь все очевидно.

— Но ты же знаешь о человеке в черном, — сказал Мэтью. — Который сбежал, когда Ральф спускался по лестнице. Он говорил о нем на допросе и…

— Знаю, конечно, и мы уже с ним поговорили, — сказал Блум.

— С Иштаром Кабулом?

— Это его уличная кличка. Он — Мартин Фейн, еврей.

Блум покачал головой, удивляясь, что очаровательный еврейский мальчик стал гомосексуалистом. Там, где рос Блум, таких превращений не было. Некоторые из них могли стать полицейскими, но только рядовыми, — выше уровня капитана полиции в Нью-Йорке поднимались обычно только ирландцы. В последнее время на службу принимались и негры, ну а уж если ты еврей, то лучше пробиваться в раввины, еще вернее — стать каким-нибудь бухгалтером.

— Мэтью, — сказал Блум, — ведь у твоего клиента в руке было оружие убийства и…

— Он вытащил его из раны…

— Тебе не кажется, что это глупо?

— Он думал — брату станет легче от этого.

— Это он сказал, чтобы объяснить, почему он весь в крови.

— Но так и было!

— Нет, Мэтью, не так. Если и можно найти такого глупца, то разве что на Марсе, где ни кино, ни телепередач. На самом деле твой клиент поссорился с братом накануне ночью, у нас есть двенадцать свидетелей, которые готовы поклясться, что уже тогда дело едва не дошло до тумаков. А утром ссора вспыхнула с новой силой.

— И один из этих свидетелей — Иштар Кабул, а остальные…

— Ты считаешь это загадочной историей, — сказал Блум. — Нет тут никакой загадки, Мэтью, и никаких незнакомцев, убегающих по побережью в клубящиеся туманы, никаких…

— Но ведь был же он!

— По словам Пэрриша. Он — единственный, кто видел загадочного человека в черном.

— Но Кабул-то был на вечеринке в черном.

— И одновременно в постели с одной дамой… — оборвал его Блум и добавил: — У него алиби, Мэтью. Это может подтвердить и прокурор штата, спроси у него. Кабул чист, поверь мне. Его дама поклялась всеми святыми, что они были вместе тогда, в семь часов утра.

— Значит, ты говоришь, дама?

— Дама… А ты что, никогда не слышал о бисексуалах?

— И зовут ее Кристи Хьюз?

Блум прищурился.

— Так ты уже знаешь? Тебе рассказал прокурор штата?

— Нет, он мне не рассказывал.

«Я БЫЛ В ПОСТЕЛИ С ДАМОЙ ПО ИМЕНИ КРИСТИ ХЬЮЗ».

Таково было первоначальное алиби, высказанное Кабулом Уоррену накануне вечером. Соврал, выходит, полиции и Уоррену тоже пытался соврать. Единственным отличием было то, что полиция была готова принять эту ложь, поскольку они уже получили своего убийцу. Уоррен же не был готов принимать на веру НИЧЕГО: ведь он-то трудился над тем, чтобы доказать, что Ральф Пэрриш не совершал убийства.

— Я думаю, у вас есть заявление от мисс Хьюз, — сказал Мэтью.

— Да, с клятвенной присягой.

— И получается, что Кабул чист, — сказал Мэтью.

— Разумеется. А здесь лежит педик, который вел роскошную жизнь на денежки брата. Этакий гомик-петушок, отнюдь не паинька. В прошлом сентябре он обвинил одного из своих любовников в организации драки на сборище гомиков, наш дорогой Джонатан Пэрриш.

— Расскажи-ка об этой драке, — попросил Мэтью.

— Нет проблем.

Это было седьмого сентября прошлого года, ночью в уик-энд перед Днем труда. Звонок с жалобой на это сборище раздался без четверти одиннадцать. Управление полиции Калузы отреагировало не спеша, только в одиннадцать двадцать четыре. Дело было в «Скандале», в баре для гомиков, над греческим ресторанчиком в Майкл-Мьюз.

Приехавший туда по вызову полицейский в форме — в Калузе носят такой голубой костюмчик — поставил свою машину за углом. Он сразу понял, кто был причиной вызова: высокий блондин удерживал за руку этакую знойного вида бабенку в пурпурном платье и туфлях на высоком каблуке и с ремешками на лодыжках, с пурпурной кожаной сумочкой на плече и в светлом парике с завитками. У блондина текла кровь из пореза над левым глазом, а женщина старалась вырваться от него, но он крепко ее держал. Та ночь выдалась жаркой и влажной. Платье на женщине было в беспорядке. Вокруг подмышек и на груди расплывались большие пятна пота. Офицер полиции записал, что температура была девяносто шесть градусов по Фаренгейту, о чем можно было судить без всякого термометра — по одному виду этой дамы.

Блондин представился Джонатаном Пэрришем и сказал, что это он позвонил в полицию, потому что у него пропал бумажник и стянуть его было некому, кроме этой темпераментной дамы. Он трепался с ней в баре… сказал он, их разговор внезапно перешел на секс. Дама сказала ему, что занимается этим и берет по сотне баксов за сеанс. Он вытащил бумажник и положил его на стойку бара, а потом она извинилась и ушла в сортир, а его бумажник-то тю-тю, исчез! Она скоро вернулась и на его слова о пропавшем бумажнике заявила, что знать о нем ничего не знает. Тогда он и вызвал полицию. И теперь он хотел, чтобы полицейский обыскал женщину и туалет, потому что если бумажник не отыщется в ее сумочке, лифчике или трусах, то тогда он может оказаться и в туалетном бачке.

Полицейский Рэндольф Хэсти не знал, как ему быть. Он не мог обыскивать даму, не имея на то веских причин, а заявление Пэрриша было явно недостаточно весомо. Поэтому был уверен, что окажется по уши в дерьме, если он, мужчина-полицейский, станет искать в трусах и лифчике этой красотки. Он даже не был убежден, что имеет право входить в женский туалет без ордера на обыск. Подумав обо всем этом, он в своем рапорте ограничился такими осторожными словами: «В начальный момент улики на месте происшествия были неясны, согласно 901.151». Это был шифр из флоридского кодекса о задержании и обыске. Но уже в следующие десять минут Хэсти еще больше запутался. Красотка в парике и с большими грудями стала казаться ему неестественной. Слишком много помады было у нее на губах, и косметики вокруг глаз. И голос какой-то сипловатый. Может, это вовсе и не женщина? Но в таком случае он ИМЕЕТ ПРАВО обыскать ее, то есть его. Если, конечно, в самом деле был совершен уголовный проступок.

Тут Пэрриш сказал ему, что эта дама ударила его в глаз своей сумочкой и нанесла кровоточащий порез, что было несомненно уликой оскорбления действием, то есть преступлением первой степени. Если, конечно, Пэрриш говорил правду.

— Так вы обвиняете этого человека в оскорблении действием? — спросил его Хэсти.

— Да, обвиняю, — ответил Пэрриш.

— Мисс, — сказал Хэсти, — вы не мужчина?

Знойная блондинка в пурпурном платье ничего не ответила.

— Если это лицо — мужчина, — сказал Хэсти Пэрришу, — то, полагаю, я могу обыскать его.

— Да, это мужчина, — сказал Пэрриш.

— Как вас зовут, мисс? — спросил Хэсти.

Блондинка по-прежнему молчала.

— Его зовут Марк Делассандро, — сказал Пэрриш.

— Очень хорошо, мисс. — И Хэсти приступил к обыску.

С явным смущением он обнаружил под лифчиком Делассандро парочку грудей из губчатой резины, а в трусах — нашлепки из такого же материала для увеличения ягодиц. Однако бумажника Пэрриша там не было. Как и в женском туалете, куда он вошел, деликатно постучав в дверь и отрывисто рявкнув: «Офицер полиции идет!»

— Я не нашел свидетельств совершения преступления, — сказал он Пэрришу.

— А разве это не преступление, что он ударил меня своей сумочкой?

— Вы готовы это заявить под присягой? — спросил Хэсти.

— Да, готов.

В полицейском участке, который назывался в благопристойной Калузе Управлением общественной безопасности, Блум поговорил с Марком Делассандро и выяснил, что они с Пэрришем живут вместе как любовники с середины июля. В тот вечер они отправились в «Скандал» — причем на Делассандро были платье, парик, туфли и все эти резиновые подкладочки, купленные для него Пэрришем в калузском дамском магазинчике под названием «Разная ерунда», и этот порез над глазом появился в результате скоротечной ссоры, которая началась у них где-то в половине одиннадцатого.

Из слов Делассандро он понял, что ссора произошла из-за того, что Пэрриш принялся флиртовать с каким-то здоровенным двадцатилетним сукиным сыном, в голубой морской тельняшке и драконом-татуировкой на груди. После пары рюмок мартини этот педик стал хвастаться, что он-де единственный во всем Нью-Йорке может напрягать любой орган своего тела посильнее тех, кто выступает в мюзик-холле. Он сидел такой сексуальный и хитрющий и весь этак извивался и хвастал, словно Мистер Америка, а Пэрриш, глядя на него с обожанием, моргал ресничками. Делассандро почувствовал себя не в своей тарелке, ревновал и ощущал нечто похожее на женскую беспомощность. Тогда он взял сумочку, размахнулся и от души врезал ею по голове Пэрриша, рассчитывая выбить ему глаз, но, к сожалению, дело ограничилось лишь небольшим порезом.

Делассандро утверждал, что вся эта история с бумажником выдумана. Пэрриш вообще никогда не носил при себе бумажника, потому что бугор нарушил бы линию его сшитых на заказ брюк да к тому же исказил бы ту естественную выпуклость, которой он любил щеголять. Что касается сексуального приставания к мужчине, то они с Пэрришем часто разыгрывали на публике этакое представление, забавы ради, что-то вроде игры, которая их обоих волновала. Однако он почувствовал, что уязвлен, и ударил Пэрриша сумкой, пытаясь выбить ему глаз.

«Стало быть, наверняка оскорбление действием, — подумал Мэтью. — А вторым обвинением может быть попытка оскорбления действием с отягчающими обстоятельствами».

— В чем же вы его обвинили? — спросил он.

— Да ни в чем, — ответил Блум.

Мэтью удивленно посмотрел на него.

— Я тебе объясню, Мэтью, — сказал Блум. — По моему мнению, это обычная семейная стычка, которую полицейский должен уладить на месте. Но это было не совсем так, поскольку Делассандро признался, что хотел выбить Пэрришу глаз, а это считается причинением серьезного телесного повреждения, влечет за собой постоянную нетрудоспособность и физический недостаток, как определено в нашем уставе под кодом 784.045… Поэтому я вмешался в это дело. Ты следишь за ходом моей мысли?

— Слежу, слежу.

— Так вот, я стал думать. Если я отправлю Делассандро за решетку — а ему всего двадцать четыре года, — то уже через десять минут его возьмут в оборот уголовнички, и ему придется провести годик в тюрьме по обвинению в оскорблении действием, да еще пять лет за отягчающие обстоятельства. Вот я и спросил себя: «Мори, разве ссора между двумя педиками — достаточное основание, чтобы отправить этого мальца в тюрьму, где ему на спине нарисуют сиську и будут трахать круглые сутки?» И знаешь, какой я получил ответ?

— Какой же?

— «Мори, я думаю, тебе лучше всего предупредить его и отпустить восвояси». Ты меня понимаешь?

— Разумеется. У тебя доброе сердце.

— Черт подери, — сказал Блум. — Пэрриш ведь не представил нам заявление, как обещал, а Делассандро отказался подписать свое признание и заявил, что он все это выдумал. Поэтому я спросил себя: «Мори, а собственно, где дело-то?» И знаешь, какой я получил ответ? «Нет у тебя никакого дела, Мори».

— Да-а. Ты и отпустил Делассандро на все четыре стороны.

— Да, отпустил, — сказал Блум. — И у нас с тобой этого разговора не было.

— А ты не видел его после убийства?

— Делассандро-то? Он живет в Сан-Франциско. Он не убивал Пэрриша, если ты это имеешь в виду. Я уже тебе говорил, кто убийца, только ты плохо меня слушаешь.

— Я тебя хорошо слушаю, Морис.

— Мы уже говорили, что этот Джонатан вел роскошную жизнь на денежки своего благородного брата из Канзаса…

— Из Индианы.

— Неважно откуда, главное, что у него лопнуло терпение, особенно когда он увидел всех этих выпендривающихся гомиков…

— Кстати, твоих главных свидетелей, Мори.

— Не думай, что прокурора штата это не беспокоит. Но они слышали и видели эту ссору, Мэтью, и это главное. А братец проснулся еще более взбешенным, чем ночью. Священник, который живет по соседству, слышал, перепалка там была, что надо.

— Какой еще священник? — заинтересовался Мэтью.

— Ты же составил список свидетелей, он там должен быть.

— У меня нет священника в списке.

— Значит, это новый свидетель. Узнай у прокурора штата, он тебе скажет имя. Это священник из церкви Святого Бенедикта. Они разбудили его своими воплями.

— Это было так громко?

— Да.

— А в полицию он не позвонил?

— Нет.

— Значит, слышал, но в полицию не позвонил, — констатировал Мэтью.

«А священники одеты в черное, — думал он, — и, возможно, Иштар Кабул чист, с кем бы он там, черт подери, ни спал утром в день убийства».

— Ты сможешь сам потолковать с ним, — сказал ему Блум. — Поверь мне: здесь все элементарно. Свидетелями этой ссоры были двенадцать человек и еще этот священник, а попробуй-ка опровергнуть свидетельство священника! И твой клиент, на месте преступления, в окровавленной одежде и с орудием убийства в руке. Скажи мне, будь так любезен, ради чего ты взялся за это дело?


Дождь с неослабевающей силой стучал по крыше темно-серого «форда» Уоррена Чамберса. Он купил его четыре года назад, это был идеальный автомобиль для частного детектива: потрепанный, невзрачный, незаметный ночью и мало бросающийся в глаза днем. Для этой профессии не годятся ослепительные «корветы» или «альфа-ромео», нет, только не для этой профессии, ребята, даже если вы и в состоянии себе такое позволить.

Его встреча с Чарльзом Хэндерсоном, с которым, как утверждал Иштар Кабул, он находился в постели в день убийства, была назначена на шесть часов вечера. По телефону, из осторожности, представился ему Гарольдом Лонгом, сказав Хэндерсону, что ему полагается получить пожертвование по страховому полису. На свете не найти человека, который отказался бы от встречи по такому поводу.

До вечера он был свободен, и, позвонив Хэндерсону в одиннадцать утра, Уоррен поехал по адресу, который дал ему Мэтью, чтобы присмотреться к дому Саммервилла, получить представление об этом месте, узнать, сколько там паркуется автомобилей, есть ли садовник, служанка, человек, присматривающий за бассейном, и всякие-прочие — в общем, надо было узнать, кто там на законном основании входит и выходит. Проезжая мимо этого дома во второй раз, Уоррен увидел, что Леона выезжает, пятясь, из гаража на своем зеленом «ягуаре» и отправляется Бог знает куда. Он последовал за ней сначала к салону красоты на Люси-Серкл, где она провела часа полтора и вышла, по-новому причесанная. Существует аксиома: женщина никогда не станет менять прическу просто так, следовательно, есть причина, и причина эта бывает обычно мужского рода.

Потом она подрулила к закусочной на площади, заняла столик у окна и сидела там, похлебывая что-то похожее на йогурт. Рассеянным взглядом смотрела на дождь за окном, глаза ее разок скользнули по серому «форду», заставив Уоррена подумать, не пора ли ему завершать первый день работы.

Было уже половина второго. Несколько мужчин, сидевших в закусочной, проводили ее взглядом, когда она выходила на улицу. Да это и не удивительно, она была красива, к тому же костюм для аэробики эффектно демонстрировал ее зад. Уоррену показалось, что она улыбается. Многие замужние женщины, если у них заводится любовник, полагают, что и для всех они теперь желанны, и начинают вовсю щеголять своими ножками и ходить подпрыгивающей, вихляющей походкой, и сразу видно, что она считает себя сексуальной и соблазнительной, ей кажется, если уж один посторонний мужчина захотел ее трахать, то и всем остальным хочется того же. И это тоже аксиома.

А сейчас было уже три часа дня, и Уоррен сидел за зеркальным стеклом бывшего магазинчика пляжных принадлежностей, а теперь студии для занятия аэробикой. Зеркальное окно было выкрашено в розовый цвет, а слова «Работа над телом» написаны красным. Леона Саммервилл, с черным зонтом и в желтых колготках, в черном трико и туфлях для аэробики, зашла в студию в тринадцать сорок пять, и он не знал, сколько она там намерена скакать. А до этого он внимательно смотрел, как она перебегала площадку перед домом, у которой припарковала зеленый «ягуар», как перепрыгивала через лужи, а черное трико и желтые колготки неплохо демонстрировали ее задницу. Она вошла в студию в тринадцать сорок пять. Уоррен думал о том, что она совсем не та женщина, которой нужна работа над телом, но, может быть, до того, как она стала ходить сюда, она весила сто тридцать килограммов и была лилипуткой? Если толстая же замужняя женщина вдруг начинает худеть, значит, она завела интрижку на стороне. Еще одна аксиома.

Уоррен в этот день был просто набит аксиомами. Их рождала его наблюдательность и прирожденное чувство юмора.

Выйдя из закусочной, Леона бросилась бегом к телефонной будке, даже не открыв зонтик, так и понеслась сквозь дождь, словно думала об этом все время, пока пила йогурт и смотрела в окно.

Когда замужняя женщина начинает звонить из телефонов-автоматов на улице, муженек, — смотри в оба! Аксиома номер…

Уоррен пристально следил за Леоной. Вот она повернулась спиной к потоку машин, опустила монетку в щель автомата, на память набрала номер. Наклонилась к микрофону. Улыбнулась. Что-то быстро говорит. Кивает. Вешает трубку. Выходит под дождь, но уже не улыбается, открывает зонтик и бежит к припаркованному «ягуару». Сложила зонтик, забралась в машину. Завела двигатель. Посмотрела на часы. Снова кивнула и поехала в студию «Работа над телом».

Было уже четверть четвертого, а она все еще торчала там. Сколько же, черт подери, длятся эти сеансы? Наконец дверь открывается. Суматошная стайка женщин в трико, колготках, теплых гетрах. Ух ты, еще идет дождь… Увидимся завтра, Бэтти… Позвони мне, Фрэн…

Леона Саммервилл появилась в дверях в своем черно-желтом одеянии и скорчила гримасу, глядя на дождь. Ее зонтик с щелчком раскрылся, точно парус над яхтой. Она помчалась к своей машине легкими прыжками антилопы, ее желтые ноги мелькали и казались полосками солнечного света. «Интересно бы знать, кому она звонила», — подумал Уоррен, трогая машину с места.

— Она поехала прямо домой, — сообщил он Мэтью по телефону. — Я следил до половины шестого, тогда уже и Фрэнк приехал домой. А она больше из дому не выходила.

— Хорошо, — сказал Мэтью.

— Ты хочешь, чтобы я следил за ней и позже, вечером? Я сейчас еду к Чарли Хэндерсону, по делу убийства Пэрриша. Но если ты узнаешь, что она собирается вечером выходить, я мог бы потом последить за ней.

— Я уточню это у Фрэнка.

— Он хочет, чтобы я ее застукал?

— Он хочет знать все.

— Если парень подсылает к своей жене детектива, он уже знает, что она трахается на стороне. Такова аксиома этого дела.

— Посмотрим.

— Я перезвоню тебе, когда закончу с Хэндерсоном.

— Я буду дома.

— Еще поговорим, — сказал Уоррен и повесил трубку.

Чарльз Хэндерсон, биржевой маклер деловой фирмы «Ллойд, Мэллори, Форбс», расположенной на главной улице Калузы, был один в конторе, когда без десяти минут шесть приехал Уоррен. Хэндерсон сказал, что он обычно уезжает домой в половине шестого, потому что нью-йоркская биржа закрывается в четыре, а коммутатор фирмы отключается в пять, так что нет смысла оставаться здесь дольше.

— Если только, конечно, тебя не выдвигают для получения пожертвования по страховому полису, — сказал он с ухмылкой.

Это был высокий, худощавый мужчина лет сорока с небольшим, как решил Уоррен, ранняя седина, голубые глаза, загорелое лицо. На письменном столе в рамке фотография женщины с двумя девочками, вероятно, его жена и дочки. Одет он был консервативно, словно член британского парламента, ничто в его разговоре и манерах не выдавало в нем гомосексуалиста.

— Так кто же умер? — спросил Хэндерсон.

— Джонатан Пэрриш, — ответил Уоррен и пристально посмотрел ему в глаза.

Но в них ничего не отразилось. Ни интереса, ни волнения.

— Мне незнакомо это имя, — сказал Хэндерсон. — Вы уверены, что нашли верную кандидатуру для пожертвования?

— А имя Иштар Кабул вам знакомо? — спросил Уоррен.

В глазах промелькнула мгновенная вспышка. И тут же исчезла.

— Как вы сказали?

— Иштар Кабул.

— Этого имени я тоже не знаю, — сказал Хэндерсон. — А в чем дело?

— Не в страховке. Но и не в шантаже, если вы об этом подумали.

— Нет, я просто подумал, не позвонить ли мне в полицию.

— Я бы не стал этого делать.

— Кто вы такой?

— Уоррен Чамберс.

— Вы говорили…

— Потому что только так я смог бы побеседовать с вами.

— О чем?

— Я хотел выяснить, где вы находились утром тридцатого января.

— А зачем вам это нужно?

— Значит, нужно.

— Я задал вам вопрос.

— Так и я вам задал.

— Это напоминает Пинтера.[10]

— Что еще за Пинтер? — спросил Уоррен.

Хэндерсон внимательно посмотрел на него.

— Вы полицейский? И что же вы расследуете?

— Я — частный детектив и работаю на одну юридическую фирму.

— Это не ответ.

— Мой дедушка говорил мне, что если тебе не нравится конкретный вопрос, то надо просто что-нибудь ответить.

— Я был в Саване, в штате Джорджия, — сказал Хэндерсон.

— Тридцатого числа?

— Нет, седьмого. Я следую совету вашего дедушки.

— Вот так? Вам не понравился мой вопрос, мистер Хэндерсон?

— А о чем вы спрашивали?

— Где вы были тридцатого января в субботу в семь часов утра?

— Вы правы: вопрос мне не нравится. И мне не нравится все. Вы приходите сюда под ложным предлогом. Называете имена людей, которых я не знаю…

— Вы не знаете Иштара Кабула?

— Я никогда о нем не слышал.

— Тогда почему вы сразу решили, что это он, а не она? Иштар ведь может быть и женским именем.

— Женщина ли это, мужчина или свинья с тремя глазами — я ничего не знаю о человеке по имени Иштар Кабул.

— И даже никакого плотского знания, а?

Следи, следи за его глазами. Ага, теперь в них настороженность.

— Я женатый мужчина, — сказал Хэндерсон. — Если вы предполагаете, что…

— Я знаю, что вы женаты.

— А откуда вы… Ах да, эта фотография.

— Нет, мне Иштар сказал.

— У меня двое детей…

— Я знаю.

— Тоже Иштар сказал?

— Да нет, вот эта фотография.

— Что разыскивает юридическая фирма, которую вы представляете?

— Убийцу, — ответил Уоррен.

— А что, этот Кабул кого-нибудь убил?

— Наш клиент видел, как человек, одетый в черное, убегал с места преступления.

— Это был Кабул?

— Иштар был одет в черное на той вечеринке, ночью накануне убийства.

— У этого Кабула нет никакой другой одежды?

— Я буду с вами откровенным, мистер Хэндерсон. Я наговорил Иштару кучу всякой ерунды насчет того, что наш клиент опознает его, но он вообще не видел Иштара в лицо. Так что он просто не может его опознать.

— Тогда этому Кабулу не о чем беспокоиться.

— Это не совсем так. Мы можем взять у него показания под присягой. И если он будет придерживаться своего алиби, а вы будете отрицать его, тогда получается — он что-то скрывает. И прокурор штата будет обязан выяснить, что же именно он скрывает.

— А что за алиби, мистер Чамберс?

— А вы не знаете?

— Я полагаю, что этот Кабул сказал, что был со мной.

— А почему же вы так решили?

— Вы упомянули о плотском знании, поэтому я и предположил, что…

— Вы правильно предположили.

— Значит, этот Кабул действительно заявил, что был со мной?

— Да, этот самый Кабул сказал, что вы были с ним в постели утром тридцатого.

— А если я скажу, что я не был?

— Тогда мы притянем его к показанию под присягой.

— Ну, вот и берите это оттуда, мистер Чамберс. Этот самый Кабул не был со мной, а я не был с ним. Этот человек лжет, а я был очень рад с вами познакомиться.

— А вы понимаете, что если он не сможет доказать…

— Это исключительно его проблема.

— Тогда прокурор штата…

— Ну и что?

— Но он вас любит.

— Прокурор штата?

— Мы разыгрываем сценку из Пинтера? — спросил Уоррен.

— А что это за Пинтер?

Они помолчали.

— Ах ты, я забыл сказать вам, что следующий шаг…

— Следующий шаг заключается в том, что вы отсюда уберетесь.

— Следующий шаг такой: если Иштар захочет спасти свою задницу, назовет ваше имя, то нам с вами придется идти к прокурору штата…

— Идите к нему сами.

— Не вынуждайте меня перейти к жесткой игре.

— А это называется как? Мягкой игрой?

— Пока все это только между вами и мной. Ваша жена сидит дома, готовит вам обед, а ваши дорогие маленькие дочурки…

— У нас есть экономка, которая готовит обед.

— Великолепно, тогда дослушайте меня до конца. Мы отправимся с вами к прокурору штата и скажем, что есть показание Иштара, где он клятвенно утверждает, что был с вами утром тридцатого. И он пригласит к себе Иштара, который скажет ему: «Да, это тот самый человек, с которым я был вместе», а прокурор штата выслушает вашу версию, на тот случай, если Иштар лжет. Вам не захочется ведь объяснять вашей жене, почему вдруг прокурор штата захотел поговорить с ее преданным муженьком? Почему это Иштару Кабулу показалось, что он был с вами в постели в то утро? Это может стать очень грязным делом, мистер Хэндерсон.

— А оно могло бы стать менее грязным, если бы я вам сейчас сказал, что мы были вместе в то утро?

— Да. Оно будет не таким грязным, потому что все здесь и закончится.

— Что меня может в этом уверить?

— Вот как я себе все это представляю, мистер Хэндерсон: Кабул попросил Кристи Хьюз сделать ему алиби…

— Ну задница, — сказал Хэндерсон с чувством и закатил глаза.

— Она клятвенно подтвердила, что в то утро Кабул был с ней. Я могу предположить, что Иштар заставил ее солгать по двум причинам: или он совершил это убийство, или он щадит вас. Если верно второе, у нас нет никаких оснований разматывать этот клубок. Мы разыскиваем того, кто сбежал из дома утром тридцатого. И не собираемся преследовать двух взрослых людей, которые по взаимному согласию в уединении занимаются своими делами.

— Откуда вы знаете, что и я не солгу, чтобы защитить его? Так же, как поступила Кристи.

— Потому что вы бы это уже сделали, а не тянули бы всю эту бодягу.

Хэндерсон замолчал, и казалось, что это длилось довольно долго.

— Мы были вместе, — сказал он наконец.

— Отлично. В какое время?

— С двух часов ночи и до полудня. Я дожидался, пока он уйдет с вечеринки. Моя жена думала, что я ездил в Тампу по делам.

— Где вы его ждали?

— В доме у одного друга.

— Его имя и адрес, пожалуйста.

— Ее. Энни Лоуэлл, Прибрежное шоссе, дом 1220.

— Это на Фэтбэк-Кей? Я проверю.

— Судя по вашим словам, я думал, что все здесь и закончится.

— Я вам солгал, — сказал Уоррен.

Глава 3

А ЭТО СВЯЩЕННИК, ПОБРИТЫЙ, ОПРЯТНЫЙ,

КОТОРЫЙ ВЕНЧАЕТ МУЖЧИНУ ПОМЯТОГО…

Уоррен должен был проверить все, что касается Иштара Кабула.

Энни Лоуэлл, женщина восьмидесяти двух лет, жила в роскошном доме на Фэтбэк-Кей. Она не была мерзкой старой каргой, как это обычно предполагается в таком деле. Хэндерсон был ее биржевым маклером, и она сколотила уйму деньжат с помощью его любезных и умелых услуг, так что не видела никаких оснований, почему бы ей не позволить ему время от времени пользоваться ее домиком для гостей, расположенным позади главного дома; какие тут могут быть вопросы?

Она знала, что иногда он принимает в гостевом домике знакомых мужчин, но ее не волновало, что они там делают, если это не пугает лошадей. Энни могла припомнить еще те времена, когда не было телевидения. Она не думала, что занятия Хэндерсона со знакомыми мужчинами в гостевом домике, что бы они там ни делали, могли оказаться еще хуже того, что показывают сейчас по телевизору.

А затем главный вопрос. Да, она знает мужчину, с которым был Хэндерсон в то утро. Его зовут Мартин Фейн. Это и есть Иштар Кабул. По-арабски — Говард-утенок.

Второй обязанностью Уоррена была Леона. Она уехала на зеленом «ягуаре» из своего дома на Пеони-Драйв вчера в восемь вечера, приехала к дому женщины, оказавшейся миссис Шарли Хоровитц — Уоррен узнал это по письмам из ее почтового ящика, которые он внимательно просмотрел этим утром, — и была там часа два с половиной. После этого она отправилась прямо домой и прибыла на Пеони-Драйв без четверти одиннадцать. Если только у Леоны не было лесбийской связи с миссис Хоровитц — а это было маловероятно, поскольку Уоррен позднее узнал, что той семьдесят один год, она жена отставного гинеколога, Марка Хоровитца, мать двоих детей и бабушка троих внуков, да еще и секретарь флоридской Лиги защиты дикой природы, — то Леона Саммервилл была совершенно чиста.

Все это Уоррен и отрапортовал Мэтью в десять минут одиннадцатого холодным, мрачным и мокрым субботним утром.

В декабре прошлого года, когда Мэтью еще регулярно встречался со своей бывшей женой, Сьюзен, она спросила его, не думает ли он, что Леона Саммервилл изменяет мужу.

— Что-что?

— Я думаю, что она крутит с кем-то любовь.

— Нет.

— Или собирается закрутить.

— Уверен — нет.

— Она одевается как женщина, посылающая такие сигналы.


Болтовня в постели. Бывшие муж и жена, обновляющие взаимные обеты в неумирающей любви и обсуждающие проблему супружеской верности Леоны. В ту ночь шел дождь. И сегодня утром тоже идет дождь. Быть может, в Калузе всегда идет дождь. Вода течет под мост, струится по водосточным желобам, а он так и не видел Сьюзен с прошлого Рождества.

Еще один видеофильм. Внезапный. Шокирующий своей отчетливостью. Впрыгнувший незваным гостем в кинопроектор его сознания. Два или три года назад в Калузе состоялся благотворительный бал. Они со Сьюзен собирались ехать туда вместе с Саммервиллами, и те уже выехали на своем «ягуаре», чтобы захватить их с собой… А он в то время встречался с Дейл О’Брайен? Или это была не Дейл? Неважно. А на Леоне было надето обтягивающее зеленое платье, подходящее к цвету ее автомобиля. Фрэнк в смокинге и при черном галстуке сидит за рулем. Щетки «дворников» мелькают по ветровому стеклу, и покрышки шуршат по мокрому асфальту.

Леона сидела сзади рядом с Мэтью и помогала ему получше завязать галстук, а Фрэнк осторожно вел машину по изгибам и поворотам скользкой дороги. Выглядела Леона потрясающе. Зеленое платье облегало ее тело и отсвечивало потускневшей медью. А волосы своей изящной лепкой напоминали черный античный шлем. И в них какое-то зеленое перышко, прямо над ухом. На глазах зеленые тени, а на ресницах темная тушь. Карие глаза посверкивают в мягком освещении «ягуара» и напряженно смотрят на его черный шелковый галстук, а руки с длинными красными ноготками поправляют его.

Свет отбрасывает янтарный отблеск на выпуклые верхушки грудей, которые едва умещаются в глубоком вырезе платья. А пальцы все поправляют галстук. И колени касаются его колен. И над нейлоном идет этакая электрическая эманация.

— Вот так, — говорит она. И колени разом отодвигаются.

И рот как у Карлы Саймон, знаменитой актрисы, и два ряда белоснежных зубов. Губы в движении, она что-то говорит ему, но он не слышит — будто перед ним немое кино.

Щелчок! Часы на приборной доске «гайа» показывали без четверти одиннадцать. Когда Мэтью ехал по подъездной дорожке к церкви Святого Бенедикта на Уиспер-Кей, он вдруг подумал, а не оканчиваются ли, в конечном счете, прелюбодеянием все браки.

Он вышел из автомобиля, негромко поворчал на дождь и побежал под беснующимся ливнем к домику священника, вверх по усыпанной истоптанным гравием дорожке, мимо большого деревянного креста рядом с пригнувшимися под дождем кустами. Церковь, построенная в духе испанской архитектуры, модной в начале века, глядела на Мексиканский залив и возвышалась над клочком земли, за которым были только серое небо и серое море. Дом Пэрриша стоял не более чем в сотне ярдов к северу от церкви, занимал небольшой участок земли и тоже глядел на море. Мэтью был виден дом с того места, где он стоял под проливным дождем, дергая дверное кольцо плотной деревянной двери домика священника. Мэтью приехал на четверть часа раньше назначенного срока, но надеялся, что отец Эмброуз выйдет на стук прежде, чем он успеет растаять под дождем.

Священник выглядел так, словно он забрел сюда прямиком из «Имени Розы».[11] На нем были сандалии и коричневая накидка до пят, которая могла бы сойти за сутану, небольшое полированное распятие из дерева и серебра висело на его груди на черном шелковом шнуре. Его бритую голову окаймлял венчик коричневатых волос, которые были под стать его карим глазам. Он как раз только что закончил бриться, когда пошел открывать дверь Мэтью, и его лицо было обклеено перепачканными кровью кусочками туалетной бумаги. На вид ему было лет около пятидесяти, но, возможно, сбивала с толку его бритая голова.

Отец Эмброуз предложил Мэтью чашечку кофе, и он пожалел, что согласился: кофе был таким, словно в него подмешали стрихнин. И вот он сидел в аккуратненьком теплом приходском домике, стены которого были заставлены полками с книгами по теологии в пыльных кожаных переплетах, и огонь ярко горел в маленьком камине, и струи дождя скатывались по цветным стеклам окон, а отец Эмброуз рассказывал ему, что произошло утром тридцатого января.

Шум дождя, капли которого стучали по крыше его домика, разбудил его задолго до рассвета. Лежа на узкой кушетке в тесной спаленке он прислушивался к дождю и думал, что если до утра дождь не кончиться, мало кто придет на воскресную службу. Серый рассвет тускло пробивался сквозь небольшое окно из цветного стекла.

И вдруг он услышал крики. Голоса становились все громче и пронзительнее, и он сначала решил, что они доносятся прямо из-за его окна, или с лужайки, или, может быть, с побережья, где подростки куролесили порой, напившись пива. В полумраке он встал с постели, сунул ноги в сандалии, накинул дождевик прямо на трусы — он всегда спит только в коротких боксерских трусах — и вышел в ту комнату, в которой они сейчас сидят, а потом к входной двери и распахнул ее настежь, в этот завывающий шторм.

Он, прищурившись, посмотрел сквозь хлеставший дождь. На лужайке не было ни души. Но ярость голосов все нарастала, и стало ясно, что доносились они из дома Пэрриша.

Отец Эмброуз знал, что там живет гомосексуалист. Полуночные вечеринки у него дома не обходились без шума. Однако теперь это было совсем другое, — не шум веселой попойки, а разразившийся скандал. И отца Эмброуза пробрала дрожь. Что там кричали, он не мог расслышать — слова заглушал ветер. Но и без того он ощущал в их силе надвигающийся взрыв и внезапно перекрестился и прошептал: «Боже, спаси нас». Он с неминуемой и пугающей уверенностью знал, что подобная ярость не может разрешиться только словами.

Слова, снова… Неразличимые на ветру, разносимые обрывками звуков под бешеным дождем, несущие в себе угрозу надвигающегося ужаса…

Потом — резкое, отчетливое, единственное различимое слово, которое ножом прорезалось сквозь ветер и дожди.

— Нет!

И — кошмарный вопль.

Огонь вдруг издан треск и шипение. Загорелось новое полено. Отец Эмброуз покачал головой.

Мэтью внимательно наблюдал за ним.

В гостиной домика священника было тихо, если не считать шипения влажных поленьев в камине и непрестанного стука дождя по кедровой дранке крыши.

— Вы расслышали только один вопль за словом «нет»? — спросил Мэтью.

— Да, всего один вопль.

Ральф Пэрриш рассказывал Мэтью, что он проснулся от шума ссорящихся голосов и вопля брата. А потом он услышал, как его брат…

— А вы не слышали, как кто-то кричал: «У меня нет их, я даже не знаю, где они»?

— Единственное слово, которое я мог разобрать, было «нет». А остальные слова…

Он снова покачал головой.

— Отец Эмброуз… вы сказали, что когда голоса разбудили вас…

— Нет, меня разбудил дождь.

— Но позднее вы услышали ссорящиеся голоса… и пошли к двери вашего домика и выглянули на лужайку… А после этого посмотрели на побережье?

— Да.

— Вам его видно от дверей вашего дома?

— Да, конечно.

— И там не было ни души, ни на лужайке, ни на побережье?

— Нет, никого не было.

— А не было ли кого-то на побережье после того, как вы услышали этот вопль? Не видели ли вы, как кто-то бежит от дома Пэрриша?

— Нет, я больше не смотрел на побережье.

— А что же вы сделали?

— Я закрыл дверь. Шел очень сильный дождь. Я весь вымок.

— Вы закрыли дверь в свой домик. И что потом?

— Я запер ее. Я испугался.

— Вы испугались, но в полицию не позвонили?

— Нет.

— А почему же нет? Вы ведь только что слышали ссору, какой-то вопль, вы испугались… и не позвонили в полицию.

— Я не хотел привлекать внимания к церкви Святого Бенедикта.

— Почему?

— Среди моих прихожан есть гомосексуалисты, мистер Хоуп. Наш хор, весь музыкальный отдел наводнен педиками. Если бы в доме Пэрриша на побережье стряслась беда, то я бы не хотел, чтобы это бросило тень на законопослушных гомосексуалистов из моего прихода.

— Поэтому вы и хранили молчание.

— Да.

— А когда вы пошли в полицию?

— Я не ходил туда.

— Не ходили? А мне вчера сказани, что прокурор штата хочет вызвать вас в качестве свидетеля.

— В четверг ко мне приходил какой-то детектив из управления шерифа. Он проводил опрос в этой местности. И я не мог достаточно убедительно солгать ему в том, что я слышал в то утро.

— А он спрашивал вас подробно о том, что вы тогда слышали?

— Нет, его вопросы были общими. Он хотел знать, не видел ли и не слышан ли я чего-то необычного.

— В утро убийства?

— Да, и в течение предыдущих суток.

— И вы?

— Я рассказан ему о той ссоре и о вопле.

— Я имел в виду — в течение суток перед убийством.

— Нет. Ничего выходящего за рамки обычного.

— А не видели ли вы кого-нибудь в черном поблизости от дома Пэрриша? — спросил Мэтью.

Отец Эмброуз посмотрел на него снизу вверх. Мэтью был знаком этот взгляд. В нем были настороженность и холод.

— Так видели или нет?

— А почему вы об этом спрашиваете?

— Видели ли вы кого-нибудь в черной…

— Нет, — ответил отец Эмброуз.


Он наблюдал, как автомобиль Мэтью Хоупа съезжает с гравийной дорожки, как он исчезает в завесе дождя. А потом он смотрел только на дождь и размышлял, почему он не рассказал о той парочке, которую обвенчал за день до убийства. «Просто проезжаем мимо», — сказал высокий мужчина. «Такая очаровательная старая церквушка», — сказал рыжий коротышка. «Вполне подходящее местечко, чтобы обвенчаться», — снова подал голос темноволосый мужчина.

Был яркий солнечный день, наверно последний перед сезоном дождей. Они сидели там, на лужайке, позади его домика и болтали о чем-то. Мужчина был с ног до головы одет в черное. Черная куртка и брюки. Темно-синяя тенниска, которую можно принять и за черную. Легкие черные туфли, а носков вообще не было. Рукав куртки был разорван чуть выше правого локтя. Высокий темноволосый мужчина лет сорока с неряшливой трехдневной щетиной на подбородке, он выглядел потрепанным и поизносившимся в пути. И вот он сидел под солнышком и подавал вполне невинные реплики, а позже стал задавать такие же невинные вопросы. Он снял куртку: очень уж жарко было на солнцепеке. А рыжему коротышке, что был с ним, вряд ли было больше двадцати — двадцати одного. Длинные волосы цвета ржавчины, голубые глаза, веснушчатое лицо. На нем выгоревшие голубые джинсы, бледно-голубая тенниска, пояс с серебряными заклепками, сандалии. Оба сильно нервничали.

Но люди ведь всегда нервничают, когда берут на себя обязательство вроде такого, как тут не нервничать! Поэтому они всегда и задают массу вопросов или говорят о погоде или о том, как очаровательна церковь. Так ведь это и в самом деле была красивая церковь, этакая средневековая жемчужина, аккуратненько поставленная на прибрежный песок и глядящая на закаты, в которых она пылает светом, ниспосланным самим Господом. А цветные витражи-стекла в ней в самом деле были средневековыми. Сработанные мастеровыми XVI века, они были перевезены сюда из маленькой деревушки в Италии в качестве дара от одного прихожанина из Уиспер-Кей, который, вернувшись в родные края, сколотил себе состояние на выпуске алюминия. Церковные скамьи из красного дерева были изготовлены прямо здесь, в Калузе, но за годы, прошедшие со дня постройки храма, их закапали воском и истерли до блеска, на них появился налет, которому, казалось, было несколько веков.

Ну, а эти двое нервничали, потому что решили навсегда связать свои жизни перед взором Господним. В глазах Господа. Люди искали Божьего благословения.

Вопросы, которые они задавали, имели мало отношения к церемонии, о которой они просили. Им хотелось знать о погоде в Калузе, этим людям, просто ехавшим мимо, которые приметили эту на удивление красивую, маленькую, вроде бы средневековую жемчужину-церковь, вросшую вот здесь в песок. Всегда ли так жарко? Или чаще идут дожди? Холодно ли здесь? Ветрено ли? Или всегда так вот мило? А еще им хотелось знать, где они могли насладиться вечерком хорошим праздничным ужином, есть ли здесь в городке романтическое местечко с канделябрами и с вином, где они смогли бы всерьез и в уединении поразмышлять о том важном шаге, который они предприняли, да и выпить за свое будущее, — так есть в городке подобное местечко, а? Отец Эмброуз обычно отсылал парочки в зал орхидей в гостинице «Адлер».

Всегда были такие вопросы и комментарии, эта сумбурная болтовня, чтобы скрыть нервозность. Эта парочка совершала важный шаг. Священную церемонию перед взором Господним.

Он обвенчал их в маленькой часовенке рядом со своим домом в четыре часа дня двадцать девятого января, за день до убийства. Они стояли на коленях перед алтарем. Мужчина в черном и этот рыжий коротышка.

— Дорогие братья во Христе, — сказал он им. — Вы готовитесь вступить в священный и серьезный союз, который установлен самим Господом. И поскольку творец этого — сам Господь, то брак по своей природе священный институт, требующий от тех, кто вступает в него, полной и неограниченной самоотдачи. Этот союз еще и потому считается таким серьезным, что он пожизненно связывает вас тесными и интимными отношениями, которые глубоко повлияют на все ваше будущее, а оно — со всеми надеждами и разочарованиями, успехами и неудачами, наслаждениями и страданиями, радостями и огорчениями — скрыто от ваших глаз. Вы знаете, что из этого состоит любая жизнь, и все это вам предстоит испытать и в собственной жизни. Не ведая, что ждет вас, вы берете друг друга для лучшего и для худшего, для богатой жизни и для бедной, в здоровье и болезни, до тех пор пока смерть…

Они были в часовне втроем. И не было никого, кто бы мог возразить против этого союза. Последние лучи солнца струились сквозь окна-витражи. Отец Эмброуз посмотрел сверху вниз на мужчину в черном.

— Берете ли вы, Артур Нельсон Хэрли, этого человека себе в супруги, чтобы жить с ним вместе в священном браке, готовы ли вы любить, уважать его и заботиться о нем в здоровье и болезни, в процветании и в несчастье, забыв обо всем другом, пока продлится жизнь вас обоих?

— Беру, — ответил он.

Отец Эмброуз посмотрел на рыжего коротышку.

— Берете ли вы, Уильям Гарольд Уолкер…

Конечно, для этой парочки ему пришлось изменить церемонию и опустить слова, которые могли бы намекнуть, что этот акт официально к чему-либо обязывал. Он также выбросил все слова, подразумевающие пол, хотя некоторые в подобных случаях настаивали, чтобы одного из них именовали «мужем», а другого — «женой», а не называли бесполым словом «супруги».

Впрочем, за столько лет отец Эмброуз выработал некую церемонию, которая, кажется, устраивала участников. Только не надо думать о Риме! Риму неведомо, что он творит в этом отдаленном уголке Флориды, и отец Эмброуз надеялся, что там никогда и не узнают, уж, во всяком случае, от него. Отец Эмброуз смотрел на это так: если двое мужчин хотят пожениться, то Бог мой, почему не обвенчать их! И если это будут две женщины, два крокодила, две змеи, два кабана, два цыпленка, любые две твари, созданные Господом, если уж им захотелось пожениться, отец Эмброуз предложит им утешение священного таинства и Бог с ним, с этим Римом!

Ему нравилось рассказывать гомосексуалистам, которые приходили в церковь Святого Бенедикта, шутку о католическом священнике, а вы разве ее не знаете? Парочка гомосексуалистов хочет пожениться, и они сначала идут к раввину, который отказывается их венчать, потом к протестантскому священнику, снова отказ, и вот в конце концов они приходят к католическому священнику, и он говорит: «Разумеется, я обвенчаю вас, что все они понимают в настоящей любви?»

Шутка помогала его клиентам расслабиться, а то они очень нервничали, когда приезжали сюда, и, конечно, боялись стать предметом насмешек или презрения. Эта шутка подразумевала, что католический священник и сам был гомосексуалистом. Вероятно, это случается, но в этом отношении отец Эмброуз был кристально чист. Его единственный сексуальный опыт был с одной девушкой. Давно, еще до того, как его мать решила, что у него есть призвание священника. Ему это понравилось, но он был человеком цельным, а его любовь к Господу требовала полной самоотдачи, так что почти никогда он не оглядывался назад со страстным желанием повторить невыразимое блаженство, которое разделил с пятнадцатилетней Молли Пиерсон на крыше чикагского дома много лет назад. Правда, время от времени он думал о том, как сложилась жизнь Молли, вышла ли она замуж.

Не проходило недели, даже когда был не сезон, чтобы кто-то не стучался в дверь приходского домика и не спрашивал отца Эмброуза. Как правило, это была пара мужчин. Женщины бывали редко. Возможно, им вообще не нужно ничьего благословения, они чувствуют себя Божьими избранницами и не видят нужды заботиться о том, чтобы еще и подтвердить это.

Стучат и стучат в дверь его домика. «Мы тут как раз проезжали мимо, приметили эту очаровательную церквушку, вот и подумали, а почему бы не обвенчаться». Конечно, они слышали о нем, об этом бритом наголо священнике, который венчает педиков, его имя было известно среди них в большинстве городов США. Он допускал, что рано или поздно в Риме, не приведи Господи, об этом узнают. А до тех пор…

Это блаженство на их лицах, когда он произносит: «Да благословит Господь ваш союз». Эта радость, которую он и сам испытывает, зная, что доставляет им такое удовольствие, и его палец, увлажненный церковным миро, чертит символ креста на одном лбу, а потом и на другом: «Да благословит Господь ваш союз!»

Но эти двое… они оставили странное ощущение тревоги. Возможно, они вообще не были гомосексуалистами и весь этот ритуал был какой-то насмешкой. Но чего ради, с какой целью?

Он вспоминал вопросы, которые они задавали, сидя на лужайке. Еще до всей этой церемонии. Вопросы были целенаправленными, правда, не с самого начала. Сперва они просто интересовались недвижимой собственностью на побережье здесь, в Калузе. «Теперь, когда мы готовимся сделать этот серьезный шаг, пора подумать о том, чтобы по-настоящему обосноваться где-нибудь. А в этой Калузе вроде бы миленькое общество».

Это говорил тот, в черном. «А как вы думаете, может быть, здесь еще осталась какая-нибудь собственность на побережье?» Это спросил рыжий коротышка, посверкивающий глазками и красный от смущения. А потом они перешли к дому Пэрриша. А как, мол, насчет того дома по соседству? Как вы думаете, его не продают? А кто его владелец? Может быть, он захочет его продать? А вы не знаете, как зовут владельца? Как, вы говорите, пишется его фамилия? А звать его, говорите, Джонатаном, да? Джонатан Пэрриш, так? А живет он один?

Все это спрашивал тот, в черном. Теперь отец Эмброуз пытался припомнить все, что он им рассказывая о Джонатане Пэррише и в какой момент они потеряли интерес к этому и перестали задавать вопросы.

Скорее бы прекратился этот дождь! Эти мысли и этот дождь были странно, болезненно связаны: они пугали.


Двое мужчин, сидевших в баре с Уорреном Чамберсом, были полицейскими. Уоррен понимал, что мысль получать приказы от черномазого отнюдь им не улыбается и это их соблазнила оплата, которая была уж больно хороша. Они могли бы сойти за близнецов, если бы не глаза: голубые у одного и карие у другого. Массивные плечи и грудь, широкие запястья и огромные ручищи, а лица — прямо как у полковника Оливера Норта:[12] высокомерные, угрюмые, самодовольные… Уоррен предпочел бы работать с парочкой крокодилов, но в этих краях непросто было найти умелую помощь по слежке. Всего-то четверо полицейских на суточных дежурствах, — шестичасовыми сменами. Чарли в это утро работал от шести до полудня. А Ник только что отработал смену от полудня до шести вечера.

Они сидели в баре под названием «Кэрли», рядом с шоссе номер 41, близ автострады, ведущей в южные штаты. Уоррен был единственный негр в этой забегаловке. Это было не так уж необычно для флоридского городка Калузы, однако он думал, что Чарли с Ником чувствуют себя не слишком уютно, сидя и распивая спиртное с черномазым, даже если учесть, что именно он эту выпивку оплачивает.

— Мы думаем, что кто-то наметил этот дом для налета, — сказал Чарли.

— К этому заключению мы пришли по отдельности, — добавил Ник.

Они даже разговаривали, как близнецы.

— А вы побеседовали с остальными двумя? — спросил Уоррен.

— Да, сегодня. Они не заметили ничего подозрительного.

— Эта машина проезжала мимо, в ней сидели двое мужчин.

— Водитель одет во все черное.

— А другой рыжий.

— Когда это было?

— В мою смену, — ответил Чарли, — где-то около десяти.

— Какой марки машина?

— Голубая «хонда-сивик».

— Номера флоридские?

— Да.

— Взята напрокат?

— Нет. Вы все время опережаете меня, Чамберс. Вы хотите слышать то, за что вы платите, или хотите отвечать вместо меня?

«Вышибить бы все твои проклятые нахальные зубы», — подумал Уоррен. А вслух сказал:

— Хорошо, продолжайте.

— Они проехали мимо этого дома, потом въехали на дорожку к церкви, там развернулись и еще раз прокатились мимо дома. Но на этот раз медленнее, рассматривая там все, приглядываясь.

— Это было в десять десять — десять пятнадцать?

— Да, где-то так.

— Машина не останавливалась?

— Нет. Просто медленно проехала мимо, и оба они смотрели во все глаза.

— А где находились вы?

— Внутри дома.

Чарли заметил недовольное выражение лица Уоррена.

— Что-нибудь не так?

— Да нет, если это вас не беспокоит.

— Примерно тогда и я подключился, — сказал Ник. — В свою смену.

— Замечательно.

— Если бы кто-то нас застукал, мы показали бы свои удостоверения и сказали, что нам дало задание калузское управление полиции.

— У меня никаких претензий нет, — сказал Уоррен.

— Но вас вроде бы это немного беспокоит, — сказан Чарли.

— Нет-нет.

— Я имею в виду вот что: раз вы хотите, чтобы мы увидели, как кто-то войдет в дом, то лучше всего наблюдать изнутри дома, разве не так?

— Да, этот способ лучше всего, — сказал Уоррен и подумал: «Сломать бы твой проклятый деревенский нос местах в шести».

— Итак, — сказал он вслух, — это было примерно в десять, в десять пятнадцать, когда машина проехала там во второй раз.

— Да, так, — ответил Чарли.

— В какой вы были комнате?

— В спальне на втором этаже. Оттуда отлично видно дорогу и побережье тоже, если переходить от окна к окну. Единственное неудобство в том, что там нет кондиционера, а наверху все чертовски прогревается и очень душно.

— Даже при таком проклятом дожде, — добавил Ник.

Уоррен давно заметил, что законопослушные полицейские из простонародья редко откровенно нарушают правила. Они могут пристрелить вас за один неприязненный взгляд, но они всегда осторожны и вежливы в выражениях и почти не допускают бранных слов.

— И когда в следующий раз эта машина проехала мимо? — спросил Уоррен.

— Что-то около одиннадцати двадцати, — ответил Чарли. — Не только проехала мимо, но и припарковалась на другой стороне улицы.

— И сколько они там просидели?

— Почти весь день и еще ночь — до пяти утра, — сказал Ник.

— Так-так, — пробурчал Уоррен.

— Я все время следил и все видел из окна верхнего этажа. Мы же не любители какие-нибудь, — сказал Чарли, глядя в его нахмуренное лицо.

— Надеюсь, что нет. Хотя выглядит это как раз по-любительски: двое стерегут дом, попеременно глазея из окна и маяча перед входными дверями.

— Никто меня не видел в окне, — сказал Чарли.

— А я проехал мимо вроде как по своим делам.

— А они так и продолжали сидеть?

— Да они там весь день просидели, — сказал Чарли. — Я же говорил, — и потом до утра.

— И вы говорите, что они не знали, что вы в доме?

— Да, я говорю, что никто меня не заметил.

— И что же вы сделали, Ник? Разъезжали взад-вперед, пока они наконец не заметили вашу машину?

— Я же вам говорю, что меня никто не видел, — сердито сказал Чарли.

— И меня тоже, — сказал Ник. — Я только один раз проехал мимо дома и припарковался у Пеликанового рифа, прошел вверх по побережью, вошел в дом с черного хода и сменил Чарли, где-то без двадцати час.

— А «хонда» все еще была припаркована там?

— И в котором часу она уехала?

— После пяти утра.

— И они сидели, наблюдая за домом, все это время, так?

— Да, наблюдали, — сказал Ник.

— Рассматривали карты, очень долго и подробно, — сказал Чарли, — но за домом наблюдали.

— А почему же, как вы думаете, они наблюдали за домом такое продолжительное время? — спросил Уоррен.

— Только не потому, что засекли кого-то из нас, — ответил Чарли, — если вы так предполагаете.

— А я думаю, что они заметили там какое-то движение, — сказал Ник. — Пытались увидеть, кто входит в дом и в какое время выходит. А дом выглядел пустым, и они не получили никаких сведений.

— Если только не заметили, как вы входили туда со стороны побережья.

— Нет, они же сидели в машине, когда Ник пришел меня сменить, — сказал Чарли. — Вы начинаете раздражать меня, Чамберс. Если вы полагаете, что мы не способны сделать эту проклятую работу, доступную даже для маменькиных сынков, то наймите себе кого-нибудь другого. Никто из моих знакомых не согласился бы торчать целый день в пустом доме за какие-то дерьмовые десять баксов в час.

— Значит, десять баксов дерьмовые? — спросил Уоррен.

— Я получаю по пятнадцать, когда слежу за посетителями в загородном клубе, — сказал Чарли. — Когда они там танцуют.

— И сколько раз в неделю вы этим занимаетесь?

— Ну…

— Черт подери, вы меня уже достали, — сказал Уоррен. — Вы здесь получаете по шестьдесят баксов в день и работаете каждый день, что означает, по-моему, четыреста двадцать баксов в неделю, а это побольше, чем вы имеете в полиции. Работа по совместительству никогда не оплачивается так высоко, и вы это знаете.

— Может быть, это и верно, — сказал Чарли. — Только это не означает, что мы обязаны выслушивать, что нас, мол, засекли два каких-то засранца хиппи в «хонде». Мы не любители, Чамберс. Если вы полагали, что мы любители, то на хрена было нанимать нас. И гоните наши баксы. Мы ведь работу-то делаем, мужик.

Последовало довольно долгое молчание.

— А может быть, еще пивка? — спросил Чарли.

Уоррен подал знак официантке, темноволосой девушке в очень короткой мини-юбке, чтобы она принесла им еще по порции. Когда спустя пять минут официантка подала пиво и отошла от стола, Чарли сказал:

— Ну, ребята, я вроде попробовал чуть-чуть этого самого, там, у нее под юбочкой.

— А по моей руке скользнула ножкой, — сказан Ник.

— Да, там у нее под юбочкой, — повторил Чарли, словно заезженная граммофонная пластинка.

— Да, там найдется что-то в самом деле сладенькое, под этой юбочкой, — сказал Ник и облизнул губы.

— А почему вы назвали их хиппи? — спросил Уоррен.

— Мы говорим об этой кошечке, а он о хиппи, — сказал Чарли и покачал головой. — Что-то у тебя не в порядке, парень.

Уоррен подумал, что они, должно быть, признали его своим. Деревенские мужики не стали бы обсуждать белую кошечку с негром, если бы не считали его старым добрым другом. Возможно и другое: его отповедь по поводу почасовой оплаты подзавела их. Ведь он же прямо сказал им: я плачу вам хорошие баксы и ожидаю от вас за это работы. И затронул их самолюбие. В конце концов, может быть, они и не любители.

— Так почему же хиппи? — снова спросил он.

— Один был одет во все черное и выглядел так, словно он проспал в этой одежде целый месяц, — сказал Чарли. — В левом ухе у него сережка. Длинные волосы черного цвета. На вид лет сорок, и в общем со всех сторон засранец хиппи.

— Это и в двадцать-то лет слишком поздно, — сказан Ник и покачал головой.

— И другой тоже под стать, — сказал Чарли. — Длинные рыжие волосы, одет в барахло, из какой-то мусорной корзины.

— Настоящая парочка проклятых хиппи-взломщиков, — сказал Ник.

— Вы говорите, что они там засекли движение… Когда же они сделают попытку?

— Эй, он спрашивает у нас совета, — сказал Чарли.

— Черт меня подери, — подыграл ему Ник, — это у любителей-то совета.

Но оба уже улыбались.

— Если они просидели там с половины двенадцатого…

— С одиннадцати сорока, — уточнил Чарли.

— Так, с одиннадцати сорока и до пяти утра…

— Было чуть-чуть больше пяти.

— Есть вероятность, что именно тогда они и планируют совершить налет? Между полуночью и пятью утра?

— Может быть и так, — сказал Чарли.

— Значит, завтра, между полуночью и пятью утра, так? — Уоррен хотел подтверждения.

— Может быть, — ответил Ник.

Он тоже улыбался.

— А что тут забавного-то? — спросил Уоррен.

— Мы ведь прикинули…

— Это было, когда я вошел с заднего хода, чтобы сменить Чарли, и мы оба стали наблюдать за этой «хондой» из верхнего окна…

— И никто при этом нас не засек, Чамберс, потому что мы использовали старый трюк, спрятавшись в тени…

— И тогда мы прикинули, что если эти два засранца хиппи наблюдают за домом с таким интересом…

— Сидя так, словно им принадлежит эта чертова улица…

— Не заботясь о том, что их могут увидеть, что их внимание к этому дому может показаться подозрительным…

— В общем, мы подумали: они настолько чем-то поглощены, что вряд ли заметят, если кто-то подойдет сзади к их машине и проверит номерной знак.

— Поэтому когда я сменил Чарли, он прошел по побережью до Пеликанового рифа, а потом вернулся обратно по улице и засек номерной знак на машине…

— И проверил его через автосправочную, — сказал Ник.

— И узнал имя и адрес человека, которому принадлежит эта машина, — сказал Чарли, ухмыляясь.

— Она зарегистрирована в Сент-Пите, — сказал Ник.

— Что означает, что они не местные и остановились здесь в каком-нибудь мотеле…

— И у нас есть возможность отыскать их, даже если их и не сцапают с поличным в доме Пэрриша…

— Если только они не спят прямо на побережье, что, судя по их виду, весьма вероятно.

— Как его зовут? — спросил Уоррен.

— Артур Нельсон Хэрли, — ответил Чарли. — Только я не могу вам сказать, тот ли это, который весь в черном, или это рыжий. — Его ухмылка стала еще шире. — Это оттого, что я всего лишь плохонький старый любитель, вы же понимаете.

— Давайте-ка снова позовем эту маленькую девчушку и попросим у нее еще немного пивка, — сказал Ник.

Глава 4

А ВОТ И ТОТ САМЫЙ МУЖЧИНА ПОМЯТЫЙ,

ЦЕЛУЕТ ОН ДЕВУШКУ, СТРАХОМ ОБЪЯТУЮ…

В телефонном справочнике Калузы, на его желтых страницах были номера сорока девяти гостиниц и двухсот шестнадцати мотелей. В понедельник утром, восьмого февраля двое мужчин, работавших на юридическую фирму «Саммервилл и Хоуп», поделили между собой гостиницы и мотели и принялись обзванивать их.

Двадцатипятилетний Эндрю Холмс работал со списком мотелей. Он имел докторскую юридическую степень, полученную в Мичиганском университете, а в конце июля собирался сдавать экзамены в адвокатуру. Фирма «Саммервилл и Хоуп» платила ему сорок тысяч долларов в год за работу в качестве помощника юриста. Фирма также обещала немедленное повышение оклада до пятидесяти тысяч в год, когда его примут в адвокатуру. Если бы Эндрю захотел остаться в Нью-Йорке, он смог бы начать с шестидесяти — семидесяти тысяч баксов в год, потому что сдал экзамены с отличием и был редактором «Юридического обозрения». И вот теперь, в этот дождливый понедельник, он сидит здесь, во Флориде, непрерывно набирая номера телефонов и любезно прося позвать Артура Нельсона Хэрли.

В наружном вестибюле Синтия Хьюлен за своим секретарским столиком работала по списку гостиниц, который был значительно короче, и прерывалась только для того, чтобы отвечать на звонки из города. С того места, где она сидела, скрестив свои восхитительные ножки, в большие окна вестибюля ей было отлично видно, что происходит на улице. По тротуарам барабанил дождь, он струился по водостокам, заливал полотно дорог. Она еще никогда в жизни не видела такого сильного дождя. Она родилась и выросла в Калузе, теперь ей было двадцать пять, и никогда еще, ни разу, не было такого настойчивого, обильного, непрерывного, кажущегося вечным, проклятого дождя. А Синтия обожала солнце и старалась не пропустить ни малейшей возможности позагорать на побережье или в лодке. Но загар начинал блекнуть. Она заметила это, когда потянулась к трубке телефона. Посмотрела на свою руку, повернула ее: да, ее загар определенно сходил. Она вздохнула, сверилась со списком гостиниц и стала набирать номер прибрежного клуба «Край полумесяца» в Сабал-Кей, когда на ее пульте вспыхнул огонек — звонили из города. Она нажала кнопку и сказала:

— Доброе утро, фирма «Саммервилл и Хоуп».

— Позовите, пожалуйста, Мэтью Хоупа.

— Алло? — сказал Мэтью. — Кто его спрашивает?

— Мэтью?

— Да, Марси.

— Как ты живешь?

Это была Марси Франклин, которая, — во всяком случае, до середины прошлого месяца — считала Мэтью премилой принадлежностью своей жизни. Ей было тридцать три года, но иногда ее голос звучал как у подростка. Именно он так звучал, когда, пытаясь сладить с прерывистым дыханием, она призналась, что повстречала шестидесятилетнего профессора гуманитарных наук из Нью-колледжа в Сарасоте и безумно влюбилась в него, и вот почему она, хотя и получала огромное наслаждение от недолгих — с двадцать четвертого декабря по тринадцатое января — отношений с Мэтью, теперь чувствует, что им следует покончить с этим, хорошо?

В канун Нового года Марси призналась, что любит его и что он убийственно красив. Он, правда, не поверил ей. Но все равно, это было очень мило с ее стороны.

При росте сто восемьдесят три сантиметра и весе восемьдесят два килограмма, с темными волосами и карими глазами, Мэтью не обольщался относительно своей внешности, считая, что есть гораздо более красивые и эффектные мужчины. Он ходил в бассейн «Наутилус». Три раза в неделю, и большинство спортивных тренажеров, которыми он пользовался, были установлены на мощность в восемьдесят килограммов. Он играл в теннис на уровне второго разряда, с довольно паршивеньким левым ударом и еще худшей подачей. Он имел белую шестиметровую яхту «Кикс», которую он никогда даже и не выводил в залив. Ему было тридцать восемь, так что осторожнее надо, старичок, осторожнее…

Но в присутствии изумрудно-зеленых глаз Марси… Он был быстрее ветра и был способен одним скачком брать самые немыслимые высоты. Теперь это станет воспоминанием, как и этот голос в телефонной трубке.

— Мэтью, — сказала она, — я вот почему звоню: Джейсон ведь не знает о нас с тобой…

— Джейсон?

— Мой жених.

Он уже был ее женихом. Фантастика!

— Он не знает про наши отношения, и я надеюсь, что если ты собираешься присутствовать на балу Посейдона в эту субботу, ты не дашь понять ни словом, ни жестом, что мы с тобой знаем друг друга немного больше просто поверхностного знакомства. Ну, как-то довольно коротко. И знаешь ли, не стоит смотреть на меня так, как будто ты знаком со мной ближе, чем должен считать Джейсон, вот чего я хочу.

— Марси, я никогда не скажу твоему жениху, что мы с тобой друг друга близко знаем.

— Хорошо. И никаких томных взглядов, Мэтью, никаких тайных прикосновений, никаких…

— Да я даже не приглашу тебя танцевать.

— Отлично. Извини меня, но он очень ревнив.

— Я понимаю. Спасибо, что позвонила, Марси.

— И не подсаживайся за наш столик поболтать.

— Зачем мне это делать?

— У него, понимаешь, есть этакие антенки.

— Прости, мне представился таракан. У него тоже есть… Прости.

— Я тебе говорю, он может улавливать даже сигналы.

— Не сидеть, не болтать, не смотреть, не прикасаться, не танцевать, я все усвоил, — сказан Мэтью. — Я тебя никогда не знал, ладно?

— Ну, ты не обязан заходить настолько далеко, хотя…

— Расслабься. Я не буду на этом балу.

— Но ты говорил…

— Нет, Марси. Тебе не о чем беспокоиться. Я весь вечер в эту субботу буду сидеть дома, один-одинешенек…

— Перестань, Мэтью.

— Буду прихлебывать мартини и таращиться на дождь…

— До свидания, Мэтью, мне пора бежать.

— До свидания, Марси, — сказал он и повесил трубку.

Он сидел, хмуро глядя на телефон, вдруг осознав, как ему обидно, что она бросила его с такой небрежностью. Она ведь говорила: «Я люблю тебя, Мэтью Хоуп». Как раз в канун Нового года: «Я люблю тебя, Мэтью Хоуп».


Выбираясь из «ягуара» на автомобильной стоянке братьев Джордж, Леона Саммервилл высоко обнажила ножки, чем привлекла внимание четырех подростков, которые пытались запихнуть упакованную стиральную машину в пикапчик. Один из них крикнул ей:

— Эй, мамаша!

А другой спросил:

— Как тебя зовут, сладенькая?

Леона улыбнулась. Когда она входила во вращающиеся двери универмага, какой-то мужчина шел ей навстречу. Он прокрутился в дверях и снова вошел следом за ней в магазин. Он стоял, качая головой от изумления, и следил взглядом, как она, вихляя бедрами, пробирается в толпе к эскалатору. Когда Уоррен проходил мимо, мужчина повернулся к нему и сказал: «М-да», а потом, все еще качая головой, вышел из универмага. Уоррен быстро прошел по залу, вступил на эскалатор и посмотрел вверх, на Леону, которая еще не сошла с движущейся ленты, и взволнованно отвернулся, поняв, что из-под коротенькой юбки может увидеть ее трусики.

Она сошла с эскалатора на втором этаже, и он последовал за ней в отдел дамского белья — в деловой Калузе, у братьев Джордж это называлось «Интимные одеяния», о чем и гласила надпись, выполненная зеленым шрифтом на розовато-лиловом фоне. Леона прошла мимо женщины-манекена, одетой в черное нижнее белье: бюстгальтер, пояс с подвязками, сетчатые чулки и трусики, оканчивающиеся низко на бедрах.

Интимные одеяния. Многие с трудом могли бы верно написать слово «одеяния». Они бы спутали «е» с «и» или «я» с «е», если бы их попросить произнести это по буквам, не глядя на надпись. Но только не он. Слово «одеяния» часто встречалось ему, когда он печатал донесения для управления полиции в Сент-Луисе, поскольку старшим офицерам почему-то всегда хотелось знать, какого рода это чертово одеяние было надето на том или другом человеке.

На Леоне была бледно-голубая мини-юбка из грубой хлопчатобумажной ткани со слегка расстегнутой медной «молнией» на левом бедре. В этой юбке, в белых сандалиях на высоком каблуке она выглядела высокой голоногой девчонкой, но короткая белая тенниска подчеркивала, что она — женщина: с мощными грудями и напрягшимися сосками, возможно, потому, что она не носила бюстгальтеров.

Уоррен, возможно, ошибался относительно причин изменения веса и фасона прически или звонков из телефонов-автоматов, но был совершенно прав насчет тоненькой тенниски и отсутствия бюстгальтера на даме, столь отлично сложенной, как Леона Саммервилл. Если бы она была его женой, он ни за что не разрешил бы ей выходить из дому в таком одеянии, даже если бы он шел рядом и она была прикована наручниками к его левому запястью.

Уоррен готов был поклясться, что как раз сейчас у нее начинается какая-то интрижка. Она разглядывала красный пояс с подвязками. А он в другом конце магазина стал перебирать какие-то шнурки и ленты. Леона теперь смотрела на красные сетчатые чулки, а он — на нее. «Бог мой, — подумал Уоррен. — Эта дама…»

Вдруг она обернулась, и их глаза встретились. На ее лице появилось слегка лукавое выражение. У него сердце подскочило к горлу, и он отвернулся. Но она уже засекла его. Никогда в его жизни не случалось такого. Никогда! Он ведь следил за машинами в Сент-Луисе, у их владельцев были радары, позволяющие учуять легавых, если они были где-то на расстоянии мили, и — никогда! И вот в этой захолустной крохотной Калузе его засекает какая-то домохозяйка, которая трахается направо и налево!

О, Бог мой!


— Алло?

— Простите, это мотель «Олбемарль»?

— Да.

Лиззи Борден[13] останавливалась в гостинице «Олбемарль» во время ее визита в Лондон в 1890 году. Эндрю Холмс знал подобные вещи.

— Скажите, у вас не остановился мистер Хэрли?

— Хэрли?

— Да, Артур Нельсон Хэрли.

— Одну секунду, — ответил мужчина на другом конце провода.

Эндрю ждал. Угол Пиккадилли и Олбемарля. Ему хотелось спросить у мужчины, с которым он разговаривал, а не знает ли он, что когда-то и в Лондоне была гостиница «Олбемарль».

— Никто под таким именем у нас не зарегистрирован, — ответили ему.

— А вы не могли бы сказать, не регистрировался ли он у вас в последние несколько дней?

— Нет, — сказал мужчина и повесил трубку.


Все там же. Все в том же сереньком «форде». Высокий негр со сложением баскетболиста, в темных очках, в хлопковых брюках-слаксах, в желтовато-коричневом свитере с рукавами, закатанными до локтей. Он ушел сразу, как только она посмотрела на него там, в отделе дамского белья, и снова ждет ее у магазина.

Дождь тем временем немного ослаб. И, не открывая зонтика, Леона быстро пошла к «ягуару», обходя лужи. Она открыла дверцу со стороны водительского места, забралась внутрь, опустила стекло, бросила зонтик на заднее сиденье и завела двигатель. Сзади, за двумя дорожками и тремя машинами, завелся двигатель «форда». Она, пятясь, вывела «ягуар» с места парковки, все время смотря в зеркало заднего обзора, а потом свернула на дорожку, ведущую к выезду с автомобильной стоянки на главную улицу. И снова посмотрела в зеркало. Серый «форд» как раз выезжал следом за ней.

Она сделала правый поворот на главную улицу. И «форд» сделал правый поворот. «Отлично, — подумала она, — а теперь проверим-ка по-настоящему». И минут десять она крутила этот «форд» через левые и правые повороты по деловой части Калузы, а потом повернула на юг, на Тамайами-Трейл, двигаясь в направлении Манакавы, после чего снова повернула на север, к Калузе. «Форд» ехал сзади.

Леона читала о насильниках, об убийцах, которые целыми днями преследовали свою жертву. Она подумала, не остановить ли ей полицейский автомобиль. Странно, но она не испугалась, а лишь испытывала раздражение. Часы на приборной доске показывали уже без десяти двенадцать, и ей вовсе ни к чему было это осложнение. Она проверила время по своим наручным часам. И не знала, что делать, может быть, стоило позвонить и отложить встречу.

Но все-таки она поехала по бульвару Бэйоу, а «форд», пропустив вперед пять машин, следовал за ней. Она въехала на автомобильную стоянку административного здания Бэйоу и, посмотрев в зеркало заднего обзора, увидела, что «форд» еще не припарковался.

Снова зарядил сильный дождь. Было без пяти двенадцать. Она посмотрелась в зеркало, немного подкрасила губы, а потом стерла. Швырнула косметическую салфетку в небольшой пластиковый контейнер для мусора. Было без трех двенадцать.

«Форд» припарковался и выключил двигатель. Леона закурила сигарету, посидела, смакуя ее и поглядывая на часы. Двери конторы, расположенные на одном уровне с тротуаром, распахнулись. Черный зонтик, а все остальное белое: белая юбка, маленькая шапочка, рейтузы, унылые туфли на резиновой подошве. Выбегает под дождь. И бежит в маленькую красную «тойоту». Юбка мечется, дверцы автомобиля захлопываются. Включается двигатель. Машина уезжает.

Леона загасила сигарету. Часы показывали пять минут первого. Она достала с заднего сиденья зонтик, раскрыла дверцу и зонтик почти одновременно и вышла под дождь. Юбка взлетела высоко к ее бедрам, оголяя длинные ноги.

Когда она стремительно шла к зданию, то ощущала на своей спине взгляд негра.


— Мистер Хоуп?

— Да, Син?

— Звонит… бывшая жена… По шестому каналу.

— Мерси. Есть какие-нибудь успехи по звонкам?

— Пока нет.

— Продолжайте звонить.

— Я дошла до гостиницы «Магнолия».

— Отлично. Спасибо.

Он нажал шестую кнопку.

— Привет, Сьюзен, — сказал он.

— Как живешь, Мэтью?

— Спасибо, отлично. А ты как?

— Просто замечательно. Ты не собираешься на бал Посейдона в субботу вечером?

Ах, эта добрая старушка Сьюзен. Попала прямо в яблочко.

— Почему ты спрашиваешь? Хочешь помочь мне повязать галстук?

— Нет, спасибо, я делала это много лет, — сказала Сьюзен.

— Может, хочешь застегнуть мне запонки?

— И это я делала, — сказала она.

— Так почему же ты хочешь это знать, сладенькая?

— Ты назвал меня «сладенькая»? Мэтью…

Поосторожнее, не болтай чепуху, у нее что-то важное.

— Да, сладенькая, — сказал он, — я назвал тебя сладенькой. Сила привычки, знаешь ли. Извини.

— Только не называй меня «сладенькой» на балу, ладно?

— Подожди, не говори мне ничего, — сказал он. — Ты будешь там с одним старым тараканом, и ты хочешь, чтобы я ни словом, ни жестом не показывал, что мы с тобой когда-то были вместе…

— Тепло, но пока не горячо, — сказала Сьюзен. — Ему двадцать три года, и он…

— Сьюзен, как тебе не стыдно!

— Мэтью, пожалуйста, не позволяй себе…

— Двадцать три?

— Мэтью…

— Извини. Но все-таки двадцать три?!

— Да, и он футболист и играет за «Бакс». А рост у него сто девяносто три, Мэтью… И весит он сто десять килограммов…

— Ну, понятное дело, футболист.

— И он очень ревнив. Вот поэтому-то я и звоню. Я не хочу никаких неприятностей в субботу вечером, Мэтью…

— Так и я тоже не хочу!

— Так что, пожалуйста, не приглашай меня танцевать…

— Обещаю.

— И не болтай со мной…

— Не буду сидеть рядом, не буду смотреть на тебя. Я все понял, Сьюзен.

— Мэтью, это не шутка. Я искренне боюсь за тебя.

— Тогда я останусь дома и на бал не пойду.

— Мэтью…

— Буду прихлебывать мартини и глазеть на дождь за окном. Может, и ты составишь мне компанию. Мы опробуем мой новый надувной матрас.

— Но ты же ведь в самом деле не купил надувной матрас?

— А ты приди и проверь, Сьюзен.

— Не искушай меня, — сказала она и повесила трубку.

— Я тоже люблю тебя, — сказал он молчащему телефону и положил трубку на место.

Он еще не успел убрать руку, как раздался звонок.

— Да?

— Миссис Саммервилл на пятом канале, — сказала Синтия.

— Спрашивает меня?

— Да.

— Хорошо, я возьму трубку.

Он нажал пятую кнопку.

— Привет, Леона.

— Мэтью, извини, что беспокою тебя, ты, должно быть, занят… Нельзя ли встретиться с тобой сегодня вечером?

Он немного помолчал, раздумывая.

— Мэтью?

— Да-да. Что стряслось-то, Леона?

— Я не хочу обсуждать это по телефону, не хочу приезжать к тебе в контору, не хочу, чтобы узнал Фрэнк.

— Так в чем дело, Леона?

Он-то знал, в чем дело. Это не просто звонок женщины, которую ты знаешь многие годы, и она жена твоего партнера и просит о встрече, но только не в конторе, потому что она не хочет, чтобы ее муж узнал, потому что тогда ей грозит развод.

— Ты можешь встретиться со мной в Марина-Лоу, в пять часов? — спросила она.

— Хорошо.

— Вот тогда и поговорим.

— Да, Леона.

— Спасибо, Мэтью.

Он положил трубку. И почувствовал, что ему хочется завопить: телефон зазвонил снова. Он снял трубку.

— Да?

— Мистер Хоуп, это Эндрю.

— Я слушаю вас, Эндрю.

— Мы нашли его, мистер Хоуп.


Проблема оказалась сложной.

С этим нельзя было пойти в полицию. Мэтью не мог позвонить Морису Блуму и сказать, что он нашел мужчину в черном, остановившегося в одном из мотелей Калузы, наблюдавшего за домом Пэрриша в субботу, а утром в день убийства опрометью бежавшего вдоль залива. В чем, собственно, не было преступления, если, конечно, он не совершил убийства, прежде чем сделать пробежку вверх по побережью.

Мэтью сначала позвонил в контору Уоррена, но отозвался автоответчик, и он продиктовал, что они обнаружили Артура Нельсона Хэрли, и попросил, чтобы Уоррен ему срочно перезвонил. Он хотел вместе с ним, умным и опытным офицером полиции, съездить в мотель, чтобы уменьшить риск, который всегда есть при встрече с возможным убийцей. У Уоррена был при себе пистолет, и он умел им пользоваться — пример тому пристреленный енот.

Шел уже третий час, и Мэтью нервничал. Он боялся потерять Хэрли. Было бы совсем хорошо, если бы тот попытался явиться в дом Пэрриша, и тогда бы они схватили его таким вот образом за незаконное проникновение и возможную кражу имущества, что являлось правонарушением второй степени параграф 810.08. Тогда Блум мог бы задать ему много вопросов, включая и тот, где он находился в семь часов утра тридцатого января.

Но если Хэрли не вернется, если он заметил, что дом под наблюдением, то у них есть его адрес в Сент-Питерсберге, который дала автосправочная. Поэтому они могут и там его выследить. Правда, для убийцы он ведет себя несколько странно: почти сутки торчит у дома убитого и не спешит убраться — поскорее и подальше.

Мэтью не хотелось ехать в мотель одному, но пришлось.


Мотель назывался «Прибрежный замок Кале» и находился в двенадцати милях от побережья.

Несмотря на затяжной дождь, на дверях висела табличка «Свободных мест нет».

Любители зимних путешествий обычно не следили за прогнозами погоды во Флориде, а интересовались погодой Мичигана, Индианы, Иллинойса, Огайо или Торонто. Если там шел снег, они знали, что здесь сияет солнце, в мотеле найдется дюжина незанятых комнаток, в окнах окажутся кондиционеры, а перед входом — маленькие деревянные крылечки. Будет там и бассейн с прозрачной водой, в котором плавает одинокий, кем-то позабытый резиновый дракон…

Сегодня все было наоборот: шел дождь, а свободных мест не было.

Это место напомнило Мэтью о сороковых годах. Его родители мечтали купить себе во Флориде маленький мотель, да и зажить там как король с королевой. Но в те времена не разрешалось строить ни гостиниц, ни мотелей на побережьях Калузы — местные постановления о зонах были тогда строги. Мотели — их было десять или двадцать — растянулись вереницей вдоль шоссе номер 41, называемого Тамайами-Трейл. Немногочисленные гости этих мотелей не считали трудным проехать по нему до диких пляжей, которые были пустынны, и можно было поплавать голышом в одиночестве при полной луне. А сам городок был скорее рыбацкой деревушкой, маленькой и сонной. Все это изменилось на рубеже пятидесятых и шестидесятых годов, когда произошло открытие Калузы и всего западного побережья Флориды. Строители и подрядчики почуяли запах денежек и принялись убеждать политиков, что туризм — хорошая штука. Постановления о зонах изменились, а гостиницы и мотели стали вырастать на белых песках, как грибы. Прощайте страстные мамины-папины мечты о собственном мотеле на Тамайами-Трейл. Исключая разгар сезона, мотели на материке пустовали, а мечту на пустующих комнатах не построишь.

Мэтью выбрался из «карлэнн-гайа», раскрыл зонтик и прошел по грязной подъездной дорожке к конторе. Женщина лет сорока была за стойкой с черной пластиковой табличкой: «Ирен Маккоули, управляющая», а рядом располагался пластиковый штатив с бланками для получения карточек «Американ-экспресс». Ирен Маккоули, если это была она, стояла наклонившись над газетой и читала ее, опершись локтями о стойку. Она подняла глаза на Мэтью, когда тот вошел, и смотрела на него, пока он закрывал зонтик.

— Опять сняли табличку, что свободных мест нет? — спросила она. — Если вы подыскиваете комнату, то у нас все заказано до конца месяца.

— Вы мисс Маккоули? — спросил он.

— Миссис Маккоули.

«Жаль», — подумал он, так как она была весьма привлекательна. Серьезные голубые глаза. Блестящие коричневые волосы почти до плеч, завитушечки на лбу. Черные короткие шорты и черная блузка, обнажающая спину. Тонкий нос, большой рот. Хорошая грудь и ножки тоже ничего, насколько он мог их увидеть. Она почувствовала, что он ее разглядывает. Недовольно приподняла брови. «Ну и что? — говорило выражение ее лица. — Все на своих местах?» И он вдруг испытан волнение.

— Меня ожидает мистер Хэрли, — солгал он. — Вы не могли бы сказать, в какой он комнате?

— В одиннадцатой, предпоследняя справа.

— Спасибо, — сказал он, раскрыл зонтик и шагнул в дождь.

Подход, который он разработал, был довольно простым. Мистер Хэрли? Это вы, да? Я Мэтью Хоуп, адвокат. Из фирмы «Саммервилл и Хоуп». Я представляю интересы Ральфа Пэрриша, которого обвиняют в убийстве собственного брата, Джонатана Пэрриша. Этак вот спокойненько, все дальше и дальше…

А теперь надо изменить ритм. Мистер Хэрли, мой клиент назвал ваше имя как свидетеля событий, которые произошли утром тридцатого января. Прежде чем мы удовлетворим требование прокурора штата об установлении вашего алиби, я хотел бы знать, не могу ли я услышать от вас несколько слов.

Так, хорошо. Здесь возможны две реакции. Да, я тот самый человек, которого ваш клиент видел убегающим, и я в самом деле свидетель убийства, но я боялся сам предлагать свои услуги. Убийство совершил не ваш клиент, его совершил… Кто же? Таков был первый возможный сценарий: доброжелательный свидетель указывает на истинного убийцу. В этом случае неприятности Пэрриша станут достоянием прошлого, а заодно и неприятности Мэтью.

Но вот второй сценарий. Гораздо опаснее. Я не понимаю, о чем, черт вас подери, вы говорите. В таком случае мистер Хэрли, этот предполагаемый мужчина в черном, становился также и предполагаемым убийцей. И что же дальше? Извините, что побеспокоил вас, сэр, и — уматывать отсюда побыстрее, прежде чем Хэрли…

Прежде чем что?

Мэтью хотелось, чтобы Уоррен Чамберс со своим пистолетом был здесь, в «Прибрежном замке Кале»! Низко пригнув голову, держа зонтик наклонно, словно черный щит, отражающий встречный ветер и беснующийся дождь, Мэтью ринулся через внутренний дворик, обегая лужи, перескакивая через ручейки и проделывая довольно неплохо забег по пересеченной местности, пока не провалился по голень в какую-то рытвину, до краев наполненную холодной бурой водой.

— Черт подери! — воскликнул он и услышал позади себя серебристый смех.

Он повернулся и увидел Ирен Маккоули, стоявшую снаружи у дверей конторы. Руки она уперла в бедра, а ноги были длинными и стройными, как он и думал. Тугие черные шорты, свободная черная блузка без спины, ножки в черных сандалиях на высоких каблуках и без задников были слегка расставлены. Он вдруг понял, что она ему напомнила: афишу фильма «Проклятый янки», когда он был еще подростком, и эту картину крутили в Чикаго. Лола, получающая все, что захочет, желанная, с ее раздвинутыми ножками в нижнем белье и на высоких каблучках; стрельни-ка ей прямо в промежность, Гвен.

— Это действительно плохое место, — сказала Ирен. — Здесь многие попадаются. Мне надо было предупредить вас.

— Лучше поздно, чем никогда, — угрюмо буркнул он.

Его туфли, носки да и брюки тоже были в грязи. Он посмотрел на все это, приподнял промокшую брючину, вынул ногу из туфли, а когда опустил, вода так и захлюпала в мокасине.

— Позвольте мне предложить вам полотенце, — сказала Ирен и пошла обратно, в контору.

Мэтью последовал за ней. Он стоял на ступеньке у входа, под зонтиком, и чувствовал себя довольно глупо.

— Давайте уж, заходите, — сказала она. — Здесь нет бесценного персидского ковра.

Если уж на то пошло, там вообще не было ковра, а был зеленый линолеум, протертый до дыр перед стойкой и диваном, стоявшим у противоположной стены. Наружная дверь громко захлопнулась за ним.

Когда он сидел на диване, стягивал с ноги мокасин и носок, когда принимал из рук женщины с серьезными голубыми глазами и блестящими коричневыми волосами чистое белое полотенце, он испытал странное чувство — будто все это уже было когда-то: он сидел в этой маленькой комнате, калорифер исходил сухим теплом, пахло мокрой одеждой, дождь все лил и лил, а эта женщина протягивала ему чистое белое полотенце.

— Спасибо, — сказал он.

Их глаза встретились.

— Мне надо было предупредить вас, — снова сказала она.

Он начал старательно вытирать ногу.

— Позвольте, я отожму ваш носок.

— Нет, ну что вы в самом деле…

— Мне это нетрудно, — сказана она и взяла с пола носок.

Ее рука промелькнула перед ним, на ногтях был ярко-красный маникюр. Ирен открыла наружную дверь и стояла, придерживая ее бедром; она выжимала носок, а дождь так и хлестал.

Да, он уже был здесь раньше и переживал эти мгновения.

— Я люблю дождь, — вдруг сказала она.

Наружная дверь снова захлопнулась.

— Позвольте, я положу его на калорифер.

— Мне действительно нужно повидать мистера Хэрли.

— Да никуда он не денется в такой дождь, — сказала она и отправилась за стойку. Он смотрел, как она расправляет носок на защитной сетке электрического калорифера. — Надо засыпать эту яму, как только закончится сезон. Придет лето, здесь будет мертво, как на кладбище, и у меня будет много времени.

Дождь настойчиво колотил по крыше. От голубого носка поднимался пар.

— Надо последить, чтобы он не сгорел, — сказала она и улыбнулась. — Вы приехали в Калузу? Или живете здесь?

— Я здесь живу.

Их глаза снова встретились.

— Может, вы смогли бы приехать и помогли бы мне засыпать эту яму, — сказала она. — Как-нибудь летом.

Стучал дождь, воздух был душный и влажный. Тишина. И отчетливое сознание, что он уже здесь был. Этот протертый линолеум. Эти окна с жалюзи. И даже этот календарь на стене. И дождь, обволакивающий, поглощающий — молотящий по крыше.

— Думаете, вы сможете это сделать? — спросила она.

— Может быть, ваш муж захочет сам это сделать? — сказал он.

— Маловероятно.

— Ах, нет?

— Если учесть, что он умер года четыре назад…

— Мне очень жаль, — сказал Мэтью.

— А мне не очень.

Мэтью улыбнулся.

— Как поживает мой носок? — спросил он.

— Вы, кажется, очень торопитесь повидаться с Хэрли, — сказала Ирен.

— Я не хочу упустить его.

— А может, вам стоит подумать, не упускаете ли вы что-нибудь еще? — Она подошла к калориферу и дотронулась до носка. — Нет, все еще сырой.

— В любом случае мне придется его надеть, — сказал он.

Она пожала плечами, сняла носок с калорифера и отдала ему.

— Вы долго у него пробудете? — спросила она.

— Я и сам не знаю.

— Я собираюсь часа в четыре что-нибудь выпить. Буду рада, если вы присоединитесь ко мне.

— У меня назначена еще одна встреча на пять часов.

— Ох, — сказала она.

Ирен смотрела на него, пока он надевал носок и мокасин.

— Я не знаю, как вас зовут, — сказала она.

— Мэтью Хоуп.

— Рада познакомиться, Мэтью.

Она протянула ему руку, и он взял ее.

— Позвоните мне как-нибудь.

— Позвоню.

— Когда бы то ни было. Я буду здесь.

— Позвоню, — снова сказал он и высвободил руку.

Он взял зонтик и подошел к дверям.

— Нет ли там других рытвин? — спросил он с улыбкой.

— Есть как раз перед номером десятым, метрах в пяти от парадной двери. Вы просто обогните ее подальше.

— Спасибо.

— Не провалитесь снова, — сказала она.

— Не провалюсь.

Он с щелчком раскрыл зонтик и шагнул в дождь. А она подошла к входной двери и смотрела вслед, пока он пересекал внутренний дворик. Мэтью боролся с искушением пустить ей пыль в глаза, этак ринуться через дворик, наподобие морского пехотинца, штурмующего укрепленную точку с пулеметом, безрассудно прошлепать по грязи. Но он сдержал себя и двигался медленно и осторожно, чтобы не попасть в еще одну воронку с грязной водой. Он старался сейчас думать только о грядущем разговоре с Хэрли.

Он подошел к комнатке-кабине под одиннадцатым номером. Жалюзи на окнах были опущены. Мэтью взошел на низенькое деревянное крылечко, подошел к двери и постучал.

— Кто там? — спросил женский голос.


В компьютерной комнате здания Управления общественной безопасности полицейский Чарльз Маклин рывком выдернул несколько листков бумаги из маленького матричного принтера. Всего три минуты назад он внес в компьютер имя Артура Нельсона Хэрли, а потом добавил буквы ПИ, то есть «поиск информации», и еще буквы АК, что означало «Аль Капо»,[14] поскольку специалист, придумавший эту программу, был итальянцем. Это подразумевало более широкий поиск информации, чем обычный, ограниченный поиск, не выходящий за пределы предыдущих пяти-семи лет. При следующем вопросе Чарли отпечатал буквы ФЛ, то есть «Флорида», а не ЮС для поиска по всей территории США, поскольку он знал, что поиск по всем штатам должен выйти на картотеку ФБР, и в итоге дело затянется на целые часы.

Хотя Чарли и не сидел в тот момент в доме Пэрриша, он, тем не менее, по совместительству выполнял работу для Уоррена Чамберса, а жалованье получал от управления полиции Калузы. Чарли никак не мог понять, чем ему нравится этот черномазый. Ему хотелось, чтобы Чамберсу везло, чтобы он ни делал. Он сгорал от нетерпения поскорее рассказать Уоррену, что он провел стандартную проверку Хэрли и нашел то, что уже выглядело здоровенной ямищей, полной дерьма.

Даже не отрывая отрезной полоски с края отпечатанного листа, Чарли начал читать его. «Послужной список» Хэрли, занявший целый лист, уходил в прошлое лет на двадцать, к тем временам, когда его впервые арестовали за вооруженное нападение. Самый последний арест был восемь лет назад в Талахасси, и его тогда обвинили в оскорблении действием с отягчающими обстоятельствами и в попытке убийства, поскольку он набросился на одного мужчину с разбитой пивной бутылкой и едва не убил его.

Чарли издал протяжный негромкий свист.

Глава 5

А ЭТО ВОТ ДЕВУШКА, СТРАХОМ ОБЪЯТАЯ,

КОТОРАЯ ДОИТ КОРОВУ РОГАТУЮ…

Девушке, которая открыла дверь в комнату-кабинку номер одиннадцать мотеля «Прибрежный замок Кале», было не больше девятнадцати. На ней были просторные белые шорты и белая блузка типа мужской, надетая навыпуск. Воротник блузки был вышит желто-голубыми цветочками, что гармонировало с цветом ее длинных прямых волос и глубоко посаженных глаз. Она была примерно на седьмом месяце беременности.

— Я ищу мистера Хэрли, — сказал Мэтью. — Артура Нельсона Хэрли.

— Арта сейчас нет, — ответила она.

— Он придет?

— Как вас зовут?

— Мэтью Хоуп.

— Арт вас знает?

— Нет.

— Вам надо было сказать об этом раньше. Я бы не открыла незнакомцу.

— Если бы вы позволили мне войти, — сказал Мэтью, — то мы, возможно, смогли бы…

— Кто там, Хэл? — спросил из глубины комнаты мужской голос.

— Какой-то Мэтью Хоуп, — сказала она через плечо.

За ее спиной внезапно появился мужчина. Мэтью дал ему на вид года двадцать два — двадцать три, рыжие волосы, голубые глаза, лицо усыпано веснушками. Он был в выцветших голубых джинсах, еще на нем были тенниска, пояс с серебряными заклепками и сандалии.

— Что вы хотите? — спросил он.

— Я адвокат, — сказал Мэтью. — Мне бы хотелось…

— Вас что, бабушка прислала? — удивленно спросила девушка, и ее глаза расширились. — Почему же вы не сказали? Заходите.

— Спасибо.

Он закрыл зонтик, стряхнул с него воду, все еще стоя в дверном проеме, а потом шагнул в комнату и закрыл за собой дверь. «Так, — подумал он, — бабушка». В комнате две кровати, сдвинутые вместе. Пара чемоданов в углу. Телевизор. Раскрытая дверь, а за ней ванная комната, в которой никого не было. Мэтью подумал, а не стоит ли сказать им, что его и вправду прислала бабушка.

— Вы Артур Хэрли? — спросил он молодого мужчину.

— Я Билли Уолкер.

— Это ваша жена, мистер Уолкер?

— Нет.

— Я Хэлен Эббот, — представилась девушка. — Я знала, что она до нас доберется в конце концов. Билли, разве я тебе не говорила?

— Да, ты так и говорила.

— Но почему она послала вас искать Арта? — спросила она Мэтью. — Арт только разговаривал с ней по телефону.

— Ну… — сказал Мэтью.

— У Арта не было никакого личного контакта с ней. В первый раз с ней поехал повидаться мой отец, перед Рождеством, а потом уж съездила и я, где-то в прошлом месяце.

— Так-так.

— Я знаю, что вы не можете вести переговоры с моим отцом, пока он лежит в больнице. Но почему бы вам не потолковать со мной? Это ведь я ее внучка, а не Арт. Какое, черт подери, отношение имеет он к бабушке?

Мэтью понятия не имел, какое отношение имел Арт к бабушке, а также к Хэлен, если только он и не обрюхатил ее. Он знал только, что Артуру Нельсону Хэрли принадлежит автомобиль, который был припаркован напротив дома Пэрриша днем в субботу. И в нем сидели двое мужчин и вели наблюдение за домом. Одному было лет сорок, и он был одет во все черное, а другой молодой и рыжий. Билли Уолкер был рыжим и молодым. Стало быть, решил Мэтью, тот в черном и есть Артур Нельсон Хэрли.

— Вы не знаете, когда он вернется? — спросил Мэтью.

— Я думаю, это и есть ответ на мой вопрос! — сказала Хэлен. — Она хочет, чтобы вы разговаривали с ним. У меня просто слов нет! Она выписывает этот проклятый чек, но, видите ли, не на мое имя!

Мэтью промолчал.

— Ее что, не устраивает моя цена? — спросила Хэлен.

Мэтью молчал.

— Вы знаете, как выполнять поручение, правда ведь? — сказала Хэлен. — Бабушка сказала вам, что надо поговорить с мужчиной, и вы хотите говорить только с мужчиной.

Снаружи донесся шум подъехавшей машины. Хэлен подошла к двери. Голубая «хонда-сивик» как раз выехала из дождя и затормозила прямо перед кабинкой. Водитель распахнул дверь и выбрался из машины, ему было минимум сорок. Но одет он был не в черное, а в зеленое. Зеленые полистироловые брючки-слаксы и такого же цвета спортивная рубашка с короткими рукавами. В левом ухе была серьга. Длинные черные волосы были распущены. Он выглядел как «проклятый засранец хиппи».

— А вот и Арт, — сказала Хэлен.

Артур Нельсон Хэрли вошел в комнату.

— А это кто? — спросил он, посмотрев на Мэтью.

— Бабушкин адвокат.

— Да?

Хэрли посмотрел на Мэтью внимательнее.

— Он получил указание разговаривать только с тобой, — сказала Хэлен.

— Кого вы представляете? — спросил Хэрли. — Старуху? Или обеих: и ее, и дочь?

— Ну…

— Я вас спрашиваю: знает ли мать Хэлен, что вы здесь?

— Нет, — сказал Мэтью.

— Тогда все, что вы хотите нам сообщить, идет от старухи, верно? Элиза не имеет никакого…

— Ну, нет, так бы я не сказал.

— А как бы вы сказали?

Мэтью заметил на левом предплечье Хэрли татуировку, где большая змея душила какого-то маленького зверька.

— Мистер Хэрли, — сказал он, — как вы знаете, я адвокат…

— Адвокат Софи Брэчтмэнн.

— Нет.

— Так вы не адвокат бабушки? — спросила Хэлен.

— Нет.

— Тогда чей же?

— Я представляю интересы Ральфа Пэрриша, которого обвиняют в…

— Пэрриш!

Это имя прозвучало в комнате так, словно его прошипела змея, вытатуированная на руке Хэрли, но оно вырвалось у Билли таким наэлектризованным шепотом, что испугало даже его самого. Он виновато посмотрел на Хэрли, оба понимали, что, повторив это имя, Билли подтвердил, что знает его.

— Вы знали Джонатана Пэрриша? — сказал Мэтью.

— Что вам здесь нужно? — спросил Хэрли.

— Прокурор штата дал указание провести проверку алиби…

— Да мы даже и ногой не ступили в этот дом! — сказал Билли.

— В день убийства вы не были где-нибудь поблизости? — спросил Мэтью.

— Убийства? — переспросил Билли.

— Какого еще убийства? — спросил Хэрли.

— Все, что мы сделали, это…

— Билли, заткнись! Кого убили?

— Джонатана Пэрриша.

— Ох, черт подери! — воскликнул Билли.

— Когда?

— Тридцатого числа прошлого месяца.

— А где?

— В его доме на Уиспер-Кей.

— О, Господи, Арт! Мы следили за домом, где этого мужика…

— Я сказал тебе, чтобы ты заткнулся!

— Я знал, что эти проклятые картинки доведут нас до беды!

— Ты не слышал, что он велел тебе заткнуться? — спросила Хэлен.

— Теперь этот мужик приходит к нам и толкует что-то о прокуроре штата…

— А что за картинки? — спросил Мэтью.

— Всего хорошего, мистер Хоуп, — сказала Хэлен.


Если белый человек хочет изменить свою внешность, ему не особенно трудно это сделать. Он надевает другую одежду, приклеивает фальшивые усы или поддельный нос, пересаживается в другой автомобиль — вот вам и новый частный детектив. А если негр захочет, чтобы его не узнали, это сделать чертовски трудно. Он может поменять и одежду, и автомобиль, и нос, и даже отпечатки пальцев, но он не в состоянии изменить цвет кожи. И если лицо, за которым он следит, смотрит по сторонам и везде видит этого негра, то уже не имеет значения, как он одет, потому что он черный и его засекли, и ничего уже с этим не поделаешь.

И небо, и залив, и дождь были такими же серыми, как старенький «форд» Уоррена, когда он увидел, что Леона Саммервилл выходит из зеленого «ягуара», и ее встречного беглого взгляда было довольно, чтобы понять — она засекла его снова. От места встречи с врачом в административном здании Бэйо он проследовал за ней до ее дома и ждал на расстоянии в два квартала, на Пеони-Драйв, пока она снова не появилась в половине пятого. Потом он поехал за ней сюда, в Марина-Лоу. Она сидела за рулем, прямая и стройная, и на этот раз не мотала машину туда-сюда: она засекла его и знала, что он едет за ней.

Теперь она передавала ключи служителю стоянки. Она оделась, как полагалось для вечерних приемов, — на ней была бледно-голубая плиссированная юбка, такая же блузка и такие же туфли-лодочки на низком каблуке. Она прекрасно выглядела, вполне подходяще для любовного свидания в уютном местечке. На лице ее блуждала улыбка. Она оглядела автостоянку, зная, что он сидит в машине и наблюдает за ней.

Как он признается Мэтью Хоупу, что он сорвал наблюдение?

Леона Саммервилл уже собиралась войти в здание, но тут Мэтью Хоуп, собственной персоной, подъехал к парадному входу в своей желтовато-коричневой «карлэнн-гайа», вышел и приветливо окликнул ее:

— Леона!

Она обернулась и приветливо улыбнулась ему.

Мэтью отдал служителю ключи. Леона взяла его под руку. Уоррен внимательно наблюдал, как они вместе вошли внутрь. «Хм-хм, — подумал он. — Нет-нет!» Но почему, собственно, нет? Неужели это возможно? Он очень надеялся, что нет. Как же ему были ненавистны все эти интрижки!


Хэлен рыдала, чего Хэрли совершенно не выносил. Ему хотелось ударить ее, сделать что-нибудь такое, чтобы ей пришлось зарыдать по-настоящему, и в то же время ему хотелось обнять ее, приласкать, утешить. Все чувства смешались в нем, никогда в жизни не было ничего подобного. Он бы и сам был не прочь понять, что все-таки в нем происходит. И о ребенке он думал, которого она носила в себе. Интересно, кто родится? Он надеялся, что девочка, — мальчикам труднее сладить с этим миром, слишком много здесь для них припасено дерьма.

— Ну, не плачь, малышка, успокойся, — он обнял ее и поцеловал.

Билли сидел на другой кровати. А Хэлен все сопела и всхлипывала, сморкаясь в маленький носовой платок, обшитый тесьмой.

— Пожалуйста, малышка, я не могу смотреть, как ты страдаешь, — сказал Хэрли и снова поцеловал ее.

— Я, наверно, сорвала все это, — сказала Хэлен, прижимая к глазам мокрый платок. — Я, наверно, рассказала ему слишком много… Но он же представился как бабушкин адвокат…

— Он этого не делал, — сказал Билли. — Он и не говорил, что он адвокат твоей бабушки. Ты сама ни с того ни с сего так решила.

— Так говорил этот мужик, что он адвокат Софи, или нет? — спросил Хэрли.

— Боюсь, что нет, Арт. Мне так обидно, черт меня подери. — Она всхлипнула, и слезы так и полились снова. — Мне бы сообразить, что он здесь что-то вынюхивает!

— Успокойся, дорогая, — сказал Хэрли, обнимая ее и похлопывая по плечу. — Что он спрашивал?

— Да все о тебе расспрашивал. Когда ты вернешься.

— А с чего ты решила, что он что-то вынюхивает?

— Он же спрашивал про тебя…

— Что именно?

— Спрашивал, не знаешь ли ты Джонатана Пэрриша, не жена ли я Билли.

— И ты ему сказала, что нет?

— Да. Билли ведь сказал ему свое имя, и я тоже…

— Потрясающе, теперь он знает наши имена!

— Твое имя он уже знал, Арт, — сказал Билли, вставая и направляясь к телевизору. — Еще до того, как он пришел сюда, он знал твое имя.

— Ладно, довольно, — сказал Хэрли.

— Если мы с тобой женаты, — сказал Билли, улыбаясь, — это вовсе не означает, Арт, что ты можешь мне давать указания.

— А я говорю: довольно, — он снова повернулся к Хэлен. — Что же ты ему рассказала насчет своей бабушки?

— Я сказала, что приезжала повидаться с ней.

— А ты говорила, почему ты приезжала повидаться с ней?

— Извини, Арт. Мне следовало быть более осторожной, но я в самом деле думала, что он бабушкин…

— Ты упоминала о деньгах, Хэлен?

Она посмотрела на него и готова была снова заплакать.

— Так упоминала или нет?

— Я, я… я… возможно, сказала что-то такое насчет… насчет того, устраивает ли ее моя цена.

— Ты сказала и о том, что она выписала чек, — подсказал Билли.

— Нет, я не говорила…

— Ты сказала, что тебе хотелось бы, чтобы чек был выписан на твое имя.

Хэрли нахмурился.

— Извини меня, Арт, — сказала Хэлен.

— Ничего страшного, дорогая.

Он молчал, обдумывая все это. Билли стоял у телевизора, решая, включить его или нет. Хэлен сидела на кровати, скрестив ноги на индийский манер, и смотрела на Хэрли, стараясь понять, очень ли он на нее злится. Раньше он колотил ее. И это уже вошло в привычку, он был горячий мужик. Но с тех пор, как она забеременела, он ни разу не прикоснулся к ней.

— Насколько я понимаю, — сказал Хэрли, — этому адвокату известно, что ты приезжала повидаться со своей бабушкой и хочешь получить от нее чек.

— Да, — сказала Хэлен.

— А он знает, зачем они тебе?

— Не думаю.

— А ты что скажешь, Билли?

— О «зачем» вообще никакой речи не было.

— О сумме упоминали?

— Цифры вообще не назывались.

— Значит, он не знает, что мы рассчитываем на миллион долларов?

— Ну откуда же, Арт? — сказала Хэлен.

— Стало быть… он знает только, что ты приезжала, чтобы поговорить с ней о деньгах. И рассчитываешь на какой-то чек.

— Он также знает, что мы ждем переговоров, — сказал Билли.

— Откуда же, черт вас подери? — спросил Хэрли.

— Потому что Хэлен…

— Потому что я… думала, что она послала его для переговоров с тобой. И я, должно быть, что-то об этом сказала.

— Он также знает их имена, — сказал Билли, — которые ты сообщил ему, дорогой муженек. Хэлен не имеет к этому никакого отношения. Ты, видно, хочешь свалить вину на нее. А ты сам выболтал ему все и назвал имя старухи.

— Так я же думал, что он ее адвокат. Хэлен же говорила, что он…

— Преподнес ему имя на серебряном подносе — Софи Брэчтмэнн. И имя ее дочки тоже назвал — практически раскрыл для него все карты, — уныло сказал Билли.

— Ну, все мы делаем ошибки, — сказал Хэрли, подошел к Хэлен и поцеловал ее в макушку. — Кто из вас первый может бросить в другого камень?

— Я, — сказал Билли. — Я вообще ни хрена ему не говорил.

— А кто сболтнул, что мы наблюдали за домом? — спросил Хэрли. — Кто сболтнул о карточках?

— Может, я и…

— Так что мы все виноваты. Но что сделано, то сделано. Теперь важно просчитать следующий шаг.

— Наш следующий шаг — это убраться отсюда к чертовой матери, — сказал Билли.

— Нет, наш следующий шаг — отыскать фотографии, — возразил Хэрли.

— Он прав, — сказала Хэлен. — Ничто не убедит ее, пока она их не увидит, те, где я снята вместе с матерью.

— Но мы даже не знаем точно, есть ли вообще такие, — сказал Билли.

— Они существуют, это точно, — сказал Хэрли.

— Только потому, что так кажется какой-то черномазой…

— Ей не кажется, она действительно помнит.

— Поговори с ней подольше, так она и Рождество Христово вспомнит.

— Но она же была, когда нас фотографировали, — воскликнула Хэлен.

— Мы должны их найти, — настаивал Хэрли.

— Возвращайся к дому Пэрриша, — сказала Хэлен.

— Это невозможно, — возразил Билли.

— Надо проникнуть в дом и отыскать эти фотографии.

— Да ведь в этом доме совершено убийство! — воскликнул Билли. — Ты что, не слышал, что он сказал?

— Но карточки-то в доме, — сказала Хэлен.

— Да, где-то в доме, — согласился Хэрли.

— Мы покажем ей фотографии, и она увидит бусы, — упрямо настаивала Хэлен.


Дождь прекратился. И радуга волшебной аркой встала над калузским заливом.

— Загадай желание, — сказала Леона.

Они сидели за столиком для двоих у окна, смотревшего на пристань. Парусные шлюпки поскрипывали на ветру, гуляющему по их оснастке. По серому небу изодранными клоками все еще неслись тучи. На западе проступала слабая голубая полоска.

— А разве загадывают желание, глядя на радугу? — спросил Мэтью.

— Я всегда загадываю. Чего тебе хотелось бы больше всего на свете?

— Если скажу, это не сбудется, — сказал он.

— А кто это установил? — спросила Леона.

— Это правило, проверенное временем.

— Правила, тем более, проверенные временем, для того и существуют, чтобы их нарушали, — сказала Леона. — Я скажу тебе свое желание. Ты готов?

— Не искушай судьбу.

— Да черт с ней, с судьбой.

Она порядочно выпила, и это уже становилось заметно. Коктейль, два мартини… Они были здесь около часа, а она так и не сказала, зачем его вызвала.

— Я хотела бы… я хотела бы быть счастливой, — отрывисто сказала она и посмотрела в свою рюмку.

— Я думал, что ты и так…

— Счастлива? Ты в самом деле так думал?

Она взглянула на него. Потом подняла рюмку и в молчаливом тосте протянула ее к радуге. И выпила.

— А теперь ты.

— Но радуги уже почти нет, — пытался отговориться Мэтью.

— Так говори скорей, пока она совсем не исчезла.

— Да я могу загадать желание и на луну. Если я произнесу это вслух, то…

— Поторопись, она же исчезнет!

— Чтобы ты была счастливой, — сказал Мэтью и быстро выпил.

Леона с удивлением посмотрела на него.

— Почему? — спросила она. — Для тебя это действительно важно?

— Просто не хочу, чтобы ты была несчастной, — сказал он и пожал плечами.

— Но я несчастна.

— А ты не хочешь мне рассказать почему?

Она покачала головой.

— Зачем ты меня позвала, Леона?

Она подняла рюмку, осушила ее и сказала:

— Давай еще возьмем!

— Сначала поговорим, — сказал он.

Леона вздохнула. «Вот оно, начинается, — подумал он. — Сейчас скажет: Мэтью, я хочу развестись с Фрэнком».

— Мэтью, — сказала она, — за мной следят.

Первое, что он испытал, было чувство облегчения, а потом — чувство досады: значит, Уоррен сорвал наблюдение.

— Не смеши меня, — сказал он.

— Нет-нет, я в этом уверена.

— Ты что, видела кого-то?

— Видела.

— На кого он похож?

— Это высокий негр, он ездит на старом сером «форде».

«Ах, черт подери», — подумал Мэтью. А вслух сказал:

— А с чего это он стал за тобой следить?

— Может быть, Фрэнк подозревает меня?

«Вот теперь-то точно начинается», — подумал он.

— Мэтью, он прав. У меня в самом деле интрижка.

Мэтью промолчал.

— Может быть, Фрэнк приставил ко мне частного детектива? — спросила она.

Мэтью не ответил.

— Чтобы застукать меня в постели с поличным. Сделать снимки на месте преступления. Теперь ты мне позволишь еще порцию? — И она показала официанту пустую рюмку. Тот кивнул и поспешил к бару.

Она повернулась к Мэтью и снова улыбнулась.

— Фрэнк тебе ничего не говорил? Например, чтобы приставить ко мне детектива?

— Нет, — солгал он и тут же подумал: а собственно, почему? Леона была с ним откровенна, почему бы и ему не выложить карты на стол и открыто не рассказать обо всем. Но было уже поздно, пусть уж она сама…

— Если бы он думал, что у меня какая-то интрижка, он бы тебе сказал?

— Не знаю.

— А ты ему рассказывал, когда у тебя было с Агатой Хеммингз?

— Нет.

— А вообще мужчины рассказывают друг другу о таких вещах?

— Некоторые рассказывают, я — нет.

— Некоторые женщины тоже рассказывают, — сказала она и посмотрела в сторону бара, где для нее готовили коктейль. — Но не я. У меня нет друзей среди женщин. А тебя я считаю другом.

— Спасибо, — кивнул Мэтью.

— А ты меня?

— Да.

— Хорошим другом?

— Очень хорошим.

«Ну, начала, так говори же!» — подумал он.

— Ну и как друг, — спросила она, — ты хотел бы, чтобы кто-то делал мои фотографии, через окно мотеля, голой, с раздвинутыми ногами, во время этого?..

— Леона, я…

— Коктейль «Танкэрей» со льдом, — сказал официант.

Он, видимо, что-то услышал, и вид у него был виноватый. Леона посмотрела на него снизу вверх и ангельски улыбнулась.

— Спасибо, — сказала она.

— Сэр? Еще один, для вас?

— Нет, спасибо, — ответил Мэтью.

Официант поспешил отойти от столика.

— Думаю, я смутила его, — сказала Леона.

— И не только его, — не глядя на нее, буркнул Мэтью.

— Не будь ханжой, — она подняла рюмку. — За радуги и за желания.

Он смотрел на нее, пока она пила.

— Ты расскажешь, почему ты несчастлива?

Леона глубоко вздохнула.

— Может быть, потому что старею.

— Чепуха, — сказал он. — Сколько тебе лет, Леона? Тридцать семь? Тридцать восемь?

— Через месяц будет сорок.

— А выглядишь на двадцать пять.

— Ах ты льстец, — сказала она и через стол дотянулась до его руки. — Дорогой добрый друг, дорогой мой друг, — сказала она и вяло улыбнулась. — Мэтью?

— Да, Леона.

— Нет у меня никакой интрижки.

Она стиснула его пальцы и пристально посмотрела ему в глаза.

— Если Фрэнк тебя спросит, скажи ему, что ничего нет, хорошо?


Отпирая дверь своей квартиры в кооперативном доме, Уоррен Чамберс услышал, что внутри звонит телефон. Он оставил ключ в замке, пробежал через гостиную и схватил трубку.

— Алло!

— Уоррен, это Мэтью.

— Привет, Мэтью.

«Сейчас я должен все рассказать ему, — подумал он, — что меня засекли и что я знаю: ты встречался сегодня днем с нашей подозреваемой. И хотя меня засекли, я готов ознакомить тебя, Мэтью, со сценарием, который у меня успел сложиться. Итак. Твой партнер подозревает, что его жена крутит любовь на стороне, и просит тебя приставить к ней частного детектива. Ты обязан это сделать и назначаешь меня. Но так как долбишь эту дамочку ты сам, ты предупреждаешь ее, что какое-то время, пока частный детектив занят работой, они должны быть очень осторожны. Поэтому вы трахаетесь тихонько, извини уж мне такое выражение, пока частное расследование не засвидетельствует, что она чиста. Ну, а потом, когда Саммервилл успокоится, вы уж тогда наверстаете, возьмете свое, ну не совсем свое, так что чертям станет тошно. Ну, и как? Ты доволен, Мэтью? Не такое уж плохое продвижение вперед за такое короткое время, а?»

— Уоррен, ты слышишь меня? Тебя засекли.

Уоррен прищурился.

— Уоррен, ты меня слышишь? Тебя…

— Да, я знаю. Но откуда узнал ты?

— Мне сказала Леона. Мы сегодня днем с ней выпили немного. Я хочу, чтобы ты приставил к ней кого-нибудь еще, — говорил Мэтью. — Прямо сейчас. Что ты молчишь?

— Радуюсь, что ты говоришь мне это, — сказал Уоррен.

— Что-что?

— Рад узнать, что ты хочешь продолжить наблюдение.

— Я что-то не совсем понимаю, Уоррен. Почему бы мне его не продолжать? И чему тут радоваться?

— Не знаю, Мэтью. Но в мире есть много причин, по которым люди хотят, чтобы началось расследование, а потом еще больше хотят, чтобы его прекратили.

— Ты случайно не пьян?

— Нет, Мэтью. Я начну подыскивать кого-нибудь прямо сейчас. Выбор-то у нас не ахти какой, ты знаешь.

— Я знаю. Сделай, что сможешь.

— Сделаю, Мэтью… Имя Уэйда Ливингстона тебе ни о чем не говорит?

— Говорит. Он — гинеколог. А что такое?

— Леона приезжала к нему сегодня днем.

— Ну и что?

— Ничего, — сказал Уоррен. — Может, она беременна.

— Или ездила на ежегодную проверку.

— Может быть, и так. Я проследил за ней после этого визита, подождал вблизи ее дома до половины пятого, а потом она поехала в Марина-Лоу.

— Стало быть, это была твоя тачка. Уоррен, мне понадобится все, что можно раздобыть, о семье Брэчтмэннов.

— Ладно. Срочно?

— Я отправлюсь туда завтра, если они дадут согласие меня принять.

— Кто это «они»?

— Софи или Элиза, кто-нибудь из них.

— Сейчас возьмусь за эту работенку. Что-нибудь еще?

— Я встретился с Артуром Хэрли, хотел, чтобы мы поехали вместе с тобой, но тебя не было.

— Ты очень рисковал, Мэтью.

— Почему?

— У него «послужной список» длиной с мою руку.

— Откуда ты знаешь?

— Один из моих ребят-полицейских прокрутил его через компьютер. А ты как отыскал его?

— Обзвонил подряд все гостиницы. Он остановился в мотеле «Прибрежный замок Кале», с ним молодая блондинка по имени Хэлен Эббот и Билли Уолкер. Ты можешь еще раз попросить ребят из полиции заложить их в компьютер?

— Попрошу.

— И дай мне знать, кто будет следить за Леоной, ладно?

— Если я найду кого-нибудь.

— Ты поищи, Уоррен.

— Кого-нибудь хорошего, да?

— Это ты сказал, а не я.

— Ты даже не представляешь себе, как я рад, что ты не…

— Что-что?

— Да так, ничего. Еще поговорим, — сказал Уоррен и повесил трубку.


Намыливаясь под душем, скользя руками по животу и грудям, Хэлен Эббот думала, а не морочат ли они себе попусту головы. И имеют ли истина и справедливость хотя бы какое-то отношение к этому миллиону долларов.

Она верила, что отец сказал ей правду, и если все-таки справедливость существует, то семья Брэчтмэннов поймет, что Хэлен заслуживает всего, о чем просит. Но кто сказал, что справедливость должна торжествовать?

Ее отец долгие годы хранил эту тайну, пока вдруг не решил, что хранит ее слишком долго. Тогда и рассказал ей все. И отправился повидаться с ее бабушкой. И вернулся назад ни с чем.

Было это как раз перед Рождеством. Она уже почти полгода была знакома с Артом. Познакомились они в июле, в каком-то баре в Сент-Пите, куда она зашла еще с одной девицей. Там сидели Арт и Билли: Арт выглядел лет на двадцать старше Билли и был скорее похож на его отца, чем на приятеля. Позже она узнала, что они познакомились в федеральной тюрьме, в Рэйфорде, где сидели в одной камере.

Ее возбуждало то, что Арт был заключенным, пускай бывшим. Тогда он рассказал ей, что они с Билли только на этой неделе освободились. А посадили его за то, что он набросился на какого-то мужчину с разбитой пивной бутылкой и чуть не прикончил его. И это ее тоже возбуждало: ощущение силы и опасности. Еще он сказал, что у него давно не было женщины. И не хочет ли она ему помочь в этой невеселой ситуации.

Как потом оказалось, Билли и ее подружка обсуждали ту же самую проблему. Потом они вчетвером пошли к ней домой, покурили там немного травки, выпили вина и легли: они с Артом на большую кровать в спальне, а Билли с Вандой пристроились на диванчике в гостиной.

Потом ее отец попал в переплет, его отдубасили так, что пришлось лежать в больнице. Они с Артом встречались, и она как-то ему рассказала о его поездке к Брэчтмэннам.

— Это пивовары? — спросил он. — Да, я знаю их, ну не их, а их пиво! Клевое такое пивко, я все время его пью. А зачем он к ним ездил?

Она рассказала ему все, и Арт внимательно слушал.

— Из этого можно извлечь уйму бабок, — сказал он.

А потом объяснил ей, что отцу нечего было являться к ним жалким просителем, и неудивительно, что они велели ему уматывать к чертовой матери. Надо сделать вот что: теперь надо Хэлен поехать к ним, только у нее должны быть на руках козырные карты, чтобы можно было играть наверняка: вот, мол, я, можешь меня потрогать, не привидение какое, а живьем, и ты сама знаешь, что это железно и что я стою этого дерьмового миллиона, черт побери!

Она поехала туда в январе. Арт к тому времени разузнал насчет этих карточек, и она считала, что будет вполне достаточно упомянуть о них, не обязательно иметь их при себе. Сказать им, что она знает все про эти карточки и эти бусы.

Она была до смерти перепугана, когда увидела этот дом. Огромный, на берегу Мексиканского залива, вокруг железная ограда, и она представляется охраннику: Хэлен Эббот, приехала, мол, повидаться либо с Софи, либо с Элизой Брэчтмэнн. В тот день дул приятный теплый ветерок, это было месяц назад, он трепал ее длинные светлые волосы, жарко не было, но ее ладони покрылись потом — от страха.

Охранник у ворот нажал на кнопку селектора.

— Да, Карл? — спросил женский голос из микрофона.

— Миссис Брэчтмэнн, какая-то девушка хочет повидаться либо с вами, либо с вашей дочерью, зовут ее Хэлен Эббот.

Молчание. И снова голос:

— Пусть идет.

Глава 6

А ВОТ, ПОГЛЯДИТЕ — КОРОВА РОГАТАЯ,

БОДАЕТ ОНА ТУ СОБАКУ КОСМАТУЮ…

Они пили кофе и закусывали еврейскими булочками в забегаловке на Сабал-Кей под названием «Майамское Дели». Было восемь утра, шел девятый день февраля, и все улыбалось февральскому солнышку, которое после этого чертова затяжного дождя наконец-то сияло вовсю. По прибрежному шоссе проносились мимо них сверкающие в лучах солнца автомобили с опущенным верхом. Флорида снова была похожа на самое себя.

Высокой, стройной блондинке, с вьющимися волосами и темными карими глазами, сидевшей рядом с Уорреном Чамберсом, было двадцать шесть лет, и звали ее Тутс Кайли. На ней была темная тенниска, подрезанные голубые джинсы и сандалии. Она была частным детективом, хотя и выглядела бездельницей с пляжа.

— Где вы обучались этому делу? — спросил ее Уоррен.

— У Отто Самалсона и Мэй Хеннеси.

— Что за Мэй?

— Китаянка, которая на него работала. Она вернулась в Китай, когда Отто убили. Вы его знали?

— Только по хорошим отзывам.

— Он был одним из лучших детективов, — сказала Тутс.

— А вы?

— Я вполне хороша, — сказала она и пожала плечами. — Отто научил меня многому.

— И сколько вы с ним проработали?

— Шесть лет. Я начала работать на него, когда переехала из Иллинойса.

— И когда закончили?

— Два года назад.

— Почему?

— Вы знаете почему, иначе бы не спрашивали.

Над столом повисло молчание. Уоррен взял чашечку и отхлебнул кофе.

— А кто дал вам кличку Тутс? — спросил он.

— Это не кличка. Это мое имя. Мне его дал отец. Он назвал меня в честь Тутса Тилеманса, лучшего игрока на губной гармошке. Мне еще повезло! Он же мог назвать меня Боря.

— Тоже игрок на губной гармошке?

— Вы что, никогда не слышали о Боре Миневиче?

— Нет.

— Не слышали о Боре Миневиче и о «Плутах-гармонистах»?

— Сожалею, но нет.

— Ну вы даете, — сказала Тутс и покачала головой.

— И как вы себя чувствуете под этим названием? «Безделушка» — подумать только!

— Ну это же мое имя! Кроме того, иногда я ощущаю обязанность доказать наше несоответствие — меня и имени.

— Хорошо, что вы не феминистка, — сказал Уоррен.

— А кто вам сказал, что нет?

— Глории Стэйнем,[15] случись она поблизости, не понравилось бы, если бы в рядах феминисток…

— Ну и хрен с ней, с этой Глорией Стэйнем, мне и ее имя не нравится. Расскажите мне о работе.

— Сначала скажите, все ли теперь с вами в порядке?

— С чего это вы? Я что, выгляжу как-то не так?

— Вы выглядите загорелой и здоровой. Однако это может совмещаться с кокаином.

— Мне нравится это слово. Сов-ме-щаться. Вы его сами придумали?

— А как вам нравится другое слово? Кокаин.

— Раньше очень нравилось. Иногда о нем вспоминаю, но это проходит. Со мной все в порядке, мистер Чамберс.

— И сколько это длилось?

— Почти два года. Теперь все в порядке.

— Вы уверены? Если с вами это все еще случается, я хотел бы об этом знать.

— Не употребляю я кокаин. Или давайте скажем иначе: я больше не употребляю кокаин. Я чиста. Вам что нужно, мистер Чамберс? Письменное показание под присягой? Я же вам сказала. Мне хочется думать, что мое слово все еще чего-то стоит.

— Было время, когда оно ничего не стоило.

— То было тогда, а это — сейчас, — сказала она и тяжело вздохнула. — Мистер Чамберс, вы мне предложите работу или мы будем заниматься все утро этой вот хреновиной?

— Зови меня Уорреном, — сказал он и улыбнулся. — Патент у тебя еще есть?

— По классу «А». В июне заплатила пошлину в сто баксов за его возобновление. Так что за работа?

— Слежка по супружеским делам. Один мужик хочет знать, не гуляет ли его жена на сторону.

— А ты что, сам не мог справиться?

— Меня засекли, — сказал Уоррен.

— Стыдно тебе, — сказала она. — А кто клиент?

— Некий Фрэнк Саммервилл. Мой партнер в юридической фирме, на которую я и работаю.

— А дама?

— Леона Саммервилл.

— И когда мне приступить?

— Тачка у тебя есть?

— Клевая тачка.

— Какого типа?

— Да так, что-то неопределенное.

— Ну, это самое лучшее.

— Отто ездил на выцветшем голубом «бьюике-сэнчюри».

— А я езжу на выгоревшем сером «форде».

— У меня полинялый зеленый «шеви», — сказала Тутс.

Уоррен достал конверт из внутреннего кармана куртки, положил его на стол и, похлопывая по нему рукой, сказал:

— Вот адрес дамы и номер ее телефона. На случай, если тебе это понадобится для каких-нибудь гнусных целей.

Тутс улыбнулась так, словно уже придумала, как воспользоваться телефоном Леоны Саммервилл.

— Там внутри пять ее фотографий, — оказал Уоррен, — одна цветная, а остальные черно-белые. Телефонный номер, по которому ты сможешь разыскать меня, и почтовый ящик, которым ты можешь пользоваться, — все в конверте.

— Почтовый ящик тоже в конверте? — спросила Тутс невозмутимо.

— Нет, моя умница, почтовый ящик на почте, на Люси-Сёркл, а в конверте только ключ. Ты не интересуешься, как оплачивается твоя работа?

— Я думаю, так, как мне платил Отто.

— А сколько это?

— Пятьдесят баксов в час.

— Мечтать никому не возбраняется…

— Но столько мне платил Отто, — сказала Тутс, пожимая плечами.

— Да брось ты, — сказал Уоррен.

— Сколько же платите вы? — спросила она.

— Сто шестьдесят за восьмичасовой рабочий день.

— Мечтать никому…

— Послушай, это двадцать баксов в час.

— Спасибо, делить я еще умею. И за кофе тоже спасибо, — сказала Тутс и встала. — Было очень приятно познакомиться.

— Ну-ка сядь, — сказал Уоррен.

— Чего ради? Чтобы ты смог нанять вылечившуюся наркоманку по цене какого-то рикши? Не выйдет, мистер Чамберс.

— Снова возвращаемся к мистеру Чамберсу? Ну, а как звучит двадцать пять в час? — спросил он.

— Сорок звучит лучше, — сказала она.

— Тутс, мы оба знаем расценки.

— Думаю, что знаем.

— Текущая расценка — это тридцать пять в час.

— Тогда почему же ты предложил мне двадцать?

— Потому что, если бы ты все еще принимала кокаин, ты бы вцепилась и в это.

— Значит, ты все еще проверяешь?

— Нет, когда ты запросила пятьдесят баксов, было похоже, что ты прикидываешь, сколько соломы ты сможешь купить на такие деньги.

— Я сказала «пятьдесят», чтобы ты подумал, что не так уж я безумно нуждаюсь в этой работе.

— А ты безумно нуждаешься в ней?

— Я нуждаюсь в работе, — сказала она. — Ты хочешь платить мне двадцатник, что ж, отлично, я согласна, но это не означает, что я наркоманка.

— Я заплачу тебе тридцать пять, — сказал он. — Плюс накладные расходы. Больше просто не могу.

— Спасибо, — сказала она и кивнула.

— Хочешь еще немного кофе?

— Нет, я хочу взяться за работу, — сказала она, беря конверт.


Охранник у ворот весил не менее ста пятнадцати килограммов. На нем была коричневая униформа, на поясе в кобуре красовался большой пистолет.

— Да? — резковато, почти грубо, бросил он Мэтью.

У него были торчащие уши, маленькие черные усики, такого же цвета аккуратно прилизанные волосы и карие глаза, сидящие слишком близко друг к другу. Он был похож на сильно увеличенную копию Адольфа Гитлера.

— У меня назначена встреча с миссис Брэчтмэнн на одиннадцать часов, — сказал Мэтью.

— Ваше имя?

— Мэтью Хоуп.

Охранник нажал кнопку на селекторе.

— Миссис Брэчтмэнн?

— Да, Карл?

— Мужчина по имени Мэтью Хоуп говорит, что у него назначена встреча на одиннадцать часов.

— Пропустите его.

— Хорошо, мадам.

Он надавил на другую кнопку. Ворота начали медленно раздвигаться.

— Езжайте по дорожке прямо до конца, — сказал он. — Паркуйтесь справа.

Мори Блум как-то говорил Мэтью, что полицейские считают себя хорошими ребятами, так как блюдут закон, а всех правонарушителей — плохими ребятами, поскольку они закон нарушают. Хорошие ребята не любят плохих ребят. Спроси об этом любого полицейского. Недостаток этого принципа состоит в том, что в нем нет места для оттенков: один в неположенном месте паркует свой автомобиль, другой совершает убийство, и оба должны уместиться в категории плохих ребят, так как оба нарушили закон. Если же вы заспорите с полицейским и попытаетесь объяснить ему, что при всем том вы являетесь добропорядочным гражданином, он мигом наденет на вас наручники за сопротивление задержанию, а потом швырнет вас на заднее сиденье своей машины, словно пластиковый мешок с мусором.

Патрульный полицейский на шоссе мог своим поведением за пять минут разрушить образ блюстителя закона как этакого доброго, симпатичного парня. Мори говорил, что полицейским не мешало бы время от времени думать об этом.

Этому же Карлу «Гитлеру» достаточно было полминуты, чтобы волосы на загривке Мэтью ощетинились. А был он всего лишь охранником.

Мэтью холодно кивнул ему, завел свою «гайа» и проехал через открывшиеся ворота вверх по дороге. В зеркало заднего обзора ему было видно, что Карл стоит, уперев руки в бедра, и смотрит ему вслед. Ухоженная дорога плавно вилась между посадками сосен и пальм. Солнечные лучи отражались от полированного желтовато-коричневого капота машины. Слышался приглушенный плеск волн, накатывавшихся на невидимый берег, и аромат морской воды доносился через открытые окна машины. Флорида. Мэтью улыбнулся. И не спеша направил машину по очередному изгибу дороги.

Тут и возник перед глазами дом Брэчтмэннов, во всем своем величественном блеске, метрах в пятнадцати от кромки Мексиканского залива, воды которого в этот ясный солнечный день едва заметно переходили от изумрудно-зеленого цвета на мелководье к кобальтово-голубому на глубине.

Большая часть песка на южной оконечности Фэтбэк-Кей была смыта во время ураганного шторма в сентябре минувшего года, однако побережье на участке Брэчтмэннов сохранилось, и это еще раз подтверждало нехитрую аксиому, что богатым везет. Согласно сообщению Уоррена, этот особняк в испанском стиле был построен где-то в начале века, когда Джекоб Брэчтмэнн, которому тогда было двадцать восемь лет, привез семнадцатилетнюю невесту, Шарлотту, в Калузу, преподнес ей в подарок этот дом и построил новый пивоваренный завод, немного меньше того, который был у него в Бруклине.

С тех пор как он был построен, дом устоял против пятисот ураганов и все еще выглядел вполне впечатляющим памятником удали и прибыльной расчетливости Джекоба Брэчтмэнна.

Мэтью припарковал свою «гайа», выбрался из нее и пошел к парадной двери.

Разбираясь в своих чувствах, Леона думала иной раз, что если она еще что-то и любит в нем, то это его преданность юриспруденции. Именно здесь пребывал тот центр его жизни, без которого существование потеряло бы для Фрэнка всякий смысл. В его домашнем кабинете полки с книгами, хранящими юридические премудрости, занимали сплошь тр