КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 604505 томов
Объем библиотеки - 922 Гб.
Всего авторов - 239607
Пользователей - 109516

Впечатления

Stribog73 про Соколов: Полька Соколова (Переложение С.В.Стребкова) (Самиздат, сетевая литература)

Зае...ся расставлять в нотах свою аппликатуру. Потом, может быть.
А вообще - какого х...я? Вы мне не за одни ноты спасибо не сказали. Идите конкретно на куй.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
pva2408 про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Конечно не существовало. Если конечно не читать украинских учебников))
«Украинский народ – самый древний народ в мире. Ему уже 140 тысяч лет»©
В них древние укры изобрели колесо, выкопали Черное море а , а землю использовали для создания Кавказских гор, били др. греков и римлян которые захватывали южноукраинские города, А еще Ной говорил на украинском языке, галлы родом из украинской же Галиции, украинцем был легендарный Спартак, а

подробнее ...

Рейтинг: +4 ( 6 за, 2 против).
Дед Марго про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Просто этот народ с 9 века, когда во главе их стали норманы-русы, назывался русским, а уже потом московиты, его неблагодарные потомки, присвоили себе это название, и в 17 веке появились малороссы украинцы))

Рейтинг: -6 ( 1 за, 7 против).
fangorner про Алый: Большой босс (Космическая фантастика)

полная хня!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Stribog73 про Тарасов: Руководство по программированию на Форте (Руководства)

В книге ошибка. Слово UNLOOP спутано со словом LEAVE. Имейте в виду.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Дед Марго про Дроздов: Революция (Альтернативная история)

Плохо. Ни уму, ни сердцу. Картонные персонажи и незамысловатый сюжет. Хороший писатель превратившийся в бюрократа от литературы. Если Военлета, Интенданта и Реваншиста хотелось серез время перечитывать, то этот опус еле домучил.

Рейтинг: +1 ( 3 за, 2 против).
Сентябринка про Орлов: Фантастика 2022-15. Компиляция. Книги 1-14 (Фэнтези: прочее)

Жаль, не успела прочитать.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).

Приключения Шерлока Холмса. Другие авторы. Компиляция. Книги 1-23 [Генри Олди] (fb2) читать онлайн

- Приключения Шерлока Холмса. Другие авторы. Компиляция. Книги 1-23 (пер. Николай Кудрявцев, ...) (а.с. Антология детектива -2021) (и.с. Приключения Шерлока Холмса. Другие авторы-3) 21.6 Мб  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Генри Лайон Олди - Нил Гейман - Ким Ньюман - Гейл Линдс - Роберт Ричардсон

Настройки текста:



Триумф логики Гейл Линдс и Джон Шелдон

Перевод В. Вебера

Линвуд Бутби вышел покурить из здания суда округа Франклин. Теперь он ограничивался одной сигаретой в день, позволял себе выкуривать ее во второй половине дня, в перерыве процессов с присяжными. Сегодня зал суда пустовал, но он все равно пошел на поводу вредной привычки.

— Привет, судья, — поздоровался я, выходя в крытый дворик. — Слышал сегодня хороший анекдот.

Бутби приподнял рыжие кустистые брови, которые резко выделялись на фоне лысого черепа и невыразительного лица.

— Как вы назовете адвоката из штата Мэн, который ничего не знает? — спросил я.

— Не знаю, Арти. Как ты назовешь адвоката из штата Мэн, который ничего не знает?

— Ваша честь.

Он то ли хмыкнул, то ли зарычал, затянулся сигаретой, вынул изо рта, внимательно оглядел.

— Арти, как ты назовешь судебного клерка из штата Мэн, который еще и остряк?

— Не знаю. Как?

— Безработный.

— Так-так. — Я поднял руку с оттопыренным указательным пальцем. — Пустая угроза. Вы уже уволили меня на прошлой неделе.

— Да, но мне так понравилось, что я готов это повторить.

— А кроме того, ваше высокопреосвященство, вам нужен вассал, доктор Ватсон, если угодно, чтобы сохранить ваши достижения для истории, — я низко поклонился, — а также для того, чтобы объявлять о приходе визитеров, один из которых, точнее, одна, ждет сейчас в ваших апартаментах наверху.

— Кто? — Он вновь поднес сигарету к губам.

— Эмми Холкрофтс.

Бутби смотрел на меня сквозь дым, брови вновь приподнялись, на этот раз от удивления. Эмми работала судебной стенографисткой и обычно появлялась в суде только во время процессов и слушаний, остальную часть профессиональной жизни она проводила в одиночестве, расшифровывая свои записи.

Бутби с тоской посмотрел на сигарету, бросил в урну и последовал за мной в здание.


— Привет, судья Бутби.

Поднимаясь по лестнице к своему кабинету — я пропустил его вперед, — он посмотрел вверх и увидел Эмми Холкрофтс, дожидавшуюся его в коридоре, невысокого роста, плотную, седоволосую, с бифокальными очками на морщинистом лице.

— Привет, Эмми. Заходи. — Он преодолел последние две ступени и вслед за ней переступил порог.

Уже в кабинете она обернулась.

— Можно Арти остаться? Я оказалась в сложном положении и буду очень признательна, если смогу задать интересующие меня вопросы вам обоим.

— Конечно, если ты не возражаешь против того, чтобы находиться в ограниченном замкнутом пространстве с Фрэнком Заппой[1]. — И он указал на меня. Бутби никогда не отказывал себе в удовольствии подчеркнуть мою неадвокатскую, абсолютно неадвокатскую внешность. Я закатил глаза, но когда он знаком предложил мне войти, возражать не стал: обрадовался возможности не возвращаться в библиотеку.

— Присядь, Эмми, — предложил Бутби. — Так что случилось?

Эмми села на коричневый кожаный диван, я — в кресло с такой же обивкой.

— Вы, вероятно, знаете, что я исполнительница завещания Ины Аедерер. — Она оправила юбку.

Бутби занял другое кресло, у стены.

— Меня это не удивляет. Прими мои соболезнования, Эмми. Вы были очень близки, так?

— Да… — Глядя на свои руки, она сложила их на коленях. — Она была моей племянницей, и я разбирала ее вещи… — Она замолчала, глаза наполнились слезами.

— Успокойся, тебя никто никуда не гонит, — мягко заметил Бутби. Эмми работала в суде уже больше десяти лет, и они давно стали большими друзьями.

— Спасибо, — попыталась улыбнуться она. — Ина была трудным ребенком. В колледже подсела на наркотики, ее вышибли, родители пришли в ярость, отказали ей от дома. Я взяла ее к себе, и где-то через год она вылечилась. Но потом не смогла найти себе занятие. — Эмми вздохнула. — В колледже ей не нравилось, а мне не хотелось, чтобы она разносила бургеры: девочка-то умная. Короче, я показала ей, как работать на машинке для стенографирования. Ее это увлекло, я оплатила ей курсы стенографисток. Получив сертификат, она подала заявление в судебную систему, и ее взяли на работу. Ей было всего двадцать четыре года, и я думала, что она на правильном пути. — Эмми покачала головой.

Бутби нахмурил лоб, брови сошлись у переносицы.

— И что, по-твоему, произошло? — В газетах написали, что она покончила с собой.

— Не знаю. — Эмми оглядывала стены. — Полиция нашла предсмертную записку Ины со словами, что она всех подвела, не оправдала надежд. Плюс следы кокаина в крови. Они пришли к выводу, что причиной самоубийства стала депрессия, вызванная неспособностью отказаться от наркотиков.

Судья наклонился вперед:

— Мы можем что-то сделать?

— Да. Во-первых, я нашла стенографические записи Ины, которые, возможно, следует расшифровать. Что-нибудь вам нужно в первую очередь?

Бутби задумался.

— Несколько недель назад она стенографировала в этом самом кабинете дискуссию о договоренности между федералами и штатом. Беседовали в присутствии адвоката-защитника и гонителя. — Называя так прокуроров, Бутби и выражал пренебрежение к ним, и напоминал, кем они быть не должны. — Фамилия обвиняемого Доак. Он согласился сотрудничать с Управлением по борьбе с наркотиками, поскольку ему пообещали снять более тяжелые федеральные обвинения и оставить только обвинения штата, по которым ему светил небольшой срок.

— Ясно, — кивнула Эмми. — Много времени это не займет. И второе. Я нашла то, о чем не знает полиция: банковскую книжку и три с половиной тысячи долларов наличными. Завернутые в пластик, они лежали на дне мусорного ведра под мешком, в который клали мусор. В банковской книжке указаны большие транзакции, иной раз превышающие две тысячи долларов. Что мне делать? Эти улики говорят о том, что она скорее всего торговала наркотиками, а этим занимается полиция. Если я им скажу, они могут конфисковать деньги как вещественное доказательство. Я исполняю ее завещание, поэтому должна оберегать ее активы для наследников, двух ее братьев, так?

Мы с Бутби неуверенно переглянулись.

— Если я занесу наличные и деньги на счету в опись и заявлю, что это часть наследства, в моем отчете суду по делам о наследстве, получат ли наследники деньги, добытые скорее всего противозаконной деятельностью? И не стану ли я соучастницей преступления? — Она смотрела на свои руки, которые сцепила на коленях, и ждала ответа.

— Черт побери! — Бутби пощипал левую бровь. — Ты ставишь меня в трудное положение. Судьи не дают юридических советов, знаешь ли. Тебе нужен адвокат.

Она кивнула, но молча.

Он откинул голову назад и продолжил, глядя в потолок:

— С другой стороны, не будет ничего предосудительного, если мы с Арти помозгуем вслух. — Никогда не слышал более идиотского слова, чем «помозгуем». — Пусть даже и при тебе. — Он склонил голову и заговорщически посмотрел на меня.

Я хохотнул.

— Итак, размышляя вслух, Арти, я готов утверждать, что полиция не сможет открыть дело против Ины, раз она мертва. Но, возможно, наличные — вещественное доказательство вины другого человека, особенно если деньги меченые, и Эмми совершенно не нужно, чтобы ее обвинили в препятствовании отправления правосудия. Поэтому она может положить деньги в банковскую ячейку и указать в отчете суду по делам наследства эти деньги как актив. Это же, в конце концов, и есть актив, правильно, Арти?

— Пока возражений у меня нет.

— И, возможно, я бы положил в ту же ячейку и банковскую книжку. Но, прежде чем убрать все это в банковскую ячейку, я бы сделал фотокопии и банковской книжки, и купюр для полиции. Тогда никто ни от кого ничего не будет прятать.

Я согласно кивнул, но Эмми это предложение не понравилось.

— Я не хочу ставить под удар друзей Ины, — ответила она. — В своем дневнике она часто упоминала некую Тини, и эта Тини упомянута и в банковской книжке. Я не могу предавать людей, которых Ина считала своими друзьями.

— Ее дневник? — Бутби почесал ухо. — Думаешь, копам он нужен, Арти?

— Судья, — ответил я, — если бы Тини действительно была ее подругой, она бы не появилась в банковской книжке, так? Ина делилась бы с ней, уж не знаю чем, а не продавала бы ей это.

— Логично, — кивнул он.

— Поэтому Эмми не скомпрометирует дружбу, если сделает фотокопии и отдаст их в полицию.

Бутби кивнул.

— И я бы положил дневник в ту же самую банковскую ячейку.

— Безусловно, — поддакнул я.

— Ладно. — Бутби нацелил палец на Эмми. — Мы с моим клерком думаем, что тебе лучше обзавестись адвокатом… оплату его услуг ты сможешь взять со штата. Несмотря на то что ты нас подслушивала, тебе не удастся подать на нас в суд, обвинив в служебном несоответствии, поскольку никаких юридических советов мы тебе не давали. Только посоветовали нанять адвоката.

— Спасибо, судья. — Поднимаясь, она коротко улыбнулась. — Я чувствовала себя такой одинокой, не знала, что и делать. Вы мне очень помогли.

Мы с Бутби встали, чтобы на прощание пожать ей руку.

— Мы всегда к твоим услугам, — сказал ей Бутби. — В любое время.

Ее глаза предательски заблестели, и она быстро отвернулась и вышла из кабинета.

Бутби посмотрел на меня.

— Эта юная судебная стенографистка Ина… я никогда ее не замечал. — Он снял очки и потер глаза. — Она ничем не отличалась от прочей мебели в зале суда… пальцы, приложенные к стенографической машинке. Ее жизнь не вызывала у меня никакого интереса, Арти, пока не оборвалась.


Звучащий из динамиков слоган эры Депрессии «Брат, можешь поделиться десятицентовиком?» едва слышался — такой стоял шум. Эта и другие ключевые фразы, воспевающие бедность, проходили лейтмотивом вечеринки «Плач налогоплательщика», которую ежегодно устраивал судья Гибсон Уоттс в первую субботу после пятнадцатого апреля[2].

Бревенчатый особняк Уоттса площадью три с половиной тысячи квадратных футов окружал участок в пятнадцать акров, одной из сторон которого служила шестисотфутовая береговая линия в бухте Мусконгус, штат Мэн. Особняк в 1920-х годах построил врач из Нью-Йорка, которому хотелось жить в бревенчатом новоанглийском доме, любуясь мэнскими скалистыми берегами. И он заказал дворец из канадской ели, пригодный для жизни в северной стране среди лесов и гор, но с видом на береговую линию, где смотрелся этот дворец как японский храм на берегу Темзы. Семья Уоттс купила особняк в пятидесятых, когда недвижимость в Мэне по их балтиморским стандартам стоила дешевле грязи, а «Еловая Гусыня», как называли особняк местные, еще дешевле. Уоттс и две его сестры унаследовали особняк после смерти их матери в 1971 году. Он выкупил их долю и поселился в особняке, после того как перебрался в Мэн из Мэриленда, перенеся сюда адвокатскую практику. Закоренелый холостяк, он жил в «Еловой Гусыне» один.

Компания подобралась большая и разношерстная: другие судьи, избранные сотрудники суда, рыбаки, хозяин местного универмага, начальник полиции штата Мэн (бывший клиент). Те, кто ожидал возмещения выплаченных налогов, получали наклейки с лыбящимися физиономиями. Те, кого ждала «налоготомия», — жестяные кружки, чтобы собирать милостыню.

Бутби наполнял свою кружку орешками кешью со стола в столовой, а я сидел рядом с буфетом и лакомился креветками, когда услышал, как кто-то выдал пару арпеджио на рояле, который стоял в гостиной по другую сторону коридора. Пианист-самоучка, я сразу узнавал игру мастера, если слышал ее. Когда пианист начал играть ноктюрн Шопена ре-бемоль, я поднялся и направился в гостиную. Репризная часть исполнялась столь виртуозно — я о такой технике не мог и мечтать, — что мне захотелось посмотреть, кто же сидит за роялем.

Увидел, что это — узнал по газетным фотоснимкам — Джулия Остриан, выпускница Джулиарда, концертирующая пианистка, которая жила неподалеку от Дамарискотты. Я пододвинул стул и сел позади нее, когда она подходила к особо сложному пассажу: правая рука грациозно скользила по клавишам, пальцы касались их удивительно быстро, легко и точно.

— Как вам это удается? — спросил я, когда она закончила.

Джулия повернулась, улыбнулась.

— Четыреста тысяч часов репетиций. — Мы оба рассмеялись, и она добавила: — Вы пианист?

— Я пианист-в-мечтах, но понимаю, что должен сохранить за собой свою работу. Между прочим, меня зовут Арти Моури. — И я протянул руку.

Она ее пожала.

— Джулия Остриан, Арти. Поскольку вы пианист, позвольте спросить: вы ничего не заметили по части левой руки?

Я замялся, не зная, что и сказать.

— Она играла плавно, как течет кленовый сироп. Я бы отдал правую руку, если бы моя левая могла так играть.

— Спасибо! Значит, мне удалось.

— Удалось что?

— Прежде чем начать ноктюрн, я заметила, что низкие ноты расстроены, — объяснила она. — Возможно, причина в новых струнах: они всегда звучат не в лад… поэтому мне пришлось менять ноты.

— Вы импровизировали на ходу?

Остриан кивнула. От восторга у меня отвисла челюсть.

Она пожала плечами и улыбнулась.

— Собственно, этому я научилась в Джулиарде прежде всего: как импровизировать на ходу.

— В Джулиарде пианистов учат импровизации?

— Конечно. А что делать, если вдруг отказала память? Останавливаться же нельзя.

— Это было прекрасно, Джулия. — Судья Уоттс появился за нашими спинами, широко улыбаясь, и протянул ей бокал белого вина. — Лучше любого концерта в здешних краях.

Судья смотрелся великолепно: высокий, стройный, широкоплечий, густые седые вьющиеся волосы, профиль Бэзила Рэтбоуна[3]. Статью он напоминал баскетболиста, и при этом его отличал потрясающий ум. Судьей он стал годом раньше, и никто не ждал, что он надолго задержится в этой должности. Он обладал просто фантастической интуицией по части законов, которая позволяла ему невероятно быстро разрешать самые запутанные дела. Другие судьи частенько обращались к нему за помощью, и его прозвали Шерлоком Холмсом юриспруденции не только за профиль. Говорили, что, погибни все семеро членов Верховного суда штата Мэн в авиакатастрофе, губернатор мог бы заменить их одним Гибсоном Уоттсом.

— Спасибо, судья. — Она указала на девятифутовый рояль «Стейнвей». — Нечасто встретишь столь великолепный инструмент в частном доме. Не могла удержаться, чтобы не опробовать.

— Я рад, что вы это сделали! — Молчаливый, даже мрачный в здании суда — слишком сосредоточенный на работе, чтобы тратить время на пустяки, — здесь он являл собой полную противоположность: улыбающийся обаятельный хозяин.

— Вы играете? — спросила она.

Он хохотнул.

— Пальцы не гнутся. Я держу его в гостиной только потому, что он слишком прекрасен, чтобы задвинуть его в дальний угол. — Он отсалютовал мне своим бокалом. — Увы, мистер Моури, я принес бы бокал и вам, но король оснований для отмены решения суда ищет вас и ему наверняка не понравится, если у вас будет заплетаться язык.

— Спасибо, судья, — кивнул я. — Вы доставили мне огромное удовольствие, мисс Остриан.

— Спасибо, Арти.

Я пересек коридор и нашел короля Бутби в столовой, за тарелкой с семгой.

Почтительно приблизился.

— Судья Уоттс передал мне ваш вызов.

Он вскинул голову, отправляя в рот последний кусочек семги. Поднял указательный палец, пожевал, проглотил:

— Эмми Холкрофтс пришла несколько минут назад. Она крайне взволнована из-за племянницы и хочет поговорить немедленно. Я попросил ее подождать в библиотеке. Составишь нам компанию?

Я последовал за Бутби в маленькую, уставленную стеллажами с книгами комнату. Огонь в небольшом камине, облицованном скромным плитняком, придавал библиотеке особый уют. И такая атмосфера, конечно же, успокаивала нервы.

Эмми уже начала вставать, но Бутби махнул рукой, предлагая остаться на месте.

— Что случилось, Эмми?

Мы оба сели.

— Я собралась просмотреть стенографические записи Ины, чтобы найти касающиеся дела Доака… вы просили меня их расшифровать. — И после кивка Бутби продолжила: — Нашла и уже начала расшифровку, когда ко мне пожаловал следователь федерального Управления по борьбе с наркотиками. Женщина. Она спросила, располагаю ли я информацией о связях Ины с Гарольдом Доаком — тем самым человеком. Доак дал показания, что Ина покупала у него наркотики.

— Минуточку, — вмешался я. — Ина — стенографистка суда, которая записывала переговоры об условиях сделки со следствием своего поставщика?

— И федералы хотели, чтобы условия сделки остались в секрете, — кивнул Бутби, — чтобы ни поставщики, ни покупатели Доака ни о чем не узнали. Господи, Ина не могла не понимать, что агенты УПБН очень скоро постучат ей в дверь. Может, этим и объясняется самоубийство?

— Нет, я думаю, вы ошибаетесь. — Эмми покачала головой. — Я вновь прочитала ее дневник. Записи очень разные: счастливые, грустные, злые — на любой вкус. То, что полиция называет «предсмертной запиской», на самом деле запись в ее машинке для стенографирования. Почему там, а не в дневнике? Я провела два последних дня, просматривая записи всех процессов, которые она стенографировала за последний год. Личная запись только одна: которую нашла полиция.

— Что ж, это необычно… как и самоубийство, — указал Бутби. — Она могла совсем потерять голову.

— Я принесла полицейское донесение. — Она сунула руку в большую сумку, достала документ. — Вот текст ее записки: «Я больше не могу смотреть в глаза моим близким. Они верили в меня, а я их предала». Ина так написать не могла. Только меня она считала своей близкой родственницей, за последний год в ее дневнике упомянута только я. Она могла подвести только меня, и никого во множественном числе. О близких у нее только одна запись — в машинке для стенографирования… и она никогда бы ее там не сделала.

— А как насчет братьев? — спросил я.

— Она не испытывала к ним родственных чувств. Им просто повезло: закон объявляет их ее наследниками.

Бутби нахмурился, сдвинув брови.

— Так ты думаешь, кто-то написал эту предсмертную записку?

Я наклонился к сидевшей на диване Эмми.

— Может, ее написали после смерти Ины, чтобы обставить все как самоубийство?

Брови поднялись, опустились — судья думал.

— Написал тот, кто знал, как пользоваться машинкой для стенографирования, — добавил я, — и решил, что проще оставить такую запись, чем пытаться подделать почерк Ины.

Бутби ухватился за эту ниточку.

— Допустим, Ина продавала товар, который получала от Доака, и рассказала кому-то из покупателей о намечаемой сделке со следствием. Покупатель не хотел, чтобы Ина поступила с ним — или с ней — так же, как Доак собирался поступить с Иной, и убил ее, чтобы она не сдала его полиции.

Эта версия подхлестнула мою подозрительность.

— Эмми, какие еще подробности смерти Ины предполагают убийство?

— Прочитай полицейское донесение. — Она протянула мне бумаги. — Они нашли ее в подвале многоквартирного дома, в котором она жила. Она висела на струне, второй конец которой крепился к крюку в потолочной балке. Рядом валялась табуретка, аэрозольный баллончик с эфиром для запуска холодного двигателя и тряпка. Следователи пришли к выводу, что она повесилась, а эфир использовала в качестве анестетика, чтобы не чувствовать боли, после того как оттолкнула табуретку и начала задыхаться. — Эмми отвернулась. — Как это было ужасно. Бедная Ина.

«Действительно ужасно», — подумал я и указал в донесение.

— Здесь написано, что никаких следов борьбы не обнаружено. Допустим, эти следы отсутствовали именно потому, что в момент повешения Ина была без сознания?

— Никаких следов борьбы, потому что доверяла этому человеку и никак не ожидала, что он направит ей в лицо струю эфира. — Бутби изогнул правую бровь, многозначительно посмотрел на меня, повернулся к Эмми. — Давай взглянем на подвал в доме Ины. Прежде чем предполагать, что полиция ошиблась, нужно посмотреть, над чем мы мозгуем, а уж потом делать какие-то выводы. Завтра во второй половине дня?

— И что за заговор вы трое здесь плетете?

Повернувшись, мы увидели судью Уоттса, привалившегося к дверному косяку и жующего виноград, с бровями, поднятыми в нарочитой подозрительности.

— Привет, Гибсон, — кивнул ему Бутби. — Отличная вечеринка! Мы беседуем с Эмми об Ине Ледерер. Ина приходилась Эмми племянницей.

Он повернулся к ней.

— Я очень сожалею, что все так вышло, Эмми. Потеря близкого человека, совершившего самоубийство… Более тяжелой утраты, наверное, не найти.

— Я не верю, что это самоубийство, — заявила Эмми.

Уоттс вошел в библиотеку, хмуря лоб.

— А что еще это могло быть, за исключением… убийства!

— Бинго! — кивнул Бутби.

На лице Уоттса отразилось изумление.

— Да у кого могло возникнуть желание убить ее?

Бутби пожал плечами.

— Понятия не имею. Мы всего лишь мозгуем.

— Ух ты, убийство. — Уоттс покачал головой. — Линвуд, — обратился он к Бутби, — это ужасно интригующе. Я бы хотел услышать итог вашего мозгования, когда представится такая возможность… и я не буду принимать гостей. — Он мотнул головой в сторону людей в соседней комнате. — Должен идти. Еще раз мои соболезнования, Эмми.

После ухода Уоттса Бутби встал и поднял стакан.

— Пора подзаправиться. Эмми, ты обязательно должна попробовать лобстеров Гибсона. И ты тоже, Арти… Давайте веселиться.


Квартира Ины находилась на первом этаже четырехэтажного жилого дома в Льюистоне — обветшалом промышленном городке девятнадцатого столетия. Эмми открыла дверь, и мы вошли. В квартире царил порядок, но пыль на мебели указывала, что какое-то время здесь никто не жил.

Она повела нас в дальнюю часть, открыла другую дверь, и по лестнице мы спустились в подвал — большое открытое помещение с кирпичными колоннами, которые поддерживали деревянные потолочные балки. Между колоннами висели веревки для сушки белья. У одной колонны стоял велосипед (угонщикам противостоял гибкий замок, обхватывающий колонну), у другой — табуретка. Старое, поставленное на попа пианино занимало, как я предположил, бывший ларь для угля.

Эмми подвела нас к крюку, ввинченному в одну из балок, на котором нашли повесившуюся Ину, и указала на табуретку, использованную в процессе.

— Какого роста была Ина? — спросил Бутби Эмми.

— Пять футов три дюйма. Весила, наверное, фунтов сто десять.

— Тогда каким образом кто-то мог поднять ее и держать на весу достаточно долго для того, чтобы повесить на этом крюке? — спросил меня Бутби.

— Для этого требовалась немалая сила, — ответил я, — поэтому смею предположить, что мы говорим о мужчине. Возможно, он завязал струну на шее Ины, потом взвалил ее на плечо, залез на табуретку, зацепил второй конец струны за крюк и сбросил с плеча.

— Следующий вопрос: зачем использовать струну? Почему не бельевую веревку?

— Бельевые веревки непрочные, могут порваться. В донесении полиции указано — струна фортепьянная, возможно, от этого сломанного пианино.

Мы подошли к нему. Клавиатура напоминала щербатый рот, верхняя и передняя панели отсутствовали. Некоторые струны крепились только одним концом, другие вырвали с корнем.

Бутби долго смотрел в пианинное чрево.

— Использование фортепьянной струны подтверждает версию самоубийства, означая, что смерть наступила здесь.

— Квартира Ины — единственная, из которой есть прямой доступ в подвал, — вставила Эмми. — Другая дверь, — она указала на дальнюю стену, — ведет на общую лестницу, по которой в подвал могут попасть остальные жильцы. Из квартиры Ины человек мог без труда спуститься в подвал незамеченным.

Бутби кивнул.

— Что теперь будет с ее квартирой?

— Я должна сдать ее в субаренду. Арендный договор, подписанный Иной, заканчивается через шесть месяцев, а пункта, прекращающего действие договора в случае смерти квартиросъемщика, нет. Поэтому, если вы закончили, давайте я вас провожу. Мне надо тут прибраться, чтобы подготовить квартиру к показу.


Когда мы сели в автомобиль Бутби, серый четырехдверный «ситроен» — еще одно свидетельство его борьбы с традиционными предрассудками, — я озвучил возникшую у меня идею:

— Судья, эта струна не от пианино.

— Почему?

— Я знаю, что самая длинная басовая струна чуть короче трех футов. Чтобы сделать все правильно — извините — с такой невысокой табуреткой, с учетом того, что струной надо обмотать и шею, и крюк, трех футов точно не хватит. Тут нужна струна от рояля.

— И что из этого?

— Пока ничего. А что вам известно о кокаине?

— Если это останется между нами и ручкой для переключения скоростей, то признаюсь: я однажды втянул носом дорожку, когда служил в армии. Где-то с час чувствовал себя превосходно и осознал, почему он так популярен. И почему мне следует его избегать.

— После кокаина настроение такое, будто выиграл миллион баксов, так? Но кроме зависимости, постоянное использование приводит к носовым кровотечениям. Кокаин, если использовать его в больших количествах, сжигает ткани носа, и стенки кровяных сосудов истончаются.

— Еще одна причина избегать его. А почему ты спросил?

— Клерк Уоттса говорил мне, что судья страдает носовыми кровотечениями. Недавно случилось такое сильное, что ему пришлось прервать судебное заседание на сорок пять минут.

Бутби вдавил в пол педаль газа. Водитель, который ехал за нами, возмущенно загудел и объехал нас по дуге. Бутби его проигнорировал, повернулся ко мне, сощурился:

— Ты называешь Гибсона Уоттса кокаиновым наркоманом? — На лице отражалось полнейшее изумление. — Куда более вероятно, что он Кларк Кент и подвергается воздействию криптонита[4].

— Я никем его не называю, но, пожалуйста, выслушайте меня. У него в доме стоит рояль. И некоторые из басовых струн недавно меняли — по крайней мере так думает Джулия Остриан. В полицейском донесении указано, что Ину повесили на басовой фортепьянной струне.

Бутби мрачно смотрел на меня, но по крайней мере слушал.

— Вероятно, это совпадение, — продолжил я, — но совпадения всегда меня настораживают. Предположим, что судья Уоттс покупал кокаин у Ины и кто-то рассказал ему о сделке со следствием, которую заключил Доак. Он не мог не встревожиться из-за того, что Ина сдаст его в обмен на более мягкий приговор.

Бутби молчал. Потом посмотрел в зеркало заднего обзора и поехал дальше.

— Уоттс знает о сделке со следствием. Я упомянул о ней за ленчем на следующий день.

Какое-то время мы ехали в молчании. Я посмотрел на него. Брови опустились. Знак беды.

Мы остановились на красный свет.

— Пару лет назад я пообщался с одним из однокурсников Уоттса по юридической школе на встрече адвокатской коллегии Вермонта. Он спросил меня, как поживает Тини Уоттс. В юридической школе его прозвали Мартини, обыгрывая его имя, Гибсон[5], а также отдавая должное его любви к джину.

— Тини. То самое прозвище из дневника? Черт! — Я задумался. — Вы собираетесь сообщить в полицию?

Включился зеленый, и мы поехали дальше.

— Гибсон Уоттс мой друг и прекрасный судья. Сообщить в полицию и поставить под удар его карьеру… даже подозрения в употреблении наркотиков, не говоря об убийстве, — черное пятно на репутации. И на данный момент у нас есть лишь ничем не связанные факты.

— Судья, позвольте мне выяснить, кто настраивал рояль судьи Уоттса. Возможно, струны не менялись, а если и менялись, я постараюсь выяснить, куда дели старые.

— Дельная мысль. А пока нам лучше остановить уборку, которую затеяла Эмми. Лучше сохранить образцы ДНК, которые могут найти судебные эксперты. Подозревая самоубийство, они, возможно, обследовали квартиру не столь тщательно, как сделали бы это в случае убийства. — И он внезапно развернул, автомобиль. Такой маневр, будь рядом представитель славной полиции Льюистона, наверняка обернулся бы крупным штрафом.


Пару дней спустя я стоял на тротуаре перед зданием суда у лотка с хот-догами, когда Бутби подошел ко мне и предложил прогуляться по парку. Я плеснул горчицы на купленный хот-дог и последовал за ним через улицу к широкой, вымощенной кирпичом дорожке, которая вела к большому пруду.

— Я получил твою записку. Что ты выяснил?

— Я нашел женщину, которая настраивала рояль судьи Уоттса. Она заменила три басовые струны за неделю до вечеринки. И собиралась вновь настроить рояль, после того как струны состарятся. Она сказала, что длина струн примерно восемь футов. Старые струны она оставила в контейнере для металлических отходов, который стоит в поместье судьи Уоттса.

Я искоса глянул на него. Брови на положенном месте: он слушал внимательно.

— Согласно полицейскому донесению, один конец струны обрезан, — продолжил я. — Следователи обнаружили несколько отрезанных басовых струн в том старом пианино, поставленном на попа, и подумали, что Ина взяла струну оттуда. Обрезав струну можно замаскировать ее происхождение.

Мы добрались до пруда, по которому скользили несколько канадских гусей, и остановились полюбоваться ими.

Наконец он прервал молчание:

— Что ж, дерьмо, моча и коррупция. — Пауза. Вздох. — Я тоже провел небольшое расследование. Догадайся, что поделывал Уоттс до того, как поступил в юридическую школу?

— Помимо учебы в колледже?

Бутби потер руки.

— Я позвонил его однокурснику, с которым встречался в Вермонте, и солгал. — Он пожал плечами: мол, mea culpa[6]. — Сказал, что готовлю шутливую речь для одной судейской вечеринки, и мне нужны подробности прошлого Уоттса. — Короткая пауза. — Уоттс работал судебным стенографистом в Мэриленде. Его отметки в колледже оставляли желать лучшего, но он хотел стать адвокатом и выбрал стенографию в качестве пропуска в мир юриспруденции. Через несколько лет подал документы в юридическую школу. Я думаю, опыт работы в зале суда перевесил отметки колледжа.

— То есть Тини знал, как пользоваться машинкой для стенографирования.

— Да.

Итак, мы получили Большое трио: возможность, средства и мотив. Возможность состояла в том, что Уоттс знал Ину и она считала его своим другом, если Тини был тем самым Тини из дневника. Под средства подпадали фортепьянная струна и навык использования машинки для стенографирования. А мотив лежал на поверхности: риск, что Ина согласится стать свидетелем обвинения. Если Уоттс сидел на кокаине, все складывалось.

— Что теперь? — спросил я.

— Гибсон позвонил, предложил заехать и поговорить об Ине. По его словам, никак не может поверить, что ее убили. Думаю, я поеду. Хочешь составить мне компанию?

— Я? Вроде бы он приглашал только вас.

Он повернулся ко мне.

— Я проявляю осторожность: заткнуть рот нам обоим будет сложнее, чем мне одному.


Во второй половине субботы мы подъехали к особняку Гибсона Уоттса, поднялись по лестнице к парадной двери, и я позвонил.

Дверь открылась, на пороге стоял Уоттс в мешковатой повседневной одежде. Поприветствовал нас добродушным:

— Заходите, парни.

— Привет, Мартини! — весело, как ребенок в цирке, воскликнул Бутби и шагнул к Уоттсу, чтобы пожать руку.

Уоттс вроде бы удивился, но улыбка с лица не ушла.

— Кто заразил тебя смешинкой? И как ты узнал это мое прозвище?

— Друзья в судебных чертогах. И твоя репутация наконец-то догнала тебя, — продолжил Бутби все в том же игривом тоне.

Я особой радости от происходящего не испытывал. «Глок» модели 126 между поясницей и поясной лентой брюк напоминал мне о потенциальной опасности нашей встречи. Бутби хотел, чтобы мы «смогли найти деликатный выход из ситуации, если окажется, что правота не на нашей стороне». Меня деликатность совершенно не волновала в отличие от возможного желания Уоттса заткнуть нам рот. До юридической школы я провел какое-то время в Багдаде и крепко усвоил важный урок: не появляться безоружным на вражеской территории, — поэтому позаимствовал пистолет у друга, помешанного на оружии и, естественно, члена Национальной стрелковой ассоциации. Лицензии на ношение пистолета у меня не было, и Бутби я ничего не сказал.

Уоттс провел нас в ту самую библиотеку, где мы беседовали с Эмми. Мы все сели в кресла.

— Линвуд, почему ты с сопровождением? — Он указал на меня.

— Мы думали об Ине. И нам нужна твоя помощь. Я хочу зажать тебе нос.

Уоттс выглядел так, словно его огрели пыльным мешком. Он крепко закрыл глаза, резко качнул головой, открыл глаза, уставился на Бутби.

— Ты хочешь что?

— Зажать тебе нос. Так иногда поступают копы, когда к ним попадает подозреваемый в употреблении кокаина.

— Господи, ты чем-то обкурился?

— Вопрос неправильный, Гибсон. Вопрос звучит так: что ты нюхал, Гибсон? Нам необходимо точно знать, что ты не подсел на кокаин.

— Кокаин? — Уоттс наклонился вперед. — Вы, на хрен, совсем сдурели?

— Гибсон, пожалуйста, выслушай. Есть веские причины подозревать тебя в убийстве.

Уоттс начал подниматься.

— Пожалуйста, выслушай, пожалуйста, не обижайся. — Бутби знаком предложил ему сесть. — Мы здесь потому, что тревожимся о тебе, а не подозреваем тебя.

Уоттс опустился в кресло, не отрывая взгляда от Бутби. Глаза потемнели. Лицо так напряглось, что казалось, разорвется кожа на скулах.

Бутби продолжил:

— Ина, судя по всему, толкала кокаин, и прозвище одного из ее клиентов — Тини. Ина повесилась на басовой фортепьянной струне, и именно такие заменили в твоем рояле. Старые струны оставались у тебя.

Уоттс откинулся на спинку кресла. Сложил руки на груди, чуть повернувшись влево, к окну. Ничего не сказал.

— Предполагаемая предсмертная записка найдена в машинке для стенографирования. Ты знаешь, как пользоваться такими машинками. И у тебя случаются носовые кровотечения. Причин для них много, в том числе и употребление кокаина.

Уоттс продолжал смотреть в окно.

— Ина стенографировала переговоры о сделке со следствием ее поставщика, поэтому знала, что ее дни сочтены. Ты знал о сделке со следствием. И что все это значит? Я надеюсь, что ничего. Тини мог быть кто-то еще. Я здесь, потому что я твой друг и судья. Судейский кодекс говорит, что я не должен никому ни о чем сообщать, пока нет уверенности, что ты сделал что-то предосудительное. Пока в курсе дела только один человек — Арти. Кодекс говорит, что я должен предпринять адекватные меры, поэтому я здесь.

Уоттс повернул голову к Бутби. Его глаза сверкнули.

— Ты называешь обвинение в убийстве адекватными мерами?

— Именно так, — энергично кивнул Бутби. — Я хочу ошибиться. Я рискую нашей дружбой, потому что тревожусь. Если ты не употребляешь кокаин, мы с Арти ошиблись и я встану на колени и буду вымаливать прощение.

Уоттс посмотрел на меня первый раз, и с таким ледяным взглядом я никогда не сталкивался, потом вновь повернулся к Бутби.

— Ина, возможно, продавала кокаин кому-то из знакомых стенографистов или тому, кто каким-то образом научился писать на машинке для стенографирования. И Тини достаточно распространенное прозвище.

Бутби кивнул.

— Ты абсолютно прав. Следующий момент. В квартире Ины после ее смерти не пылесосили и не проводили влажной уборки. Если ты не сможешь снять с себя подозрения или если у меня останутся сомнения, я обращусь в полицию, и они проверят квартиру — и тебя — на образцы ДНК.

Уоттс смотрел на Бутби. Бутби — на Уоттса. Я переводил взгляд с одного на другого. Все молчали. От напряжения воздух насытился озоном, совсем как перед вспышкой молнии: я его чувствовал.

Бутби шевельнулся.

— Если ты постоянно употребляешь кокаин и я зажму тебе нос — черт, если хочешь, сам зажми себе нос, — ты почувствуешь сильную боль и потечет кровь. Если не употребляешь — не потечет. Пожалуйста, помоги нам обоим.

Уоттс вновь смотрел в окно. В комнате воцарилась тишина. И чем дольше она царила, тем сильнее крепли мои подозрения.

Наконец Уоттс посмотрел на Бутби.

— Ты не зажмешь мне нос, Линвуд. — Он возвысил голос. — Никто не зажмет мне нос. Этот разговор я полагаю оскорбительным, еще ни от кого я не слышал таких гадостей. — Его лицо побагровело. — Как я понимаю, вы уже уходите? — Последние слова он просто выплюнул.

Бутби, похоже, ждал такого поворота.

— Нет, если только ты не вышвырнешь меня из своего дома. Возможно, ты злишься, потому что я обидел легкоранимого и ни в чем не повинного человека, но, возможно, причина в том, что я загнал в угол далеко не агнца. Я должен знать, в чем причина. Пожалуйста, Гибсон.

Уоттс вскочил.

— Вон отсюда, Бутби! Убирайся из моего дома и прихвати с собой своего лакея! — проревел он.

Он возвышался над нами горой, страшный в ярости, но ни Бутби, ни я не шевельнулись. Вены на его шее вздулись, пульсировали. Он дышал быстро и тяжело, его трясло, он сверлил Бутби взглядом. Капля крови упала из одной ноздри. Рука метнулась в карман и достала носовой платок. Кровь закапала сильнее. Он вытер ее, посмотрел на носовой платок, потом на Бутби, снова на носовой платок. Мгновением позже глаза заблестели от влаги. Он продолжал смотреть на носовой платок. По щекам покатились слезы, а из носа уже текла кровь. Он приложил платок к носу и упал в кресло. Платок закрывал лицо, тело сотрясалось от рыданий.

Бутби медленно поднялся и положил руку на плечо друга.

— Гибсон, найди себе адвоката. Пожалуйста. — Махнул мне рукой, и я последовал за ним к двери.


В следующий вторник я сидел в библиотеке, наслаждаясь законами штата Мэн, регламентирующими право пользования дорогой, проложенной на чужой земле, когда секретарша сказала мне, что Бутби хочет видеть меня в парке. Я нашел его около пруда. Он выглядел мрачным, поэтому я решил поднять ему настроение.

— Привет, судья. — Я указал на трех канадских гусей, которые плыли по пруду. — Вы знаете, как отличить канадского гуся от канадской гусыни?

— Я не знаю, Арти. И как отличить канадского гуся от канадской гусыни?

— Просто: гуси бело-серо-черные, а гусыни — черно-серо-белые.

Бутби приподнял левую бровь, посмотрел на меня, хмыкнул, чуть улыбнулся и покачал головой.

— Арти, каким образом тебе вообще удалось сдать экзамен на адвоката?

Что ж, мой замысел в определенной степени сработал. Он какое-то время смотрел на гусей, потом достал пачку сигарет, чтобы побаловать себя единственной за день. Руки двигались неторопливо, и он молчал. Я тоже.

Наконец он заговорил:

— Я только что узнал, и ты, пожалуйста, никому не говори, что Гибсон Уоттс взял отпуск, чтобы пройти четырехнедельный курс реабилитации. — Он сунул сигарету в рот, закурил.

Я кивнул. Лечение от наркотической зависимости ставило крест на судейской карьере Уоттса и, возможно, становилось веским доводом для обвинения в убийстве.

— В субботу, высадив тебя из машины, я поехал в полицию штата, — продолжил Бутби. — Рассказал следователю, что мы выяснили. И после этого практически не мог спать. — Он затянулся, выпустил дымное колечко. — Что ты вынес из этой истории, Арти?

— Подозрительность к совпадениям — это хорошо.

— Точно. И развивать логическое мышление тоже неплохо. За несколько последних дней мы с тобой логически проанализировали улики и, вероятно, раскрыли преступление, если на то пошло, крайне одиозное, если позволишь перефразировать Шерлока Холмса. Действительно, если судья встает на кривую дорожку, хуже его преступника быть не может. И мы с тобой ни в чем не уступили Холмсу, так? И у нас восторжествовала логика. А все потому, что мы юристы, и ради этого нас и учили. Вроде бы я должен светиться гордостью, так? Тогда почему настроение у меня хуже некуда?

Устоять я не смог: никому не позволил бы проявить себя лучшим знатоком творчества Конан Дойла.

— Потому что, как однажды сказал Мориарти Холмсу, ситуация стала невозможной. Другими словами, из нее нет удовлетворительного выхода.

— Это правда. — Он стряхнул пепел с кончика сигареты. — Но вот что меня тревожит. — Еще одна затяжка. — Раз уж мы заговорили о Шерлоке Холмсе, помнишь «Медные буки»?

Что ж, этим он меня уел.

— Нет, — признал я.

— Тогда позволь просветить тебя моей любимой холмсовой цитатой. — Он улыбнулся, но очень невесело. — «Преступление — обычное дело. Логика — редкость. Поэтому сосредоточиться лучше на логике, а не на преступлении». Что ты об этом думаешь, Арти?

Я понятия не имел, к чему он клонит, поэтому просто пожал плечами.

— Это выдумка, как и сам Шерлок Холмс. — Он помолчал, вновь посмотрел на гусей. Собирался с мыслями. — Ину убили, Арти. Убили. Раньше я сталкивался с убийствами только в зале суда, где всего лишь контролировал процесс, гарантируя, что обвиняемого будут судить честно и беспристрастно. А в судебном процессе чем меньше эмоций, тем лучше. Среди моих знакомых никогда не было ни убитых, ни тем более убийц, поэтому я никогда не испытывал такого ужаса. Никакой триумф логики, никакой интеллектуальный прорыв не может сдержать мою реакцию на весь этот кошмар. Не может притушить ярость, которую вызвала у меня смерть Ины, или мое сочувствие к Эмми, или, если на то пошло, злость на Гибсона, моего друга, на то, кем он стал.

Бутби повернулся ко мне.

— И вот что я из этого вынес, Арти. Нами движут эмоции — не интеллект. Чистая логика стерильна, лишенное эмоций убежище для некомпетентных людей. И в итоге самое важное — как мы способны чувствовать, а не думать.

Тут во мне что-то шевельнулось.

— Шерлок Холмс был кокаиновым наркоманом, так?

Он посмотрел на меня. Его брови поднялись.

— И холостяком.

Он бросил сигарету на землю и медленно растер каблуком. Когда закончил, шагнул ко мне и ткнул кулаком в плечо.

— Пошли, я угощу тебя ленчем.


* * *
Давние поклонники Шерлока Холмса и доктора Ватсона Джон Шелдон и Гейл Линдс — партнеры в писательстве и в жизни. Они живут в сельской части штата Мэн, где и разворачиваются события рассказа «Триумф логики». Главный герой истории, судья Линвуд Бутби, своим появлением обязан Джону Шелдону, который в свое время работал прокурором, криминальным адвокатом и даже судьей в штате Мэн, а также был приглашенным профессором в Гарвардской юридической школе. Сейчас он пишет первый детективный роман, в котором расследование поведут, естественно, судья Бутби и Арти Моури. Упомянутая в рассказе пианистка Джулия Остриан — героиня книги Гейл «Мозаика». Гейл — автор шпионских триллеров, попадавших в список бестселлеров «Нью-Йорк таймс». Ее новый роман «Книга шпионов» стал по версии «Литературного журнала» одним из лучших триллеров года. Вместе с Дэвидом Морреллом она основала Международную организацию писателей, работающих в жанре триллера, и является членом Ассоциации сотрудников разведки.


Читателям предлагается поискать в этом рассказе зацепки к сюжету: доктор Ватсон убил возлюбленную Шерлока Холмса, Ирен Адлер, и его преступление раскрыто совместными усилиями Майкрофта — брата Шерлока Холмса и — надо же — главного врага Холмса, Мориарти.

Дэвид Маркум Записки Шерлока Холмса

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ЗАО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2013

* * *
Посвящается Ребекке и Дэну, которые терпели все это, а еще маме, папе и сестре, которые изначально и вдохновили меня на написание книги…


Дело о втором шансе

– Боюсь, Уотсон, мне нужно уехать, – сказал как-то утром Шерлок Холмс.

Я оторвался от завтрака и поднял брови, а потом, проглотив кусочек яйца, смог спросить:

– Уехать? Но куда?

– В Дартмур. В Кингс-Пайленд[7].

В итоге тем же утром я уже сопровождал Холмса на вокзал. Мы пересекали платформу в Паддингтоне, направляясь к нашему поезду, который, к моему удивлению, опоздал на несколько минут. Эта задержка, пусть и необычная, была не менее странной, чем тот факт, что мы с Холмсом прибыли заранее. У моего друга есть пренеприятная привычка приезжать на вокзал в последнюю минуту – правда, зато он никогда и не опаздывает.

Холмс остановился, чтобы купить стопку свежих газет. Я понимал, что он захочет прочитать об исчезновении Серебряного и смерти известного тренера скаковых лошадей Джона Стрэкера[8]. Когда мой друг догнал меня, я взглянул на часы.

– По-видимому, у нас есть пара минут, – сказал он. – Прослежу за скоростью поезда в пути. Интересно, сможет ли машинист нагнать расписание к следующей станции.

По пути к вагону нас перехватил какой-то мужчина и тихонько позвал Холмса по имени. Мы притормозили, но незнакомец краешком рта прошептал: «Не останавливайтесь».

Холмс как ни в чем не бывало пошел в прежнем темпе. Увы, я не такой ловкий, но даже мне удалось, как я надеялся, не привлечь внимания к нашей небольшой заминке.

Незнакомец проводил нас к краю платформы, туда, где стоял багажный вагон, груженый выше наших голов сундуками и чемоданами. Когда мы скрылись от чужих взглядов, мужчина обратился к нам:

– Вы знаете, кто я такой, мистер Холмс?

Великий детектив поправил свою любимую шапку-двухкозырку, слегка сдвинув ее назад, чтобы в глаза попадало больше света.

– Вы мистер Том Морган, – сказал он. Наш собеседник кивнул и еле заметно улыбнулся, но улыбка сползла с его лица, когда Холмс, обращаясь ко мне, продолжил: – Том Морган, Уотсон, из тех, кого обычно называют курьерами, а работает он на печально известного профессора Мориарти. Том куда приличнее многих ставленников профессора, особенно тех, кого тот завербовал в Ист-Энде, Воппинге[9] и Лаймхаусе[10]. Морган живет здесь где-то поблизости, не так ли, Том? Вместе с семьей, как я полагаю. Благодаря этому Том выглядит более респектабельно, чем некоторые из приспешников профессора, так что может проникать в разные слои общества.

Наш новый знакомый все сильнее раздражался, пока Холмс пересказывал мне его историю. Однако он прилагал усилия, чтобы взять себя в руки, и к тому времени, как детектив умолк, лицо Тома Моргана приобрело то же бесстрастное выражение, как в тот момент, когда он впервые с нами заговорил.

– Вы правы, мистер Холмс, я работаю на профессора. – В конце фразы он понизил голос, произнося звание Мориарти почти шепотом, полным благоговения. – Ни для кого не секрет, что вы нас давно уже раскусили. Нам велено не спускать глаз с вас и доктора. Правда, речь не идет о том, чтобы угрожать вам, господа. Просто нужно следить, чтобы наши дорожки не пересекались, если вы понимаете, о чем я. – Он огляделся, чтобы удостовериться, что за нами не наблюдают. – Однако сегодня утром, когда я увидел вас, мне пришло в голову, что стоит поговорить, раз мне выпал такой шанс. Хотя, возможно, стоило вступить в беседу у всех на глазах, тогда я мог бы при случае сказать, что это вы захотели пообщаться со мной. Даже если мне пришлось бы провести пару неприятных минут, объясняясь с профессором или с его подручными, можно было бы притвориться невинным агнцем. – Он снова огляделся. – Тайную беседу за багажным отсеком, если меня застукают за этим занятием, объяснить куда сложнее… Ну да ладно, что поделаешь. Во всяком случае, давайте хотя бы потом разойдемся в разные стороны. – Мы с другом кивнули, а Морган продолжил: – Мне… мне нужен ваш совет, мистер Холмс.

Наш поезд пока не подавал никаких сигналов, свидетельствующих о скором отправлении.

– Продолжайте, – велел знаменитый сыщик.

Я понимал, что он надеется выведать какую-нибудь информацию касательно Мориарти, благодаря которой получит преимущество над профессором и его организацией.

– Речь о моем сыне, – сказал Морган. – Юном Джеймсе, или Джейми, как мы его называем. Я не хочу для него такой жизни. Ведь мне известно, сколько крови пролито за каждый шиллинг, который я заработал. Мне приходится дрожать от любого стука в дверь или при виде констебля, идущего в мою сторону по улице.

– И чем я могу помочь? – спросил Холмс.

– Джейми сейчас шестнадцать, – произнес Морган. – Он достаточно взрослый, чтобы начать задумываться, что ему делать со своей жизнью. Подручные профессора уже предлагали привлечь Джейми к нашим делам: будто бы пришло его время стать частью клана. Для начала они хотели поручить ему самые простые задания, например, передать деньги и документы или постоять на стреме. Но я не желаю такой участи для него. Он слишком талантлив. Мне хочется, чтобы он избрал другой путь. Если сын найдет себя, то я его отпущу и позволю не идти по моим стопам.

– Талантлив, говорите? А о каком таланте идет речь?

Морган вытащил из-под полы пальто пачку сложенных листов:

– Вот, сэр.

Он развернул листы, и оказалось, что это рисунки, выполненные чернилами. Холмс просмотрел их, передавая мне один за другим. Наброски, конечно, были любительскими, но явно демонстрировали мастерство художника. Картинки изображали обыденные сценки уличной жизни: лошадь с повозкой, разносчик газет, зеленщик, продающий свой товар. А рисунок руки, держащей цветок, получился не хуже, чем у Дюрера[11]. Листы были сильно помяты по краям, поскольку их много раз передавали из рук в руки и рассматривали. Морган пояснил:

– Это только те, которые я ношу с собой. У Джейми полно набросков, он их рисует в два счета. Словно бы рука сама двигается. Причем он может работать как карандашом, так и углем и красками. Дома у нас есть по-настоящему красивые картины.

Холмс сложил листы стопкой и протянул обратно Моргану, который сунул их во внутренний карман пальто.

– Если это, по вашему мнению, заурядные работы, а дома вы храните «по-настоящему красивые», тогда у вашего сына и впрямь исключительный талант. Но при чем тут я?

Морган подошел еще ближе и заговорил взволнованным голосом:

– Я не знаю никого, кто мог бы помочь Джейми. Даже попросить некого. Вы правы насчет моей работы. Профессор отправляет меня разбираться с лавочниками и с теми, кто не хочет связываться с ребятами с Ист-Энда. Я понятия не имею, где мой сын сможет получить достойное образование и обратить на себя то внимание, которого он заслуживает. На меня начинают давить, постоянно требуют привлечь Джейми к делам профессора. Но он способен на большее, я знаю. Помню, как начинал я сам, – с тех же поручений, что сейчас хотят дать Джейми. Оглянуться не успеешь, как уже катишься по наклонной, а потом уже и сам начинаешь верить, что ты от природы дурной человек и обратной дороги нет. Не знаю, как я закончу свои дни, но понимаю, что ничего хорошего впереди нет. Я уже опоздал. Если мне повезет, то просто буду мотать срок, хотя, вполне возможно, меня заставят совершить нечто такое, за что светит виселица. Но только не Джейми! Я не позволю!

Мы услышали, как изменился гул толпы по ту сторону багажного вагона. Двери поезда начали открываться и закрываться, что говорило о скором отправлении. Холмс порылся в карманах жилета и достал свою карточку. На обороте он написал имя и адрес и протянул ее Моргану:

– Вот как связаться с сэром Уильямом де Виллем. Если будете передавать ему записку, то упомяните мою фамилию и покажите что-нибудь из работ Джейми. Уверен, сэр Уильям очень заинтересуется. Он уже взял под свое крыло несколько молодых художников, причем из разных социальных слоев, поскольку его интересует лишь развитие искусства. Я оказал ему небольшую услугу, когда вернул украденные картины, так что он у меня в долгу[12].

Холмс зашагал прочь, но Морган остановил его, схватил за руку и крепко сжал со словами:

– Спасибо, сэр! Большое спасибо!

Затем он отпустил руку Холмса и крепко пожал мою.

Мой друг взглянул на визитку, которую Морган по-прежнему держал в пальцах:

– На вашем месте я бы ее спрятал. Запомните имя и адрес и уничтожьте карточку. Вам придется несладко, если ее найдет Мориарти или кто-то из его помощников.

– Да, сэр. Я так и сделаю.

– Нам с Уотсоном пора, а не то нас подстерегает опасность в виде опоздания на поезд, – сказал Холмс. – Удачи, Морган. Кстати, и для вас не все потеряно, если вы действительно хотите порвать с Мориарти. Приходите как-нибудь – поговорим.

Мы оставили Моргана в тени вагона, а сами успели занять свое купе буквально за несколько секунд до того, как поезд пришел в движение.

– Вот это по-нашему, – улыбнулся я. – Конечно, полагается заходить в вагон заранее, а потом не торопясь снимать пальто и шляпу и несколько минут устраиваться поудобнее. Но если путешествуешь с Шерлоком Холмсом, вагон начинает двигаться в тот момент, когда коснешься сиденья, и лишь доля секунды отделяет тебя от падения.

Холмс, уже развернувший первую из множества газет, поднял глаза, которые закрывал козырек шляпы, и хмыкнул, после чего вернулся к чтению.

Это произошло утром двадцать пятого сентября 1890 года. Я уже описывал в другом своем рассказе, как мы с Холмсом поехали в Дартмур в тот день, чтобы расследовать странную смерть Джона Стрэкера, которого за несколько дней до этого нашли с размозженной головой. Холмс раскрыл это убийство, а заодно нашел потерянного жеребца по кличке Серебряный, и это лишь одно из многих удачных расследований за годы его работы.

Следующей весной усилия знаменитого сыщика разрушить до основания организацию профессора Мориарти достигли апогея. Почти все подручные Мориарти были арестованы, удалось бежать лишь нескольким из особо приближенных и самому профессору.

Мы с Холмсом отправились на континент, чтобы выманить Мориарти из Англии для финальной схватки с Холмсом. Именно после их встречи на Рейхенбахском водопаде в Швейцарии я наряду с остальным миром поверил, что мой дорогой друг погиб вместе с Мориарти. Три длинных года до весны 1894 года Холмса считали умершим.

После возвращения в Лондон я следил за криминальными сводками; время от времени меня приглашали на процессы над подручными Мориарти, ставшие итогом разрушения преступной сети. И однажды я прочел, что Том Морган, член банды Мориарти, умер в тюрьме, не дождавшись суда. Я припомнил, как Холмс предложил Моргану еще раз встретиться и поговорить, но, насколько я знаю, бедняга так и не воспользовался любезностью моего друга. Я подумал о сыне Моргана Джейми. Интересно, прислушался ли тогда Том к совету Холмса и связался ли с богатым покровителем искусств, который мог помочь юному дарованию выбиться в люди? Однако в тот момент меня занимали собственные проблемы: моя жена Мэри страдала от целого букета заболеваний, которые в итоге свели ее в могилу, после чего у меня не было ни сил, ни желания интересоваться успехами Джейми Моргана.

Много лет я не вспоминал о Морганах, пока не настала весна 1901 года, когда с утренней почтой Холмсу доставили письмо. Прежде чем открыть конверт, он произнес:

– Тюрьма Пентонвиль[13].

– Что? – я оторвался от газеты.

– Письмо из тюрьмы Пентонвиль.

– Вы сделали такой вывод, исходя из высокого содержания целлюлозы в бумаге, из которой сделан конверт, без сомнения.

– Ну конечно, – ответил Холмс, – именно поэтому. К тому же обратный адрес на конверте практически не оставил мне выбора.

Он вскрыл письмо небольшим итальянским кинжалом, который сохранил на память о расследовании убийства, когда одного развратного графа этим самым кинжалом заколола, не выдержав унижений, собственная супруга. Холмс прошел по комнате, чтобы занять свое кресло у камина, изучил конверт снаружи и внутри, как и одинарный лист письма, и только после этого прочел короткое послание.

– Вы помните, – спросил он через минуту, – нашу встречу с Томом Морганом на платформе в Паддингтоне несколько лет назад?

Я задумался, перебирая несколько аналогичных эпизодов и пытаясь понять, о каком из них идет речь. Наконец перед моим мысленным взором возник образ человека, который заводит нас за багажный вагон.

– Да, теперь припоминаю, – сообщил я. – Но уверен, что письмо не от него. Я слышал, что Том умер в тюрьме в начале девяностых, пока вас не было.

– А оно и не от Тома, а от его сына, Джейми. Или, как он теперь подписывается, Джима.

– И что ему нужно? – спросил я, а потом до меня дошло, и я расстроился: – О, нет! Парень пишет из Пентонвиля. Надежды отца не оправдались? Он попал в тюрьму?

– Хуже того: он приговорен к смерти и будет повешен через пару дней. – Детектив передал мне письмо. – Просит о встрече.

День выдался ясный и приятный, явно обещавший обновление природы, которое всегда сопровождает наступление весны. Однако по мере того как мы шли от экипажа к зданию тюрьмы Пентонвиль, серые здания, казалось, высасывали всю весеннюю прелесть из воздуха. Чем ближе мы подходили, тем внушительнее вырисовывалось впереди мрачное строение. Даже деревья, которым не повезло вырасти в тени этого здания, словно бы не заметили весну и все еще склоняли с отчаянием голые ветви. Нам с Холмсом несколько раз доводилось бывать в Пентонвиле, а через пару лет мы, как потом окажется, снова прибудем сюда, чтоб стать свидетелями смертной казни. Мне всегда казалось, что места могут впитывать боль и муки. Даже когда здесь не будет людей, тюрьма останется юдолью страдания.

Нас ожидали. Начальник тюрьмы встретил нас у входа, поприветствовал с кислой миной и сообщил, что казнь Джима Моргана состоится на следующий день на восходе солнца. Потом он предложил нам обращаться к нему, если что-то понадобится, и передал нас на попечение охранника, а сам вернулся в свой кабинет.

Мы пошли за нашим провожатым по лабиринту коридоров. В какой-то момент наша небольшая процессия миновала открытую дверь, за которой виднелся тюремный двор. Я лишь мельком глянул на него, но успел заметить, что в центре площадки соорудили виселицу. Какие-то люди ползали по деревянному каркасу, словно муравьи, опробовали механизм, чтобы на следующий день все прошло без заминок. Наконец – всего-то через несколько минут, хотя мне показалось, что прогулка тянулась куда дольше, – мы подошли к запертой камере, у которой дежурил охранник. Наш провожатый тихонько пояснил:

– Мы выставляем охрану рядом с камерами смертников, а то вдруг арестант начнет бузить или нанесет себе увечья, ну, вы понимаете.

Мы кивнули, а мне пришло в голову, что нелепо следить за здоровьем приговоренного к смерти. Я уже жалел, что согласился сопровождать Холмса в этом походе.

Охранник посмотрел в маленький глазок, а потом достал связку ключей из кармана униформы и открыл тугой замок. Раздался щелчок, дверь отворилась. Охранник вошел первым и жестом пригласил нас внутрь:

– Можете пробыть здесь, сколько захотите.

В первый момент мы будто оказались в кромешной тьме, и лишь через пару мгновений мои глаза привыкли к тусклому свету, проникавшему в камеру через крошечное окошко в дальней стене. В помещении стоял стол, на котором слабо горела свеча; рядом с ним размещался стул, а под окном – койка. Когда мы сделали шаг вперед, с койки поднялся человек и вышел к свету. Он был высок и худ, намного выше своего отца, которого я толком и не рассмотрел в единственную нашу встречу. Видимо, Джейми пошел в мать. Тюремная роба местами висела на нем мешком, а кое-где была явно коротка. Узник попытался заговорить, но из горла вырвался лишь хрип. Он откашлялся и попытался снова:

– Мистер Холмс? Доктор Уотсон? Спасибо, что пришли.

Он махнул в сторону койки и спросил, не хотим ли мы присесть. Холмс отказался, но велел молодому человеку самому опуститься на стул. Джейми сел на самый краешек, поджав ноги под сиденьем так, словно приготовился к прыжку.

– Спасибо, что пришли, – повторил он. – Я очень ценю ваше участие.

– Что мы можем для вас сделать? – спросил Холмс. – Ваше письмо весьма расплывчато. В нем вы сообщили, что находитесь здесь, и напомнили о моем разговоре с вашим отцом на вокзале. Мне кажется, он упоминал, что тогда вам было шестнадцать.

– Наверное, – кивнул Джейми. – Я не знаю точно, когда конкретно вы с ним встречались, но примерно в то время я и встал на тропу, которая в итоге привела меня в эту камеру. Я знаю, что вы пытались тогда помочь моему отцу, но, как видите, жизнь моя повернулась вовсе не так, как мечтал мой отец. Вы уже знаете, что он умер в тюрьме, и я, похоже, повторю его судьбу. Но нужно положить конец ужасной традиции, мистер Холмс. У меня тоже есть сын, и он не должен пойти по этой дорожке. Во имя той помощи, которую вы некогда оказали моему отцу, я обязан просить вас о том же.

– Я предполагал, – заметил Холмс, – что вы намерены убедить меня помочь в пересмотре смертного приговора. Я знаю лишь то, что прочел в газетах, но готов выслушать вас. Не могу отказать человеку за несколько часов до казни.

– Нет-нет, мистер Холмс, я действительно совершил то, в чем меня обвиняют. Я нахожусь тут по заслугам. Но нужно положить конец… проклятью, которое нависло над нашей семьей. Мой сын не должен закончить так, как мы с отцом! Наши жизни отравлены замыслами Мориарти, даже спустя годы после его смерти. Обещайте, что поможете, прошу вас!

Холмс обошел стол и присел на край койки. Джейми поерзал на стуле, повернувшись за движением моего друга. Усевшись, знаменитый детектив подался вперед и велел:

– Расскажите мне все.

Несколько мгновений Джейми Морган сидел молча, разглядывая свои руки. Когда он наклонился вперед, я увидел тыльную часть его тонкой шеи под спутанными волосами: в свете свечи она казалась желтой и нездоровой; тени плясали на изгибах позвоночника. Я развернулся так, чтобы видеть лицо Джейми, и мое движение, видимо, вернуло парня обратно на грешную землю, и он заговорил:

– Мой рассказ не займет долгое время, но объяснит, что именно я прошу вас сделать для моего сына. Отец рассказал мне, о чем он говорил с вами в тот день на платформе, мистер Холмс. И вы тогда уделили ему время и подсказали, к кому обратиться, хотя отец работал на вашего заклятого врага. Он пересказал мне вашу беседу несколько лет спустя; я тогда уже вовсю работал на профессора. Я знаю, что вы видели мои рисунки и дали отцу имя человека, который взял бы меня под свое покровительство и дал бы мне образование, чтобы я попробовал изменить жизнь к лучшему. Увы, ничего не получилось. После того разговора отец сохранил вашу карточку с написанным на ней именем. Он помнил, что вы велели сразу избавиться от нее, и даже хотел это сделать, но не смог. Карточка осталась у него всего на день, но этого хватило. Ее нашла мать, начала расспрашивать. Отец не мог признаться, что просил вас о помощи, поэтому придумал историю, якобы вы откуда-то услышали о моих рисунках и хотели, чтобы я получил образование. Дескать, вы сами подошли к нему на вокзале и сунули карточку. Мать рассердилась и начала ворчать, что нам не нужна помощь от богатеев, тем более ваших знакомых. Она сказала, что отцу нельзя было разговаривать с вами: вдруг кто-то видел? О нашей семье заботился профессор. Разумеется, я все это слышал. Мы всегда теснились в крошечных квартирках, так что возможности поговорить с глазу на глаз просто не было. Вот почему какое-то время я верил в то, что сказал отец, и считал, что это ваша идея, мистер Холмс. Я встал на сторону матери и заявил, что вы не должны вмешиваться в нашу жизнь, хотя сама идея получить специальное образование меня и заинтриговала. К этому моменту отец окончательно запутался в собственной лжи. Мать боялась, что вас с ним кто-то видел и о случившемся донесут профессору. В таком случае его жестоко накажут, чтобы другим была наука. Именно поэтому мать решила сама рассказать подручным Мориарти о карточке в надежде, что, если мы признаемся, наказание будет не таким страшным. Отец попытался отговорить ее, но не то чтобы активно: он всегда был слабым, особенно в семье. Матушка взяла карточку и умудрилась добиться аудиенции у профессора. Вот как он узнал о моих способностях к рисованию. Результат был вовсе не тот, какого матушка ожидала или на который надеялась. Меня забрали из дому и сказали, что отныне я состою на службе у Мориарти. Однако сначала мне предстояло пройти профессиональную подготовку, соответствующую моим талантам. Меня увезли из Лондона, разлучив с родителями, и отправили в старый дом в Рединге, где я несколько месяцев жил с одним стариком и несколькими людьми Мориарти. Старика вы, наверное, знаете, мистер Холмс: мистер Пенрод, мастер по подделкам.

Детектив кивнул и добавил:

– Полагаю, он уже мертв.

Джейми Морган ответил:

– Да, скончался несколько лет тому назад, тоже в тюрьме. В девяносто первом его арестовали вместе с большинством прочих подручных Мориарти. Он умер от какой-то болезни крови и считал, что, возможно, заболевание развилось из-за работы с вредными красителями и металлами, которыми он пользовался много лет. Кто знает… В любом случае я жил с ним довольно долго, и он быстро оценил мои способности и начал учить меня всему, что умел сам. Это заняло недолгое время, признаюсь честно, поскольку он сказал, что у меня выдающийся талант. В итоге очень скоро ученик превзошел учителя. Я изучил чернила и красители, а еще специальные инструменты, которые известны только тем, кто занимается подделками. Старик рассказал мне о разновидностях бумаги и пергамента, об использовании палимпсеста[14]. Кроме технической стороны вопроса, я изучил величайшие подделки прошлого и деятельность знаменитых фальсификаторов. Я узнал, что создать антураж, в котором якобы найден документ, столь же важно, как и соблюсти «исторический» вид подделки. К весне девяносто первого года я перенял у Пенрода все практические знания, какими он мог со мной поделиться. Впереди были годы работы и практики, мне предстояло отточить свое мастерство. Я вернулся в Лондон, понимая, что теперь буду создавать подделки для профессора. Я гордился своим талантом и готов был применить его в жизни, пусть и в незаконных целях. Приехав в Лондон, я снова увиделся с отцом в штаб-квартире Мориарти, где папа получал какое-то письмо, которое нужно было доставить. Он, разумеется, обрадовался, увидев меня. Только тогда я узнал, что мама умерла прошлой зимой. Профессор распорядился, чтобы новости до меня не доходили, дабы не отвлекать меня от занятий. Мне показалось, что отец сильно изменился, стал старше, замкнулся. Он, видимо, уже поставил крест на своей жизни, вернее на том, что от нее осталось. Думаю, на него давило и то, что случилось со мной, поскольку он тогда отвел меня в сторонку и рассказал правду о встрече с вами. Я думаю, он надеялся, что если я узнаю правду, то воспользуюсь возможностью и выберусь из этого болота, пока не поздно. Однако я понимал, что, раз уж я состою в организации профессора, сбежать невозможно, да мне особо этого и не хотелось. Несмотря на злость из-за того, что мне не сказали про смерть мамы, я гордился своими способностями и тем, что превзошел Пенрода, своего учителя. Через несколько недель после возвращения я устроился в Бирмингеме, довольно далеко от Лондона, и начал работать над подделкой целой серии акционерных сертификатов. Я закончил их и послал профессору, и уже через пару дней получил новое задание. Я не задумывался над тем, правильно ли поступаю, просто радовался своим талантам и тому, что мог создавать. Из ничего, имея просто пустой лист бумаги или пергамент, я умел сделать шедевр, который не отличить от настоящего… Несколько месяцев спустя я все еще жил в Бирмингеме, выполняя разные заказы, и тут до меня дошло известие о том, что организация Мориарти уничтожена и все ее лондонские участники, включая отца, арестованы. Через несколько дней мы узнали о том, что профессор погиб на водопаде в Швейцарии, прихватив с собой вас, мистер Холмс.

Великий детектив усмехнулся – его непревзойденный трюк убедил тогда всех, даже меня самого. Пока я предавался воспоминаниям о тех днях, молодой человек продолжил свой рассказ.

По словам Джейми, тогда он запаниковал и много дней, а то и недель жил в ожидании, что в любую минуту явятся констебли, выбьют дверь и упекут его в тюрьму. Но шли месяцы, никто не приходил, и он начал понимать, что каким-то образом ниточки от лондонских делишек Мориарти не привели к нему в Бирмингем. Чудесным образом Джейми удалось спастись. К тому времени у него кончились деньги. Парню ничего не оставалось, кроме как продолжить создавать подделки. В этот раз он нарисовал пятифунтовые банкноты, чтобы купить поесть. Фальшивки получились на загляденье, и он расплачивался ими подальше от того места, где жил. Дальше все было и так понятно. Шло время, а юного Моргана никто не заподозрил. Он начал подделывать акционерные сертификаты и осторожно расспрашивать людей, пока не нашелся человек, который мог сбыть их. Джейми всегда действовал аккуратно, не злоупотреблял своими умениями и не повторял один и тот же фокус многократно. В итоге его занятия превратились в постоянный источник дохода, а для прикрытия он открыл печатный цех. Его типография вскоре стала пользоваться хорошей репутацией благодаря качественной работе, и Джейми, к собственному удивлению, превратился в преуспевающего дельца.

Прошло несколько лет, и он достиг той точки, когда уже мог позволить себе не заниматься подделками. Дела в типографии шли отлично, Морган обзавелся женой, и вскоре у них родился сын, которого наш собеседник назвал Томасом, в честь отца. Сейчас мальчику было около шести, и он уже проявляет признаки такого же таланта, каким обладал сам Джейми, а то и больше. Все в жизни молодого человека складывалось как нельзя превосходно, и каждый вечер он благодарил Господа за свое счастье. Однако судьба, похоже, ждет именно таких моментов, чтобы вмешаться и напомнить, насколько несправедливой она может быть.

К тому моменту Джейми уже несколько лет не совершал ничего незаконного, сосредоточившись на семье и развивающейся компании. А потом, около года назад, в типографию пришел человек, которого он надеялся больше никогда не видеть. Джейми работал в кабинете, и тут к нему постучался один из помощников и сообщил, что пришел посетитель. Морган решил, что это кто-то из торговцев, с которыми он регулярно сотрудничал, и велел пропустить его в кабинет, не спросив даже имени.

– Ах, если бы я знал, то, наверное, сбежал бы через черный вход и не оказался бы в итоге на нарах! – воскликнул тут несчастный узник. – Но, думаю, судьба давно вела меня к тюрьме. Даже сбеги я тогда, моя дорога в камеру заняла бы лишь на пару часов больше.

Итак, в кабинет Джейми вошел человек по имени Альберт Гиддри – это имя встречалось нам с Холмсом в стенограмме суда, которую мы успели просмотреть по пути в Пентонвиль. Морган знал его с тех времен, когда только-только развивал свое дело, используя средства от незаконной деятельности. Гиддри тогда играл роль курьера, доставляя готовый продукт скупщику, услугами которого Джейми в тот момент пользовался. Время от времени, когда сроки поджимали, молодой человек привлекал подельника к процессу печати.

Молодой Морган никогда не беспокоился, что его сдадут бывшие подельники, поскольку в основном они не общались с ним напрямую, а встречались с посредниками вроде Гиддри. Другим же, чтобы сдать Джейми, пришлось бы засветиться самим. Все они были мелкие сошки, зарабатывали только на жизнь, и когда поток подделок иссяк, никто не жаловался. Однако стоило Гиддри войти в кабинет, Морган понял, что тот представляет опасность, поскольку все о нем знает и при этом ему нечего терять. Джейми знал, что Гиддри скажет, еще до того, как гость открыл рот.

Понятно было, что он явился шантажировать хозяина типографии. Облаченный в потрепанную, ветхую одежду, Гиддри обвел взглядом просторный кабинет, большой стол и удобную мебель и заявил, что обстановка разительно изменилась с тех времен, когда они с Джейми водили знакомство, и что парень неплохо устроился. Морган спросил, чего хочет незваный гость, хотя знал, что цель у него всего одна.

Он еще раз осмотрелся, а потом подошел к столу и сказал:

– Не всем так везло в последние годы. Я успел посидеть в тюрьме. Мог бы заключить с ними сделку и выйти пораньше, но ничего им не сказал. А ведь я знаю кое-что интересненькое. Мне кажется, ты у меня в долгу.

Морган возмутился:

– У тебя нет доказательств!

На это Гиддри ответил:

– Ты уверен? Можешь позволить себе рискнуть? Держу пари, что у тебя остались все клише для сертификатов и банкнот. Готов поспорить, ты их просто где-то спрятал, а не избавился от них. Найдут их у тебя, и этого достаточно, чтобы тебя обвинить!

Джейми закричал, что тот сбрендил и у него нет никаких улик. Гиддри ухмыльнулся:

– А что если я пришел сюда как-то вечером на прошлой неделе, сразу как меня выпустили, и уже нашел клише и перепрятал их? Я укажу полиции точное место, а потом скажу, что это твой тайник. – Гиддри сделал шаг назад и заглянул в цех: – Может, я спрятал их здесь, а может, где-то в твоем симпатичном доме.

Джейми вышел из-за стола и прошипел:

– Что тебе известно о моем доме? Не смей приближаться к нему!

Гиддри осклабился и наизусть назвал адрес дома Морганов и описал, как он выглядит. Поняв, сколько злодей знает о нем, Джейми почувствовал себя полностью в его власти. Не дав Гиддри договорить, он бросился на него и попытался сомкнуть руки на его горле, но тот вырвался и с силой захлопнул дверь в кабинет, а потом откашлялся и потер шею со словами:

– Джим, ты же не хочешь втягивать своих сотрудников?

Он залез в карман пальто и вытащил какой-то тяжелый предмет, который Джейми тут же узнал. Это была цинковая пластина, с помощью которой он печатал пятифунтовые банкноты. Гиддри продолжил:

– Как видишь, я нашел твой тайничок. Сколько там всего! Я-то знал только о фальшивых облигациях, которые доставлял по твоей просьбе, а ты, оказывается, еще массу всего подделывал в те времена. Деньги печатал. А это серьезное преступление, не так ли? Ай-ай-ай, Джим.

Молодому человеку пришлось думать очень быстро. Он понял, что подельник, должно быть, побывал в типографии ночью, когда никого не было, и тщательно обыскал ее, раз уж нашел клише. Морган их надежно спрятал – по крайней мере, он думал, что надежно, – чтобы никто из сотрудников случайно не наткнулся, и какое-то время не проверял тайник, считая, что клише в полной безопасности. Должно быть, Гиддри обшарил всю типографию, причем не оставил никаких следов обыска. В итоге Джейми спросил, чего он хочет. Требования оказались просты. Гиддри желал, чтобы Морган ежемесячно платит мзду и обеспечил ему комфортный уровень жизни, а еще потребовал себе важную должность, но чтобы ничего не делать, и добавил:

– А потом посмотрим, что мне еще понадобится.

Разумеется, пришлось Моргану объявить сотрудникам, что мистер Гиддри будет работать консультантом. Все, мягко говоря, удивились, но больше всех – управляющий типографией Нейт Джонс, которого Джейми пришлось вызвать в кабинет, чтобы найти место для Гиддри. Вскоре Джонс уволился.

Через пару недель Гиддри выдвинул новые финансовые требования. Морган надеялся восполнить эти траты, если сам он будет как можно более экономным, а типография начнет работать с утроенной силой. Гиддри, который заполучил теплое местечко, приходил исключительно для того, чтобы забрать недельное жалованье. Джейми понимал, что сотрудники перешептываются, обсуждая обязанности Гиддри и его власть над хозяином, хотя их это не касалось. И все бы ничего, если бы ситуация не развивалась дальше.

Мало-помалу Гиддри начал заявляться на работу чаще. Он сидел у себя в кабинете и без конца чего-то требовал, надоедая всем вокруг. Он начал шататься по цеху, задавая вопросы и делая смехотворные предложения о том, как лучше вести дела, причем в форме приказов. Морган пытался поставить его на место, но мошенник отпускал туманные комментарии и бросал на молодого человека многозначительные взгляды, так что тот пасовал, из-за чего его авторитет в глазах сотрудников значительно пошатнулся. Примерно в это время не выдержал и уволился Нейт, и Джейми никого не стал нанимать на его место, выполняя обязанности управляющего самостоятельно, чтобы сэкономить денег. Однако Гиддри продолжил сеять раздор среди работников, как змей-искуситель в Эдеме, распространяя сплетни и становясь постоянным источником проблем. Ушли еще несколько преданных работников, в итоге Моргану стало тяжело управляться с типографией. Он начал терять заказы, поскольку не мог выполнить их в срок и с должным качеством. В итоге это напоминало рост сорняков: одна неприятность подпитывала другую. Тем временем Гиддри продолжал отравлять существование Джейми и требовать очередных выплат.

Дальнейшее было лишь вопросом времени. Гиддри явился к своей жертве и заявил:

– Дела в типографии идут не очень, и единственный способ восполнить потери – вынуть спрятанные клише и снова ими воспользоваться.

Разумеется, Морган бесчисленные часы провел дома и в типографии, ища новый тайник, куда Гиддри спрятал клише, но безуспешно. В первый же день молодой человек проверил то место, где они были изначально, чтобы убедиться, что Гиддри действительно их нашел. Тайник, как он и ожидал, оказался пуст.

Несколько месяцев Джейми находился во власти бывшего подельника, боясь потерять все, что создал с таким трудом. Наконец его жена заметила, что он расстроен, но он сделал вид, будто просто беспокоится из-за работы. Однако шло время, напряжение нарастало, в итоге в отношениях супругов наметилось охлаждение, чего раньше не бывало. Это лишь усиливало отчаяние бедолаги и его страдания. И все-таки Гиддри пришлось умасливать Моргана несколько недель, прежде чем тот наконец сдался. Как-то вечером, когда все разошлись, они с Гиддри остались в типографии, и Джейми закрепил клише в прессе, чтобы начать печатать пятифунтовые банкноты.

– Я пытался наставить Гиддри, что действовать надо с умом, – с горечью вспоминал теперь Джейми. – Сбывать фальшивки нужно далеко от дома, не оставляя следов, которые привели бы ко мне или в типографию. Если он все сделает правильно, то схема будет работать к нашей обоюдной выгоде. Я попытался припомнить то, чему научился на примере системы профессора Мориарти, пока она еще работала, и поделиться своими знаниями с Гиддри. Однако он не воспользовался отточенным планом и сорил фальшивками направо и налево.

Впрочем, несмотря на всю беспечность партнера Джейми, схема работала без сбоев. В какой-то момент Гиддри притащил клише для сертификатов на акции, и Морган, сдавшись, напечатал и их тоже. Гиддри утверждал, что знает кого-то в Сити, кто готов ими торговать. Продажи пошли хорошо, партнеры зарабатывали кучу денег, которые шли на типографию и нужды Джейми, а также в карманы Гиддри и его тайного партнера. Очевидно, торговля привлекла внимание каких-то преступников, и они тоже захотели урвать кусок пирога. Представитель этой теневой организации посетил типографию Моргана и сообщил, что теперь фальшивки будут распространяться через них. Он обрисовал, какого оборота ожидает, – даже работая с Гиддри вдвоем по ночам, Морган не справился бы. Кроме того, новый партнер перечислил, сколько еще разных клише Джейми должен создать в ближайшие месяцы, видимо ошибочно полагая, что они делаются за считаные дни. Разумеется, Морган с Гиддри пытались протестовать, но им не оставили выбора: возможности отказаться попросту не было.

Как полагал Джейми, в тот момент уже и сам Гиддри боялся организации, куда втянул своего подельника. Они стали винтиками огромного преступного механизма. Моргану было что терять – семью, свое дело, – но, по крайней мере, он обладал некоторой ценностью в глазах преступного синдиката как создатель клише. Гиддри же не был более нужен: как только он познакомил главарей с фальсификатором клише, дальнейшей необходимости в нем не было, и он понимал, что Джейми не станет его ни защищать, ни спасать.

– В итоге, – заключил молодой человек, – попав внезапно в невольное рабство, мне пришлось вечерами рисовать все больше и больше документов для моих новых хозяев. Разумеется, мистер Холмс, я знал, кто они такие. К этому времени я уже успел с ними встретиться, чтобы понять, чего от меня ожидают и как будут оплачены мои услуги. Однако я не открою вам их имен, как не назвал их полиции и в суде. Это часть сделки. Если я их не выдам, моих жену и сына оставят в покое. А если расскажу то, что знаю, платой станут жизни моих родных.

Холмс, который пристально наблюдал за Джейми Морганом на протяжении всего рассказа, перебил:

– Разумеется, вы говорите о новой организации, основанной братьями покойного Мориарти: полковником и бывшим смотрителем. Они не теряли времени зря и воссоздали ту преступную сеть, которая перестала существовать после гибели профессора. Я уже давно слежу за ними, так что и их песенка будет спета, мистер Морган, уверяю вас.

Молодой человек немного помолчал, а потом ответил:

– Я не буду говорить ни «да», ни «нет», мистер Холмс, но надеюсь, ради моей семьи, что никто не заинтересуется, зачем я захотел поговорить с вами, и что эта преступная организация будет разрушена как можно быстрее.

Сыщик кивнул. Джейми поерзал на стуле и продолжил рассказ:

– Гиддри надеялся все-таки поторговаться за свою жизнь, а единственное, что он мог мне предложить, – рассказать, где хранятся клише, которые он украл из тайника. Он явно залег на дно и не появлялся в типографии несколько дней, а потом вышел на связь и назначил встречу, сказав, что придет в цех и продаст мне старые клише. На вырученные деньги он планировал сбежать из страны и начать новую жизнь где-нибудь в Штатах или в Канаде.

Ночью он пришел, притащив в холщовом мешке тяжеленные металлические формы. Они звенели, соударяясь друг с другом, а мастер внутри меня морщился при мысли о том, как Гиддри дурно обращается с моими творениями. Даже тогда я волновался, что они пострадали из-за неправильной упаковки и хранения, – горько усмехнулся Джейми.

Итак, Гиддри поставил мешок на пол, и Морган уже собирался заплатить ту сумму, которую требовал подельник, но тот остановил его, сказав, что планы изменились, и теперь ему нужно куда больше денег, чтобы с комфортом устроиться на новом месте. Джейми возразил, что это невозможно.

– Здесь все деньги, какие у меня есть, – сказал он. – Кроме того, это в принципе любезность с моей стороны, ведь мы оба знаем, что если тебя найдут, тебе конец, поскольку ты представляешь слишком большой риск для деятельности преступного синдиката.

Гиддри разозлился:

– Позволь мне судить о риске, Джим, поскольку, случись что со мной, рискуешь ты. Я знаю, что ты вступил с ними в сговор!

Разумеется, ни о каком сговоре и речи не было: Джейми с радостью не виделся бы больше с преступниками, но выбора не было. Во всяком случае, он уж точно не стал бы сообща с ними замышлять убийство Гиддри. Морган попытался увещевать партнера, но тот отказался верить ему, поскольку находился во власти растущей паранойи. В результате он произнес слова, которые в конечном итоге стоили ему жизни:

– Лучше бы со мной ничего не случилось, Джим, поскольку я все записал, все твои грязные делишки. Стоит мне пропасть – и письмо отправится прямиком в полицию, и тогда ты потеряешь все: деньги, контору, прекрасный дом вместе с женой и сыном…

Пока он говорил, глаза Моргана будто застилал красный туман. Он знал, что шансов спастись у Гиддри мало. Та преступная сеть, что поработила их, уже ищет его, а они отлично умеют находить людей и устранять угрозу. Джейми понимал, что скорее всего Гиддри убьют, и тогда полиция получит документ, изобличающий самого Моргана. Его душила обида на несправедливость партнера: ведь Джейми, пусть и нехотя, но помогал ему с той самой ночи, как тот впервые заявился в его типографию, и до нынешнего дня, когда собирался выкупить собственные клише, вместо того чтобы сдать подельника организации, которая попросту пришила бы его и забрала клише бесплатно.

Голос Джейми срывался от сдерживаемого страдания:

– Он говорил и говорил, но слова утратили для меня смысл. Комната словно бы потемнела, я теперь видел только Гиддри, который с гордостью делился планами разрушить мою жизнь и раздавить меня как муху. В какой-то момент что-то щелкнуло у меня в мозгу. Все эти годы скрытности, шантажа, безнадеги… Я метнулся и схватил одно из тяжелых клише, лежавших рядом на прессе. Гиддри так удивился, что застыл на месте, а я обрушил удар ему на голову.

Нет, я не убил его одним ударом. Гиддри закричал, словно раненый зверь, отпрыгнул и побежал к двери, но я гнался за ним с окровавленным клише в руках и видел, как красный ручеек стекает по его черепу, заливаясь за воротник. Гиддри все еще визжал и кричал. Все случилось очень быстро. Я левой рукой схватил его за воротник и оттащил от двери. Он потерял равновесие и завалился назад. Я сделал шаг в сторону, увернувшись. Гиддри упал на спину, голова оказалась около моих ног. Он брыкался, пытаясь лягнуть меня по голове, когда я склонился над ним.

Я резко увернулся и взглянул ему в лицо. Гиддри пытался уползти в сторону, пнуть меня, но, увы, не мог достать. Я снова поднял клише и ударил его по голове. Он успел закрыться руками, но я, должно быть, ушиб ему пару пальцев, а то и вовсе раздробил, поскольку он заорал и отдернул руки, прижав их к груди. Теперь голову ничто не загораживало, и я начал наносить удары один за другим, а острый край металлической пластины превращал его череп в кровавое месиво. Вскоре Гиддри затих.

Мы с Холмсом молча слушали страшный рассказ.

– Не знаю, сколько я простоял так, – продолжал Джейми, – склонившись над ним и тяжело дыша, забыв распрямиться. Даже когда кто-то выхватил клише у меня из рук и оттащил, я не сводил глаз с распростертого на полу тела. Чей-то голос воскликнул: «Боже, да вы его убили!»

Оказывается, крики Гиддри услышал проходивший мимо констебль. Он умудрился прийти как раз тогда, когда Джейми осыпал своего врага градом ударов. Видимо, молодой человек надолго выключился. Сейчас он лишь помнил, как его привели в его же кабинет и заставили довольно долго сидеть на стуле для посетителей под суровым взглядом еще одного констебля. Позднее, все в том же кабинете, его допрашивал какой-то инспектор и целая толпа людей, чьи лица он почти не различал. Морган в общих чертах рассказал им, как его обучил профессор Мориарти, как потом он самостоятельно стал подделывать документы и деньги, но в итоге превратился в успешного дельца, и как потом явился Гиддри и шантажом принудил его снова встать на путь преступления. Он ни словом не обмолвился о той организации, что с недавних пор контролировала его: даже в минуту отчаяния инстинкт самосохранения сработал, и молодой человек делал все возможное для защиты родных…

– И вот я тут, – сказал он, впервые за время этой любопытнейшей истории взглянув на нас. – Адвокаты считают, что мне стоило подать прошение о пересмотре вердикта под предлогом того, что первоначальное признание было сделано под давлением, поскольку сразу после убийства я впал в прострацию. Однако никуда не денешься. Я убил человека. Я знаю, каково это, когда бешенство овладевает твоим существом. Я хотел совершить убийство, причем так было суждено, чтобы в ту самую минуту мимо проходил констебль и застал меня. Весь мой путь шел к этой самой минуте, и ничего нельзя было сделать…

– Но при чем тут ваш сын? – спросил Холмс. – Какое это имеет отношение к мальчику?

– Проклятие, – ответил Морган. – Надо снять с нас проклятие. Сначала отец, теперь я. Мой отец под конец тоже убил кого-то, как и я. Но я не хочу такой судьбы для своего сына. Не хочу, чтобы его глаза застилала ярость. Не хочу, чтобы он закончил свои дни в тюрьме в ожидании конца, пытаясь представить, каким будет путь на эшафот. Он заслуживает нормальной жизни.

Жена навестила меня один раз, перед судом, – добавил Джейми. – Она мне не сочувствовала, да я особо и не ждал. Лишь бы она воспитала Томаса таким, чтобы он даже помыслить не мог о подобной жизни. Чтобы этого просто не могло быть. Вы когда-то пытались помочь моему отцу, мистер Холмс. Можете сделать то же самое для меня? Это последняя просьба приговоренного к смерти человека.

Холмс несколько минут смотрел на него, пока Морган наконец не потупил взор.

– То есть вы просите меня найти способ пристроить вашего сына, чтобы он получил образование, которого вы тогда были лишены?

Морган кивнул.

– А он так же талантлив, как и вы? – уточнил мой друг.

– Да, мистер Холмс, – с жаром заверил Морган.

Сыщик помолчал, о чем-то размышляя, а потом сказал:

– Сэр Уильям все еще принимает активное участие в судьбе молодых дарований. – Он умолк, а потом добавил чуть тише: – И он по-прежнему мой должник. Я сделаю все возможное.

Морган схватил его руку и сжал, и этот жест жутким образом напомнил мне тот давний день на платформе, когда его отец пожимал руку моего друга по той же причине.

– Спасибо! Спасибо, мистер Холмс! Это все, что мне нужно знать.

– Но как это осуществить? – спросил Холмс. – Я должен сам явиться к вашей жене? Она будет заинтересована в подобном развитии событий? Даст добро?

– Думаю, да. Когда она приходила после ареста навестить меня, я поведал о своих заключениях, в том числе рассказал и про упущенный шанс, который вы дали моему отцу, когда я был маленьким. Мы с ней оба знаем, что у ребенка исключительный талант, и всегда сходились во мнении, что его способности нужно развивать и поощрять. Она к вам прислушается. Ваше участие убедит ее, что здесь не замешаны подозрительные личности из моего прошлого.

Джейми рассказал нам, где живут жена и сын. Холмс встал и пообещал съездить к ним как можно быстрее. Казалось, в глазах Моргана светится какое-то новое умиротворение.

Когда мы собрались уходить, я поймал себя на мысли, что хочу побыстрее покинуть эту крошечную камеру, обитатель которой отсчитывал последние часы. Каковы бы ни были его преступления, меня грела мысль, что мы сможем помочь ему, облегчив его уход из жизни.

– И еще одна просьба, мистер Холмс, – сказал Морган, остановив нас, прежде чем мы успели постучать в дверь, оповестив дежурного о намерении уйти.

– Да? – повернулся к нему мой друг.

– Возможно, когда-нибудь… – начал Джейми, потом умолк, сглотнул и снова продолжил: – Когда-нибудь вы сможете проверить, как поживает мой сын, и, если получится, расскажете ему, сколько он значит для меня…

Холмс не успел ответить, а Морган продолжил:

– Не могли бы вы… поведать ему о нашей сегодняшней встрече, чтобы он считал, будто вы приходили расследовать обстоятельства дела? Не могли бы вы создать впечатление, что в моей вине все же были сомнения? Нет, не лгите ему, просто сделайте так, чтобы в душе у сына была хоть капелька веры в то, что его отец был хорошим человеком. Чтобы он пронес немного любви ко мне через годы…

Холмс ничего не ответил. Он постоял, глядя на умоляющую позу узника, который подался всем телом вперед в свете от свечи, и лишь потом тихо произнес:

– Хорошо, я смогу это сделать.

Я тоже кивнул. Морган слегка поклонился мне в ответ, и на его лице зажглась улыбка.

Мы с Холмсом вышли из камеры. На следующее утро Моргана казнили.

– Жизнь немилосердна, мой дорогой Уотсон, – заметил мой друг по дороге домой.

Вскоре мы должны были оказаться на Бейкер-стрит, в тепле и безопасности, с иллюзией того, что все зло этого мира осталось за дверью. Но я знал: мне потребуется много времени, пока ощущения от сегодняшнего визита и воспоминания о тюремной обстановке перестанут терзать мой разум.

– Вся жизнь качается на тоненькой нити, – продолжил Холмс. – Чуть подует ветер, и вот ее уже несет в какую-то сторону. Ветер сменит направление, и жизнь тоже меняет курс, и никогда не знаешь, когда она запутается окончательно, когда непоправимо оборвется, будучи связанной с непредвиденной судьбой.

Я не мог привести в ответ никаких доводов, поэтому просто молчал.

– А что если бы тогда Том Морган уничтожил карточку, как я ему велел? – задумчиво произнес мой друг. – Если бы жена не рассказала все людям Мориарти? Ведь жизнь Джейми Моргана могла сложиться совсем иначе! Скольких страданий можно было бы избежать.

После некоторой паузы я сказал:

– Я верю в то, что нужно активно искать положительные стороны. Да, ветра судьбы могут занести куда угодно, но нужно делать верный выбор в жизни, чтобы противостоять им. Джейми Моргану шанс поступить правильно выпадал несколько раз. К несчастью, он каждый раз ошибался. Однако в самом конце все же выбрал верный ход: обратился за помощью к вам, как когда-то его отец. Вы тоже сегодня сделали выбор, Холмс, – продолжил я. – Вы решили откликнуться на просьбу этого человека о помощи. Причем готовы не просто воспользоваться своим влиянием на сэра Уильяма, но и в некоторой степени перебороть ту злобу, которую мальчик мог бы питать к отцу, если бы не узнал о его чувствах. Я уверен, что это и есть тот выбор, который потихоньку меняет мир в лучшую сторону.

Мы несколько минут ехали в молчании, а потом Холмс наконец сказал:

– Возможно, Уотсон, возможно.

Остаток пути до дома мы не разговаривали.

Призраки Саттон-Хауса

В то утро я очень удивился, увидев, что Шерлок Холмс опередил меня и уже сел завтракать. Как правило, он любил поспать по утрам, если не был занят расследованиями. Зачастую в периоды вынужденного бездействия великий сыщик засиживался глубоко за полночь, играл на скрипке или ставил замысловатые химические опыты. Если же он занимался каким-то делом, то часто по ночам усаживался в кресло у огня и курил всю ночь напролет, выдвигая и отвергая различные версии, пока на него не снисходило просветление.

В то утро я знал наверняка, что мой друг бодрствовал ночью, поскольку сам я никак не мог уснуть и лишь забывался ненадолго. И всякий раз, выныривая из этого неглубокого сна, я слышал, как Холмс играет на скрипке Страдивари или же меряет шагами гостиную.

Я не пенял ему за бессонницу и не возражал против звуков музыки, которые доносились до моей спальни этажом выше. Мне было ясно: Холмс таким образом борется с призраками минувшего.

Мы только что закончили очень неприятное расследование в графстве Суррей, которое начиналось как дело о краже, но в итоге вылилось в кое-что похуже. Обстоятельства произошедшего оказались на редкость мерзкими.

Когда я спустился в гостиную, Холмс уже сидел за столом перед тарелкой с завтраком и наливал себе кофе.

– Доброе утро, Уотсон, – сказал он с наигранной веселостью. – Как спалось?

– Боюсь, не особо хорошо, – признался я. – И не из-за вашей скрипки – она не доставляет мне никаких неудобств. – Я помолчал и добавил: – Никак не могу забыть лицо той девушки.

Холмс выглянул в окно. По стеклу бежали струйки дождя.

– Боюсь, сегодняшний день не поможет изгнать из памяти наше недавнее расследование в Суррее, – заметил мой друг.

Я кивнул:

– Возможно, я запишу детали расследования. Нынче подходящая погода для того, чтобы сидеть весь день дома.

– Это точно, однако я, возможно, займусь кое-чем другим. В такое время лондонские преступники тоже предпочитают отсиживаться по домам, как и частные детективы и врачи, практически вышедшие в отставку. Можно найти злоумышленников среди им подобных у огонька в трактирах или за стойкой баров в разных концах города. Я предполагаю провести день в этой среде, прислушиваться к разговорам, пытаться уловить обрывки планов грядущих преступлений.

– Разумеется, замаскировавшись, – усмехнулся я.

– Конечно же. А теперь посмотрим. Кем стоит нарядиться? Портовым грузчиком или конюхом? Нет, думаю, сегодня я появлюсь в роли Лансинга, гангстера, который время от времени прохаживается по питейным заведениям Ист-Энда.

– Лансинг? – переспросил я. – Такой персонаж реально существует или это одна из ваших выдумок?

– Выдумка от и до, – ответил Холмс. – Я впервые вывел его на сцену в конце семидесятых, когда пытался добиться симпатии шайки Биннера. К счастью, Лансинга не оказалось в их тайном укрытии, когда туда явился Шерлок Холмс в сопровождении полиции и взял тепленькими Биннера и его подручных, которые в этот момент изучали свою добычу. Позднее я счел, что полезно время от времени, раз в несколько недель, выгуливать Лансинга то тут, то там, чтобы создавалось впечатление, будто он активно занят преступным промыслом. Люди Мориарти считали, что он в шайке Уиллетта, а люди Уиллетта в свою очередь полагали, что он под крылышком у профессора. Я же просто старался не доводить ситуацию до того, чтобы кто-то из них увидел в Лансинге угрозу.

К этому моменту я уже сел за стол и начал накладывать еду в тарелку. Я позвонил в колокольчик, чтобы подали еще кофе, и вскоре появилась миссис Хадсон, которая вместе с кофейником принесла еще и записку.

– Это доставили только что, – сообщила экономка моему другу, вручив ему записку и откланявшись.

– Спасибо, – бросил Холмс через плечо, отодвинув тарелку с нетронутым завтраком. Развернув листок, он быстро пробежал его глазами, а потом бросил на стол в моем направлении, провозгласив: – Вот вам и Лансинг.

Я понял, что он предлагает и мне ознакомиться с запиской, а потому взял ее со стола. Текст был написан на обычной дешевой бумаге, довольно тонкой, толстым пером, синими чернилами. Писавший толком не промокнул готовое письмо, в итоге на листке красовалась пара клякс.

– Правильный подход, Уотсон, – заметил Холмс. Я поднял глаза и вопросительно посмотрел на него. – В первые годы нашего знакомства вы бы тут же принялись читать, но теперь сначала изучаете бумагу, чернила и почерк. Пришли к каким-то выводам?

– Писал человек, ограниченный в средствах и достаточно безалаберный, причем записка составлялась в спешке. – Я взял конверт. Он был точно такого же качества с адресом, начертанным теми же чернилами и тем же почерком. – Больше ничего не могу сказать.

– Уотсон, вы смотрите, но…

– …не видите, – закончил я, теряя терпение. – Что же еще тут можно увидеть?

– Человек жует табак, как можно заметить по крупинкам, попавшим под уголок конверта там, где он его лизнул. Еще у него небольшой порез на пальце, судя по крошечному кровавому следу на бумаге рядом с подписью. Он левша – взгляните на наклон букв, – а еще он в подавленном состоянии духа, поскольку все строки, если смотреть слева направо, сползают вниз.

– Да, теперь, когда вы мне разъяснили, я тоже все это увидел. А сейчас прочту послание.

Записка была очень короткой, всего пара строк, и в ней говорилось: «Дорогой мистер Холмс, в воскресенье я заглянул к вам без предупреждения, и ваша экономка сообщила, что вы скорее всего вернетесь в Лондон только вечером. Мне нужно обсудить с вами срочное дело касательно покупки дома с привидениями. С вашего разрешения, я зайду сегодня в одиннадцать утра. С уважением, Рэймонд Торн».

Я поднял брови:

– Э-э-э… дом с привидениями?

Холмс хмыкнул:

– Обычно я стал бы ворчать, если бы мне предложили подобное дело, однако после недавних событий в Суррее столь причудливое дело вполне поможет нам восстановиться.

Я кивнул в сторону окна, за которым дождь полил еще сильнее:

– Похоже, Лансинг подождет встречи с друзьями еще пару дней.

– Думаю, вы правы, – согласился Холмс, поднимаясь из-за стола и направляясь в спальню.

Я закончил трапезу и уселся в кресло у камина, прихватив утренние газеты. Детали нашего недавнего визита в дом лорда Бреттона в графстве Суррей осветили лишь на одной из внутренних полос, не вдаваясь в подробности. Мне пришлось дважды прочесть короткую статейку, поскольку мысли мои то и дело обращались к событиям предыдущего уик-энда.

…Два дня назад, в субботу, инспектор Йол пригласил Шерлока Холмса, чтобы тот составил свое мнение касательно кражи в Литтон-Хаусе, большом загородном доме в Суррее, принадлежащем лорду Бреттону. Обычно б́ольшую часть года дом пустовал, там жил лишь сторож по имени Джонас. Однако этой весной из-за финансовых неурядиц лорд Бреттон был вынужден выставить на торги лондонский особняк, и семейство перебралось в Суррей, чтобы жить там постоянно. У лорда Бреттона с женой семеро детей, старшая из которых – дочь Эмили, а младшему, Патрику, всего девять лет, и он единственный отпрыск мужского рода.

Шестнадцатилетняя Эмили, бледная и тихая девушка, фактически стала младшим детям второй матерью. В этом возникла необходимость, поскольку леди Бреттон часто болела и иногда ей подолгу предписывался постельный режим.

Несколько дней назад экономка, которая приехала вместе с Бреттонами из Лондона, обратила внимание, что из большой гостиной исчезла одна картина. Холст был слишком громоздким, чтобы перевозить его туда-сюда, поэтому раньше, когда семья уезжала в Лондон, картина оставалась в Суррее и являлась фактически единственной ценной вещью во всем особняке.

Полотно относилось к малоизвестным работам кисти Джона Констебля. Хотя о его существовании знали немногие, оно стоило больших денег, особенно с учетом новой волны интереса к этому художнику. Холст был довольно крупный, примерно три на четыре фута, в вычурной деревянной раме, которая сама по себе являлась произведением искусства.

До обнаружения пропажи в столовую в течение нескольких дней никто не заходил, поэтому точное время кражи неизвестно. Помещение в последний раз использовали по назначению в прошлую субботу, когда семейство Бреттонов навестил бывший деловой партнер лорда, сэр Шеффилд Фрай, и остался пообедать. Сэр Шеффилд часто бывал в гостях в лондонском доме лорда, однако в загородное имение приехал впервые. В следующую среду утром обнаружилось исчезновение картины. Хозяева вызвали полицию, но никаких улик найти не удалось. А в четверг исчез юный Патрик. В пятницу к делу привлекли инспектора Йола, который послал за мной и Шерлоком Холмсом. Мы отправились в поместье в субботу, через неделю после того, как картину видели в последний раз…

От размышлений меня отвлек Холмс, который к этому моменту вернулся в гостиную. Я взглянул на часы: было почти одиннадцать. Тут зазвенел колокольчик у входной двери. Я сложил газеты и отложил их на пол возле кресла. Дверь гостиной открылась, и на пороге появились миссис Хадсон и наш гость.

Рэймонд Торн оказался высоким бледным мужчиной с редеющими русыми волосами, зачесанными поверх черепа в неуклюжей попытке прикрыть лысину. Пряди, уложенные поперек лба, были довольно длинными и без конца лезли в правый глаз, отчего Торн то и дело дергал головой, откидывая ее назад, чтобы поправить прическу. Пока мы с ним беседовали, я даже забеспокоился о его здоровье, поскольку такое постоянное движение головой могло вызывать повреждения шейных позвонков.

На госте был простой коричневый костюм, поношенный, но вполне презентабельный. Я заметил пачку жевательного табака, торчавшую из кармана жилета, и маленький порез на пальце левой руки, от которого и осталась крошечная отметина на записке к Холмсу. Холмс пригласил Торна сесть в плетеное кресло и поинтересовался, не хочет ли тот чая или кофе. Посетитель отказался, и тогда миссис Хадсон вышла из комнаты, затворив за собой дверь. Холмс уселся в свое кресло и повернулся лицом к клиенту:

– Итак, господин Торн, вы хотите проконсультироваться со мной по поводу какого-то дома с привидениями.

– Именно так, сэр, – подтвердил тот. Голос у него был писклявый и довольно раздраженный. Гость в очередной раз дернул головой и продолжил: – Мой кузен предлагает мне купить старый дом в восточной части города. Я в состоянии собрать нужную сумму денег, но для начала желаю разузнать, что за дом приобретаю. Ходят слухи, будто там обитают привидения, и, хотя я, разумеется, во всю эту чушь не верю, хотелось бы знать, во что я ввязываюсь.

– А кто ваш кузен? – спросил Холмс.

– Уолтер Мейсон.

– Банкир? – перебил я.

Холмс взглянул на меня, а потом снова обратил взор на Торна.

– Точно так, – подтвердил тот. – Думаю, вы недавно читали о нем. Как я понимаю, он попал в список кандидатов на получение почетного титула по случаю дня рождения королевы. Герой, можно сказать, поскольку сумел уладить проблему с французским кредитом в прошлом году. Я им очень горжусь. Увы, теперь я не так часто вижу кузена, поскольку он очень занят. Стыдно, ведь от всей нашей семьи остались лишь мы с ним. Родители умерли, ни у одного из нас нет братьев или сестер. Пару лет назад скончалась жена Уолтера, не оставив детей, а я и вовсе никогда не был женат.

Уолтер был так занят улаживанием проблем с французами, что мы с ним не общались несколько месяцев, а потому я крайне удивился, когда на прошлой неделе он прислал письмо, в котором просил приехать. Некоторое время мы предавались воспоминаниям, а потом он в лоб спросил, не хочу ли я купить дом.

– Да, давайте поговорим о доме, – произнес Холмс. – Что можете о нем рассказать?

– Уверен, вы о нем слышали. Этот дом известен в Лондоне, по крайней мере тем, что он значительно старше всех остальных здешних построек. Саттон-Хаус в Хэкни.

– Как же, – кивнул я, – на Хомертон-Хай-стрит. Несколько раз мне доводилось бывать в том районе.

– Мне тоже знакомо это место, – заметил мой друг. – Особняк эпохи Тюдоров; насколько я помню, один из старейших в Восточном Лондоне.

– Вы совершенно правы, мистер Холмс, – подтвердил Торн. – Его построил в тридцатых годах шестнадцатого века кто-то из приближенных Генриха Восьмого, не помню точно, кто именно. В последующие годы особняк часто переходил от одного владельца к другому, в начале века там располагалась школа для мальчиков, а потом ее перестроили и открыли школу для девочек.

– А как здание оказалось в распоряжении вашего кузена? – спросил Холмс.

– Мне кажется, оно служило дополнительным залогом по кредиту, который не смогли выплатить. В итоге у кузена остался дом, который ему не нужен. Как я уже говорил, Уолтер обратился ко мне после многомесячного молчания и спросил, не хочу ли я приобрести здание в собственность. Понимаете ли, джентльмены, я давно лелеял желание открыть собственную школу, и кузен, разумеется, был в курсе моих устремлений. Зная историю здания, где раньше неоднократно размещались учебные заведения, он подумал обо мне. Я порылся в архивах и кое-что нашел об этом особняке, но меня обеспокоила его дурная слава. Его окрестили «домом с привидениями», поскольку в нем якобы неоднократно видели призраков. Лично я испытываю некоторые опасения касательно приобретения подобного здания и уж точно не хочу открывать школу в доме с привидениями. – Торн опять дернул головой, потом посмотрел на меня и снова на Холмса.

– Должен признаться, – сообщил прославленный детектив, – что не верю в привидения, о чем открыто заявляю. И мне не совсем понятна цель вашего визита. Я не собираюсь тратить время на то, чтобы доказывать существование привидений, но не намерен и опровергать его. Ведь даже отрицая наличие привидений в этом конкретном здании, я тем самым, получается, допускаю, что они могут-таки существовать где-то помимо Саттон-Хауса.

– Нет-нет, мистер Холмс, – сказал Торн, – я не требую ничего подтвердить или опровергнуть. Я лишь прошу вас присутствовать в тот момент, когда я лично буду осматривать здание. Стыдно признаться, но меня нервирует сама мысль о призраках, и мне кажется, что я не смогу отнестись к ситуации беспристрастно. Стоит мне зайти в этот дом, я наверняка надумаю себе всякого, начну слышать звуки, которых на деле нет, и видеть доказательства присутствия привидений, которые на самом деле будут плодом моего разыгравшегося воображения. Я лишь хочу, чтобы вы и доктор Уотсон, если он пожелает присоединиться, составили мне компанию, когда я буду принимать решение касательно дома. Ваша логика и научный скептицизм – то, что нужно, чтобы уравновесить мою вероятную склонность к панике.

– Когда вы хотите осмотреть дом? Прямо сейчас? – спросил Холмс, поглядев на дождь, который зарядил за окном пуще прежнего.

– Нет, не прямо сейчас, – поспешил успокоить его Торн, – а сегодня вечером, если это время вам подойдет. Я договорюсь о встрече с кузеном в десять вечера, а потом мы сможем несколько часов провести в здании, осматривая его на предмет всяких странностей. – Он замялся, а потом продолжил, но уже тише: – Насколько я понимаю, призраки, если все же допустить сам факт их существования, активизируются именно в темное время суток. – Гость смущенно посмотрел на нас с Холмсом через непокорную прядь волос, а потом откинул ее назад резким движением головы.

Мой друг взглянул на меня. В его глазах плясали веселые огоньки, но их мог заметить лишь тот, кто давно и хорошо знал прославленного гения дедукции.

– Ну что, Уотсон? – произнес он. – Составите нам компанию сегодня?

Я вздохнул, вспомнив о прошлой ночи, когда мне толком не удалось поспать, и ответил:

– Разумеется.

– Замечательно! – Сыщик поднялся с места. – Встретимся у самого здания, мистер Торн?

– Да, мистер Холмс. В десять вечера.

Мой друг проводил Торна до выхода. Когда наш гость вышел и затворил за собой дверь, Холмс прислонился к ней, слушая, как тот топает вниз по лестнице. Через мгновение до нас донесся звук хлопнувшей входной двери.

Знаменитый детектив пересек комнату, потирая руки:

– Простите, что я запланировал мероприятие, которое снова лишит вас сна, Уотсон. Возможно, вам стоит вздремнуть днем.

– А вы чем займетесь в это время? – поинтересовался я.

– Наведу справки. Как вы понимаете, я не привык принимать на веру истории, не получив подтверждения из независимых источников. А теперь посмотрим, что в моих записных книжках говорится про Саттон-Хаус. – Он достал одну из толстых тетрадей с полки у камина.

Я встал, пересек комнату и взглянул на улицу через оконное стекло, по которому бежали струйки воды. Как раз в этот момент Торн отошел от нашего крыльца, где укрывался от непогоды. У него не было зонтика, однако он решительно нырнул под дождь, направившись на юг в сторону Оксфорд-стрит. Мимо Торна проехали несколько экипажей, но наш клиент не предпринял попыток нанять один из них.

– Возможно, вам стоило обсудить с Торном размер своего вознаграждения, – заметил я. – Я так понимаю, что он даже не в состоянии взять кэб в такой ненастный день.

– М-м? – промычал Холмс, не отрываясь от своих записей. – Не удивлен. Состояние его обуви говорило об этом. Остается лишь догадываться, где он намерен раздобыть деньги на то, чтобы выкупить у кузена дом.

Я пожал плечами, а мой друг снова сел в кресло, положив на колени тетрадь, и принялся зачитывать:

– Саттон-Хаус построил в тысяча пятьсот тридцать пятом году сэр Ральф Сэдлер, который служил главным государственным секретарем при короле Генрихе Восьмом. В последующие годы особняк часто менял владельцев: его занимали ткачи, школьные директора и директрисы, священнослужители, купцы, торговавшие шерстью и хлопком, морские капитаны. Однако никакой свежей информации об этом месте я не вижу. – Холмс захлопнул тетрадь и сунул ее обратно на полку. – Нужно навести справки, – сообщил он, направляясь к двери, где закутался в пальто. Сняв с крючка любимую шапку с двумя козырьками, сыщик обратился ко мне: – Я планирую вернуться к ужину, а вы пока что поспите немного. Кто знает, сколько времени займет наша ночная экскурсия.

Он надел шапку и ушел. А я, оставшись в одиночестве, снова устроился в кресле, взял газеты с пола, куда бросил их перед визитом гостя, и вернулся к заголовкам сегодняшних статей. Однако, сколько я ни пытался забыться в хитросплетении интриг правительства, мысли мои то и дело возвращались к нашему новому клиенту и истории о доме с привидениями. Впрочем, дальнейшей пищи для размышлений над этим делом не было, а посему я скоро заходил в тупик и переключался на другую тему, которой снова неизбежно оказывались недавние трагические события в графстве Суррей.

Итак, в субботу инспектор Йол вызвал нас с Холмсом в дом лорда Бреттона. Сама по себе пропажа картины не представлялась полиции достаточно серьезным происшествием, чтобы потребовалось вмешательство великого сыщика. Однако учитывая исчезновение мальчика, дело принимало совсем иной оборот. Лорд Бреттон припомнил, что слышал о Холмсе в связи с другими расследованиями, и настоял на том, чтобы пригласить его. Моему другу уже доводилось раньше сообща работать с Йолом по нескольким мелким делам[15], а потому инспектор не возражал против его присутствия.

Йол встретил нас на вокзале и отвез в дом Бреттонов, по дороге обрисовав ситуацию. Мы добрались до Литтон-Хауса, старой живописной громадины в окружении широких полей и холмов. То тут, то там виднелись древние сельскохозяйственные постройки, которые добавляли прелести пейзажу. Однако при мысли, что здесь пропал ребенок, начинала пробирать легкая дрожь: словно смотришь на окружающую красоту будучи больным и мучаясь от жара.

В доме нас встретил лорд Бреттон с семьей. Мы выразили обеспокоенность происшедшим, после чего осмотрели обстановку, чтобы Холмс мог начать расследование. Первым делом мой друг изучил столовую, ворча, что здесь на прошлой неделе побывало слишком много народу. Еще Холмс обнаружил, что в столовой недавно открывали окно, что показалось нам важным, поскольку лорд Бреттон утверждал, что окна обычно закрыты, особенно летом: ветер дует чаще всего именно в этом направлении, в итоге пачкаются скатерти и шторы, не говоря уже о ценном холсте, который украшает столовую.

Что до юного Патрика, то никаких следов мальчика мы не нашли. В последний раз кто-то из слуг видел его в четверг утром, но исчезновение ребенка обнаружили только за ужином. Лишь когда сгустилась тьма, домашние действительно забеспокоились. Холмс допросил все семейство и прислугу, но больше никто ничего сказать о местоположении мальчика не мог. Инспектор Йол известил полицию в ближайших поселениях, чтобы искали подходящих под описание Патрика детей, но пока никаких новостей не поступало.

В субботу днем мы с Холмсом обсудили дело, и тогда я узнал о весьма сомнительном прошлом сэра Шеффилда Фрая. Лорд Бреттон считал его своим другом; впервые они встретились в лондонском клубе под названием «Нонпарель», а позднее стали партнерами в делах. Однако знаменитый детектив слышал о множестве весьма сомнительных предприятий, в которых участвовал сэр Шеффилд, включая несколько краж, мошенничество, а так же случай, имевший место на континенте, когда один из хулителей Шеффилда остался калекой на всю жизнь, поскольку ему в лицо плеснули кислотой.

В прошлом году оба они, и сэр Шеффилд и лорд Бреттон, оказались на грани разорения из-за неудачи в одном совместном коммерческом предприятии. Сэр Шеффилд, видимо, смог оправиться. Как выяснилось, именно он купил лондонское жилище своего делового партнера, чтобы Бреттоны смогли на вырученные деньги обосноваться в графстве Суррей.

Холмс с интересом отметил пункт в договоре на покупку дома, где говорилось, что сэр Шеффилд получает дом целиком, включая все, что находится внутри. В прошлый же уик-энд сэр Шеффилд приезжал в Суррей как раз для того, чтобы привезти платеж лорду Бреттону и тем самым закрыть сделку.

Мне тем временем было интересно понаблюдать за семейством Бреттонов, которые старались держаться молодцом. Холмс считал, что исчезновение Патрика как-то связано с пропажей картины, но пока не мог понять как и не мог этого с уверенностью доказать. Определенно ребенок пропал уже после того, как в среду обнаружилось, что полотна нет на месте. Но тогда в доме было полно полиции – вряд ли похититель мог проникнуть внутрь и забрать мальчика.

Лорд Бреттон пытался быть сильным в глазах домашних и часто во всеуслышание заявлял, что на картину ему плевать, лишь бы сын вернулся. Его жене дали успокоительное, и врач уложил ее в постель. За пятью младшими девочками присматривала старшая дочь, Эмили, которая стоически выполняла все необходимые действия, не поднимая глаз и погрузившись в размышления. Однако когда мне удавалось поймать ее взгляд, на ресницах поблескивали слезинки: она страдала, как и остальные.

В тот субботний вечер мы с Холмсом и Йолом вернулись в Лондон. В основном нас заботили вопросы касательно сэра Шеффилда…

Должно быть, я задремал, пока вспоминал события прошлой субботы, поскольку меня разбудил вопрос миссис Хадсон, готов ли я пообедать. Я подтвердил, что готов, обратив внимание, что дождь за окном, пока я спал, прекратился, и теперь день казался ясным и приятным.

Холмс вернулся, как и планировал, к ужину. Он пребывал в довольно хорошем расположении духа, но не пожелал поделиться никакими сведениями, а я знал, что лучше и не спрашивать. Мой друг переоделся в домашний халат и занялся какими-то опытами в своей миниатюрной лаборатории, которая располагалась в углу между камином и окном.

Позднее, за ужином, сыщик ни разу не упомянул ни о проблеме Торна, ни о грядущей экспедиции в Саттон-Хаус. Насколько я помню, он все время разглагольствовал о взаимосвязи нездоровой увлеченности всякими заумными проблемами теоретической математики и тем неуважением, которое неизбежно начинает испытывать к обычным среднестатистическим людям человек с подобными пристрастиями. Поняв, что речь идет о профессоре Мориарти, я тоже подключился к беседе и привел пару собственных примеров, в которых фигурировали знакомые мне светила медицины: они так увлекались сухими фактами касательно функций человеческого организма, что перестали воспринимать пациентов как личностей, видя в них скорее механизмы, которые надо подлатать, пока они окончательно не сломались.

В девять вечера Холмс взял несколько потайных фонарей и поставил их у двери, затем зашел в спальню и через пару минут вернулся, уже переодевшись, готовый отправиться на нашу ночную экскурсию, – как, впрочем, и я. От моего спутника не укрылось, что я поигрываю револьвером в кармане, но он ничего не сказал, пока мы надевали пальто и шляпы.

Экипаж вез нас по промозглым и сырым лондонским улицам. После сильных дождей, которые лили всю прошлую ночь и утро, воздух стал довольно влажным, и как только к вечеру температура упала, влага превратилась в густой туман. Но этот туман разительно отличался от смога, который регулярно окутывал Лондон, вызывая удушье у стариков и астматиков. Сегодняшний туман был куда чище, хотя тоже не доставлял удовольствия из-за сырости и холода, которые он нес с собой.

Мы добрались до Хэкни ближе к десяти. Кучеру пришлось ехать очень медленно из-за тумана, но обошлось без происшествий, поскольку этим вечером движение на улицах города было не особенно оживленным. Экипаж подъехал к дому и остановился. Мы вышли, Холмс расплатился с кэбменом, и тот подстегнул лошадь. Оставшись одни, мы сначала осмотрели дом с близкого расстояния, задрав головы, а потом отошли чуть подальше по пустой улице для лучшего обзора. Пока что никаких следов нашего клиента или его кузена не наблюдалось.

В доме было три этажа, все облицованы красным кирпичом. Среди дымоходов возвышались башенки странной формы, а вдоль всего фасада виднелось множество окошек разного размера на разной высоте, из-за чего возникало ощущение нелепой асимметрии. В целом сооружение выглядело массивным и словно бы нависало над нами. Свет в окнах не горел, но мне показалось, будто изнутри за мной кто-то наблюдает, и я невольно вздрогнул. Поставив фонари на мостовую рядом с собой, Холмс посмотрел на меня, потом снова на дом.

– Говорил сегодня с Элтоном Пиком, – сообщил он. – Дом и правда пользуется дурной славой.

Я пару раз встречался с Пиком в ходе расследований Холмса. Он был частным спиритуалистом – наподобие Холмса, только в отношении паранормальных явлений. Специализировался он на изучении домов, населенных призраками, и за годы работы накопил обширную базу знаний. По-своему он старался быть объективным, но вообще-то чаще развенчивал истории о привидениях, чем доказывал их.

Хотя мы с Холмсом не большие любители историй про привидений, но оба мы уважали Пика, пусть и не были согласны с ним. Если уж мой друг обратился к столь известному специалисту за консультацией и тот подтвердил необычную репутацию Саттон-Хауса, тогда, возможно, мрачные предчувствия, которые я испытывал, глядя на темный дом, не были совсем уж безосновательными.

Я спросил Холмса, узнал ли он какие-то подробности о привидениях, населяющих здание, но прежде чем он успел ответить, нашу беседу прервал звук торопливых шагов на улице. Через мгновение из тумана вынырнул наш клиент, оказавшись в пятне света от газового фонаря, под которым мы стояли.

– Мистер Холмс, доктор Уотсон, рад вас видеть. – Торн бросил взгляд на внушительный старый дом. – Да уж, легко поверить россказням про это место. Особенно такой ночью, как сегодня.

– Точно, – ответил детектив. – На самом деле я сегодня навел кое-какие справки, и создается впечатление, что ваши опасения имеют кое-какую почву.

Торн перевел взгляд с Холмса снова на дом. От внезапного поворота головы волосы снова свалились ему на глаза. Интересно, подумал я, почему бедняга не носит шляпу. Торн привычно дернул головой, водворяя непослушную прядь на место.

– И что же вы узнали, мистер Холмс? – с тревогой спросил он.

– Давайте обсудим это внутри, – предложил знаменитый сыщик. – Если только вы не хотите подождать своего кузена.

– Ох, Уолтер не сможет к нам сегодня присоединиться, – ответил Торн. – Около часа назад я получил от него записку. Какие-то срочные дела. Он очень извинялся, уверял, что мечтал бы участвовать в нашей вылазке, однако мы можем осмотреть здание и без него. – Снова дернув головой, Торн добавил: – Он очень хотел с вами познакомиться, мистер Холмс.

Наш клиент проводил нас вверх по небольшой лесенке, где пару минут рылся в карманах, а потом выудил огромный старомодный ключ и неуклюже сунул его в замок в правой части двери, которая была скрыта в темноте. Через мгновение раздался щелчок, и дверь открылась.

Изнутри на нас повеяло холодом и сыростью. Поток воздуха обдал нас и растворился в тумане. Торн оглянулся на нас через плечо, бросил: «с Богом!» – и шагнул через порог. Мы с Холмсом последовали за ним. Фонари в руках Холмса покачивались и тихонько звякали, сталкиваясь.

Мы оказались в прихожей, где сохранились остатки мебели, которая скорее подошла бы для гостиной. Мы медленно осмотрелись. Я поплотнее закутался в пальто: здесь было прохладно, но, по крайней мере, приятно было выбраться из уличного тумана, который так и норовил пробраться под одежду. Стоило нам оказаться внутри, и дом перестал казаться таким уж угрожающим: обычное очень старое здание, брошенное и всеми забытое. При этом внутри не пахло плесенью, да и полы под нашими ногами казались довольно крепкими.

– Рад, что вы додумались захватить фонари, – шепнул Торн. – У меня их просто нет в хозяйстве. Я забыл упомянуть об этом утром, а газового освещения, боюсь, в доме нет. Но, может, удастся найти свечи.

– Думаю, в этом нет необходимости, – сказал Холмс. – Лучше всего проводить наше расследование в темноте. – Он повернулся к двери, которая вела в дальние помещения и спросил: – Вам знакомо расположение комнат? Что можете сказать?

– Это довольно любопытное место, джентльмены, – ответил Торн, дергая головой. Он по-прежнему говорил шепотом, поэтому я подошел поближе, чтобы расслышать. – Изначально здесь было единое пространство, которое включало и соседний дом, но в какой-то момент флигели разделили, и теперь каждый приобрел индивидуальный внешний вид. Эту часть облицевали кирпичом, после чего она стала разительно отличаться от соседней. В доме три этажа, есть маленькая домовая часовня, в которую можно попасть из смежной комнаты. Внизу имеется внутренний дворик. Самое странное, что дом в итоге не имеет квадратной планировки, скорее это хаотичное сочетание немыслимых углов и комнат, которые расположены довольно причудливым образом, так что вся постройка напоминает трапецию, собранную из коробок. На первом этаже около шести комнат разного размера и формы, которые беспорядочно теснятся вокруг дворика. Два верхних этажа имеют зеркальную планировку. Хотелось бы винить в столь безумных формах отсутствие зодческой практики у наших предков: они будто достраивали элементы по мере необходимости, собирая дом, как лоскутное одеяло. Однако другие здания той же эпохи не могут похвастаться столь странной геометрией. Впрочем, что бы ни говорили об уникальной форме строения, оно довольно крепкое.

Холмс прошелся туда-сюда и в итоге согласился:

– Да, крепкое. Удивительно даже, что оно сохранилось в таком хорошем состоянии. – Он кивнул в сторону двери: – Может, посмотрим остальные помещения?

– Погодите, – сказал Торн. – Вы упомянули, что наводили сегодня справки и обнаружили какие-то сведения, которые подтверждают мои опасения. Умоляю, расскажите, что вы выяснили!

Сыщик вернулся на середину комнаты. Он поставил фонари на пол, достал спичку и зажег один из фитилей, а сам начал говорить:

– Я встречался с нашим с доктором Уотсоном знакомым. Мистером Элтоном Пиком. – Мой друг подождал, не мелькнет ли на лице Торна понимание, однако тот, видимо, не знал имени спиритуалиста. – Это эксперт по привидениям и прочей нечисти. – Холмс вкратце рассказал о некоторых расследованиях Пика, включая загадку Бартон-Хилла, когда мы с прославленным детективом тоже помогали исследовать зловещую лестницу, а потом продолжил: – Наверное, мистер Пик лучше подошел бы для подобного осмотра.

– Нет, – ответил Торн, – мне нужен объективный свидетель, а мистер Пик, судя по вашему рассказу, способен с излишней готовностью принять любую версию, если вы понимаете, о чем я. Его присутствие здесь лишь распалило бы мою панику.

– Тем не менее… – начал Холмс, а потом сделал паузу, чтобы поставить первый фонарь и зажечь второй. – Итак, в последние лет пятьдесят или около того Саттон-Хаус действительно приобрел репутацию дома с привидениями. По словам доктора Пика, это знают все, кому приходилось здесь по какой-то надобности бывать.

Холмс принялся зажигать третий фонарь, а Торн мотнул головой:

– Продолжайте!

– Призраки дают о себе знать несколькими способами, – сообщил мой друг. – Время от времени что-то стучит по стенам; звук доносится из столовой, которая, как я понимаю, находится на этом же этаже, на противоположной стороне здания. Наверху слышали женский плач; кроме того, иногда на лестнице вдруг становится очень холодно, а в одной из спален якобы двигается мебель. Легенда гласит, что в комнате на втором этаже умерла при родах какая-то женщина. Там же есть большая комната и смежная с ней маленькая, где регулярно происходят всякие необычные вещи. Поподробнее расскажу попозже. На третьем этаже тоже регулярно видят призрак некой дамы; Пик не в курсе, та же это женщина или уже другая. Поступали сообщения о каких-то «синих дамах» и «белых дамах», о том, что двери сами по себе открываются и закрываются, а вещи двигаются.

Я огляделся, но мебель в комнате не шевелилась. В доме стояла тишина; не доносилось никаких звуков, даже с улицы, однако это и не удивительно: мало кто выбрался из теплых жилищ в такой туман.

– На первом этаже, как я уже говорил, – продолжал сыщик, – есть большая комната, стены которой украшены деревянными панелями с изображениями собак.

– Да, я видел эти панели во время своего первого визита, – подтвердил Торн. – При дневном свете. Довольно красивые и в отличном состоянии, как и остальная часть дома.

Холмс кивнул и пояснил:

– По словам Пика, их установили в середине шестнадцатого века, после того как дом от своего первого владельца перешел к торговцу шерстью и хлопком по имени Джон то ли Матчел, то ли Митчел. Видимо, он страстно любил собак, даже изобразил их на своем фамильном гербе. Пик и его знакомые уверены, что собачий лай до сих пор можно услышать в этой комнате, а еще кто-то будто скребет стену изнутри. Также здесь периодически слышен чей-то шепот, как и в той маленькой комнатке, примыкающей к большой, которую я уже упоминал. Временами в посетителей внезапно летят маленькие камушки, которые материализуются словно бы из воздуха.

Я невольно вздрогнул, но взял себя в руки, чтобы мое состояние не заметил гений дедукции, который стоял неподвижно, держа в руках третий фонарь и пристально глядя на нас. Через мгновение Торн заговорил:

– Похоже, что тут у каждого этажа своя история. А что вы скажете по поводу часовни, мистер Холмс? Там тоже появляются призраки?

– Подчеркиваю, что я не верю в призраков, мистер Торн, – заметил мой друг. – Я просто пересказываю вам истории об этом доме, которые собрал мистер Пик. Да, касательно часовни тоже существует своя легенда. Якобы там обитают привидения двух мужчин, заклятых врагов, схлестнувшихся в вечном бою. Их злоба буквально пропитывает помещение, а иногда сражение просачивается и во внешний мир. – Он помолчал, а потом добавил с легкой улыбкой: – Конечно, если верить Элтону Пику. – Сыщик качнул головой в сторону двери, которая обрамляла непроглядную тьму: – Изучим дом?

Мы с Торном наклонились и взяли по фонарю. Я выкрутил фитиль на максимум и двинулся вслед за Холмсом в темную комнату. Однако когда мы попали внутрь, оказалось, что здесь вовсе не так темно, как мне казалось. По правую руку от нас виднелись окна, которые выходили во двор, как и говорил Торн, а слева был коридор, откуда ступеньки спускались вниз, во тьму.

– Это лестница в часовню, – объяснил наш клиент и пошел в ту сторону, но Холмс остановил его, сказав, что стоит сначала обследовать весь дом, на что Торн ответил: – Не возражаю, мистер Холмс. Судя по легендам, в этой комнате довольно часто видят привидений – если они здесь вообще есть. Может, мы проведем здесь чуть побольше времени, когда осмотрим все здание.

Мы прошли в длинный коридор, тянувшийся вдоль дальней стены дома. В свете фонарей окна казались черными квадратами. Холмс предложить чуть убавить освещение, чтобы глаза привыкли к темноте. Мы так и поступили, и вскоре я стал различать свет, который проникал через окна по обе стороны комнаты, выходившие в сад за домом и во внутренний дворик. В дальнем конце коридора виднелась дверь в еще одну комнату. Судя по остаткам мебели, это как раз и была та самая столовая, о которой говорил Холмс. Он поднял руку на мгновение, мы остановились и прислушались. Я ничего не заметил, но через несколько минут, когда я уже собирался сдвинуться с места, Торн внезапно прошептал:

– Вы слышали это?

В его голосе зазвучали нотки страха, и на секунду холодок побежал и по моей спине, пока я старался различить хоть что-нибудь, что бы это ни было. Торн наклонился вперед и снова дернул головой. В мертвой тишине шорох его пальто показался особенно громким.

– О чем речь? – спросил Холмс, медленно поворачивая голову то в одну сторону, то в другую; при этом он неосознанно воспроизводил характерное движение профессора Мориарти, делавшее того похожим на рептилию.

– Стук! – заявил Торн. – Я слышал стук. А вы?

– Нет, – сказал Холмс.

Я покачал головой, когда Торн обратил на меня вопросительный взгляд. Торн выпрямился и попытался расслабиться.

Холмс провел нас из этой комнаты в следующую. Мы двигались по периметру здания против часовой стрелки. Вдруг Торн вскрикнул:

– Вот! Я снова слышал этот звук!

Мы опять постояли несколько минут на месте, а потом знаменитый сыщик решительно двинулся вперед:

– Если тут даже что-то есть, и это что-то пытается привлечь наше внимание, то оно будет вести себя еще настойчивее по мере нашего продвижения.

Позади осталась еще пара пустых комнат, и в итоге, сделав полный круг, мы снова очутились там, откуда начали. Холмс без остановки начал подниматься по лестнице на следующий этаж. На ступеньках я припомнил слова моего друга про зоны, где ощущается холодный воздух. Я уже и без того замерз, и мое воображение попыталось убедить меня, что я чувствую прикосновение пролетающего мимо призрака, но всему виной была лишь узкая и довольно крутая лестница. Через минуту мы очутились на втором этаже. Я понял, что имел в виду Торн, говоря о том, что планировка верхних этажей зеркальна. Пока мы шли из одной комнаты в другую, я обнаружил, что расположение и странная форма комнат точь-в-точь те же, что и этажом ниже, правда, обставлены помещения иначе: здесь было куда больше мебели во вполне сносном состоянии. Мы снова обошли все комнаты против часовой стрелки, начав с некоего подобия кабинета, который находился сразу у лестницы.

– Должно быть, это та самая комната, где, по мнению Пика, умерла во время родов женщина, – сказал Холмс, оглядываясь. – Тут нам должны встретиться зоны холодного воздуха, а еще голоса и движущиеся предметы. Давайте побудем здесь несколько минут, подождем, не увидим ли чего-то. Закройте, пожалуйста, заслонки на фонарях.

Некоторое время мы провели в темноте. Помещение погрузилось в полный мрак, поскольку на окнах висели плотные портьеры. Я почувствовал, что Холмс аккуратно передвигается по комнате.

– Вы что-нибудь замечаете, мистер Торн? Уотсон? – спросил он нас.

Я собирался было подать голос, как вдруг раздался страшный шум. Торн закричал, потом послышался глухой удар. Я быстро открыл дверцу на фонаре и увидел, что наш клиент распростерт на полу, а над ним склонился мой друг, который подает ему руку.

– Приношу свои извинения, мистер Торн! – воскликнул он. – Я споткнулся и налетел на вас. Вы целы?

Торн перекатился на бок, а потом поднялся на колени. Сыщик помог ему подняться и отряхнуться, а потом велел мне:

– Уотсон, найдите наши фонари, пока мы не устроили тут пожар.

Я быстро посмотрел по сторонам и увидел, что оба фонаря валяются неподалеку. Когда я пошел в том направлении, свет от моей лампы странным образом преломлялся. Я наклонился поднять фонари, и тут Холмс, похоже, снова потерял равновесие и свалился на Торна, который слегка пошатнулся, но удержался на ногах и поддержал моего друга, не дав ему упасть.

Прославленный детектив расхохотался, причем смех его в темной зашторенной комнате звучал неестественно громко.

– Прошу меня простить, мистер Торн! Если тут и живут духи, то, боюсь, их немало повеселила моя неуклюжесть.

Наш клиент с недовольным видом одернул пальто. Видимо удовлетворившись тем, как оно сидит, он провел руками по волосам, которые совершенно разлохматились и тонкими прядками свесились на лицо.

– Да ничего, мистер Холмс, – процедил он. – Наверное, надо оставить фонари открытыми, по крайней мере, если вы намерены двигаться.

– Согласен, – кивнул сыщик. – Раз уж здешней магии сегодня пришел конец, может, перейдем в другие помещения?

Мы прошли через множество разных комнат, прислушиваясь в каждой, но так ничего и не слышали. Лучики наших фонарей из-за тумана на улице рассеивались, создавая ощущение, что дом отрезан от внешнего мира. Через окна, которые выходили во двор, проникало еще меньше света, поскольку туда туман не пробрался. Экскурсия закончилась на втором этаже в большой комнате. При свете фонарей мы изучили деревянные панели с любопытными резными изображениями собак. Это было обиталище купца, торговавшего шерстью и хлопком, но он жил здесь больше трех сотен лет назад, так что, кроме резьбы, ничто о нем уже не напоминало.

Холмс зашел и в смежную маленькую комнату. Я заглянул в нее с порога, но там особо не на что было смотреть. Внезапно я услышал, как Торн удивленно присвистнул за моей спиной. Я повернулся и увидел, что наш спутник смотрит на меня с ужасом. Холмс тоже выскочил к нам с вопросом:

– Что случилось?

– Я слышал их, – прошептал Торн. – Я слышал собак! Они внутри стен. Сначала скреблись, а потом одна начала скулить. Я слышал!

Мы с Холмсом переглянулись:

– Мы ничего не слышали, мистер Торн.

– Может быть, это ветер… – начал было я.

Мой друг покачал головой и кивнул в сторону окна:

– Нет никакого ветра, старина. Посмотрите на туман. Он не движется. Ветер его не сдувает.

– Я слышал! – упрямо повторил Торн. – Я клянусь… – Он замолчал, а потом сказал: – Вот опять! Вы тоже слышали? Должны были слышать! – Он подошел поближе и вскинул голову: – Скажите, что слышали!

Я мягко положил руку ему на плечо:

– Возьмите себя в руки, мистер Торн.

Он дрожал, как взмыленная лошадь.

– Вы думаете, я сошел с ума, но я правда их слышал!

Холмс вдруг ойкнул, быстро прижав руку к щеке. В тот же миг я услышал, как рядом с ним упало на пол что-то маленькое.

– Что случилось? – спросил я.

– Меня что-то ударило по лицу, – заявил Холмс, убирая руку.

Я подошел поближе и увидел красный след на его щеке пониже правого глаза. Торн проскочил мимо нас, подняв фонарь. Он наклонился, а потом распрямился и посмотрел на нас со странным выражением.

– Камни, – прошептал он. – Несколько маленьких камешков. Вроде гальки.

– Это та самая комната, где камни появляются прямо из воздуха! – ахнул я.

Я осмотрел пол, а потом поднял один из обломков. Всего их было три: маленькие, бесцветные камешки неправильной формы, какие можно найти на любой улице города.

– Вообще-то, – хладнокровно заметил сыщик, – камни материализуются из пустоты в маленькой комнате по соседству, однако я стоял лицом как раз в ту сторону. Думаю, камни могли бросить мне в лицо оттуда. – Он быстро подошел к двери, заглянул в нее и сообщил: – Пусто!

Торн переводил взгляд с меня на Холмса, а потом уставился на дверь.

– Надо убираться прочь отсюда! – пролепетал он.

Я протянул камни Холмсу, но тот быстро покачал головой и отвернулся. Тогда я сунул трофеи в карман, и мы с другом последовали за Торном, который уже ждал нас у лестницы, ведущей наверх. Мы изучили третий этаж, но ничего сверхъестественного не обнаружили. Однако Торн, похоже, с каждой минутой все больше приходил в возбуждение. Он размахивал фонарем в разные стороны, словно пытаясь поймать что-то, пока оно не успело спрятаться. В одной из комнат Холмс сообщил, что именно здесь видят призраки женщин. Торн ничего не сказал, просто пересек комнату не останавливаясь. Если честно, почти весь этаж мы прошли без остановки.

На лестнице наш клиент оглянулся, чтобы удостовериться, что мы идем следом, а потом начал спускаться. Он добрался до площадки второго этажа и продолжил двигаться вниз, но на полпути вдруг вскрикнул и повалился назад, сев на ступень прямо под ногами Холмса, идущего следом. К счастью, детектив успел притормозить, а не то споткнулся бы о его тело и пролетел кубарем остаток лестничного пролета.

– На меня налетел порыв ветра, – простонал Торн, обхватив руками свою тощую грудную клетку. – Вы почувствовали? Вдруг стало так холодно, словно меня насквозь продул ледяной вихрь.

Холмс помог бедняге подняться.

– Я ничего не ощутил, – бросил он. – Однако, может быть, вы более чувствительны к такого рода вещам, чем мы с Уотсоном.

Торн повернулся и посмотрел снизу вверх на гения дедукции, зажмурившись от света наших фонарей.

– То есть вы все-таки верите, что здесь что-то есть, мистер Холмс? – Он перевел взгляд на меня. – И вы, доктор Уотсон? Вы тоже верите?

– Скажем так, я пока что… не пришел ни к каким выводам, – расплывчато ответил Холмс. – Давайте посмотрим, что произойдет дальше. – Он вытащил часы. – Уже начало двенадцатого. Предлагаю подождать, не случится ли еще чего-нибудь.

Торн кивнул и выпрямился:

– Да, конечно! Как минимум до полуночи! Говорят, в это время духи особенно активизируются. – Он глубоко вздохнул, а потом сказал: – Может, нам стоит подождать в часовне? Вы же говорили, мистер Холмс, что с тамошними призраками связаны… самые жестокие легенды. Вечная борьба, как вы это назвали. Может быть, там мы увидим достаточно, чтобы вы смогли сделать какие-то выводы. Хотя признаюсь, – продолжил он, – мои собственные ощущения практически убедили меня, что покупать дом не стоит.

Мы пересекли прихожую и через примыкающую к ней комнату снова добрались до лестницы, которая вела в подвал, в часовню. Холмс вызвался идти первым, раскрыв при этом дверцу своего фонаря на максимум. В ярком свете мы видели побеленные стены по обе стороны узкой лестницы. Торн шел следом за сыщиком, а я замыкал цепочку.

Площадь помещения, в которое мы спустились, составляла около полутора квадратных метров. Оно оказалось на удивление тесным; потолок с поперечными деревянными балками, которые поддерживали пол этажа над нами, нависал буквально над головой. Стены, покрашенные той же белой краской, как и лестница, на ощупь были такими же шершавыми. На дальней стене виднелось несколько зарешеченных окон, прорубленных практически под потолком часовни. Внутри стояло несколько грубо сколоченных деревянных лавок и табуретов, очень старых на вид: видимо, эту мебель использовали, когда помещение играло роль места для молитв. Мы постояли молча пару минут, а потом Холмс спросил:

– Что-нибудь чувствуете, мистер Торн?

– Пока нет, – ответил тот с сомнением. – Мне холодно, хотя не так, как на лестнице… Но тут тоже что-то есть. Какая-то злоба… – Он осекся.

Холмс пододвинул скамейку к стене, так, чтобы ее не было видно с лестницы, уселся лицом к входу и закрыл дверцы фонаря, из-за чего вокруг него сгустилась тьма.

– Предлагаю подождать тут, – произнес он. – До полуночи не так и долго. Может, что-нибудь увидим.

Я устроился на другом конце скамейки и тоже закрыл створки фонаря. Торн посмотрел на нас, затем на лестницу, словно размышляя, не пора ли удрать отсюда, но в итоге подвинул табурет к лестнице напротив окон и тоже уселся, погасив свет.

Казалось, тьма поглотила нас, но постепенно глаза привыкли к слабому освещению, которое пробивалось через окна над нашими головами. Частично их загораживали деревья, которые росли около дома, заслоняя свет уличных фонарей. Судя по рассеиванию света, туман никуда не делся, а то и сгустился с тех пор, как мы приехали.

Во время ожидания я размышлял над поведением Холмса. Он молча сидел рядом с отсутствующим видом, как часто поступал в подобных ситуациях. Я знал, что днем он наводил справки и наверняка успел проконсультироваться не только с Элтоном Пиком. Казалось, прославленный детектив, оказавшись в доме, готов был допустить, что тут происходит что-то странное. Однако я знал, что он ни в коем случае не поверил бы в существование призраков, особенно на основании столь шатких улик, как реакция мистера Торна на его же субъективные ощущения.

Подозрения, что Холмс ведет свою игру, у меня появились уже в тот момент, когда мой друг отказался изучить камешки, которые упали тогда на пол в комнате наверху. Его явно куда больше интересовала реакция Торна на случившееся, а не предмет, который якобы появился из потустороннего мира. Я был начеку, поскольку подозревал, что в полночь наступит развязка ситуации.

Тем временем Торн волновался все сильнее. Я слышал, как он ерзает на скамейке; дыхание его участилось и стало громче. В темноте я не видел его лица, но различал темную фигуру и чувствовал, что он то и дело вскидывает голову с нарастающей тревогой.

Ожидание затягивалось, и я задумался о своем, хотя полностью отдавал себе отчет в том, что происходит вокруг, и готов был при необходимости вскочить в любую секунду. Мне вспомнилось утро воскресенья в графстве Суррей, чуть больше тридцати шести часов назад, когда мы с Холмсом и инспектором Йолом вернулись в дом Бреттонов…

Мы прибыли утром в воскресенье. Холмс был бледен и угрюм; таким я его даже не видел прежде. Рядом с ним сидел инспектор Йол, сжав губы, так что они превратились в тонкую ниточку. Мы ждали в гостиной лорда Бреттона и его старшую дочь Эмили.

Когда появились хозяева, Йол пересек комнату по направлению к ним, а Холмс сразу заявил:

– Лорд Бреттон, боюсь, у меня для вас ужасные новости.

Йол остановился рядом с Эмили, которая посмотрела на него, а потом взволнованно перевела взгляд на знаменитого детектива. Лорд Бреттон привстал с кресла, куда едва успел опуститься, а потом снова обмяк и прижал руку ко лбу:

– Патрик?

– Мне очень жаль, сэр, – произнес Холмс. – Ваш сын мертв.

Всхлипнув, лорд Бреттон упал в кресло и спрятал лицо в ладонях. Он горько разрыдался, а потом принялся блуждать взглядом по сторонам с потрясенным видом. Эмили по-прежнему неотрывно смотрела на Холмса, казалось не замечая, как рука Йола легла ей на предплечье. Я подошел к своему другу. Он нервно закурил сигарету, и я понял, что он расстроен куда больше, чем готов признать.

– Мы вчера выследили сэра Шеффилда, – пояснил Холмс. – Он был в своем клубе. Мы блефовали, намекая, что нам известно куда больше, чем мы на самом деле знали на тот момент, и в итоге довольно быстро нам удалось выудить из него необходимую информацию. Так вот, посещая ваш лондонский дом, он втайне крутил роман с Эмили. – Сыщик повернул голову и посмотрел в глаза девушке, которая внимательно ловила каждое его слово. – Не потому, разумеется, что он любил ее. Просто Фрай играл с ней, раз уж подвернулась такая возможность. – Тон Холмса стал жестче, а Эмили вздрогнула, как от боли. – Сэр Шеффилд винил вас в финансовой катастрофе, которая чуть не потопила вас обоих в прошлом году. Когда вы попросили его выкупить лондонский дом, чтобы получить деньги на обустройство в загородном поместье, он понял, что можно обобрать вас до нитки, и подписал контракт с условием, что все содержимое дома тоже переходит к нему. Разумеется, бывая у вас в гостях, он знал о том, что в Суррее имеется полотно Констебля. В прошлую среду он специально приехал взглянуть на картину, и она не обманула его ожиданий. А с учетом карточных долгов, которые ему нужно было погасить в течение следующей пары недель, Фраю казалось, что возможность ниспослана ему Небесами. Он договорился с Эмили о том, чтобы перевезти картину в лондонскую резиденцию, а он впоследствии сделал бы вид, что она там всегда и висела. Эмили подтвердила бы его заявление о том, что картина входит в число прочих предметов, купленных вместе с домом. Мошенник считал, что сможет и дальше держать Эмили на коротком поводке, пичкая обещаниями любви, и в итоге личность вора так и не установят. И даже если установят, то не станут выносить сор из избы.

Он умудрился уговорить вашу дочь пойти на кражу. Эмили выкинула картину из окна столовой вечером во вторник, потом закрыла ставни, вышла наружу и отнесла полотно в заброшенный амбар на довольно приличном расстоянии от дома, где спрятала полотно в подвале. Видимо, этот подвал Эмили обнаружила, когда самостоятельно изучала поместье. В четверг она выскользнула из дома, намереваясь встретиться с сэром Шеффилдом, чтобы передать ему картину, но не знала, что за ней наблюдает юный Патрик, который отправился следом за сестрой.

В этот момент в комнате воцарилась тишина. Лорд Бреттон со все большим ужасом слушал рассказ Холмса. Эмили вжалась в кресло, а Йол все так же стоял подле нее, положив руку на плечо девушки.

– Все это мы узнали вчера вечером от сэра Шеффилда, – продолжил мой друг. – Он признался, что в четверг получил картину. Разумеется, ее не нашли во время обысков за день до этого, поскольку полицейские осмотрели старый амбар лишь мимоходом, а о существовании подвала вообще не знали, поскольку потайную дверцу Эмили замаскировала соломой, когда прятала картину. Итак, сэр Шеффилд и Эмили встретились в условленном месте, где девушка ждала его с картиной рядом с открытым подполом. Забирая холст, сэр Шеффилд с ужасом услышал голос Патрика через щель в стене, сквозь которую мальчик все это время наблюдал за происходящим. Видимо, он понял, что происходит, и пригрозил всем рассказать, где находится картина. Эмили велела сэру Шеффилду уходить, сказав, что сама разберется с братом. Фрай с девушкой вышли из амбара, и сэр Шеффилд вместе с картиной побежал в рощу неподалеку, где оставил двуколку, а Эмили поймала братишку, который все еще торчал у стены амбара.

По словам сэра Шеффилда, он не знает, что случилось дальше, поскольку вскоре выехал на дорогу, после чего привез картину в лондонский дом, где мы ее обнаружили, – она висит там и сейчас. Фрай намеревался оставить ее у себя и притвориться, что она всегда находилась в лондонском особняке, а Эмили готова была лжесвидетельствовать в пользу его версии. Он клянется, что не знает о дальнейшей судьбе мальчика.

Эмили подалась вперед, закрыв лицо руками, а потом села прямо; глаза ее увлажнились, капельки слез блестели на ресницах. Я видел ее горе и раньше: она действительно оплакивала своего исчезнувшего брата, как я и думал, – но по иной причине.

– Несколько минут назад мы побывали в заброшенном амбаре, – неумолимо продолжал сыщик. – Дверца в подвал была закрыта и завалена соломой, чтобы ее не смог найти никто, кроме тех, кому известно ее местоположение. Вы, например, знали, что в амбаре есть подвал, лорд Бреттон?

– Нет, – прошептал убитый горем мужчина, а потом откашлялся и добавил: – Я понятия не имел.

Его взгляд застыл на лице Холмса, словно он боялся посмотреть на Эмили.

– Мы поговорили и с вашим сторожем, он тоже не знал, – сказал детектив. – Помещение совсем крошечное, глубиной метра полтора. Скорее всего, если бы вы не решили вдруг в скором будущем снести здание, все сооружение продолжило бы медленно проседать, погребая под собой подвал, так что никто бы и не узнал, что он там был. Когда мы обнаружили тайный вход, то нашли, к нашему превеликому сожалению, и тело юного Патрика.

Лорд Бреттон снова всхлипнул. Выражение лица Эмили ничуть не изменилось; она продолжала не мигая смотреть на Холмса глазами, полными слез.

– Мальчик получил сильный удар по голове. Рядом с телом валялось полено со следами крови. В амбаре довольно много дров – видимо, Эмили схватила первое, что попалось под руку, когда решила остановить брата.

– Она засыпала тело мальчика известью, – впервые за время этого страшного рассказа подал голос инспектор Йол. – Не хотела, чтобы труп нашли. А потом замаскировала дверцу.

Его пальцы сжались на предплечье девушки, но выражение лица Эмили осталось прежним. Лорд Бреттон повернулся в сторону дочери, очевидно пытаясь спросить, как она могла так поступить с братом, но не мог говорить из-за душивших его рыданий. Через минуту, так и не дождавшись ответа девушки, Холмс продолжил:

– Сэр Шеффилд отметил, что Эмили свято верила, будто в один прекрасный день они сбегут вместе, но он, разумеется, не собирался оставаться с ней. Похоже, Эмили решила, что если вероломство откроется, то ее планам сбежать с возлюбленным не суждено сбыться. Возможно, она и не хотела убивать Патрика, просто накинулась на брата, не подумав, лишь бы остановить его. Однако когда все уже случилось, Эмили весьма хладнокровно спрятала тело так, чтобы его не нашли. Она специально засыпала труп известью, чтобы исключить запах из-за разложения. В амбаре извести не было, так что Эмили пришлось откуда-то ее принести. Стало быть, налицо умысел. Затем она закрыла вход соломой, чтобы тело брата точно не нашли, когда будут искать по всей территории поместья.

– Зачем Шефф сказал? – заговорила наконец Эмили. Голос ее звучал смущенно и по-детски капризно. – Никто бы никогда не узнал. Он мог продать картину, а потом вернуться за мной, и мне не пришлось бы больше заботиться об этой мелюзге. Ненавижу детей!

Лорд Бреттон смотрел на дочь в ужасе, а по его щекам бежали слезы.

Йол сделал знак констеблю, дежурившему у дверей, увести девушку.

– Проследите, чтобы никто не проболтался матери о случившемся, – тихо сказал он. – У нее слабое здоровье, надо как-то смягчить удар.

Мы с Холмсом дождались приезда семейного доктора, но остались внизу, пока хозяин дома и доктор отправились к леди Бреттон сообщить ужасные вести о смерти Патрика. Йол уже повез Эмили в местное отделение полиции. Мы отказались ехать с ними, предпочитая самостоятельно добраться до деревни, лишь бы не видеть безумного взгляда обманутой девушки.

В воскресенье вечером мы вернулись в Лондон, выведенные из равновесия этим неожиданным проявлением жестокости в тихом загородном доме. На прощание инспектор поздравил Холмса с успешным завершением расследования, но мой друг явно предпочел бы, чтобы ничего этого не было. Он, как и я, чувствовал себя грязным после соприкосновения со столь страшным преступлением. Мы весь вечер молчали, мало ели и еще меньше общались. Я рано лег и плохо спал, а Холмс, как я уже говорил, провел бессонную ночь, меряя шагами гостиную и пытаясь найти успокоение в звуках скрипки…

Очнулся я, когда над нами раздался какой-то топот. Торн взвизгнул и подогнул ноги под табурет, чиркнув ими по полу. Я выпрямился в тревоге, но Холмс положил руку мне на ладонь, давая понять, что лучше подождать. Стало ясно, что он надеется на продолжение спектакля.

Над нами опять что-то застучало. У Торна из горла вырвался странный звук, похожий на крик испуганного животного. Насколько я видел в темноте, он приподнялся на своем табурете, уставившись на лестницу и опираясь одной рукой о стену. Снова какой-то грохот. На этот раз звуки отдались эхом и на лестнице. Наш клиент вскочил на ноги и зашептал:

– Слышите?! Теперь-то вы оба слышите?

Он посмотрел на нас, потом на лестницу, по которой к нам спускалось нечто. Торн метнулся по диагонали, подальше от лестницы, и занял позицию под окном. Он принялся рыться в левом кармане пальто, пытаясь что-то извлечь. Некто на лестнице, кто бы это ни был, уже почти спустился, шаркая ногами и громко сопя.

– Боже, оно почти тут! – тихонько простонал Торн.

Внезапно он выхватил из кармана револьвер, прислонился к стене и, держа оружие обеими руками, прицелился в сторону лестницы. Я хотел было остановить его, но Холмс одернул меня.

Из темноты лестницы вдруг вынырнула чья-то фигура, явно человеческая, хотя лица все еще было не разобрать в полумраке. Человек поднял руку, и в тусклом свете, пробивавшемся сквозь окно, его жест даже напоминал приветствие. Издав гортанный крик, Торн сделал шаг вперед и многократно нажал на курок. Однако раз за разом раздавались лишь сухие щелчки: видимо, боек попадал по пустому барабану. Рядом со мной Холмс открыл дверцы своего фонаря, и часовня наполнилась желтым светом.

– Ничего не получится, мистер Торн, – спокойно сказал он. – Я вынул все пули.

Наш заказчик потрясенно взглянул на нас, затем на темную фигуру на лестнице. В свете фонаря Холмса оказалось, что это вполне обычный мужчина лет сорока с небольшим, довольно грузный – видимо раздобревший от хорошей жизни на протяжении долгих лет. Он задыхался даже после простого спуска по крутой лестнице, и мне, как врачу, было нестерпимо слышать его тяжелое дыхание.

Холмс поднял руку к губам и засвистел в полицейский свисток, который где-то прятал. Торн метнулся к лестнице, но путь ему тут же преградила группа констеблей, которые быстро спускались по лестнице. У него отобрали бесполезное оружие, быстро заковали в наручники и прижали к противоположной стене.

От группы полицейских отделился невысокий человечек и сделал шаг в нашу сторону. Он оглядел Торна, взятого под охрану двумя дюжими гвардейцами, а потом обратился к крупному мужчине:

– Вы в порядке, мистер Мейсон?

Толстяк, пытаясь отдышаться, кивнул.

– Как нельзя лучше, – наконец смог выдавить он, а потом обратился к Торну: – Рэймонд, неужели все это правда?

– Боюсь, что да, мистер Мейсон, – сказал Холмс, выйдя в центр часовни. – Револьвер, которым мистер Торн только что попытался воспользоваться, был заряжен, и у меня нет сомнений, что он собирался выпустить все пули до единой, чтобы гарантированно убить вас.

– Когда вы утром поделились со мной своей версией, мистер Холмс, признаюсь, я не мог поверить. Я думал, что Рэймонд решил пошутить над кем-то из своих приятелей. Я с готовностью согласился прийти сюда, поскольку он мой единственный родственник, и мне хотелось восстановить родственные узы, которые слегка ослабли за последние годы. Однако случилось именно то, о чем вы говорили. – Мейсон обратился к Торну: – Почему, Рэймонд? Почему?

Однако тот отводил взгляд и хранил молчание вплоть до того момента, как его увела полиция.

– Что ж, Лестрейд, – сказал я невысокому человечку, – думаю, вас стоит поздравить. По крайней мере, мне так кажется. Я бы наверняка знал, с чем именно вас поздравлять, если бы кое-кто потрудился ввести меня в курс дела.

Холмс рассмеялся и похлопал меня по плечу:

– Простите меня, дружище. Я снова не смог устоять перед соблазном устроить театральную развязку, а вы, как обычно, мой самый преданный зритель. – Он повернулся к толстяку. – Уотсон, позвольте представить…

– Мистера Уолтера Мейсона, как я полагаю, – перебил я. – Банкира, кузена нашего клиента Рэймонда Торна.

– Так точно, сэр, – кивнул Мейсон, протягивая мне свою лапищу. – А вы, разумеется, доктор Уотсон. Мистер Холмс сегодня сказал, что вы будете рядом, чтобы гарантировать мою безопасность.

Я покосился в сторону гения дедукции:

– Ну, может быть, я был бы куда более полезен, имей я хоть малейшее представление о том, что происходит.

– На самом деле реальной угрозы не было, – заверил меня Холмс. – Мы всего лишь дали Торну веревку, чтобы посмотреть, как он повесится. Оставался шанс, даже в самом конце, что он передумает и не станет воплощать свой замысел.

– А в чем он состоял? – поинтересовался я.

– Убить кузена, Уолтера Мейсона, а потом вступить в права наследства, прибрав к рукам все его имущество.

– Я начинаю понимать, – сказал я, а потом обратился к Мейсону: – Торн единственный из ваших родственников и ваш единственный наследник?

– Правильно. Однако через пару месяцев я собираюсь жениться, и тогда ситуация изменилась бы кардинально. Наверное, эта перспектива и подтолкнула Рэймонда к мысли о возможном убийстве.

– А в чем заключался план? – спросил я. – Притворится, что он запаниковал, причем при свидетелях, в качестве которых выступили бы мы с Холмсом, а потом попробовать застрелить вас, якобы приняв за привидение или чудовище, после чего заявить, что это трагическая случайность?

– Так все и было, – кивнул Холмс. – Как я уже сказал, я не принимаю байки о призраках на веру. Прежде чем навести справки про историю дома у Элтона Пика, я решил зайти навестить одного из своих давнишних клиентов, мистера Уолтера Мейсона.

– Именно. – Толстяк тепло улыбнулся. – Это было в начале семидесятых, когда мой банк стал жертвой весьма ушлых мошенников. Мы не хотели, чтобы поползли слухи, поскольку это пошатнуло бы веру клиентов в наше учреждение. Однажды ко мне пришел мистер Холмс, который был тогда значительно моложе. Он из своих источников узнал о мошенничестве и решил вернуть всю украденную собственность, поэтому просто вошел как-то раз в мой кабинет, представился и выложил на стол ценные бумаги. Первым делом я подумал о том, чтобы арестовать его, решив, что он работает на воров. Я даже попросил охрану вызвать полицию, но мне быстро разъяснили, что настоящие преступники уже в тюрьме, и только благодаря стараниям мистера Холмса. После этого я всегда его ценил и уважал. Разумеется, именно он помог мне в прошлом году разрешить проблему с французским кредитом.

Я посмотрел на Холмса:

– Вы и словом не обмолвились.

Мой друг вместо ответа просто пожал плечами.

– Когда Торн заявился к нам сегодня утром, он и понятия не имел, что мы с его кузеном давно знакомы, – пояснил он. – Разумеется, я ничего не стал ему говорить, однако первым делом навестил мистера Мейсона в банке и задал вопрос о доме, который он решил продать кузену. Мистер Мейсон был озадачен, поскольку дом не принадлежал ему, да и вообще он ничего не планировал продавать Рэймонду. Его версия событий кардинально отличалась о той, что представил наш клиент сегодня утром.

Как поведал Холмсу банкир, кузен внезапно появился на прошлой неделе после нескольких лет молчания и спросил, не мог бы мистер Мейсон помочь ему сыграть небольшую шутку с друзьями. Якобы он арендовал дом в восточном Лондоне, причем ходят слухи, что дом этот населен призраками. Торн вечером следующего понедельника приведет туда друзей, чтобы напугать их; при этом он станет разыгрывать, будто призраки дают ему о себе знать. В итоге они с друзьями спустятся в часовню – где мы сейчас и находились – и подождут полуночи. Мейсон тем временем прокрадется в дом, а потом спустится в часовню, желательно производя при этом жуткий шум. Торн окончательно наведет на друзей панику, а затем в часовне появится Мейсон, и они все объяснят. Рэймонд взял с кузена обещание никому не говорить ни слова, чтобы друзья не узнали о шутке заранее, а сегодня еще раз зашел удостовериться, что договоренность в силе, и пообещал, что оставит входную дверь незапертой.

– Когда я услышал версию мистера Мейсона, – заключил Холмс, – я понял, что Торн явно лгал нам, но не был уверен почему, хотя смутно уже стал понимать, в чем состоял его коварный замысел. Я навел справки о финансовом состоянии мистера Торна. Он практически банкрот: задолжал арендную плату, не погасил довольно много счетов; кроме того, на нем висят и карточные долги. Я убедился, что Торн единственный наследник мистера Мейсона, и понял, что план нашего клиента заключается в том, чтобы пригласить нас в дом в качестве беспристрастных свидетелей убийства, которое он собирается списать на трагическую случайность. Он проведет нас по дому, притворяясь, что слышит какие-то потусторонние звуки, из-за чего у него начнется паника. Разумеется, мы сами ничего не услышим, да и вообще не верим в призраков, но это и не важно. Главное, что мы сможем подтвердить нарастание страха мистера Торна. К полуночи его эмоциональный накал достигнет апогея, и когда мистер Мейсон спустится в часовню, Торн будет настолько напуган, что застрелит мистера Мейсона якобы в приступе слепого ужаса. И лишь потом до него будто бы дойдет, что он убил своего несчастного кузена, который решил-таки приехать в дом с привидениями.

– Но что случилось бы потом? – спросил я. – Ведь неизбежно выяснилось бы, что мистеру Мейсону даже не принадлежит дом, который он якобы пытался продать Торну.

– Уверен, Рэймонд бы и это повернул в свою сторону, заявив, что несчастный случай произошел по вине самого мистера Мейсона, который решил сыграть с ним шутку.

– А дом? Торн его и правда арендовал?

– Нет, – перебил меня Лестрейд. – Когда мистер Холмс поделился со мной своими подозрениями, мы с ним отправились к агенту по найму, и тот сообщил, что дом пустует уже много месяцев. У этого места, видимо, и впрямь нехорошая репутация. – Инспектор рассмеялся. – В любом случае Торн откуда-то узнал про печальную славу здания и увидел, что оно пустует. Наверное, понаблюдал пару дней, чтобы убедиться, что никто не входит и не выходит, особенно по ночам, а потом решил использовать предрассудки в своих целях. Агент по найму проверил и выяснил, что один из ключей от входной двери исчез. Похоже, Торн каким-то образом проник в контору и выкрал его: вот как он смог открыть дверь, когда приехали вы с мистером Холмсом.

Я поразмыслил пару минут над событиями этой ночи, а потом повернулся к своему другу и воскликнул:

– Когда вы споткнулись о Торна в темноте, то на самом деле вытащили у него пистолет!

В глазах гениального детектива заплясали веселые огоньки, и он улыбнулся:

– Почти угадали, мой дорогой Уотсон! Когда мы входили в здание, я незаметно ощупал пальто нашего клиента и убедился, что он вооружен. Револьвер лежал в левом кармане, ведь Торн левша. Затем, пока мы блуждали по дому, мне удалось вытащить оружие, используя мои навыки карманника, которые я приобрел за долгие годы своей деятельности. – Холмс бросил взгляд на Лестрейда, но тот притворился, что смотрит в другую сторону. – Когда вы ушли вперед, я осторожно достал пули и спрятал их в карман, а чтобы приглушить звук, использовал платок. Потом я собирался подбросить револьвер обратно, но никак не мог улучить подходящий момент. В итоге пришлось разыграть неуклюжесть и притвориться, будто я падаю на Торна, и в этот момент подложить оружие обратно ему в карман.

– Припоминаю, что, поднимаясь, он одернул пальто. Наверное, пытался сообразить, на месте ли револьвер.

– Точно, – сказал Холмс.

– Но камни? – спросил я. – Зачем они нужны? Ведь их определенно не кидал в нас давно почивший торговец шерстью. И я постоянно наблюдал за Торном – это не он. – Я вкратце разъяснил Лестрейду и мистеру Мейсону, что в комнате наверху в лицо Холмсу попали крошечные камешки.

– Да я их сам бросил, – усмехнулся мой друг. – Когда я узнал сегодня, что в доме есть комната, в которой призраки якобы бросают в непрошеных гостей камни, я подобрал щебенку на улице на тот случай, если она нам понадобится. Пока вы с Торном беседовали, я сжал камешки в кулаке, легонько поцарапал одним из них щеку, а потом опустил руку. В тот же момент я вскрикнул и, поднимая руку к щеке, бросил щебенку через плечо, где она и приземлилась секунду спустя. Но вам с Торном показалось, что последовательность событий иная: сначала камни летят, царапают меня по щеке, а уже потом падают.

– Но зачем? – спросил Мейсон. – Допустим, вы позволили Рэймонду разыгрывать панику, но для чего было делать так, чтобы он и впрямь решил, будто в доме происходит что-то сверхъестественное?

– Я сам не знаю, – признался Холмс. – Возможно, мне просто хотелось увидеть его реакцию. Так или иначе, решение было принято интуитивно. Вместо того чтобы усилить панику, это маленькое происшествие могло на мгновение заставить Рэймонда задуматься и остановиться. В тот момент он действительно уставился на нас с Уотсоном так, словно категорически не ожидал подобного развития событий. Его реакция стала дополнительным подтверждением моей теории, хотя в этот момент все и так было предельно ясно.

Позднее мы стояли перед домом, в то время как Лестрейд запирал здание ключом, украденным Торном. Мейсон пел дифирамбы Холмсу до тех пор, пока нам с прославленным сыщиком не удалось наконец вырваться. Мы двинулись по пустынной улице в сторону более оживленного района, где надеялись нанять экипаж.

– Я знаю, что вы не верите в привидения, Холмс, – сказал я, – но в этом доме действительно есть нечто такое… Понятно, что спектакль, разыгранный Торном, подлил масла в огонь, но ведь Пик и правда говорил вам, что у дома нехорошая репутация.

Мой друг помолчал несколько минут, а потом глубоко вздохнул и ответил:

– Думаю, я должен признаться, что здесь действительно царит определенная атмосфера. У здания богатая история, более трех веков, и я уверен, что он впитал в себя энергетику своих обитателей. – Он снова помолчал и опять заговорил: – Кто знает, что там происходило, какие события могли привезти к появлению того, что обычно называют призраками? Мы с вами, дорогой друг, видели много ужасов. Разумеется, если и бывают на свете привидения, то это определенно последствия ужасных преступлений, например, когда один член семьи убивает другого. Пусть в Саттон-Хаусе привидений пока и не водилось, но они наверняка появились бы, если бы Торну удалось убить кузена. Брат на брата, так сказать…

Несколько минут мы молча шли по улице, а я снова вспомнил о трагедии в графстве Суррей.

– Или сестра на брата… – вырвалось у меня.

– Думаю, девушку признают сумасшедшей, – сказал Холмс. – Боюсь, что страдания семейства Бреттонов только начались. Им не только уготовано потерять единственного сына и брата, но и годами жить с постоянным напоминанием о случившемся в лице Эмили, которую надолго упекут в больницу. Вряд ли ее состояние улучшится.

– А сэр Шеффилд Фрай? – спросил я.

Мой друг покачал головой:

– Он получит несколько лет за кражу картины, но в убийстве его не обвинят. Надеюсь, что тюремный срок станет сокрушительным ударом, хотя негодяи вроде него обычно восстают из пепла, словно птица феникс.

– А что будет с Рэймондом Торном?

– Проведет пару лет за решеткой. Может, усвоит урок, а может, и нет. Думаю, пойдет по кривой дорожке, от преступления к преступлению, и в итоге получит по заслугам.

Я задумался о превратностях судьбы, а Холмс через мгновение добавил:

– Почему такое случается внутри одной семьи, мой дорогой Уотсон? Такие ужасные преступления среди, казалось бы, родных людей?

– Не знаю, – честно ответил я. – Утром вы сказали, что, занимаясь этим расследованием, мы отвлечемся от недавних событий в графстве Суррей, а в результате оказалось, что нас ждет очередное грязное дело о жадности и низости.

Холмс не отвечал.

Еще через пару минут мы свернули на главную дорогу, где увидели кэб. Я двинулся в его сторону, но через несколько шагов остановился, поняв, что моего спутника нет рядом. Я обернулся и увидел, что он отстал.

– Я бы лучше прошелся, если вы не возражаете, Уотсон, – сказал он.

– Не возражаю. – Я взглянул на кэб. Кучер поднял голову и явно нас заметил. – Если моя нога выдержит подобное испытание, то позволите составить вам компанию?

Холмс улыбнулся:

– Конечно же!

Он поравнялся со мной, и дальше мы пошли вместе. Кучер с любопытством посмотрел на нас, когда мы проследовали мимо. Впереди огни улиц размывались, исчезая в сгущающемся тумане, и мы с Холмсом продолжили наш путь в темноте.

Дело о вероломном чаепитии

Я понял, что уснул, лишь когда меня разбудил какой-то стук на лестнице. Меня разморило из-за жара от камина, который растопили даже слишком сильно для столь прекрасной весенней погоды и столь плотного обеда, так что я задремал и бесцельно потратил полдня. Теперь я резко выпрямился в кресле; больную ногу пронзил спазм, я дернулся, и в этот момент дверь на площадку распахнулась.

Я услышал сердитые протесты миссис Хадсон, но они уже не могли отвлечь меня от стоящего на пороге мужчины, похожего на медведя. Войдя в комнату, посетитель нараспашку открыл дверь. От удара дверной ручки, скорее всего, потрескалась бы и без того хлипкая штукатурка на прилежащей стене, если бы правая рука великана не метнулась с невероятной скоростью, пресекая движение двери.

– Где Холмс? – требовательным тоном спросил здоровяк.

Миссис Хадсон маячила за его спиной и ворчала, но он не обращал на нее внимания, будто наша домоправительница была лающей шавкой, путающейся в ногах у быка.

– Сэр, – сказал я, поднимаясь с кресла. Всю сонливость словно рукой сняло. – Нельзя же просто так врываться…

– Нет времени! – воскликнул он. – Меня преследуют. Будут тут в любую секунду. Мне нужен Холмс. Я должен сказать ему…

Я услышал, как входная дверь снова хлопнула, и снова ее не пощадили. На лестнице раздался топот бегущих ног, и тут же нашу квартиру заполонили констебли, которые скрутили непрошеного гостя. Миссис Хадсон потерялась среди скопления людей в униформе. Я быстро пересек гостиную, отыскал нашу экономку и в последний момент выдернул ее из толпы.

Здоровяка в мгновение ока повязали, заломив ему руки за спину и надев наручники. Поняв, что сопротивление бесполезно, мужчина тут же обмяк. К счастью, гостиная и миссис Хадсон не пострадали.

Когда незнакомца уводили, он оглянулся через плечо и посмотрел мне прямо в глаза:

– Эриксон. Билли Эриксон. Скажите Холмсу, что я этого не делал. Пусть он мне поможет… Передайте ему!

Вся компания проследовала вниз по лестнице. Хорошо еще, что, минуя лестничный пролет, они не опрокинули ни столик, ни вазу, стоявшую на нем.

Внезапная тишина после их ухода показалась оглушительной. Сердце бешено колотилось, отчасти от волнения, отчасти от того, что меня слишком резко вырвали из сна.

– Ну и дела, – произнес я.

Миссис Хадсон посмотрела в мою сторону.

– Да уж, – согласилась она.

Затем я услышал, как кто-то снова поднимается в гостиную, минуя семнадцать ступенек. В этот раз шаги были тише, чем топот констеблей и громилы-арестанта. Когда фигура замаячила на лестнице, я понял, что к нам пожаловал инспектор Лестрейд из Скотленд-Ярда.

В последние годы я с гордостью называю Лестрейда другом. Зачастую ему кажется, что они с Холмсом участвуют в некоем соревновании, но инспектор упорный и честный человек, который всегда хочет доискаться до правды. Мы столько всего пережили с Лестрейдом, в том числе вместе прятались жутковатой ночью на мрачных болотах Дартмура, ожидая, когда свершится зловещее покушение на сэра Генри Баскервиля.

Но в тот момент, о котором пойдет речь, я еще не знал Лестрейда настолько хорошо, как теперь. Это было весной 1882 года, через год с небольшим после того, как меня представили инспектору, и сначала он не вызвал у меня той симпатии, которая появилась в процессе дальнейшего общения. Мне казалось, что он попросту использует таланты моего друга, но при этом не отдает ему должное. Холмс же был настроен куда благодушнее и называл Лестрейда и его коллегу Грегсона «лучшими из этой не самой блестящей компании».

– Простите за налет, – сказал Лестрейд, слегка запыхавшись после подъема по лестнице. – Парень чуть не сбежал от нас.

– Он сказал, что его зовут Билли Эриксон. А что он натворил?

Миссис Хадсон направилась к двери и обошла Лестрейда, который сделал несколько шагов вперед, но после моего вопроса замерла, ожидая услышать ответ инспектора.

– Отравил человека. Подсыпал что-то в чай коллеге, представляете себе?

Миссис Хадсон покачала головой и пошла к выходу, возмущенно фыркнув, как умеют только шотландки, – этот звук мы часто слышали, если Холмс излишне досаждал ей.

Когда дверь за ней закрылась, я жестом пригласил Лестрейда занять плетеное кресло и поинтересовался, не хочет ли он выпить.

– Еще слишком рано, доктор. Если только совсем чуть-чуть. Прийти в себя после погони, ну, вы понимаете. – Он взял у меня бокал и осушил его в два глотка, а потом отставил в сторону.

Я предложил:

– Еще?

Инспектор в ответ покачал головой, и тогда я наконец перешел к сути дела:

– А где работал этот Эриксон?

– В компании «Гилдер и сыновья». Это строительная контора, расположенная неподалеку от станции «Паддингтон». Меньше мили отсюда. – Он откинулся в кресле. – Там работает жена владельца, она говорит, что покойный несколько часов назад поссорился с Эриксоном. Это она обвинила Эриксона. Он слышал ее слова и, разумеется, все отрицал. Сидел себе тихонько, когда мы его задержали, ждал, пока мы закончим осмотр и отвезем его в участок. А на улице вдруг вырвался и бросился наутек. Повезло, что мы не потеряли его из виду, хотя нашим парням – стыд и позор, ведь пришлось гнаться за преступником целую милю.

– Особенно учитывая его габариты, – заметил я. – Удивительно, что он обогнал целую толпу офицеров.

– А он всегда был быстрым, – хмыкнул Лестрейд. Я поднял брови в немом вопросе, и инспектор пояснил: – Работал в полиции. В начале этого года был освобожден от своих обязанностей. Помните наши затруднения?

Я кивнул. Ряд инспекторов уволили после того как выяснилось, что они вовлечены в различные преступные схемы, подразумевающие взятки от известных преступников. С поличным поймали во время проверок и нескольких констеблей.

– Он был простым полицейским? – уточнил я.

Лестрейд покачал головой:

– Инспектором. Разумеется, клялся и божился, что невиновен и ничего незаконного не совершал. Я был склонен ему верить. Похоже, Эриксон просто оказался не в том месте и не в то время. Однако он выкрутился. Потом сменил еще несколько работ, но всегда служил в респектабельных местах. На этого строителя успел потрудиться два или три месяца – это самый долгий срок после того, как Эриксон покинул наши ряды, – и якобы изучал там строительное дело.

– А что произошло сегодня утром? – спросил я.

Лестрейд заикнулся было о конфиденциальности, но я предупредил:

– Холмс так или иначе примет участие в расследовании. Эриксон, когда его уводили, попросил нас о помощи. Можете все мне рассказать. Тогда вам, возможно, не придется еще раз передавать информацию Холмсу, хотя в любом случае он наверняка захочет услышать факты из первых рук.

Лестрейд вздохнул и сдался:

– В конторе, где произошло убийство, работают восемь или девять сотрудников, которые задействованы в разных отраслях строительства. Всеми делами заправляют владельцы, Чарльз Гилдер и его супруга. Хотя в названии компании фигурируют некие «сыновья», я их не видел. Эриксон учился там профессии. По-видимому, он вполне ладил со всеми, кроме убитого. Жертву зовут Челтнем, Эрнст Челтнем. Они оба были стажерами в конторе. Челтнем чуть помладше Эриксона, но проработал на Гилдера дольше. Якобы Челтнем начал задаваться на этой почве и попытался руководить Эриксоном, хотя на самом деле не имел полномочий. В итоге Эриксон, по-видимому, какое-то время мирился с существующим положением вещей, хотя окружающие видели, что его все это немного утомляет. Жена владельца, которая заправляет всем в конторе, утверждала, что в последнее время Челтнем приносил планы, над которыми работал Эриксон, и указывал на ошибки. Наш подозреваемый возражал, утверждая, что с его расчетами все нормально, а Челтнем не вправе вносить коррективы.

Сегодня утром они крепко поссорились. Эриксон в итоге вышел проветриться, а потом вернулся и заварил чашку чаю. В конторе все пьют чай из простых белых кружек, довольно крепкий. Это важно, доктор. Когда Эриксон вернулся к столу, к нему подошел Челтнем. С точно такой же кружкой. Они пили чай и вроде как даже помирились и общались вполне по-дружески. Как бы то ни было, Челтнем подсел за стол Эриксона. Коллеги слышали, как он извинялся и якобы даже признался, что сам довел Эриксона. Тот, как всем показалось, принял извинения. Они тихонько болтали несколько минут, вроде как о пустяках. Эриксон сказал, что речь шла о погоде и прочей ерунде: они лишь пытались найти какую-нибудь общую тему. В этот момент в дальнем кабинете раздался звонок. Туда доставили тяжелую мебель. Челтнем встал и пошел помочь, а вскоре за ним последовал и Эриксон. Свидетели единодушно утверждают, что Эриксон задержался всего на минуту. После того как мебель внесли в помещение, оба вернулись к столу Эриксона, Челтнем взял свою кружку и ушел на свое рабочее место. Где-то полчаса все спокойно трудились, а Челтнем попивал чай. Вдруг он захрипел, взмахнул руками, сполз со стула и рухнул на пол. Свидетели позднее вспомнили, что за пару минут до приступа он, казалось, плохо себя чувствовал, сильно потел и ерзал на стуле. Оно и понятно, яд уже начал действовать. Коллеги окружили бедолагу, пытались привести в чувство, напоить водой. Кто-то додумался послать за доктором, но вместо этого им встретился констебль. Увы, когда тот добрался до места, Челтнем был уже мертв.

Случилось это незадолго до моего приезда. Сомнений не оставалось: его отравили. Остальное вы знаете. В результате допроса мы выявили разногласия между Челтнемом и Эриксоном. Жена владельца рассказала про чай. Она предположила, что Эриксон отравил напиток: возможно, подсыпал что-то в чашку Челтнема, пока тот пошел помочь выгрузить мебель, или же добавил яд в свою чашку, а потом поменял их местами. Это легко сделать, поскольку посуда совершенно одинаковая. Кроме того, миссис Гилдер знала, что Эриксон раньше служил в полиции, а потому, по ее мнению, имел доступ к ядам. В любом случае все очевидно, хоть я и ненавижу расследовать отравления. Думаю, Эриксон хотел найти Холмса, чтобы тот запутал нас своими версиями. Но между нами, доктор, тут все ясно как божий день.

Я понял, что больше Лестрейду добавить нечего, и не стал расспрашивать. Мы по-товарищески посидели перед камином еще несколько минут. Инспектор вновь отверг мое предложение налить ему еще бокал и встал:

– Что ж, доктор, мне пора идти в участок. Нужно написать отчет и опросить свидетелей. Строить теории – хорошее дело, но ничто не заменит работу по старинке.

Я не стал комментировать его замечание, а вместо этого сказал:

– Уверен, Холмс скоро свяжется с вами.

Лестрейд кивнул, а потом, пожелав мне доброго дня, откланялся. Я же снова устроился у огня, пытаясь сообразить, когда придет Холмс. Он ушел накануне вечером, намереваясь всю ночь наблюдать за одним питейным заведением в Ист-Энде. Тогда я еще не сопровождал прославленного детектива почти повсюду, как делаю это в последние годы, и все еще прихрамывал после ранений, полученных в Афганистане, а Холмс, зная о моем недуге, лишь изредка просил составить ему компанию.

Вскоре я услышал, как хлопнула входная дверь, а затем раздались знакомые звуки – это Холмс снимал пальто и свою охотничью шапку-двухкозырку, которую в прохладную погоду упорно носил даже в городе. В мгновение ока мой друг преодолел семнадцать ступенек, перепрыгивая с одной на другую, словно кошка, и оказался в гостиной.

– Ага, Уотсон, – сказал он, входя в комнату и вешая на крючок пальто и шапку. – Я рад, что вы здесь. Мне нужна ваша профессиональная помощь. – Он протянул правую руку, на которой красовалась окровавленная повязка вокруг суставов пальцев.

Я достал свой чемоданчик.

– Это становится привычным занятием, – буркнул я, приглашая сыщика сесть на стул около обеденного стола, где сводчатое окно обеспечивало наилучшее освещение. – Однако должен заметить, я рад, что вы хотя бы просите обработать ваши раны, а не игнорируете их, как раньше.

– Уверяю вас, друг мой, что вы мой любимый врач. А кроме того, – добавил Холмс, морщась, пока я обрабатывал спиртом ссадины на опухших фалангах, – вы один из немногих знакомых мне докторов, которых мне не приходилось сдавать полиции за какое-нибудь преступление.

Я перевязал руку заново и напомнил, что после прекращения кровотечения надо снять бинт, чтобы раны обветрились и подсохли.

– Могу ли я поинтересоваться, откуда вы вернулись с такими кровавыми трофеями? – спросил я, закончив работу.

– Это, Уотсон, одна из тех неприятных историй, которые случаются, если собрать на небольшом клочке земли пару миллионов человек. Причем самые отъявленные негодяи у нас скопились на участке в несколько квадратных миль, известном как Ист-Энд. Вы ведь знаете, что я уже какое-то время наблюдаю за таверной «У Бо» – местные переиначили название в «Убогую», поскольку это редкое сосредоточение убожества и порока. Там никто не веселится, не поет и не братается. Женщины обходят это местечко стороной, поскольку знают, что мужчины посещают его с одной лишь целью: напиться. Напиться и забыться. Хотя завсегдатаи этого заведения – никому не нужные отбросы общества, сюда захаживают и те, у кого еще есть близкие люди. Один из таких посетителей недавно исчез, а его дочь, пытающуюся разыскать отца, направил ко мне дружественный инспектор из Скотленд-Ярда. Я бы не вмешивался, но почти в то же время один мой знакомый в правительстве проинформировал меня еще об одном случае, который стал ему недавно известен. Простите, пока я не могу сообщить вам имя моего информатора, Уотсон, он желает сохранить анонимность из-за характера своей деятельности.

В тот момент я не догадывался, но позднее понял, что Холмс говорил о своем брате Майкрофте, личность которого он открыл мне лишь осенью 1888 года. До того момента я считал, что у великого детектива в Англии так же мало родственников, как и у меня.

– Сейчас я не могу открыть вам детали, Уотсон, поскольку обещал держать все в тайне, чтобы не началась паника. Достаточно сказать, что источник в правительстве проинформировал меня, что в трущобах Лондона похищают и убивают людей, а тела продают в самые известные больницы для препарирования студентами-медиками. Словно бы вернулись Берк и Хейр[16], ведь преступники не выкапывают тела с местных кладбищ, а сами множат трупы. Разумеется, общественность вряд ли сильно озаботят систематические убийства богом забытых нищих с Ист-Энда. Но может получиться и наоборот: начнется паника, которой правительство не хотело бы допускать. Отсюда и заинтересованность моего информатора. И определенно общественности очень не понравится, что в преступных схемах участвуют респектабельные медицинские учреждения. В любом случае убийствам нужно положить конец.

Я установил связь между пропавшим отцом девушки и тем случаем, о котором рассказал мне мой источник в правительстве. Опуская подробности, – Холмс помахал забинтованной рукой, – я пришел к выводу, что этого человека похитили убийцы из таверны «У Бо». Поскольку там собираются одинокие отщепенцы, их вряд ли кто-нибудь хватился бы. Дальнейшие расспросы подтвердили, что оттуда и раньше пропадали люди, однако у них не оказалось любящих дочерей, пожелавших отыскать их. Я отправился дежурить подле таверны при поддержке моей «нерегулярной армии».

– Но разумно ли втягивать в это дело детей? – спросил я.

«Нерегулярной армией с Бейкер-стрит» Холмс называл ватагу мальчишек-беспризорников, которые могли проникнуть куда угодно, оставаясь при этом никем не замеченными. Они были бесконечно преданы великому детективу, поскольку он им доверял и ценил их, в отличие от остальных.

Мой друг помрачнел:

– Возможно, вы правы. В таверне орудуют настоящие злодеи, Уотсон, не испытывающие никакого уважения к чужой жизни, пусть даже речь о жизни никчемной и жалкой. Однако мальчики лишь дежурят на прилежащих улицах, вдали от логова злоумышленников. Мои помощники просто должны запоминать экипажи, которые курсируют по улице, где расположена таверна «У Бо».

Достаточно сказать, что в итоге мы поймали убийц с поличным. К несчастью, тот человек, которого я изначально искал, оказался одной из жертв, и мы не смогли предотвратить его убийство. Однако мой информатор в правительстве заверил меня, что всех участников преступлений, включая и самого Бо, – похитителей и убийц, а также врачей, которые покупали тела, – накажут по всей строгости закона. И здесь, Уотсон, речь не о том законе судейских мантий и напудренных париков, где ловкий адвокат может найти лазейку для богатого клиента, а о негласном, но эффективном законе, который использует правительство, когда справедливость должна восторжествовать, но без шума.

Я задумался о неумолимой справедливости, о которой говорил Холмс. Кажется, я всегда подозревал, что правительство при необходимости применяет жесткие меры, но в подробности особенно не углублялся. Понятное дело, расспрашивать Холмса о деталях дела было бесполезно. Его слово нерушимо, и если прославленный детектив пообещал не раскрывать подробностей, то так оно и будет. Однако я не мог отделаться от тревожной мысли: а что, если больница Святого Варфоломея, где я проходил практику, прежде чем в 1881 году познакомился с Холмсом, была одним из медицинских учреждений, замешанных в преступлениях?

Студентом я особо не задумывался, откуда берутся трупы, на которых мы учимся. Мы быстро перестали проводить ассоциации между живыми дышащими существами и остывшими сломанными механизмами, которые лежали на столах перед нами. Но если люди – включая докторов, которых, возможно, я знаю и уважаю, – замешаны в подобном преступлении, то они настолько ожесточились, что утратили всякое сочувствие и к живым, и к мертвым.

В прошлом я уже помогал великому сыщику в паре расследований, в ходе которых осознал, что секретное правосудие, о котором говорит Холмс, действительно существует. Меня терзало подозрение, что в ближайшем будущем несколько видных врачей уйдут в отставку, а то и внезапно умрут или попросту исчезнут. И мне никогда не узнать, с кем это случилось по естественным причинам, а кто наказал сам себя.

Помолчав немного, я сказал:

– Кстати, к нам сегодня заходил посетитель. Мужчина по имени Билли Эриксон. Но его почти сразу арестовали.

– Эриксон, – повторил Холмс. – Хороший парень, только невезучий. Лично я пришел к выводу, что к громкому скандалу в Скотленд-Ярде он никоим образом не причастен. Однако моих заверений не хватило, чтобы сохранить ему работу. Как я понял, он вполне неплохо устроился стажером в какую-то контору. – Он взглянул на дверь и улыбнулся: – По возвращении я заметил, что у нашей двери возятся какие-то парни, но не присматривался, решив, что это вы праздновали что-то со своими друзьями. – Я нахмурился, а мой друг продолжил: – Так чего хотел Билли?

Я описал сцену театрального появления Эриксона и его последующего ареста, а потом пересказал короткий отчет Лестрейда о событиях, приведших к преследованию и поимке подозреваемого. В середине рассказа миссис Хадсон принесла горячий чай. К ее чести, она даже не попыталась остаться и подслушать нашу беседу, хотя, разумеется, ей не терпелось узнать подробности сегодняшнего инцидента.

Холмс поднялся, отставив недопитую чашку, и подошел к книжным полкам, где лежали его записи. Я слышал, как он пару минут шуршал страницами и что-то тихонько бормотал, а потом поставил папку на место и сел обратно.

– Нет ничего о компании «Гилдер и сыновья», – проворчал он. – Мои записи подтверждают то, что я говорил о Билли Эриксоне. Честный парень, но невезучий. – Он снова поднялся и многозначительно взглянул на чашку, которую я в тот момент подносил к губам. – Если вы закончили, Уотсон, то стоит отправиться в участок, чтобы поговорить с клиентом.

Меньше чем через полчаса мы сидели в кабинете, ожидая, когда приведут арестованного. Когда появился Эриксон, все еще в наручниках, Лестрейд предупредил, что у нас есть лишь ограниченное время.

– Констебль останется дежурить у дверей на тот случай, если он вам понадобится, джентльмены, – подчеркнул инспектор.

В комнате стоял полумрак; освещалась она лишь газовым фонарем, закрепленным на стене, да светом, падавшим из зарешеченного окна, расположенного высоко над уровнем пола. Холмс и Эриксон с минуту пристально разглядывали друг друга, а потом сыщик наконец спросил:

– Билли, как вы угодили в эту передрягу?

– Я и сам не понимаю, мистер Холмс. Все, что я знаю, – Челтнем умер прямо у меня на глазах. Я решил, что у него удар. Даже когда вызвали полицию, я счел, что это обычное дело. Я же служил в полиции, мистер Холмс. Если бы я заподозрил неладное, то определенно обратил бы больше внимания на происходящее. И тут я слышу, что миссис Гилдер обвиняет меня в преступлении, причем я даже не заметил, как оно произошло. Внезапно меня окружили констебли и заявили, что я арестован по подозрению в убийстве. В тот момент мне показалось, будто свет вокруг померк, словно я оказался в туннеле. Кровь шумела в ушах, я поверить не мог в такую невезучесть. А потом подумал о вас. Я еще служил в полиции, когда вы раскрыли запутанное убийство в Норвуде. Помните, там одного парня нашли мертвым в кабинете, а на голове у него было надето пять свадебных венков?

Холмс кивнул, однако я ничего не знал о том деле. Эриксон продолжил:

– Я никогда не забуду, мистер Холмс, вашу лекцию о том, как важны мелочи. Вот я и решил, что нужно позвать вас на помощь. Я даже сам не успел понять, что делаю, как вырвался из рук полицейских и помчался по Прайд-стрит по направлению к вашему дому. Разумеется, констебли бросились за мной, но я о них не думал, просто машинально огибал экипажи и пешеходов, пока не увидел вашу дверь. Ваша экономка стояла на пороге – наверное, проверяла почту, – и я проскочил мимо нее внутрь. Затем я поднялся по лестнице и успел поговорить с этим джентльменом, – он кивнул в мою сторону, – а потом Лестрейд и его парни скрутили меня.

– Хорошо, Билли, – сказал Холмс. – Что же случилось в то утро в конторе Гилдера, перед тем как Челтнем умер?

Эриксон обрисовал ход событий, и его рассказ удивительным образом совпал с тем, что Лестрейд поведал мне чуть раньше.

– Я не знаю, как его отравили, мистер Холмс, – сказал в заключение Эриксон. – Знаю только, что яд мог предназначаться мне.

– Мне тоже пришла на ум такая версия, – ответил Холмс. Он встал. – Хорошо, Билли. Мне нужно кое-кого опросить и понять, сможем ли мы докопаться до сути. Мы вернемся, если потребуются детали.

Эриксон протянул сыщику руку, все еще в наручниках:

– Спасибо, мистер Холмс. Я знаю, что не совершал этого, а вы выясните правду, и меня скоро освободят, я уверен.

Он пожал руку и мне, а потом повернулся к выходу. Дверь тут же распахнулась, и мы увидели констебля, который ждал арестанта, чтобы отвести его в камеру. После того как они удалились по коридору, в комнату проскользнул Лестрейд:

– Ну, мистер Холмс? Вы согласны, что мы взяли того, кого нужно?

Мой друг пару мгновений не отвечал, а потом произнес:

– Посмотрим, Лестрейд, посмотрим, – и вышел без дальнейших объяснений.

Я встретился взглядом с удивленными глазами Лестрейда, пожал ему руку, пробормотав слова благодарности, и поспешил за Холмсом.

На улице детектив подозвал экипаж.

– Вот так история, Уотсон, – сказал он. – А вдруг в один прекрасный день окажется, что Лестрейд прав? – Холмс выдал свою обычную язвительную усмешку. – До конторы Гилдера совсем близко, но я заметил, что у вас болит нога. Хотя день определенно очень приятный, воздержимся от пешей прогулки и наймем кэб.

Наш экипаж с грохотом поехал на запад, преодолев короткое расстояние по нескольким оживленным улицам и миновав ряд не столь людных переулков. Когда мы повернули на Прайд-стрит, я не обратил внимания на дом с номером «7», не зная в тот момент, что через шесть лет он станет моим пристанищем, где я поселюсь со второй женой Мэри и приобрету небольшую, но постоянно растущую медицинскую практику. Спустя долгие годы здесь же обоснуется один родственник Холмса. Но все это дело будущее: в день убийства Челтнема я понятия не имел, что буду жить на Прайд-стрит неподалеку от Паддингтона.

Компания «Гилдер и сыновья» располагалась в старом невысоком здании – всего два этажа и подвал. Первый этаж изначально занимала какая-то лавка, но в последнее время тут поставили перегородки, чтобы создать небольшую зону для приема посетителей. Остальную часть помещения занимали чертежные столы и переговорные. Большая дверь вела на склад. Я видел раздвижные ворота, которые выходили на погрузочную площадку за домом. Второй этаж был перегорожен и разделен на кабинеты, а подвал также отдан под склад. Здание недавно покрасили, внутри явно шел ремонт, доказательством чему служили декоративная лепка и отделка.

Когда мы вошли, в приемной оказалось пусто, хотя над дверью и прозвонил маленький колокольчик. Мы немного подождали, но никто не вышел нас поприветствовать. Внутри пахло плесенью, хотя кругом царили чистота и порядок. Мы услышали через дверь приглушенные голоса и, не сговариваясь, прошли дальше.

В разных углах большой комнаты собрались небольшими группами сотрудники. Чертежные столы пустовали, забытые планы лежали в беспорядке. По мере того как работники замечали незваных гостей, все постепенно смолкали. Самой последней замолчала грузная женщина, стоявшая к нам спиной. Почувствовав неладное, она обернулась и увидела меня и Холмса.

Пока дама шла через комнату, у меня была возможность рассмотреть ее: чуть за сорок и, судя по неуклюжей походке, страдает плоскостопием; платье шилось на фигуру килограммов на пять постройнее, а густые белокурые волосы выбились из строгого пучка и торчали, словно пружинки. Дама явно нарумянилась, но при этом не предприняла ничего, чтобы скрыть неровность кожи и несколько оспин. Яркость румян контрастировала с природным сероватым цветом ее лица и светлыми волосами, отчего казалось, что на скулах у нее синяки. Глаза были блестящие и светлые, но необычно близко посаженные, и в них не читалось никаких признаков скорби.

– Что вам надо? Вы из полиции? Репортеры? – спросила она.

– Не то и не другое, – ответил мой друг.

Он не успел продолжить, поскольку женщина перебила:

– Тогда уходите. Нам нужно работать. – Затем, словно бы поняв, что нужно как-то утвердить свою власть, дама добавила: – Я миссис Гилдер.

– Добрый день, – поздоровался детектив. – Я Шерлок Холмс, а это мой помощник доктор Джон Уотсон.

Миссис Гилдер не удостоила меня и взглядом. Ее глаза были прикованы к лицу сыщика; они сузились от раздражения.

– Я знаю, кто вы, мистер Холмс, – бросила она, подойдя к нам почти вплотную, – достаточно близко, чтобы заглянуть моему другу прямо в глаза. – Я о вас слышала. Уверена, вы здесь из-за сегодняшнего ужасного происшествия. Но вам тут расследовать нечего, не так ли? Дело раскрыто, полиция поймала убийцу.

– Я бы хотел задать вам пару вопросов, – заявил Холмс. – И мистеру Гилдеру по возможности.

– Он болен. Неудивительно после событий последних месяцев. – Миссис Гилдер отвернулась, ища кого-то взглядом. – Роббинс, – сказала она, обращаясь к тощему седому мужчине, стоявшему за одним из чертежных столов, – проводи наших гостей на выход.

С этими словами хозяйка конторы демонстративно вышла из комнаты. С нами определенно никто здесь не хотел общаться. Роббинс, странно ссутулившись, подошел к нам и тихо произнес, указывая на дверь, ведущую в приемную:

– Сюда, господа.

Нам ничего не оставалось делать, кроме как последовать за ним. Я кожей ощутил молчание, которое повисло в комнате, пока остальные работники наблюдали, как мы уходим. Стоило нам удалиться, за закрытой дверью снова возобновилась беседа. Роббинс проводил нас через приемную на улицу.

– Простите миссис Гилдер за резкость, господа. Обычно она более любезна, но сегодняшние события… – Он осекся, вспомнив о том, что случилось утром.

– Мы понимаем, – заверил его Холмс. – А что произошло с мистером Гилдером? Мой друг доктор. Возможно, он сможет помочь.

– У мистера Гилдера свой врач, доктор Россман. Хороший старикан. Он лечит все семейство еще с момента рождения мистера Гилдера. Уверен, у него все будет хорошо, сэр. Он сильный человек. Я о мистере Гилдере. Просто нужно оправиться от событий последних месяцев.

– Да, – кивнул Холмс, – миссис Гилдер упоминала об этом. А разве до сегодняшнего убийства произошло что-то еще?

– Ну, ничего такого, как нынешним утром, сэр. Слава богу. Не хотелось бы снова увидеть нечто подобное. Нет, просто пару месяцев назад оба сына мистера Гилдера умерли от отравления едой, а за пару месяцев до этого скончалась и первая жена мистера Гилдера. Она какое-то время уже болела, так что ее смерть не стала ни для кого из нас сюрпризом.

– Первая жена? То есть нынешняя миссис Гилдер появилась недавно?

– Да, сэр. Она работала экономкой у Гилдеров несколько месяцев до смерти первой супруги. Мне кажется, с прошлой осени. А потом помогла хозяину справиться с горем. Достаточно быстро она начала участвовать и в делах фирмы, предлагала различные идеи по улучшению работы. Мы и глазом моргнуть не успели, как они поженились.

Я видел, что Холмс готов задать очередной вопрос, но внезапно Роббинс понял, что, похоже, заболтался с нами дольше положенного, извинился и сказал, что нужно вернуться к работе. Холмс спросил, нельзя ли встретиться с Роббинсом попозже и поговорить о произошедшем, но тот не дал прямого ответа, просто простился и скрылся в здании.

Мы медленно пошли на восток по Прайд-стрит. Холмс погрузился в размышления, а через пару минут опомнился и спросил, не хочу ли я нанять кэб. Однако нога не доставляла мне неудобств, а потому я сказал, что стоит прогуляться.

Я позволил другу вести меня и не удивился, когда через пару минут мы вновь оказались около полицейского участка. Холмс попросил пригласить Лестрейда, и вскоре тот вышел из дальнего кабинета.

– Отчет о вскрытии? – переспросил он, когда Холмс задал первый вопрос. – Я как раз читал его, когда вы пришли. Отравление стрихнином. Неудивительно, учитывая симптомы и скоротечность. Остатки стрихнина обнаружились в чашке Челтнема и в его крови. – Он заглянул в пачку листов в руке. – Strychnine nux vomica[17]. Почти половина семечка. Вы же понимаете, мистер Холмс, что и меньшей дозы хватило бы для летального исхода.

Он протянул бумаги моему другу, который быстро просмотрел записи.

– Нам не придется идти в морг, Уотсон, – сказал сыщик. – Стрихнин очень горький, Лестрейд. Челтнем никак не прокомментировал, что почувствовал его в чае?

– Видимо, нет. Просто взял и выпил. Несколько человек сообщили, что Челтнем любил очень крепкий чай. Заваривал его почти как кофе, никакого сахара, никаких сливок. Это знали все в офисе. Эриксон подтвердил. Он признался, что и сам любит крепкий чай. Наверное, это единственное, что объединяло их с Челтнемом.

– Эриксон еще здесь? Его не перевезли? – спросил Холмс. – Я бы хотел переговорить с ним.

– Да, он тут, мистер Холмс. Следуйте за мной, джентльмены.

Лестрейд провел нас по узкому коридору мимо дверей, ведущих в камеры. Возле четвертой справа инспектор остановился, посмотрел в глазок и жестом велел констеблю, дежурившему поблизости, отпереть дверь.

– Дайте знать, когда захотите выйти, – велел Лестрейд на прощанье.

Эриксон лежал на нарах, но не спал. Когда мы вошли, он повернулся и сел, причем не выглядел ни обеспокоенным, ни расстроенным.

– Как успехи, джентльмены? – поинтересовался он.

Я понял, что бедняга действительно безоговорочно верит в талант великого сыщика.

– Пока никак, – признался Холмс, – но я хочу задать еще пару вопросов. Мы побывали в конторе у Гилдера, но нас там приняли не слишком приветливо.

– Неудивительно, – сказал Эриксон, приглашая нас присесть на край койки. Мы оба отказались. – Я проработал там пару месяцев, но успел заметить нездоровую атмосферу. Вроде как неписаное правило: не лезь в чужие дела, просто делай свою работу. Я связывал такую настороженность с недавними смертями в семье Гилдера.

– Да, мы слышали об этом от одного из сотрудников по имени Роббинс. Что вам о нем известно?

– Ах, Роббинс. Он начинал как стажер, лет двадцать назад. Знает все что только можно о строительстве, но так и не смог подняться по карьерной лестнице. Мне кажется, это даже на руку Гилдерам. Другой на месте Роббинса захотел бы стать партнером или перешел бы в другое место на лучшую должность. Роббинс же просто работал дальше. Он – настоящая опора этой организации.

– Насколько я понял, первая миссис Гилдер умерла накануне Рождества, а сыновья чуть позже. Вы в тот момент уже работали в конторе?

– Нет, сэр. Я получил место через пару недель после смерти сыновей. Они отошли в мир иной в середине марта, а я заступил в начале апреля.

– Смерть прямо-таки преследует мистера Гилдера, – заметил Холмс. – Как так вышло, что он потерял всех родных за столь короткое время?

– Я не знаю подробностей, – признался Эриксон. – У первой миссис Гилдер вроде было больное сердце. Она слегла, а однажды, когда ее муж и сыновья были на работе, прислуга обнаружила ее мертвой.

– А что произошло с сыновьями? – спросил Холмс. – Несчастный случай?

– Нет, не совсем. Не в том смысле, который вы вкладываете, мистер Холмс. В компании было массовое пищевое отравление. Многие сотрудники тогда пострадали: мучились животом, как я понял. Пришлось даже закрывать контору на пару дней. Б́ольшая часть работников выздоровела, сыновья вроде тоже пошли на поправку, но потом им вдруг стало хуже, и они оба внезапно умерли. Поговаривали даже о холере или вроде того. Власти не хотели паники, а потому проверили воду на предмет заражения, но все оказалось нормально. В итоге пришли к выводу, что дело в пищевом отравлении. Незадолго до случившегося в компании проводили общее собрание – возможно, все тогда что-то не то съели.

Холмс задумался на минуту, потирая пальцем нижнюю губу, а потом уточнил:

– А нынешняя миссис Гилдер помогала своему мужу в офисе, когда вы пришли на работу?

– Да, сэр. Мистер Гилдер тогда был убит горем, работал из рук вон плохо – ну, вы понимаете, ему казалось, что жить теперь незачем, осталась только компания. Миссис Гилдер, которая тогда еще была мисс Уикетт, стала его посредником, передавая распоряжения Роббинсу и остальным сотрудникам, пока сам хозяин сидел, запершись в кабинете. Всего через пару недель после этого они объявили о желании сочетаться браком. Гилдер объяснил, что понимает: после смертей родных прошло слишком мало времени, однако мисс Уикетт нужна ему, и он не хочет ждать. Некоторые, конечно, перешептывались, но я тогда был новичком, едва знал их, а потому не обращал внимания на сплетни. – Эриксон потер нос. – В последнее время мистер Гилдер все время проводит дома, а его новая жена взяла на себя руководство конторой.

– У вас были хорошие отношения с коллегами? Как вы ладили с Челтнемом?

– Нормальные, мистер Холмс. Что бы там ни говорили, но я уже достаточно взрослый, чтобы уметь уживаться с людьми, а Челтнем никогда не делал ничего такого, за что его стоило убивать. Он действовал мне на нервы, поскольку постоянно пытался найти ошибки в моих расчетах, хотя я на самом деле хорошо справлялся, просто мой стиль работы отличается от его. Два разных пути прийти к одному ответу, если вы понимаете, о чем я.

– А остальные? – спросил Холмс. – Если вы не убивали Челтнема, то это сделал кто-то другой. Стрихнин не валяется на каждом углу и не может оказаться в чашке случайно. Если не вы, то кто-то другой убил Челтнема, – повторил сыщик, – или же по какой-то причине пытался отравить вас.

– Я думал в эту сторону, сэр, но ни к чему не пришел, – вздохнул Эриксон. – У меня нормальные отношения со всеми. У Роббинса я многому научился, да и другие всегда вели себя дружелюбно. За пределами конторы мы никогда не встречались, разве что миссис Гилдер я видел разок.

– Да? – оживился Холмс. – При каких обстоятельствах?

– Дайте подумать. Где-то в районе прошлого Рождества. Я тогда работал в полиции и опрашивал жителей того района, где живет мистер Гилдер, не видели ли они чего подозрительного. В нескольких домах по соседству произошли кражи со взломом. В том числе я заходил и в дом Гилдеров. Дверь открыла его теперешняя жена, она тогда работала экономкой и носила девичью фамилию Уикетт. Должно быть, первая миссис Гилдер только-только скончалась, поскольку на двери висел черный венок. Разумеется, я ее запомнил. Вы видели эту даму? У нее довольно необычная внешность, как вы заметили: эти светлые кудри врезаются в память. Я пришел тогда, объяснил, в чем дело, и спросил, нельзя ли поговорить с хозяевами, на что получил отказ. Я спросил, кто умер, и мисс Уикетт ответила, что хозяйка. Я выразил соболезнования и откланялся.

– Больше вы с ней не встречались вне офиса?

– Ни разу. Вскоре я ушел из полиции, успел поработать в нескольких странных конторах, а потом нашел место у Гилдера. На самом деле, та встреча в декабре не произвела на нее впечатление. Всего пару недель назад мы с ней говорили, и я упомянул о том, как любезно она со мной пообщалась, когда я заглянул под Рождество. Миссис Гилдер напрочь забыла о том случае, пока я не напомнил. Она, казалось, удивилась, что я служил в полиции, а теперь работаю на ее мужа. Мы еще пошутили, что мир очень тесен.

Холмс немного помолчал, потом поднял голову:

– Думаю, на сегодня все, Билли. – Он повернулся к двери. – Надеюсь, вскоре будут добрые вести. – Сыщик постучал, чтобы нас с ним выпустили.

Эриксон спросил:

– Я могу надеяться, мистер Холмс?

– Появилась зацепка, – ответил мой друг на прощанье, выходя из камеры. – Маленькая зацепка, но я раскручу эту ниточку, и посмотрим, куда она приведет.

Вернувшись на Бейкер-стрит, Холмс задержался в прихожей, чтобы снять пальто, а потом подошел к полке у камина, где хранились его записи. Очевидно, он не нашел того, что искал, поскольку снова вернулся на лестницу, поднялся на чердак и даже не спустился, когда миссис Хадсон подала чай. Я поднялся взглянуть, как он там, и обнаружил знаменитого сыщика сидящим на полу по-турецки. Он просматривал кипы газет, которые хранил все эти годы, разложив в соответствии со своей особой, весьма эксцентричной системой.

Через час Холмс спустился, весь в пыли, но воодушевленный. Он вызвал посыльного и отправил несколько телеграмм. За ужином детектив в основном молчал, ковыряя еду в тарелке с отсутствующим видом, а потом пересел в кресло и зажег трубку.

Я же почти весь вечер читал, но книга мне так наскучила, что в конце концов я собрался спать. Холмс поднял голову.

– Остается только ждать ответа на мои телеграммы, больше пока Эриксону ничем не помочь. А пока что я завтра поищу концы в деле о событиях в таверне «У Бо».

Я встал и потянулся. Похоже, Холмс собрался просидеть в кресле всю ночь, куря и размышляя: он имел обыкновение рассматривать проблему под разными углами, пока наконец не находил разгадку.

– А что вы хотите прочесть в ответах на свои телеграммы? – поинтересовался я.

– Разрешение эксгумировать останки родных Гилдера.

На этой жутковатой ноте я поднялся в свою спальню и отправился в постель.

На следующий день я почти не виделся с Холмсом. У меня самого нашлись дела утром, а мой друг ушел до вечера и вернулся перед самым ужином, причем не удивился, когда я сказал, что на вчерашние телеграммы ответа не поступило.

– Как я и думал, – прокомментировал он. – У меня выдалась пара свободных минут, так что я позвонил в пару мест, а еще коротко переговорил с доктором Россманом, семейным врачом Гилдеров. Он лечил еще его матушку, а самого Гилдера знает с рождения. Если учесть, что мистеру Гилдеру за шестьдесят, можете себе представить, что Россман уже весьма почтенный старец. Увы, добрый доктор не смог добавить ничего к тому, что мы уже узнали. Он осматривал миссис Гилдер накануне смерти, а потом лечил и сыновей через пару месяцев, и убежден, что женщина скончалась из-за слабого сердца, а юноши не смогли оправиться от пищевого отравления, источником которого стала контора Гилдера. Он считает, что обоим молодым людям в наследство от матушки досталось слабое здоровье, что и послужило причиной столь тяжелой реакции. Как ни странно, обоим сыновьям Гилдеров, Стюарту и Генри, было чуть за двадцать. Видимо, сначала у супругов не получалось завести детей, а потом, когда они уже не надеялись, миссис Гилдер забеременела и родила мальчиков-погодков. Россман считает, что эти незапланированные беременности дополнительно износили ее и без того нездоровое сердце.

Потом мне удалось передать записку Роббинсу и попросить его выйти на пять минут и пообщаться со мной. Он задержался, и я вообще уже решил, что он не появится. Однако Роббинс пришел, и мы проговорили почти четверть часа. Он ничего особо не добавил к имеющимся у нас сведениям, разве что пару деталей о личности второй миссис Гилдер, в девичестве Уикетт.

Роббинс поведал, что она приступила к обязанностям экономки осенью прошлого года. Однако вскоре стала проводить слишком много времени в компании. Началось с того, что она приносила в контору корзинки с обедом для мистера Гилдера и сыновей, частенько подолгу задерживалась и явно интересовалась делами предприятия. К весне она уже стала там постоянной гостьей, и, кстати сказать, на праздновании дня рождения мистера Гилдера, после которого и произошло массовое отравление, именно мисс Уикетт готовила б́ольшую часть угощения, которым потчевали работников.

Я попытался навестить хозяина дома, но его нынешняя экономка сказала, что доктор запретил ему подниматься с постели, а потому он не принимает посетителей. Экономка добавила, что все вопросы касательно компании можно обсудить с миссис Гилдер в конторе, но я решил не возвращаться туда. Зато я зашел к вдове Челтнема. Она не смогла дать никаких зацепок относительно того, кто мог желать смерти ее мужу, и утверждала, что за пределами работы он ни с кем из коллег не общался. А еще я встретился с Лестрейдом, изложил ему свою версию и даже умудрился убедить его в том, что она как минимум имеет право на существование, а потому процесс эксгумации пройдет без нашего участия. Правда, я надеюсь, что Лестрейд привлечет нас в самом конце, если мои подозрения оправдаются.

Я попросил великого сыщика поделиться его версией, но Холмс в ответ лишь улыбнулся:

– Интересно, сможете ли вы сами догадаться, старина. Я видел, как в какой-то момент, когда я рассказывал о событиях сегодняшнего дня, на вашем лице блеснуло понимание.

Я не обиделся на скрытность Холмса, поскольку уже знал отличительную черту его характера – хранить свои догадки втайне, а потом весьма театральным образом раскрывать их. Я встал и подошел к своему столу, стоявшему между окнами. Холмс проводил меня взглядом, а потом и сам поднялся. Написав на листке бумаги два слова, я запечатал его в конверт, который положил на каминную полку:

– Вот мое решение, дружище. Увидим, прав ли я.

Холмс улыбнулся:

– Увидим.

Я спросил, есть ли какие-то новости по делу о таверне «У Бо». Детектив ответил коротко:

– Я работаю. Простите, но больше пока я ничего не могу вам сказать, Уотсон. Это действительно необычное дело.

Я промолчал, понимая, что больше из него ничего не выудишь.

На следующее утро, когда мы завтракали, Холмс получил телеграмму. В нетерпении развернув ее, он прочел текст, усмехнулся с довольным видом и бросил листок мне, а сам пошел в спальню, по пути снимая халат. В телеграмме говорилось: «Стрихнин присутствует. Встречаемся у Гилдера как можно быстрее, будем брать. Лестрейд».

Мы почти сразу же нашли свободный экипаж и за считаные минуты оказались перед зданием компании «Гилдер и сыновья». Полиция уже прибыла, и, когда мы поднимались, два констебля выводили сломленную и подавленную миссис Гилдер на улицу. За ней шел Лестрейд. За спиной инспектора маячил Роббинс: заламывая руки, он через плечо что-то объяснял группе сотрудников, которые оставались в тени.

Увидев Холмса, миссис Гилдер встрепенулась и начала осыпать его такими ругательствами, которые вряд ли ожидаешь услышать из уст дамы, тем более ее статуса. Однако манеры женщины после первой нашей встречи кардинально изменились: она вела себя как базарная торговка и не переставала изрыгать проклятия, даже когда ее сажали в тюремную карету, чтобы перевезти в полицейский участок.

Лестрейд стоял за нашими спинами, пока мы наблюдали, как карета удаляется по Прайд-стрит.

– Мистер Холмс, доктор Уотсон, – произнес инспектор, – стрихнин оказался там, где вы и говорили. Должен признаться, что я действительно рискнул, мистер Холмс. Но, как говорится, все проверяется на практике. Мне пора, но жду вас сегодня в участке. – Он повернулся на каблуках и последовал обратно в офис Гилдеров.

– Очередной триумф инспектора Лестрейда, – пробормотал Холмс себе под нос.

– Полагаю, вы мне все объясните, – отозвался я.

– Разумеется, мой дорогой Уотсон, – ответил прославленный детектив. – Но давайте вернемся на Бейкер-стрит. Незачем обсуждать дела на улице, когда можно прекрасно поговорить перед камином.

Уже через несколько минут мы оказались в нашей уютной гостиной и устроились у огня, попивая кофе, который даже не успел остыть после завтрака. Холмс жестом попросил меня подойти к каминной полке.

– Могу я увидеть, что вы написали? – поинтересовался он.

Я встал и протянул ему конверт, не сумев скрыть улыбки. Холмс разорвал конверт и вытащил листок бумаги.

– «Миссис Гилдер», – прочел он. – Очень хорошо, Уотсон. Вы молодец. Скажите, как вы пришли к этому выводу?

– Да ничего сложного. Эту даму просто окружала смерть.

– Но то же самое можно сказать и о мистере Гилдере, – напомнил Холмс.

– Что правда, то правда, – кивнул я. – Вы об этом уже говорили. Однако я не видел здесь его личной выгоды. Он мог бы прикончить свою супругу, чтобы жениться на экономке, мисс Уикетт, но зачем убивать собственных детей? Я не видел повода и для отравления Челтнема или Эриксона, кто бы из них ни предполагался жертвой. Вообще-то поначалу я не находил причин и для миссис Гилдер убивать Челтнема или Эриксона, если только она не решила, что один из них обнаружил ее связь с предыдущими смертями. Кроме того, я подозревал, что в деле может быть замешан Роббинс или кто-то из сотрудников, с кем мы не встречались, но опять-таки не мог придумать, как и почему они это сделали. И хотя того же Роббинса, несомненно, волнует развитие компании, ему явно недостает амбиций, чтобы совершить убийство. В итоге мой окончательный выбор пал на миссис Гилдер. Определенно, она лицо заинтересованное. Ведь теперь она жена владельца компании. К тому же вы говорили мне, что яд – любимое оружие женщины.

– Зачастую это правда, Уотсон, хотя не всегда. Я тоже почти сразу заподозрил миссис Гилдер по тем же причинам, что и вы. Услышав печальную историю семьи, я понял, что она наиболее вероятный подозреваемый: именно она выиграла бы после смерти первой супруги Гилдера. Мисс Уикетт довольно быстро заняла место покойной и женила на себе вдовца. Гибель сыновей лишь упростила дело. Да и мистер Гилдер после смерти своих родных совсем сдал. Все это указывало на нее как на убийцу или как минимум основного подозреваемого, на которого стоит обратить особое внимание. Разумеется, смерти могли быть вызваны естественными причинами – проблемы с сердцем у женщины средних лет и пищевое отравление, от которого пострадал весь коллектив; сыновья же умерли лишь по случайности, поскольку отличались слабым здоровьем. А кончина Челтнема могла вообще не иметь никакого отношения к этим трагедиям: причиной убийства могли стать какие-то факты, связанные с его личной жизнью, а не с работой; его даже могли отравить по ошибке вместо Билли Эриксона.

После нашего возвращения на Бейкер-стрит сегодня утром я порылся в старых газетах на чердаке – хотел найти статьи о смертях в семье Гилдеров. Увы, никаких деталей, кроме того, что мы уже и так знали, выяснить не удалось. Остаток вечера я провел, строя разные теории и отвергая их. Раз за разом я создавал хитроумные цепочки, которые могли бы связать предыдущие смерти с убийством Челтнема, но постоянно отметал очередные версии, пока не появилась одна, которая показалась мне лучше других. Моя идея заключалась в том, что первую миссис Гилдер все-таки каким-то образом убила мисс Уикетт, которая жила с ней под одной крышей. Смерть от сердечного приступа вполне сгодилась бы, либо же кончину можно было спровоцировать иначе, но в любом случае полиция вряд ли стала бы расследовать этот инцидент, поскольку миссис Гилдер уже какое-то время болела.

Я не сомневался, что экономка положила глаз на своего хозяина. Помогла ли она его первой жене покинуть бренный мир или смерть оказалась случайностью, для моей версии не столь важно, поскольку я чувствовал, что последующую гибель двоих сыновей нужно изучать в свете убийства Челтнема. Как вы знаете, Уотсон, некоторые симптомы употребления стрихнина сходны с признаками пищевого отравления. Предположим, что экономке удалось испортить еду, которую она сама и привезла на собрание сотрудников, чтобы вызвать массовое отравление и скрыть свой изначальный замысел. Вы же понимаете, есть способ провернуть подобное, если человек, замысливший преступление, дьявольски умен.

Я кивнул:

– Она могла просто использовать какой-то несвежий ингредиент при приготовлении еды. Скорее всего, протухшую рыбу…

– Именно, – согласился Холмс. – Пищевое отравление вызвало бы серьезные симптомы. Без сомнения, злодейка выбрала блюдо, которое любили и сыновья. Возможно, она даже отравила еду, которую подавала им дома, чтобы еще сильнее подорвать их здоровье. Если положить яд в блюдо, предназначенное для общей трапезы на празднике в конторе, то пострадают все, кто его попробовал. И даже если кто-нибудь из работников вдруг умер бы, все последующие события лишь получили бы дальнейшее обоснование. Таким образом, все сотрудники отравились, скрыв в итоге зловещий план экономки. Юноши боролись с недугом, при этом они восстанавливали силы дома, а там их поджидала мисс Уикетт, которая, разумеется, заботливо поила их бульонами или чем-то еще для подкрепления сил, куда по мере необходимости добавляла яд, вызывая рецидивы и ослабляя организмы молодых людей. В конце концов ей удалось подсунуть им стрихнин, который, возможно, она дала и их матери несколько месяцев назад. Оба сына скончались, но возникли ли у кого-то подозрения? Уж точно не у древнего доктора Россмана, который не усомнился в том, что причиной стало пищевое отравление. Итак, молодые люди якобы просто стали трагическими жертвами той самой эпидемии, которая недавно охватила всю контору.

– А экономка смогла преспокойно женить на себе мистера Гилдера, – добавил я. – Но почему умер Челтнем? Или же яд предназначался Эриксону?

– Да, жертвой с самого начала был намечен Эриксон, – ответил Холмс. – Разумеется, Лестрейду придется подтвердить мою гипотезу, но я пришел к выводу, что миссис Гилдер решила, будто Эриксон ее заподозрил, и вознамерилась его убить. Она подсыпала Билли стрихнин в чашку, пока они с Челтнемом разгружали новую мебель. Все знали о размолвке этих двоих, так что в смерти коллеги должны были обвинить Челтнема. Одинаковые кружки каким-то образом перепутали, Челтнем выпил отравленный чай и в итоге умер.

Через пару часов к нам зашел Лестрейд в компании благодарного Билли Эриксона. Они уселись подле камина, и Лестрейд подтвердил основные детали версии Холмса:

– Когда преступница заговорила, мне показалось, будто она даже гордится собой. Она подтвердила, что давала первой жене убойные дозы отвара наперстянки, что нарушало сердечный ритм. В итоге бедная женщина слегла. Через пару недель экономка ускорила процесс, прижав подушку к лицу несчастной.

Разумеется, она закрутила роман с хозяином за несколько месяцев до этого, почти сразу как начала работать в их доме. После смерти жены Гилдер испытывал очень сильное чувство вины, которое мисс Уикетт умело использовала, манипулируя любовником. Нам она не переставала повторять, как легко его было одурачить. По ее заявлению, она сначала не собиралась убивать сыновей, планировала лишь выйти замуж за Гилдера, однако со временем поняла, что не хочет делить состояние. В прошлом она работала некоторое время медсестрой и знала кое-что о действии ядов. Она отравила еду во время празднования дня рождения, как мы и думали, мистер Холмс, – повернулся Лестрейд к моему другу, а тот лишь улыбнулся, услышав это «мы». – Короче, когда все узнали, что юноши тоже стали жертвами пищевого отравления, она добила обоих стрихнином.

Вскоре после этого интриганка вышла замуж за Гилдера и считала, что все прошло идеально, но потом наш друг Билли, – инспектор кивнул в сторону Эриксона, – устроился к ним на работу. Примерно неделю назад в разговоре он упомянул о своем визите в дом Гилдеров в прошлом году. Отравительница припомнила, что они действительно беседовали в районе прошлого Рождества, и забеспокоилась, что Эриксон на самом деле по-прежнему служит в полиции, а тут работает под прикрытием, исключительно чтобы собрать улики против нее. Она волновалась все сильнее, и в итоге у нее родился план: убить Билли, но так, чтобы подозрения пали на Челтнема. Хорошо, что мы ее поймали. Она пыталась разобраться в делах компании не из праздного интереса. Как только она научилась бы управлять предприятием самостоятельно, то избавилась бы и от мистера Гилдера. Когда мы доставили ее в участок, она не верила, что Эриксон вовсе не работает под прикрытием, и пыталась заставить своего адвоката выдвинуть версию, что ее вынудили убить Челтнема: якобы всему виной то давление, которое оказывал на нее своим присутствием Эриксон, и ее беспокойство по этому поводу. Адвокату едва удалось ее утихомирить. Не удивлюсь, если он попытается разжалобить судью ходатайством о признании миссис Гилдер невменяемой.

– Мне дали ее увидеть перед тем, как мы отправились к вам, – сказал Эриксон. – Сначала она сдерживалась и даже гордилась содеянным, но когда не смогла вынудить меня признаться, будто я все еще работаю в полиции, то пришла в такую дикую ярость, что ее даже пришлось удерживать силой.

– Все всплыло из-за ошибки, – заключил я. – Если бы после смерти сыновей Гилдера она не совершила новых убийств, то и остальные никто не стал бы расследовать.

– Именно, – кивнул Лестрейд. – Должен признаться, когда я передал запрос мистера Холмса на проведение эксгумации своему начальству, то всерьез опасался, что скоро придется искать себе новую работу, как когда-то Эриксону. К счастью, ко мне прислушались. Летальные дозы стрихнина обнаружились в останках обоих сыновей Гилдера. В теле первой жены, разумеется, нет ничего подозрительного, но после сегодняшнего признания это и не важно.

Чуть позже я расспросил Холмса поподробнее:

– Мне кажется, вы построили свою теорию в значительной степени на догадках.

Знаменитый детектив пару минут помолчал, а потом поднялся, выбил остатки табака о решетку и положил трубку на каминную полку.

– Вероятно, вы правы, Уотсон, – признался он. – Цепочка событий, которые стали основой моей гипотезы, не была подкреплена доказательствами. Однако все, что я могу утверждать, – сама цепочка держалась куда крепче, чем остальные мои версии, а этого, учитывая предыдущий опыт, мне показалось достаточно, чтобы предпринять дополнительные меры. Я решил, что нужно действовать смело, с уверенностью в собственной правоте, чтобы избежать ненужных шагов. Я осознавал, что если бы Лестрейд, организовав по моей просьбе эксгумацию трупов, в итоге не нашел бы следов отравления, мой авторитет серьезно пострадал бы. Однако игра стоила свеч. Я поставил все на кон и выиграл. Миссис Гилдер сделала то же самое и проиграла. В жизни нужно рисковать. На этом, Уотсон, позвольте пожелать вам доброй ночи.

Так закончилась эта история. Миссис Гилдер приговорили к смерти, но впоследствии смягчили наказание. Думаю, остаток дней она проведет в лечебнице для душевнобольных. Эриксону предложили должность в полиции, но он предпочел стать стажером в другой компании. Роббинс выкупил фирму Гилдера, оставив старое название из-за давней репутации. Однако вскоре компания развалилась, поскольку, несмотря на великолепные таланты строителя, Роббинс не смог как следует управлять конторой и в итоге свернул деятельность. Мистер Гилдер перебрался на север страны; больше я о нем не слышал.

И кстати, вскоре после описанных событий таверна «У Бо» в Ист-Энде сгорела дотла при загадочных обстоятельствах, и примерно в это же время несколько известных врачей, которые работали в лондонских клиниках, где проходили обучение студенты-медики, оставили практику; или вышли на пенсию, или, как это случилось с двумя видными хирургами, покончили с собой.

Тайны замка Сиссингхерст

– Как вы смотрите на то, чтобы провести день в графстве Кент, Уотсон? – спросил меня Холмс с улыбкой.

Я свернул газету и положил ее на колени:

– Без сомнения, вы намерены просто прогуляться по солнышку и полюбоваться цветочками.

– Вроде того, – ответил прославленный детектив.

– А что в телеграмме? – спросил я, глядя на бланк у него в руке. – Не из-за нее ли вы предложили мне отправиться в поездку?

– Возможно, Уотсон. Возможно.

Я посмотрел через плечо моего друга на теплый солнечный свет, который лился из окна над столиком, служившим Холмсу импровизированной лабораторией. Лучи падали под таким углом, что я не видел дома на той стороне улицы, однако мог представить себе яркие блики на кирпичах стен и на мостовой, чистой после вчерашнего дождя. Определенно, провести день за пределами Лондона было бы замечательно.

Я встал:

– Звучит неплохо. Когда мы едем?

Через сорок пять минут мы уже сидели в поезде, который двигался по южному Лондону в направлении Танбридж-Уэллса[18]. Я нетерпеливо ерзал на сиденье: не терпелось вырваться из города и увидеть естественную и неиспорченную красоту английских деревенек и полей.

Весна 1888 года выдалась для меня сложной. В прошлом декабре я потерял мою дорогую жену Констанцию, которая умерла от внезапной болезни. Холмс тут же предложил мне вернуться в квартиру на Бейкер-стрит, и я без сожалений продал медицинскую практику в Кенсингтоне, которая и в лучшие времена не слишком-то меня интересовала. Участие в расследованиях помогло мне отвлечься от потери. Уже в этом году мы успели раскрыть тайну трагедии в Бирлстоуне, а также необычное дело о знатном холостяке. На прошлой неделе Холмс помог установить личность загадочного соседа мистера Гранта Монро[19]. Стоит сказать, что в последнем случае знаменитый сыщик ожидал чего-то куда более мрачного, чем оказалось на самом деле.

Холмс прервал мои размышления.

– Работа – лучшее лекарство, мой друг, – мягко сказал он.

Я поднял голову и понимающе улыбнулся. Задумавшись, я теребил безымянный палец, на котором раньше носил обручальное кольцо, и не нужно обладать потрясающими дедуктивными способностями Холмса, чтобы понять, о чем я думаю. Этой весной мои мысли часто занимала покойная жена.

– Итак, – оглядываясь, произнес я, как только за окном начали мелькать сельские пейзажи, – куда именно мы едем в графстве Кент?

– В Сиссингхерст. Знакомо это название?

– Боюсь, ни разу не слышал.

– Это небольшая деревенька к югу от Мейдстоуна и к востоку от Танбридж-Уэллса. Не думаю, что в самом поселении есть хоть что-то примечательное, однако мы едем в тамошний замок, который, насколько я понимаю, является архитектурной доминантой ландшафта. Несколько дней назад я получил письмо от владельца замка и окружающих угодий, мистера Стэнли Корнуоллиса[20]. На всякий случай я изучил здешние места – вдруг это окажется полезным для решения проблемы мистера Корнуоллиса.

Поезд набирал скорость и мчался на юго-восток. Солнце уже было почти в зените, а значит, время двигалось к полудню. Все вокруг казалось свежим и зеленым. Последние несколько дней стояла теплая погода, и при этом шел дождь, а потому все расцвело пышным цветом. Вдалеке тянулись равнины, я видел клубы тумана – остаточная влажность испарялась под действием солнца.

– И что же мистеру Корнуоллису потребовалось от Шерлока Холмса? – спросил я.

– Ему досаждает охотник за сокровищами.

Я наклонил голову и усмехнулся:

– Сокровища? В Кенте? Я еще понимаю, где-нибудь вдоль побережья, где веками курсировали контрабандисты и время от времени тонули корабли. Но в сердце страны? Вряд ли.

– Вы слишком узко понимаете слово «сокровища», Уотсон, – возразил Холмс. – Я всего пару месяцев назад рассказывал вам о Реджинальде Месгрейве в Херлстоне[21]: тогда в ходе расследования я обнаружил утраченную корону, которая принадлежала монаршему роду, а потом попала к предку Месгрейва.

Я кивнул. Странную историю о ритуале, который веками повторяли члены семейства Месгрейвов, Холмс среди прочих поведал мне в прошлом январе. Раньше знаменитый детектив был очень скрытным, но в последнее время часто стал рассказывать о прошлых делах, чтобы отвлечь меня от мыслей о тяжелой утрате.

– Насколько я помню, корону Карла спрятали в Херлстоне во время правления Кромвеля. Корнуоллис подозревает, что нечто подобное случилось и в Сиссингхерсте?

– Нет, напротив, он совершенно уверен, что в доме ничего не спрятано. Замок, по-видимому, имеет некоторое отношение к событиям смутного периода времен перехода власти от Марии Шотландской к Елизавете. В той местности эта история всем известна, но раньше не было и намека на сокровища. Однако несколько недель назад в Сиссингхерст приехал американец и заявил, что нужно обыскать здания и прилегающие территории, чтобы найти нечто ценное. Пока хозяин не пускает непрошеного гостя в замок – видимо, просто не хочет, чтобы его тревожили. Однако, несмотря на изначальный скепсис, мистер Корнуоллис заинтересовался, есть ли доля истины в притязаниях американца, – продолжил Холмс. – В первом письме Корнуоллис обрисовал ситуацию и спросил, не заинтересован ли я в проведении изысканий, чтобы решить, может ли здесь быть хоть толика правды. Я ответил, что занят небольшим расследованием в Лондоне, но не особо интересным, так что вряд ли оно отнимет у меня много сил. На этой неделе я пару часов потратил на работу в читальном зале Британского музея, где проводил куда больше времени в начале карьеры, когда дни тянулись долго, а клиенты обращались редко. Хотя нашлись данные об исторической значимости сельскохозяйственных угодий, принадлежащих мистеру Корнуоллису, я не обнаружил доказательств того, что в Сиссингхерсте может быть спрятано какое-то сокровище. Я собирался изложить результаты своих изысканий владельцу замка, и тут утром принесли телеграмму. Похоже, случилось нечто такое, что требует нашего присутствия. Как вы видите, послание весьма туманное, – добавил Холмс, выуживая из кармана жилета сложенный листок.

Я развернул его и прочел: «Приезжайте немедленно. Ситуация стала невыносимой. Сообщите о времени приезда телеграммой. Корнуоллис». Я протянул телеграмму другу:

– Действительно, весьма туманно. Это может быть что угодно – от неприятной встречи с этим американцем до убийства.

– Надеюсь, все-таки не убийство, – улыбнулся сыщик. – Иначе Корнуоллис выбрал бы более категоричную формулировку, чем просто «невыносимая ситуация».

– Можете сказать о нем что-нибудь по его первому письму? – спросил я.

– Ничего существенного. Лет двадцать пять, состоятельный, образованный. Нервный, иногда легкомысленный. Возможно, страдает от астмы – определенно есть какие-то проблемы с дыханием. Много путешествовал по континенту.

– И все это вы поняли по его почерку, выбору слов, фразам и написанию цифр на континентальный манер?

– Разумеется.

– А дыхательные проблемы?

– Все письмо пропахло камфорой, особенно клей, которым запечатан конверт.

Я кивнул. Каждую из этих особенностей Холмс, читая письмо, видел сразу же так явственно, как если бы молодой человек стоял прямо перед ним. Я знал прославленного гения дедукции уже семь лет и потому не удивился, столько информации он выудил из таких мелочей. Нет, я не принимал его талант как должное и не преуменьшал его, просто больше уже не испытывал изумления.

Какое-то время мы ехали молча, иногда по настроению перекидываясь парой фраз. Это был один из тех редких случаев, когда Холмс не зарылся в кипе газет, которые приобрел на вокзале перед отправлением. Постепенно пейзаж за окном становился все более равнинным; вокруг простирались огромные поля. Мы проезжали мимо солодосушилен, причудливых конусообразных зданий, обычных для Кента. Они всегда странным образом напоминали мне Нидерланды: ни дать ни взять мельницы, только без колеса. Я заметил, что и Холмс смотрит на них.

– Да, мы словно в другой стране, – сказал он, и я кивнул в знак согласия.

Когда мы добрались до Танбридж-Уэллса, то прождали еще около получаса в ожидании местного поезда, который отправлялся в Сиссингхерст. Я съел сэндвич на вокзале, а Холмс отказался перекусывать, вместо этого сверив расписание по «Брэдшоу»[22].

Местный состав прибыл вовремя, и мы сели в купе. Сочетание теплой погоды и легкой тряски в вагоне навевало сон, так что я немного вздремнул, но уже к следующей станции проснулся. На поезде мы добрались до маленькой деревушки, название которой я за давностью лет забыл. Холмс заранее выслал телеграмму, предупредив о нашем приезде, однако вскоре стало ясно, что Корнуоллис не отправил за нами свой транспорт, так что пришлось нанять экипаж, который доставил нас прямиком до Сиссингхерста. Вез нас грузный парень, цветом лица, сложением и темпераментом весьма похожий на лошадь, тянувшую экипаж. Несколько миль мы проехали под приятным солнечным светом в молчании. В какой-то момент Холмс спросил кучера, может ли тот что-нибудь рассказать о поместье.

– А нечего особо рассказывать-то, – пробубнил парень. – Деревня да поля. Хозяйство хорошее. Ну, еще есть старый дом. Ему уже лет сто, и он почти весь рассыпался. Иногда его называют замком – может, из-за башни, – но по мне так это просто старая развалюха.

– Что-нибудь интересное там происходило? – спросил Холмс. Я понимал, что он намеренно избегает употреблять слово «сокровища».

– Вроде нет. Разве что там жил Кровавый Бейкер.

Детектив взглянул на меня:

– Если перед фамилией человека стоит слово «Кровавый», то это уже интересно, да, Уотсон? Можете рассказать об этом человеке поподробнее? – снова обратился он к кучеру.

– А я толком ничего и не знаю, – ответил парень, натягивая поводья. Лошадь и не подумала идти быстрее. – Вроде он был католиком и приспешником королевы Марии во времена ее правления. Он владел Сиссингхерстом и считал своей обязанностью превратить в ад жизнь всех протестантов, поселившихся в округе. Это то, что я знаю точно, но еще много всякого болтают – я про Кровавого Бейкера слышу постоянно, всю свою жизнь.

Кучер погрузился в молчание, лишь время от времени цокая языком на лошадь, которая хоть и поводила ухом, но более никак не реагировала. Через несколько миль мы перебрались через небольшой холм, и наш возница указал хлыстом на здание вдалеке:

– Это и есть Сиссингхерст.

На той стороне ухоженных полей мы увидели помещичий дом и руины более старой постройки. Пока мы ехали к ним, работники фермы отрывались от своих занятий, чтобы поглазеть на нас. Вскоре экипаж, изрядно попетляв через поля и луга, добрался до дома, рядом с которым нас ждал молодой человек лет двадцати пяти.

– Мистер Холмс? – спросил он, подходя к нам, когда мы выбрались из экипажа. – Я Стэнли Корнуоллис. Благодарю за то, что приехали. Простите, что не отправил за вами повозку на вокзал. Меня несколько взбудоражили сегодняшние события.

– Ничего страшного, мистер Корнуоллис, – сказал Холмс, а потом представил меня: – Я привез с собой доктора Джона Уотсона, он также расследует преступления и часто помогает мне.

Я пожал руку Корнуоллису, чувствуя прилив гордости после замечания моего товарища. Мы с молодым человеком промычали друг другу какие-то приветствия, и Холмс спросил:

– О каких именно событиях вы говорите?

– Пройдемте, господа. – Корнуоллис повернулся и пошел вдоль стены дома, а затем спросил через плечо: – Доктор Уотсон в курсе, почему я изначально вам написал?

– Отчасти, – ответил Холмс. – Однако я еще не открыл ему всего, что мне удалось выяснить в ходе изысканий.

– Я тоже пока что не получал от вас отчет, мистер Холмс, – заметил Корнуоллис. – Вы нашли хоть какие-то намеки на то, какие сокровища могут быть спрятаны в Сиссингхерсте?

– Ни единой, – признался знаменитый детектив. – Место может похвастаться долгой историей, но здесь нет ничего примечательного – ничего такого, что выделяло бы это место среди бесчисленных деревенек Британии.

– Тогда почему этот безумный американец творит такое? – Корнуоллис завел нас за угол дома, после чего остановился и показал на площадку, которая тянулась от дома к террасе из широких плит.

Многие плиты в разных местах, причем без очевидной системы, были выворочены из земли. Некоторые косо засунули обратно, а другие просто оставили валяться перевернутыми на соседних камнях. Тыльная сторона перевернутых плит, вся в грязи, впервые с дня строительства террасы увидела солнечный свет.

На некоторых участках, где под плитой обнаруживался пласт земли, кто-то с помощью кирки или лопаты раскопал почву, оставив небольшие ямы около полуметра в ширину и глубину. Из одной такой ямы ближе к краю террасы торчали останки тонкого деревца; свежий срез ствола при дневном освещении казался белым, словно кость. Пока я рассматривал картину разрушений, на обрубок приземлилась птичка, но почти тут же улетела, поскольку хилое деревце прогнулось под ее весом, а потом еще какое-то время покачивалось, уже после того, как птичка перебралась на соседнее.

Мы с Холмсом подошли поближе. Терраса, наверное, когда-то была красивой, но сейчас здесь царила разруха. Когда первый шок от лицезрения столь явного вандализма прошел, я начал подмечать и другие детали. В стороне, там, где к камням примыкала лужайка, громоздилась целая коллекция безукоризненной садовой мебели. Мебель расставили как попало – видимо, просто перенесли с террасы, перед тем как совершить это варварство.

Я обратил внимание на куски извести вокруг перевернутых плит. В некоторых случаях остатки скрепляющего раствора торчали вдоль неровных краев камней, а там, где плиты по каким-то причинам остались нетронутыми, полоски извести виднелись в стыках между ними – поразительно чистые, без намека на траву или мох.

Несмотря на картину, от которой неприятно веяло разгромом, я видел, что на губах Холмса играет легкая улыбка.

– Это вы имели в виду, мистер Корнуоллис, когда упомянули в телеграмме, что ситуация стала невыносимой? – уточнил сыщик.

– Разумеется, именно это, – ответил Корнуоллис довольно резким тоном. – Вот эту самую ситуацию! И американца! Это невыносимо! Я хочу, чтобы вы собрали доказательства, которые помогли бы остановить варварство. Я его засужу, сэр! Клянусь! Я отправил вам телеграмму сразу после того, как увидел разоренную террасу, а потом послал и за представителями закона.

Холмс поинтересовался:

– А с чего вы взяли, что это дело рук американца? Вы поймали его с поличным?

– Нет, мы обнаружили плиты только утром, когда вышли на улицу. Он сотворил свое черное дело ночью. И я уверен, что это он: несколько недель он уговаривал меня позволить раскопать территорию из-за своей бредовой идеи с сокровищем. Когда я ответил категорическим отказом, он, очевидно, вернулся под покровом ночи и устроил тут…

– Вы сказали, что вызвали полицию? – перебил я.

– Вообще-то я не стал сразу же извещать власти. – Корнуоллис вдруг почему-то смутился, а потом продолжил довольно робко: – Первой моей мыслью было послать за вами, мистер Холмс. Я отправил одного из работников в деревню написать вам телеграмму. Он дождался вашего ответа и вернулся, и только через несколько часов я понял, что не отдал распоряжение заодно пригласить сюда и представителей закона. Когда я исправил оплошность и послал человека, он приехал назад и сообщил, что здешний констебль уже занят каким-то другим происшествием, а до нас доберется по мере возможности. Я жду его с минуты на минуту.

– Пожалуй, нам стоит пройти внутрь, – предложил Холмс. – А в ожидании полиции вы расскажете нам про американца, мы обсудим историю поместья и возможность сокрытия в нем каких-либо сокровищ.

Мы вошли в дом. Оказалось, что это надежное и удобное здание, построенное лет тридцать или сорок назад. Внутри оказалось куда прохладнее, чем снаружи, и меня внезапно пробрала дрожь, пока хозяин вел нас по коридорам до помещения, очевидно служившего ему кабинетом. Это была уютная комната с низким потолком; вдоль стен стояли книжные полки, а на свободных участках висели картины. Несколько затемненных окон в дальнем конце комнаты выходили на лужайку. В центре кабинета красовался массивный письменный стол, заваленный бухгалтерскими книгами. У окна приютился небольшой диванчик, а перед столом обнаружились два стула. Корнуоллис пригласил нас присесть, а сам вышел в коридор и распорядился подать чай, после чего вернулся и расположился за столом.

Когда мы устроились, Корнуоллис прочел целую лекцию об истории замка.

– Скорее всего, поселение на этом месте существует с двенадцатого века, – сообщил он. – Первое упоминание о Сиссингхерсте содержится в местной хартии, где упоминается некто Стефан Саксингхерстский. Однако не сохранилось дат, когда здесь появились первые постройки, когда их переделывали и так далее. Разумеется, за долгие века к оригинальным зданиям добавляли различные флигели, которые постепенно тоже приходили в упадок. В какой-то момент возвели и башню, которую вы видели на подъезде к поместью. Во времена правления Елизаветы башня была центральной частью огромного дома, который тянулся в обе стороны, однако за замком никто толком не ухаживал. Примерно в тысяча восьмисотом году, хотя здание еще было в приличном состоянии, снесли все сооружения, кроме башни, и отстроили вокруг нее новый дом.

– Проводя свои изыскания, – вступил Холмс, – я встречал слово «замок» в отношении Сиссингхерста, однако, кажется, башня – единственный крупный и неизменный объект в составе этого комплекса. Впрочем, даже в прошлые века поместье вряд ли заслуживало столь громкой характеристики.

– Вы совершенно правы, мистер Холмс, – подтвердил Корнуоллис. – Вообще-то в шестидесятых годах восемнадцатого века все эти строения использовались для содержания французских моряков, захваченных в плен во время Семилетней войны. Тогда-то впервые Сиссингхерст и стали именовать замком. В итоге это обозначение прижилось среди местных, пусть даже от «замка» осталась лишь скромная башня. Когда здесь располагалась тюрьма, дом сильно пострадал. В итоге после войны владелец не смог рассчитаться с долгами по закладной, и дом купил мой дальний предок Эдвард Манн. С тех пор он принадлежит нашей семье.

Я поерзал на стуле:

– А были ли какие-то намеки на то, что здесь может быть скрыто что-то ценное?

– Нет, доктор Уотсон, – покачал головой молодой человек. – Эта собственность у нас уже несколько поколений, но подобная идея никогда не звучала. Сиссингхерст – лишь одна из ферм, которой владеет моя семья, без сомнения лучшая и самая важная, но не более. Моя двоюродная бабушка Джулия, леди Холмсдейл, унаследовала поместье в тысяча восемьсот пятьдесят третьем, тогда-то и начали возводить дом, в котором мы сейчас находимся, а через пару лет закончили строительство. Пять лет назад, в восемьдесят третьем, она умерла, будучи бездетной, и оставила мне поместье в наследство. Мы жили тут тихо-мирно, пока не стали происходить все эти глупости.

– Есть ли свидетельства того, что дом могла посещать особа королевских кровей? – спросил я. – Или, возможно, кто-то из ваших родных путешествовал за границу, откуда мог бы привезти сокровища?

– По слухам, в самом начале четырнадцатого века здесь останавливался Эдуард Первый Длинноногий, но даже если и так, он не стал бы прятать тут сокровища. Разумеется, был еще сэр Джон Бейкер, владевший домом в начале шестнадцатого века, которому Генрих Восьмой оставил в завещании двести фунтов, хотя Бейкер прославился приверженностью к католической вере[23].

– Ах, да. Сэр Джон Бейкер. Как я понимаю, это и есть Кровавый Бейкер. Он – центральная фигура теорий вашего американца о сокровищах. Что можете рассказать о нем?

Я взглянул на своего друга, сообразив, что вообще-то он уже кое-что знал о Бейкере до того, как кучер упомянул его имя по пути в Сиссингхерст. Так типично для Холмса – он ничем не выдал, что уже в курсе, кто такой Бейкер, а иначе возница не стал бы так охотно делиться своими познаниями.

– Вот сэр Джон, – сказал Корнуоллис, указав на потускневший портрет, висевший на стене кабинета напротив окна.

Мы с Холмсом поднялись, чтобы подойти и разглядеть получше. На полотне был изображен мужчина лет сорока пяти, темноволосый и бородатый, с ничего не выражающим лицом. Он был одет в темный камзол с высоким воротником, а на голове красовалась модная в те времена среди мужчин круглая шляпа. Художник нарисовал его на темном фоне, не попытавшись украсить картину пейзажем или другими деталями. Но в целом мужчина на портрете не казался грозным и уж тем более с виду не заслуживал прозвища Кровавый. В то же время нельзя сказать, чтобы от полотна веяло и весельем. Маленькая латунная табличка в нижней части рамы гласила: «Сэр Джон Бейкер (1488–1558)».

– Долгожитель для тех времен, – заметил Холмс, возвращаясь на место. – Насколько я понимаю, его карьера развивалась весьма успешно.

– О, да. Он был ярым католиком, сохранился даже дом для священника, который он построил неподалеку. Яркий контраст с остальными районами, где католикам пришлось скрывать свою веру, чтобы не стать объектом гонений со стороны Генриха. Во многих поместьях того времени хозяева вынуждены были организовать тайники, где прятали католических священников, которые посещали их дома для совершения различных религиозных ритуалов.

Я и раньше знал о наличии тайников, о которых рассказывал Корнуоллис. Нам с Холмсом несколько раз доводилось натыкаться на подобные забытые убежища: порой они использовались современными обитателями в преступных целях.

– У сэра Джона сложились отличные отношения с королем Генрихом Восьмым, – продолжал Корнуоллис, – несмотря на всю нелюбовь монарха к католикам. На самом деле в те времена, когда Генрих активно отнимал земли, церкви и монастыри у католиков и перераспределял их среди своих друзей и приближенных, он щедро одарил сэра Джона Бейкера, которому в итоге досталось довольно много поместий и земельных наделов в разных уголках Кента. Как я уже говорил, когда Генрих умер, он оставил в завещании сэру Джону двести фунтов. На смену Генриху пришла католичка Мария королева Шотландская, и сэр Джон добился еще большего успеха, став ее агентом и активно выискивая местных протестантов и расправляясь с ними. Потомки местного рода Уэллеров часто рассказывают одну историю. Якобы сэр Джон, представляя интересы правительства Марии, преследовал их предка Александра Уэллера за его веру. В итоге тому пришлось бежать в соседний город и искать защиты у влиятельного друга. Находясь там, Уэллер узнал, что Мария умерла, а трон заняла ее сестра-протестантка Елизавета. Смерть Марии означала и конец власти католиков в стране. Уэллер вернулся домой. Вскоре сэр Джон узнал о возвращении своего недруга и собрался расквитаться с ним, однако еще прежде, чем он успел что-то сделать, ему тоже стало известно о кончине королевы Марии, и он понял, что теперь ему самому несдобровать. Во многом из-за того случая, который передается из уст в уста поколениями рода Уэллеров, сэра Джона и прозвали Кровавым Бейкром.

– Простите, но ведь в истории нет ничего кровавого, – возразил я. – Существуют ли доказательства, что Бейкер проявлял чрезмерную жестокость по отношению к местным протестантам?

– Никаких, доктор, – ответил Корнуоллис. – Да, он их допрашивал, зачастую у них отнимали собственность, но я так и не услышал ничего такого, что могло бы стать основанием для подобного прозвища. Видимо, семья Уэллеров затаила обиду на Бейкера и решила очернить его память, поскольку потомки Александра Уэллера считали, что у них поводов для недовольства побольше, чем у остальных.

– Насколько я понял из вашего первого письма, – сказал Холмс, – таково предположение американского охотника за сокровищами… простите, запамятовал, как его зовут?

– Берк. Фило Берк, – с готовностью ответил Корнуоллис.

– Необычное имя, да, Уотсон? Так вот, этот господин Берк, как я понимаю, считает, что в те смутные времена сэр Джон конфисковал у семейства Уэллеров нечто ценное и спрятал его в своем поместье в Сиссингхерсте. Из-за всей этой неразберихи со смертью королевы и возвращением Уэллера предмет так и не отдали хозяевам. Вскоре сэр Джон умер и унес секрет в могилу.

– Да, таково мнение Берка. Однако для подобных фальсификаций нет основания. Уэллеры много лет твердили о злодеяниях сэра Джона в отношении их предка, в итоге детали возвращения Александра Уэллера во многом известны именно благодаря их семейной легенде. Однако даже они не упоминали никаких утерянных сокровищ и не включали кражу в список прочих поводов для недовольства, когда жаловались властям на сэра Джона.

– Да, есть и еще более серьезная причина усомниться в притязаниях Берка, – сказал Холмс. – В ходе моих изысканий в Лондоне я выяснил, что сэр Джон не жил в этой местности в момент смерти королевы Марии: в то время он обитал в Лондоне и был на пороге смерти. Он просто не мог находиться в Сиссингхерсте и грозить расправой Александру Уэллеру со смертного одра. Так что вся история о том, будто планы сэра Джона расстроила смерть королевы, фальшивка.

Корнуоллис задумался, а потом произнес:

– Это интересно, мистер Холмс. Выбивает почву из-под историй Уэллеров, да? Да и доводы Берка становятся в таком случае безосновательными. Я думаю, это несложно доказать.

– Разумеется, – кивнул мой друг. – Документы легко отыскать в Британском музее. Я расширил область поисков в попытке найти хоть какие-то ниточки, которые могут связывать Сиссингхерст с сокровищами, но, как вы уже поняли, ничего не обнаружил. В этом уголке графства Кент добрую часть прошлого тысячелетия царили мир и спокойствия. Даже трения между католиками и протестантами никогда не становились поводом для серьезного кровопролития.

– Не могли бы вы представить доказательства Берку? – с надеждой спросил Корнуоллис и, когда Холмс кивнул, воскликнул: – Превосходно!

В этот момент мы услышали, как к дому подъехал экипаж.

Молодой человек встал:

– Должно быть, констебль. Расскажете ему то же, что и мне?

– Непременно, – пообещал Холмс по дороге из кабинета к входным дверям.

Корнуоллис повел нас наружу, но вдруг резко остановился на пороге. Я увидел, что перед домом притормозил экипаж, в котором сидели сразу несколько человек, а за ним усталые лошади затащили во двор еще две повозки, тоже полные.

Из первого экипажа выпрыгнул коренастый мужчина. Пружинисто приземлившись на дорожку, он тут же направился к нам. На нем был скромный коричневый костюм, явно сшитый в Америке. Его попутчики тоже поднялись с мест и аккуратно спустились вниз. Казалось, все они курят сигары, сигареты или трубки, так что экипаж окутало облако табачного дыма. Корнуоллис сделал шаг навстречу коренастому человеку и воскликнул:

– Берк, что все это значит? Я же говорил, что вам запрещено вторгаться в мои владения!

Американец многозначительно оглянулся через плечо на своих помощников, столпившихся вокруг экипажа. Тем временем две другие повозки, полные курящих парней в помятых костюмах, тоже остановились. Их пассажиры присоединились к группе, и все они молча уставились на нас. Некоторые вытащили из карманов маленькие блокноты и начали что-то строчить.

– Доброе утро, мистер Корнуоллис, – сказал Берк, подойдя к нам вплотную. – Я понимаю, что раньше у нас были разногласия, но мы не можем допустить, чтобы какие-то мелкие ссоры помешали совершить открытие века. Только подумайте, сэр, когда выплывет вся правда, в ваш маленький замок рекой потекут посетители из Европы и Америки!

– Убирайтесь! – завопил Корнуоллис. – Немедленно! Вскоре здесь будет представитель закона, и вас арестуют! Неужели вы думаете, что можно безнаказанно разорять мою собственность, нарушая все мыслимые права? Вас арестуют, я потребую возбудить иск, чтобы вы возместили убытки, а еще добьюсь, чтобы вас депортировали! Или упекли за решетку!

Берк пропустил пламенную речь Корнуоллиса мимо ушей и перевел взгляд на нас с Холмсом:

– Не думаю, что имел честь встречаться с вами, джентльмены. Меня зовут Фило Берк, уроженец Кливленда, штат Огайо. – Он усмехнулся: – Уверен, мистер Корнуоллис обо мне рассказывал.

– Еще как рассказывал, – проворчал Корнуоллис. – Они здесь именно из-за вас и разобьют в пух и прах вашу теорию. Позвольте вам представить…

– Да-да, – поспешно перебил его Холмс, – мы проводили кое-какие изыскания для мистера Корнуоллиса в Лондоне. – Сыщик протянул Берку руку, которую тот пожал. Я сделал то же самое, а мой друг меж тем продолжил: – Мистер Корнуоллис прав. Нет никаких исторических свидетельств, указывающих, что здесь могло быть скрыто нечто ценное. В частности, ваше заявление, будто сэр Джон Бейкер изъял некий ценный артефакт у семейства Уэллеров, безосновательно, поскольку я выяснил, что сэр Джон умирал в Лондоне в тот момент, когда якобы имело место противостояние с Александром Уэллером в Сиссингхерсте.

Пока мы беседовали, группа людей, толпившихся у первого экипажа, чуть рассредоточилась. Теперь они сделали несколько шагов вперед и внимательно слушали, переводя взгляд с Берка на Холмса и обратно и периодически что-то записывая. Присмотревшись, я понял, что это репортеры, которые приехали в Сиссингхерст, попавшись на удочку громких заявлений Берка, и жаждали историй о потерянных богатствах и семейных распрях.

– Разумеется, так говорится в официальных бумагах, – парировал Берк. – Если существовал заговор с целью скрыть тот факт, что в поместье Бейкера спрятано нечто ценное, то ему пришлось тщательно заметать следы. – Он повернулся к репортерам: – Господа, я просматривал те же документы, что и этот джентльмен, и могу заявить, что это не просто сообщение о смерти Бейкера. На самом деле, – он понизил голос, – я даже смог найти в бумагах зашифрованное послание, из-за чего и предпринял поиски под каменными плитами террасы за домом.

– Да вы ее разрушили! – закричал Корнуоллис. – Террасе всего тридцать лет, ее построили одновременно с этим домом. Во времена сэра Джона никакой террасы просто не существовало!

Берк выпрямился:

– Мистер Корнуоллис, я не знаю, что и думать. Либо вы не осведомлены об исторической ценности, которая здесь спрятана, либо же сами являетесь участником заговора с цель утаить правду. Я не стану раскрывать, как именно я нашел доказательства существования клада, но я точно знаю, что он зарыт под террасой. В свое время он будет обнаружен. Однако я скажу, что правда должна стать достоянием общественности, и вы этому помешать не сможете. Я привез с собой этих замечательных репортеров, – он повел рукой вправо и влево, – чтобы убедиться, что сегодня все узнают правду. Секрет хранили слишком долго! – заключил он, потрясая кулаком в воздухе в театральной манере. – Пойдемте, господа! Что бы то ни было, но оно пролежало в земле три сотни лет. Пора извлечь клад на свет божий!

Несколько репортеров достали из экипажей длинные ломы. Корнуоллис побежал в дом, крича, что велит слугам привести работников с полей, чтобы противостоять непрошеным гостям. Мы с Холмсом переглянулись. На губах гения дедукции играла легкая улыбка.

– Вы еще не раскаялись в своем решении провести день в графстве Кент, Уотсон?

– Отнюдь, – ответил я. – Если, конечно, нас не убьют в перестрелке.

К этому моменту три кучера уже спрыгнули на землю и с любопытством последовали за Берком и толпой журналистов в обход дома к террасе. Мы с Холмсом тоже пошли за ними.

– Я полагаю, вы не хотите, чтобы Берк знал, что вы частный детектив, – сказал я, намекая на то, что Холмс перебил Корнуоллиса, когда тот представлял нас.

– Именно. Может, он обо мне слышал, а может, и нет, но в любом случае я хочу пока понаблюдать, к чему он ведет свою игру, а наилучший способ – дать ему в нее сыграть. Терраса уже испорчена. Еще немного разрушений картину не изменит. Посмотрим, что же мистер Берк запланировал.

Мы обогнули дальний угол дома. Большинство репортеров топтались по периметру террасы, а некоторые работали ломами, переворачивая те каменные плиты, которые остались нетронутыми после вчерашней ночи. Мы с Холмсом стояли рядом с молчаливыми кучерами, пока Корнуоллис метался вокруг, грозя участникам процесса судами и обещая разобраться с ними, как только прибудет подмога.

Берк между тем читал лекцию репортерам, которые старательно конспектировали.

– Как вы видели, – вещал американец, – я не смог вчера ночью закончить поиски, поскольку вынужден был ретироваться, когда мне показалось, что сейчас меня застанут за этим занятием. Разумеется, я компенсирую мистеру Корнуоллису стоимость ремонта террасы, – добавил он, с жалостью глядя на рычащего от ярости хозяина поместья. – Однако мне кажется, после того как найдется клад, он будет настолько благодарен, что поймет необходимость моих действий и откажется от компенсации.

Репортеры увлеченно записывали. Один поднял голову:

– А в чем ваш интерес, мистер Берк? Ведь если клад и найдут, вам он не достанется.

– Разумеется, нет, – кивнул Берк. – Я лишь хочу прогресса исторической науки. Мне страшно даже подумать, джентльмены, сколько всяческих артефактов спрятано на просторах вашей замечательной страны. Каждая находка помогла бы пониманию истории. Возможно, то, что мы обнаружим здесь, даже поможет нам переписать некоторые факты.

– А как вы обо всем этом узнали, ну, из Огайо? – спросил еще один репортер.

– Я натолкнулся на старые документы, в которых содержалась ссылка на другие бумаги, – туманно ответил Берк. – В итоге я потянул за ниточку, используя те знания, которые приобрел за многие годы обучения, и обнаружил неопровержимое доказательство существования сиссингхерстского сокровища.

Его перебил один репортер, который перевернул очередную каменную плиту:

– Ой, что это?!

Холмс сделал шаг вперед.

– Думаю, сейчас мистер Берк изобразит изрядное удивление, – шепнул он мне.

Я оторвал взгляд от репортера, который уставился в яму под поднятой плитой, и посмотрел на лицо Холмса. Оно ничего не выражало, но в глазах плясали веселые чертенята.

Подойдя поближе, мы заглянули в дыру. Она была около тридцати сантиметров в глубину, метр с небольшим в длину и где-то полметра в ширину – чуть меньше, чем периметр самой плиты. По краям проступал красноватый глинозем, а дно покрывал рыхлый темный грунт. Однако мое внимание сразу приковал отнюдь не состав почвы.

В яме на боку, с прижатыми к грудной клетке коленями, лежал скелет. Белые кости сияли на солнце, создавая яркий контраст с окружающей буроватой землей. Человек – вернее, то, что от него осталось, – покоился на левом боку, а в правой руке сжимал какое-то ожерелье из потускневших металлических дисков, соединенных цепочкой. На правой части черепа, видимой нам, зияла огромная дыра, очевидно след от сильного резкого удара.

Все, включая Корнуоллиса, замолкли. Внимательно посмотрев на останки, Холмс перевел взгляд на Берка.

Тот принял театральную позу и произнес:

– Что ж, такого я не ожидал! А вы, мистер Корнуоллис? Может быть, вы знали, что мы тут найдем?

Корнуоллис продолжал с потрясенным видом смотреть в дыру, а потом пришел в себя и выдавил:

– Нет. Разумеется, нет.

– А вы что ожидали найти, мистер Берк? – поинтересовался Холмс.

– Ну, честно говоря, сэр, я даже не знаю. Какой-то клад, может быть сундук с драгоценностями, но уж точно не труп.

– Труп? – раздался голос за нашими спинами. – Что еще за труп?

Я обернулся и увидел, что к нам подходит констебль вместе с работниками с фермы, каждый из которых грозно сжимал что-то из сельхозорудий. Констебль протолкнулся через толпу репортеров и заглянул в дыру. Помолчав немного, он сделал шаг назад и посмотрел на мистера Корнуоллиса:

– При каких обстоятельствах найдены останки?

Корнуоллис рассказал, как утром обнаружил разрушенную террасу, а потом прибыл Берк в сопровождении репортеров, которые продолжили то, что американец начал прошлой ночью. Берк стоял чуть поодаль, с интересом поглядывая на репортеров, которые с бешеной скоростью строчили в своих блокнотиках.

– У вас есть идеи, кто это может быть? – спросил констебль, махнув рукой в сторону скелета.

– Ни малейшего представления, – ответил Корнуоллис. – Террасе всего около тридцати лет. Ничто не указывало на то, что здесь спрятан клад, несмотря на заверения мистер Берка. Вот он, – Корнуоллис указал на Холмса, – вам расскажет. Он все подробно изучил.

Констебль сделал несколько шагов в нашем направлении.

– Как вас зовут, сэр? – спросил он, причем на его лице мелькнула тень узнавания.

Холмс мотнул головой:

– Можно переговорить с вами с глазу на глаз?

– Конечно, – ответил страж закона.

Они отошли шагов на десять и о чем-то несколько минут говорили, понизив голос, а потом вернулись к нам.

– Так, господа, – обратился констебль к репортерам, – мне нужны ваши имена и названия газет, где вы работаете. А потом попрошу очистить территорию. Возвращайтесь в деревню, но не покидайте ее без моего разрешения.

Он подошел к одному из журналистов, попросил лист бумаги и переписал всех поименно. Несмотря на протесты, он заставил всю толпу, включая кучеров и работников с фермы, покинуть место преступления. Работников распустил по домам, а репортеров отправили обратно в деревню.

Пока констебль разбирался с зеваками, Корнуоллис и Берк стояли молча по разные стороны от импровизированной могилы, глядя на дно ямы. Корнуоллис весь напрягся, дыхание его стало прерывистым, что напомнило мне о предположении Холмса касательно наличия у молодого человека проблем с легкими. Я не сводил с него глаз на тот случай, если у несчастного случится приступ астмы. Тем временем Берк казался расслабленным: он стоял, скрестив руки, а на лице застыло довольное выражение, будто он просто наслаждается солнечным теплом. Мы с Холмсом тоже хранили молчание, стоя с другой стороны могилы.

Вернулся полицейский.

– Я констебль Вагнер, – запоздало представился он. – Мистер Корнуоллис, я собираюсь оставить улики под вашу ответственность до моего возвращения. Нужно переговорить с начальством. А вы, мистер Берк, поедете в деревню вместе со мной.

Берк, казалось, вдруг разозлился:

– Нельзя же просто уйти и оставить находку без охраны! Ведь мы не знаем, как туда попали останки, а его семья, – он ткнул в Корнуоллиса, – может быть к этому причастна! Когда вы вернетесь, то сокровища может не быть! Или костей!

– Сэр, – объяснил Вагнер Берку, не обращая внимания на негодующего Корнуоллиса, – множество людей видели и скелет, и ожерелье. Большинство свидетелей – репортеры, которых вы же и привели. Слишком много народу наблюдало это, так что спрятать особо ничего не удастся, а я уверен, что мистер Корнуоллис и пробовать не станет. Вряд ли за время моего отсутствия что-нибудь произойдет, и я доверяю этим господам приглядеть за находкой до моего приезда.

Пообещав Корнуоллису скоро вернуться, Вагнер кивнул в сторону дома, и они с Берком ушли, причем американец не переставал громко сетовать на бездействие констебля.

После их ухода Корнуоллис в отчаянии посмотрел на нас:

– Мистер Холмс, что все это значит? Неужели Кровавый Бейкер не такой уж невинный, как показали ваши изыскания?

Прославленный сыщик пропустил его вопрос мимо ушей:

– Думаю, вам стоит пойти в дом и отдохнуть, мистер Корнуоллис. Мы с доктором Уотсоном присмотрим за останками до возвращения констебля Вагнера.

– Да, конечно. Благодарю вас, мистер Холмс.

Молодой человек повернулся и побрел прочь, а когда он удалился на значительное расстояние и уже не мог слышать нас, Холмс, указав на скелет, поинтересовался:

– Ну, что думаете об этом, Уотсон?

Я присел на корточки подле ямы и уже через пару минут вынес вердикт:

– Никакого убийства здесь не случилось. Я угадал?

Холмс кивнул:

– Уверен, вы заметили, что кости слишком чистые и белые. Что еще более важно, они раньше были скреплены проволокой. О чем это говорит?

– О том, что этот бедняга до недавнего времени был обитателем какого-то учебного класса, возможно при госпитале. Тело препарировали в анатомичке, а скелет собирались использовать как учебное пособие. Судя по отличному состоянию, он умер не так давно и определенно пролежал в этой яме не слишком долго.

– Именно, – подтвердил Холмс. – Не более двенадцати часов, я бы сказал. Кости очень чистые, нет признаков изменения цвета из-за взаимодействия с почвой или грунтовыми водами. Кроме того, края ямы слишком вертикальные, стенки нигде не осыпались. Кости лишь слегка присыпали грунтом с целью создать иллюзию, будто останки были захоронены.

– Но зачем помещать скелет здесь? Думаю, это дело рук Берка.

– Разумеется. Очевидно, вчера он пришел сюда, закопал несчастного под плитой, достаточно большой, чтобы скрыть скелет, а затем поставил камень на место, зато потревожив несколько соседних. Затем, чему мы стали свидетелями некоторое время назад, он явился сюда и сказал, что вчера его прерывали и он не успел закончить поиски под всеми плитами. Он позволил другим совершить находку, добившись задуманного эффекта – шокировать присутствующих.

– Но он ведь понимал, что даже при беглом осмотре все догадаются, что скелет свежий?

– Кто знает. Возможно, он настолько низкого мнения о нашей полиции, что решил, будто на состояние скелета не обратят внимание. Или же, что более вероятно, ему все равно. Он умышленно сделал так, чтобы здесь присутствовали репортеры, и, казалось, был очень доволен, что они записывают все, что видят и слышат. Может быть, ему важно лишь первое впечатление, а потому он не утруждал себя созданием иллюзии, что останки пролежали здесь долго.

– Когда вы говорили об удивлении Берка, вы точно знали, что мы сейчас обнаружим?

– Не совсем. Когда Берк заявился с репортерами, чтобы продолжить тот акт вандализма, который начал прошлой ночью, я уже понимал, что он наверняка спрятал здесь нечто такое, что, по его замыслу, должно быть найдено в присутствии свидетелей. Однако я не знал, что именно мы увидим. Кроме того, я уже во время первого осмотра заметил, что плиту, под которой в итоге нашелся скелет, сдвигали до этого, но не додумался заглянуть туда пораньше, чтобы проверить, не спрятано ли там что-нибудь, вернув потом плиту на место. Я просто решил, что во время ночных экзерсисов этот камень перевернулся, в итоге снова заняв свое место, но не догадался, что на самом деле его аккуратно водрузили в прежнюю лунку, чтобы спрятать под ним кое-что секретное.

– А как насчет сокровища? Ожерелья? – спросил я, снова присаживаясь у ямы, чтобы рассмотреть получше ее содержимое. – А дыра в черепе?

– Для пущего эффекта, – отмахнулся Холмс. – Ожерелье собрано из металлических пластин, которые расплющили, чтобы состарить их, а потом нанизали на цепочку. Вы можете заметить, что звенья цепочки блестящие и выглядят как новенькие. Без сомнения, анализ покажет, что эти металлические штуковины изготовлены из современных сплавов, вовсе не трехсотлетней давности. Дыру в черепе, без сомнения, проделал сам Берк, чтобы создать впечатление, будто несчастного убили. Если вы присмотритесь, то увидите, что края отверстия чистые и белые, даже чище, чем поверхность черепа, что указывает на недавнее происхождение этой якобы раны.

– То есть все это, – я поднялся, и колени хрустнули, – задумано, чтобы зачем-то произвести впечатление на репортеров, которых Берк притащил с собой?

– Именно. Хотя я пока и не совсем понимаю его мотивы. Думаю, нам стоит дать мистеру Берку еще немного порезвиться, чтобы забросить крючок, на который он попадется.

– А констебль? Вы ему это рассказали?

– Да. Оказывается, он знал обо мне и собирался открыть мою личность, когда я его остановил. Я быстро изложил факты про возраст и происхождение скелета и свои мысли по поводу вероятных действий мистера Берка. Вагнер сразу же понял, о чем я, и согласился позволить нашему американскому другу и дальше разыгрывать этот маленький спектакль, чтобы мы могли предъявить ему обвинение посерьезнее, чем вандализм в отношении чужой террасы. Если привлечь его к ответственности сейчас, – пояснил сыщик, – то Берк просто заявит, что это шутка, отделается небольшим штрафом и испарится. У нас даже не будет причин предать случившееся огласке.

Через час или около того вернулся констебль Вагнер в сопровождении местного доктора и нескольких рабочих. Врач подтвердил, что скелет всего лишь медицинский экспонат, а никакая не жертва убийства. Рабочие перенесли останки в гроб, который привезли с собой, и погрузили на телегу. Они с доктором ждали в сторонке, пока мы с Холмсом совещались с констеблем.

– Я взял с них обещание держать все в секрете, – сказал Вагнер. – За Берком присматривает один из моих людей в местной гостинице. Американец устроил прием для репортеров, выдвигает одну за другой дикие теории. К тому моменту, как я уехал, он договорился до того, что Кровавый Бейкер похитил половину местных жителей во времена королевы Марии и удерживал их, пока семьи не отдадут ему драгоценности. Он даже сказал, что мистер Корнуоллис вскоре выставит поместье на продажу из-за ужасной репутации, которую приобрело это место. В ход пошли и туманные намеки, будто здесь полно призраков. А репортеры кушали за милую душу. Они уже помчались на телеграф, передают сенсационные истории в свои газеты.

Холмс подумал немного.

– Прошу прощения, но придется позволить Берку разыгрывать этот фарс, пока мы не поймем его настоящие мотивы. Правда, это причинит определенные неудобства мистеру Корнуоллису. Однако, как я уже говорил Уотсону, лучше арестовать Берка за что-то посерьезнее простого вандализма.

– Может быть, привлечь Берка за нарушение общественного порядка? – предложил Вагнер. – По его вине деревня кишит репортерами. Они определенно нарушают спокойствие. Именно из-за этих молодчиков я так долго сюда ехал: двое из них, не успев приехать, устроили драку и разбили витрину в магазине. Пришлось задержаться, чтобы принять заявления, пообщаться с рассерженным владельцем лавки, и только потом уже отправляться к вам. Приезжаю и вижу толпу злющих работников с вилами и косами, которые маршируют по полям к дому. Знал бы я тогда, во что ввязываюсь!

Мы все рассмеялись, а потом Холмс спросил:

– Как думаете, сможете отправить для меня парочку телеграмм, не привлекая внимания репортеров?

Вагнер усмехнулся:

– Еще бы. На телеграфе работает мой зять.

Холмс написал несколько посланий и передал констеблю:

– Очень срочно. Чем дольше идут телеграммы, тем больше неприятных минут придется пережить бедному мистеру Корнуоллису.

– Конечно же, сэр. Я сообщу, если что-то узнаю. Вы планируете остановиться в поместье?

– Думаю, да. Лучше бы мне не давать мистеру Берку возможности узнать, кто я. Я и так беспокоюсь, как бы кто-то из лондонских репортеров не узнал меня и не передал ему эту информацию.

– Я не слышал пока ничего подобного, – сказал Вагнер, – да и мистер Берк определенно выглядит уверенно, словно все идет по его плану. В любом случае вам, наверное, стоит остаться здесь, поскольку гостиница забита репортерами. Я их отпустил, сказал, что желающие могут вернуться в Лондон, но они отказались. Жаждут сенсации, полагаю.

– Да, – кивнул Холмс. – Как я и сказал, ситуация складывается не слишком удачно для мистера Корнуоллиса, но, пожалуй, мы сможем извлечь из нее нечто позитивное.

Мы вошли в дом, и экономка сообщила, что мистер Корнуоллис прилег. Она тихонько добавила, что иногда у него на фоне волнений начинаются приступы удушья. Я сообщил, что я врач, и предложил осмотреть мистера Корнуоллиса, но женщина заверила, что в этом нет необходимости, поскольку отдых всегда был для него лучшим лекарством.

Она предложила нам отобедать, и мы с готовностью согласились. Тогда экономка отвела нас в столовую, где нам подали большую порцию свежих овощей и копченый окорок. Даже Холмс, который не может похвастаться хорошим аппетитом, умудрился съесть довольно много. Затем мы прошли в кабинет Корнуоллиса, где мой друг закурил трубку, и мы стали ждать новостей от констебля Вагнера.

Чуть позже к нам присоединился Корнуоллис, заметно посвежевший. Холмс объяснил ему, что произошло, включая тайну скелета и явные махинации американца. Корнуоллис недоумевал, какие у Берка на то причины, но согласился подождать, пока мы всё выясним. Он предложил нам провести экскурсию по территории поместья, но Холмс отказался, предпочитая дожидаться ответа на свои телеграммы. Я же с удовольствием принял предложение Корнуоллиса, и он показал мне окрестности. Он явно гордился своим поместьем, и я понял, почему Сиссингхерст считается лучшим из владений, принадлежащих его семье.

Осмотрев руины старого здания, мы поднялись на башню, откуда открывался вид на типичный для графства Кент пейзаж. Корнуоллис объяснил, что башню несколько раз перестраивали. Он надеялся, что в один прекрасный день старое здание будет полностью восстановлено. Потом мы заглянули в дом священника по соседству, который сохранился в поразительно хорошем состоянии, учитывая, что ему было несколько сотен лет.

Вечером ответа на телеграммы Холмса так и не поступило, да и констебль Вагнер не вернулся с новостями. Великий детектив явно терял терпение и даже был почти груб, принимая предложение Корнуоллиса переночевать в Сиссингхерсте. Я пожелал Холмсу спокойной ночи и закрыл дверь в его спальню, но знал, что он не уснет, а всю ночь будет курить трубку и строить различные гипотезы касательно мотивов Берка.

На следующее утро я встал рано, но Холмс поднялся еще раньше. Я видел из окна, как он меряет шагами террасу. Мы встретились с Корнуоллисом на верхней площадке лестницы и вместе вышли на улицу, где поприветствовали знаменитого сыщика. Тот в ответ сообщил, что от констебля Вагнера по-прежнему нет известий. Я заметил, что мой друг раздражен.

– Этот парень показался мне умным, Уотсон, – посетовал Холмс. – Не понимаю, почему мы до сих пор ничего не узнали.

– Вероятно, ему нечего пока что нам сказать, – предположил я. – Или если же стая репортеров все еще в городе и у него есть и другие дела.

– Возможно, возможно.

В этот момент Корнуоллис, который бродил по террасе, подошел и спросил, можно ли начать ремонт. Холмс ответил, что не видит причин этого не делать. Корнуоллис сказал, что поговорит с управляющим, а потом сразу же присоединится к нам за завтраком.

Когда наконец все собрались в столовой, мы с Корнуоллисом наслаждались деревенской трапезой, а Холмс обошелся кофе, нетерпеливо поглядывая в окно. Я уже почти доел, когда услышал, как к дому подъехал экипаж. Детектив тут же вскочил и пулей вылетел из комнаты; мы с Корнуоллисом переглянулись и неспешно последовали за ним.

Когда мы вышли, Холмс уже в нетерпении подпрыгивал около экипажа, из которого выбирался констебль Вагнер. Не говоря ни слова, он протянул Холмсу пачку телеграмм, а другой рукой передал Корнуоллису кипу газет.

– Боюсь, сэр, новость напечатали во всех газетах, – вздохнул он.

Корнуоллис отдал мне половину газет, а потом стал просматривать свою часть. Через мгновение он прислонился к экипажу, со стоном схватившись за голову.

– Сокровища! – воскликнул он. – Все газеты напечатали, что поместье якобы битком набито зарытыми кладами. Да нас наводнят толпы зевак!

Газеты, которые достались мне, лишь подтвердили его слова. Каждая статья, которую я бегло просматривал, рассказывала о кладах и кровавых убийствах, и красноречия репортеров вполне хватило бы, чтобы разжечь буйные фантазии любого юнца. В одной из газет автор даже намекал, что существуют затерянные входы в огромный лабиринт под поместьем, буквально набитый золотом и драгоценными камнями. Другой репортер говорил о башне, в которой тоже по проекту предусматривались тайные ходы и ловушки для неосмотрительных посетителей. Несколько газет утверждали, что нынешний владелец, мистер Стэнли Корнуоллис, намерен продать поместье и уехать из страны, поскольку под «старыми каменными плитами обнаружена жертва злокозненного убийства»: он якобы не может оставаться в Англии из-за стыда за своих предков. Одна газета даже заявляла, что Корнуоллис знал об останках, как и о других несчастных, которые зарыты на территории замка, а теперь собирается бежать от властей, пока его не упекли за решетку и не начали задавать вопросы.

– Мистер Берк пустил слушок, что сегодня в одиннадцать часов преподнесет общественности еще один сюрприз, – добавил Вагнер. – Мистер Корнуоллис, репортеры скоро нагрянут. По-видимому, к ним присоединится половина местных жителей. Мы с моими ребятами будем здесь, но, боюсь, наших сил недостаточно, чтобы остановить их. Если хотите, мы арестуем как можно больше смутьянов, но я ничего не могу сделать, пока они действительно не посягнут на вашу собственность.

– Разумеется, благодарю вас, – сказал Корнуоллис.

– Но вы можете арестовать Берка. – Холмс помахал телеграммой.

– Да, сэр. В любой момент, как вы скажете. Я и сам готов, просто хотел сначала переговорить с вами.

– Отлично! – воскликнул Холмс, а потом обратился ко мне: – Уотсон, вы прихватили с собой свой экземпляр справочника «Брэдшоу»? Можно мне взглянуть?

Я быстро сбегал в свою комнату, после чего Холмс отдал мне телеграммы, а я ему – справочник с расписаниями поездов. Детектив быстро нашел время, когда местный поезд отправляется со станции к Лондону:

– Одиннадцать ноль-ноль. Забавное совпадение, вам не кажется? Точно в то время, когда все соберутся возле усадьбы.

Я поднял голову:

– Возможно, тогда нам стоит быть на вокзале.

Холмс кивнул. Корнуоллис спросил довольно резко:

– Что?! Вас не будет здесь в одиннадцать, когда американец вернется с репортерами?

– Полагаю, репортеры прибудут без мистера Берка, – усмехнулся Холмс. – И поскольку в его отсутствие ничего интересного не предвидится, то им вскоре наскучит, и они уедут. А мистер Берк в этот самый момент будет пытаться сбежать из города на первом же утреннем поезде.

– Почему? – Корнуоллис явно был сбит с толку.

– Я все еще не совсем понимаю, зачем мистеру Берку весь этот спектакль, – признался Холмс, – хотя определенные моменты прояснились. Вчера я отправил телеграммы нескольким американским знакомым, в том числе офицеру полиции из Кливленда, штат Огайо. Он мне рассказал о нашем мистере Фило Берке кое-что действительно интересное.

Я посмотрел на текст телеграммы. Мошенник, втирающийся в доверие к честным гражданам; вор, фальсификатор, убийца – все эти слова описывали Берка, которого разыскивали в Америке. Холмс уловил мой взгляд:

– Довольно беспечно с его стороны назвать настоящее имя и место рождения, не правда ли?

Вагнер перебил моего друга и рассказал Корнуоллису о сути некоторых обвинений против Берка:

– Как только американцы выяснили, где он, то направили телеграмму мне и мистеру Холмсу с просьбой задержать его, пока они не пошлют за ним своего человека. Их сотрудник прибудет где-то через неделю. – Вагнер обратился к Холмсу: – Как только я получил эту информацию, то отправил своих людей в соседние деревни, чтобы привлечь дополнительных констеблей. Простите, что не смог выбраться раньше, мистер Холмс. Разумеется, Берк все еще под наблюдением, но пока с ним никаких проблем. Он все еще сидит в гостиной и кормит репортеров баснями.

– Однако, – возразил Холмс, – когда придет время ехать сюда, он отправит журналистов под каким-нибудь предлогом вперед, а сам потихоньку сбежит на станцию и уедет в Лондон.

– Я так и думал, – кивнул полицейский. – Разумеется, его перехватят.

Мы с Холмсом оставили Корнуоллиса в нервозном состоянии: он намеревался встретить репортеров во всеоружии, сказав, что попытается подготовить какое-то заявление для прессы, чтобы свести на нет ущерб, причиненный россказнями Берка. Вагнер обещал Корнуоллису, что, как только мы установим слежку за американцем, он отправит обратно кого-нибудь из констеблей, чтобы тот охранял Корнуоллиса от назойливых писак.

В деревне мы постарались не попасться на глаза ни Берку, ни журналистам и, заняв позицию возле маленького вокзала, принялись ждать.

В начале одиннадцатого толпа репортеров вывалила на улицу из местной гостиницы и двинулась в сторону нескольких экипажей. Берк, который вышел вместе со всеми, задержался, помахал всем ручкой и крикнул, что будет через пару минут. Как только журналисты уехали, американец снова нырнул в здание гостиницы и почти сразу же появился вновь, но уже с чемоданом в руке.

Мы незаметно проводили его до станции, где он купил билет и уселся на скамейку ждать поезда. Когда мы возникли в поле его зрения, он вскочил с места, но бежать было некуда. Пока мы шли в его направлении, появились Вагнер и другие констебли, окружив Берка со всех сторон. Тот посмотрел на них, а потом с улыбкой обратился к нам:

– Какая-то проблема, господа?

– Да вроде не должно быть, – ответил Вагнер. – Мистер Фило Берк, Кливленд, Огайо. Вы арестованы.

В глазах американца блеснуло бешенство. Он взвесил, можно ли резко вырваться и убежать, однако его уже скрутили два дюжих офицера, и он расслабился. Глядя на Холмса, Берк спросил:

– Кто вы такой? Вы из Скотленд-Ярда?

– Я Шерлок Холмс.

Глаза Берка расширились; он покачал головой:

– Я о вас слышал. Если честно, один парень, с которым я тут познакомился, предупреждал меня, чтобы я с вами не связывался. Но я решил, что так далеко от столицы я в безопасности. – Он снова покачал головой: – Вы с самого начала догадались, да?

Его отвели в маленький полицейский участок. Мы с Вагнером отправились следом, причем Холмс нес чемодан Берка. В участке американца усадили на деревянный стол, а сыщик открыл чемодан. Там лежала небольшая стопка чистого белья, однако больший интерес для нас представляла спрятанная под ней пачка тех же газет, которые мы с Корнуоллисом просматривали в Сиссингхерсте. Часто газеты были в нескольких экземплярах. Очевидно, как Холмс справедливо утверждал, что Берк хотел, чтобы пресса как можно шире осветила обнаружение скелета.

– Но зачем, Холмс? – спросил я. – Зачем проделывать все это?

Великий сыщик, просматривавший документы, написанные от руки, которые нашлись на дне чемодана, ответил:

– А вот зачем. – Он протянул мне бумаги – единственное, что, собственно, представляло интерес в чемодане злоумышленника.

Я увидел множество цифр и описаний, причем речь шла о грядущей продаже замка Сиссингхерст и всех прилегающих угодий.

Многие абзацы повторялись с небольшими вариациями. Очевидно, перед нами был черновик какого-то делового предложения. Некоторые варианты были перечеркнуты, словно бы автор пробовал разные способы, пока не подберет тот, что его устроит.

Холмс постучал пальцем по газетам:

– Я не совсем уверен, но мне кажется, я понял, в чем состоял план Берка. Схема вполне подходит под его характеристики как мошенника и фальсификатора. Поправьте меня, если я ошибусь, мистер Берк. – Американец смотрел на детектива невыразительным взглядом. – Итак, Берк порылся в документах и нашел подходящее местечко в Сиссингхерсте. Здание, конечно, старое, но ни о каких зарытых сокровищах речи не шло. Однако историю о кладе вполне можно выдумать и предать огласке, чтобы она послужила целям Берка. Кроме того, Сиссингхерст безусловно ассоциируется с Кровавым Бейкром, очень интересной фигурой. Остановив свой выбор на здешнем замке, Берк явился в Кент и начал досаждать мистеру Корнуоллису. Он планировал нагнетать шумиху в течение нескольких недель, после чего разыграть спектакль с репортерами, скелетом и разрушенной террасой. – Он обратился к Берку: – Думаю, когда вы только приехали, то еще сами толком не знали, где именно устроите свое шоу, но уверен, что скелет вы привезли с собой. Вы его купили или просто украли из медицинского колледжа или госпиталя?

Берк не ответил. Он просто поднял брови, словно показывая, что Холмс может продолжать.

– Цель состояла в том, – пояснил мой друг, – чтобы сфабриковать историю, которая всколыхнет фантазию репортеров. Причем историю как можно более загадочную и волнующую: здесь тебе и клад, и внезапное обнаружение покойника, намеки на живущих в замке призраков и заговор. Разумеется, ему нужно было, чтобы в как можно большем количестве разных газет появилось множество версий. При этом история вовсе не обязательно должна была выдержать проверку на прочность. Берк планировал в скором времени уехать, и ему было плевать на то, что быстро откроется подлинное происхождение скелета и дешевой безделушки. Пока газеты пестрят историями о сокровищах и возможной продаже поместья, он мог и дальше воплощать в жизнь свой план.

Он намеревался уехать утренним поездом в Лондон, переждать там пару дней и посмотреть, не появились ли еще полезные статьи, которые добавят красок к сфабрикованным им легендам о сокровищах замка Сиссингхерст. Он скупил столько экземпляров сегодняшних газет, сколько мог увезти, и собирался вернуться в Америку. Там он напечатал бы кучу брошюр, фальшивых актов и других документов, якобы подтверждающих, что он агент по продаже поместья Сиссингхерст. Потенциальным клиентам Берк рассказывал бы, что англичане не спешат покупать замок из-за боязни призраков. Показывая настоящие английские газеты, которые подтверждали бы факт и причины продажи поместья, он снова и снова продавал бы Сиссингхерст доверчивым американским инвесторам, причем каждый из них считал бы, что получает в ходе сделки поместье не просто с замком, но еще и с кучей кладов на территории и с интереснейшими историями про привидений. Разумеется, после каждой такой сделки Берк просто перебирался бы в другой город. Не сомневаюсь, после возвращения в Америку он планировал представляться различными именами, чтобы все забыли о Фило Берке, вот почему без опаски назвал здесь свою настоящую фамилию. Правильно, мистер Берк?

Американец улыбнулся:

– Рассказываете тут вы, мистер Холмс. Я лишь слушаю. Пока что вы можете предъявить мне только обвинение в вандализме, да и то еще придется доказать, что именно я разрушил террасу Корнуоллиса. Что с того, что я решил покинуть город? А газеты я, возможно, купил просто потому, что история показалась мне интересной. – Он встал. – Пока, джентльмены, вы не сможете придумать чего-нибудь получше, я откланяюсь.

– Вряд ли, – ухмыльнулся Холмс, а Вагнер силой усадил Берка обратно на стул. – Вы были излишне беспечны и сказали мне, что вы из Кливленда, штат Огайо. Я отправил телеграмму в местную полицию. У вас очень интересная биография. Оказалось, что вы напали на одного из уважаемых жителей города, что и вынудило вас сбежать в прошлом году из Штатов, где происшествие до сих пор широко обсуждается. Тот человек впоследствии умер. Полиция Кливленда была счастлива узнать, что вы здесь, и они прямо сейчас отправляют за вами своего человека.

Берк резко дернулся и попытался прорваться к выходу. Но Вагнер с нашей помощью и при поддержке одного из констеблей смог-таки протащить мошенника по небольшому коридору и затолкать в камеру. Идя обратно, мы слышали, как он сыплет проклятьями и бьется о решетку.

Позднее, когда мы ехали в поезде в Лондон, Холмс откинулся на сиденье и сказал:

– Интересное дело, Уотсон.

– Да. Только жаль мистера Корнуоллиса. Боюсь, его будут беспокоить еще долгие годы.

Днем мы добрались до Сиссингхерста уже после ухода журналистов. Корнуоллис уныло выслушал наш рассказ о замыслах Берка и его последующей поимке. Казалось, его куда больше занимают последствия деяний Берка, чем неминуемое наказание обманщика.

– Боюсь, еще много лет сюда будут приезжать охотники за сокровищами, перекапывать все вокруг, а потом еще и подавать на меня в суд, если в процессе своих изысканий они упадут и что-нибудь себе повредят, – вздохнул молодой человек, когда мы закончили свой доклад.

– А может, и нет, – сказал я. – Вы смогли представить журналистам некоторые факты, а констебль Вагнер расскажет остальную часть сюжета, когда репортеры вернутся в деревню, чтобы успеть на поезд до Лондона. Думаю, что вскоре историю замнут.

Так и оказалось. Газеты сразу же напечатали опровержение, а потом еще более пространные статьи о сомнительной жизни и карьере мистера Фило Берка. Читающая публика весной и осенью с большим интересом следила за процессом над Берком в Огайо, за которым последовала смертная казнь.

Впоследствии мистер Корнуоллис вполне успешно управлял поместьем. Мы с Холмсом побывали там через несколько лет в ходе другого расследования. Корнуоллис был уже старше и степеннее, но я так и не смог забыть юного взволнованного астматика, которого так расстроило происшествие с террасой.

Днем поезд приехал в Лондон. Когда наш двухколесный экипаж отъехал от вокзала в направлении Бейкер-стрит, Холмс спросил:

– Хотите вечером сходить на концерт? Будут исполнять немецкую музыку, она мне особенно нравится.

– С радостью, – сказал я.

– Отлично, – улыбнулся Холмс. – Тогда у меня есть время рассказать вам об одном расследовании, которое я проводил вскоре после того, как начал свою работу частным детективом в Лондоне. События разворачивались в местечке, очень похожем на Сиссингхерст, в центральном Норфолке. Однако, в отличие от замка Кровавого Бейкера, в том поместье нашлось-таки одно сокровище, которое, если вы не слишком заняты, мы сможем увидеть завтра в Британском музее. Конечно, если вам интересно.

Дело о самой непривлекательной женщине

– Такое впечатление, что мы поменялись ролями, друг мой, – заметил Шерлок Холмс со своего места во время завтрака.

Я продолжал смотреть в окно на оживающую всего этажом ниже Бейкер-стрит.

– Что вы хотите этим сказать? – поинтересовался я, глядя налево, в сторону парка.

Мне было слышно, как Холмс отодвинул тарелку. Даже не глядя на него, я понял, что он, скорее всего, отставил завтрак, ничего толком не съев.

– Помню, мы только познакомились… – начал Холмс слегка неразборчиво, поскольку в зубах у него была зажата трубка; я слышал, как он чиркнул спичкой, пытаясь зажечь ее. Потом мой друг вынул трубку и повторил: – Так вот, мы только-только познакомились, и как-то раз вы заметили, что я частенько с нетерпением жду новых клиентов, которые отвлекут меня от рутины.

– Ну, так было не только в начале нашего знакомства, – улыбнулся я, отворачиваясь от окна, – а на протяжении многих лет. На самом деле, кажется, лишь после возвращения в Лондон в девяносто четвертом вы научились наслаждаться редкими моментами спокойствия. Тем более таких моментов было не так чтобы много.

Холмс кивнул; дым из трубки клубился вокруг его улыбающегося лица.

– Мы постоянно что-то расследовали, да? Тихое утро такая редкость. Вот я и говорю, что мы поменялись ролями.

– И в чем же это выражается? – спросил я, пододвигая стул к огню. Миссис Хадсон разожгла камин перед самым завтраком, и только теперь тепло начало распространяться по комнате.

– Судите сами: я сижу и наслаждаюсь редким моментом бездействия, – объяснил Холмс. – Будь я моложе, такое утро посеяло бы в моей душе определенную тревогу. Вы же, однако, проявляете ярко выраженные признаки нетерпения и неудовольствия.

– Вы сделали такой вывод, разумеется, по моей манере смотреть из окна? – спросил я.

Холмс поднялся:

– Как вы знаете, мои выводы основываются на многочисленных деталях. Но в данном случае я уверен, что вы, Уотсон, торчите у окна в надежде увидеть, как возле наших дверей появится взволнованный клиент.

Я слишком давно знал великого сыщика, чтобы удивиться подобному заявлению, поэтому лишь улыбнулся и кивнул в знак его правоты. Я действительно надеялся, что кто-нибудь обратится к нам со своей проблемой.

– Значит, так и есть: мы поменялись ролями, – произнес я. – Вы научились расслабляться, а меня вдохновляют только новые расследования.

Холмс ничего не ответил. Он взял газету и устроился в кресле у камина напротив меня. За его спиной всходило солнце, которое освещало стол с реактивами. Я собирался было отвести взгляд, но тут увидел, что мой друг хмурится.

– Читаете военные сводки?

– Что? – Холмс рассеянно поднял голову, а потом снова вернулся к чтению. Он продолжал хмуриться, а я вспомнил прочитанные ранее статьи и в итоге погрузился в мрачные мысли.

Стоял ноябрь 1899 года, чуть больше месяца назад началась Англо-бурская война[24], и новости из Африки приходили неутешительные. Буры внезапно оказались сильнее, чем изначально думали британцы. С тех пор, как меня ранили в Афганистане, прошло почти двадцать лет, но я все еще помнил свои ощущения, когда нас, казалось бы превосходящую силу, наголову разбили 27 июля 1880 года в битве при Майванде.

Через пару мгновений я вздохнул и поднялся с места. Холмс повернул голову.

– Вы куда-то собираетесь? – спросил он.

Я понял, что у меня нет четкого плана.

– Пойду прогуляться. Погода хоть и холодная, но день слишком красивый, чтобы все утро торчать дома, съежившись у огня.

– Какая незадача, – протянул Холмс, доставая из кармана халата какое-то письмо. – Если вы сейчас уйдете, то разминетесь с мистером Джонсоном, который предположительно зайдет… – мой друг взглянул на настенные часы, – …через двенадцать минут.

Я уставился на Холмса, и он еле заметно улыбнулся, а глаза его весело заблестели. Я фыркнул:

– Ага, ролями поменялись! Неудивительно, что вы так спокойны! – Я направился обратно к своему креслу. – Когда вы получили письмо?

– Вчера с вечерней почтой, – ответил Холмс. – Да, оно оказалось кстати, а не то я бы тоже сидел как на иголках, совсем как вы сегодня утром. Бездействие действительно очень нервирует, Уотсон. – Великий детектив рассмеялся, и я присоединился к нему.

– В чем заключается проблема мистера Джонсона? – спросил я, когда Холмс бросил газету за кресло.

– Он не сказал, просто попросил о встрече. Однако, как вы видите, – заметил Холмс, передавая мне записку, – ему около тридцати пяти, женат, имеет одного ребенка. Образованный и бережливый человек свободной профессии; считает, что его семье может грозить опасность из-за какой-то проблемы, которая его беспокоит.

Холмс отлично знал, что я не вижу всех этих фактов, вычисленных им по одному только письму, но мы были слишком давно знакомы, чтобы расспрашивать, на основании чего мой друг сделал подобные выводы. Я понимал, что, когда мы встретимся с мистером Джонсоном и выслушаем его историю, догадки Холмса подтвердятся.

Исходя из стиля письма, я сделал лишь один вывод – об образованности мистера Джонсона. Кроме того, я убедился, что он действительно бережливый человек. Бумага была хорошего качества, но пожелтела от времени, а это означало, что ее долго хранили, пока не нашли ей применения. Я изучал письмо на предмет других зацепок, когда услышал, как миссис Хадсон поднимается по лестнице в сопровождении посетителя.

Дверь отворилась, в комнату вошла наша милейшая экономка, а за ней – мужчина с короткой бородкой, лет тридцати пяти, как и предсказывал Холмс. На нем был темный костюм, а на лице красовались очки в металлической оправе. Я мельком взглянул на его элегантный, но не слишком дорогой наряд и отметил наличие обручального кольца. Что касается остальных заявлений Холмса, то пока что подтвердить их не представлялось возможным.

– Мистер Холмс? – Посетитель безошибочно направился к моему другу, протягивая руку: – Я Аллен Джонсон. Рад встрече. – Они с детективом пожали друг другу руки, а потом гость обратился ко мне: – И доктор Уотсон! Счастлив и с вами познакомиться.

Холмс жестом пригласил Джонсона занять плетеное кресло между нами прямо перед камином. Джонсон сел на краешек и ссутулился, чтобы хоть чуть-чуть согреться. Обычно Холмс усаживает клиентов в это кресло, кроме тех случаев, когда они по каким-то причинам недееспособны. Знаменитый сыщик выяснил, что так он может изучать лица наших гостей, сам оставаясь в тени, поскольку свет идет из окна за его спиной. Время от времени посетители расстраивают его планы, как, например, та дама из Маргейта, которая раскусила замысел Холмса и не стала садиться в предложенное кресло. Хотя поначалу эта деталь показалась моему другу важной, по дальнейшим действиям посетительницы он понял, что она всего лишь забыла припудрить нос, и снял с нее всякие подозрения[25].

– Чем я могу вам помочь, мистер Джонсон? – спросил Холмс. – Ваша записка хоть и содержала в себе определенную информацию, но не раскрывала деталей.

Джонсон поерзал в кресле и принялся машинально теребить бородку, затем спохватился, пристроил руку на подлокотник и заговорил:

– Мистер Холмс, мне кажется, я столкнулся с тем, что заставляет меня опасаться за безопасность моей семьи.

– Вашей семьи? – переспросил мой друг.

– Да, жены и сына, – ответил Джонсон.

Холмс взглянул на меня. Я знал, что и остальная история Джонсона подтвердит логические умозаключения сыщика. Холмс отложил потухшую трубку на столик около своего кресла, прикрыл глаза и сцепил пальцы. Казалось, Джонсона это не удивило. Мой друг кивком попросил нашего гостя продолжить рассказ.

– Последние несколько месяцев я прохожу стажировку в крупной инженерной компании здесь, в Лондоне, – сообщил тот. – Я понимаю, что уже староват для подмастерья, но несколько лет назад мне поневоле пришлось выбрать новое поприще, когда упразднили мою должность в правительстве ее величества. После этого я несколько лет служил у «Ллойда»[26], но работа меня не устроила. После долгих размышлений я решил, что хочу стать инженером, но для начала нужно было найти того, кто согласится взять меня в ученики.

В «Ллойде» знали о том, что работа мне не нравится и в итоге я их покину. Постепенно мне начали урезать должностные обязанности: я уверен, руководству попросту не хотелось тратить время на взращивание и обучение сотрудника, который все равно собрался увольняться. В итоге оставшиеся обязанности и вовсе меня разочаровали. Когда я убедился, что вскоре меня освободят и от них, я решил, что уйду по собственной воле, пока я еще на хорошем счету.

Я не был уверен, что в ближайшее время смогу начать учиться на инженера, но при этом мне по-прежнему нужно было обеспечивать жену и сына. Чтобы свести концы с концами, я устроился работать секретарем в курьерскую службу. Мой опыт и образование в компании сочли большим плюсом, так что вскоре я стал важным звеном всего процесса.

Компания располагалась неподалеку от Сити, а владела ею миссис Трапп, высокая строгая дама, которая не скрывала, что гордится и собой, и своим делом. Как я понимаю, компанию основал ее муж, который почти сразу же умер. Миссис Трапп столкнулась с неожиданными долгами и потерей дохода, так что у нее не оставалось иного выхода, кроме как продолжить дело мужа, и в результате она необычайно преуспела.

К моему приходу около года назад предприятие работало почти пятнадцать лет. Миссис Трапп усердно трудилась все это время, и компания приобрела превосходную репутацию. По крайней мере, до недавней поры. Когда я приступил к своим обязанностям, существовала лишь одна подобная организация, которая могла бы составить конкуренцию детищу миссис Трапп.

Как я уже упомянул, дела шли хорошо, что обеспечивало неплохой доход миссис Трапп и ее дочери Джейн, которая начала работать в компании чуть позже меня. На самом деле курьерская служба приносила столько денег, что миссис Трапп частенько стала путешествовать, оставляя контору на попечении дочери. Однако сама Джейн обычно перекладывала всю рутину на меня. Сначала миссис Трапп исследовала различные уголки Англии, но вскоре подобные поездки приелись, и она начала пересекать Ла-Манш и посещать Францию и соседние с ней страны. Вот здесь-то и начинаются настоящие проблемы.

Я не хочу, чтобы у вас возникло впечатление, что у миссис Трапп развился нездоровый интерес к азартным играм, хотя она и делала иногда ставки за карточным столом. Думаю, она путешествовала, как говорится, чтобы мир посмотреть и себя показать. Она наслаждалась ощущением финансового благополучия, которое испытывала во время таких поездок. Я также не хотел бы, чтобы вам показалось, будто курьерская служба – нечто вроде золотых приисков. Отнюдь. Но эта полезная для многих услуга обеспечивала достойный заработок миссис Трапп и ее дочери.

Около полугода назад миссис Трапп вернулась из одной из своих поездок, на сей раз из Монако, как я полагаю. Она казалась чуть более мрачной, чем обычно, но я списал это на не слишком удачное путешествие. Вскоре миссис Трапп объявила, что наняла нового сотрудника. Я сомневался, что нам нужны дополнительные работники, но в компанию всегда с охотой принимали людей, обладавших должными навыками и ответственным отношением к труду: в нашем деле наблюдается постоянная текучка кадров, так что подготовить нового сотрудника никогда не повредит.

Я был в высшей степени изумлен, когда через пару дней мне представили новичка. Я ожидал, что мы взяли молодого человека на должность курьера, но оказалось, что новый работник – это женщина примерно моих лет, может быть немного старше. Мистер Холмс, доктор Уотсон, я всегда стараюсь вести себя, как подобает джентльмену, и не люблю плохо говорить о дамах, но вы должны понять мой шок, когда я обнаружил, что в компанию пришла работать особа, скажем так, невысоких моральных качеств.

Ее звали просто Марго. Не сочтите за резкость, но это было приземистое, похожее на жабу существо со спутанными черными волосами и заметными усиками над верхней губой. Она выглядела и вела себя, как те цыганки в авантюрных рассказах, которые мне доводилось читать. Одевалась она в бесформенный балахон и говорила с акцентом, принадлежность которого я даже затрудняюсь определить.

Холмс открыл глаза и поерзал на стуле:

– Имя Марго пишется на французский манер, не так ли?

Джонсон удивился, а потом подтвердил, что это так. Сыщик вновь закрыл глаза и жестом велел гостю продолжать повествование.

– Я удивился еще сильнее, – поведал дальше Джонсон, – когда мне сообщили, что эта самая Марго будет работать в конторе и специально для нее миссис Трапп создала управленческую должность. Однако я решил, что это не мое дело: миссис Трапп вольна поступать так, как захочет. Ее дочь Джейн, похоже, была сбита с толку не меньше моего, но тоже поначалу не стала возражать.

Через месяц после прибытия Марго заявила, что наняла полдюжины новых курьеров. Это были невоспитанные парни, мало чем отличавшиеся от карманников и воров, которых можно встретить рядом с доками. Я пожаловался миссис Трапп, сказав, что тот объем работы, который мы выполняем, не требует приема новых сотрудников, особенно подобного сорта. Я сообщил начальнице, что приспешники Марго запугивают наших старых посыльных и некоторые из них уже грозятся уйти. Миссис Трапп стояла на своем, заявив, что новые сотрудники могут остаться, а Марго сама найдет, чем их занять.

Джейн тоже беспокоило появление Марго и ее влияние. В конторе быстро нарастало напряжение, и в итоге Джейн решила, что нужно обсудить с матушкой сложившуюся ситуацию. Отлично помню тот день, когда девушка собралась с духом, вошла в кабинет матери и высказала все, что думает. Я продолжал работать за столом, размышляя, хватит ли влияния Джейн, чтобы выдворить Марго.

В течение почти двух часов из кабинета миссис Трапп доносились лишь обрывки разговоров, а потом дверь распахнулась, и оттуда вышла бледная Джейн. Она отводила глаза и за следующие несколько дней и словом не обмолвилась о разговоре с матерью. Я счел, что не вправе расспрашивать, что меж ними произошло, а Марго тем временем продолжала работать, причем Джейн более на нее не жаловалась.

Следующие пару недель ситуация становилась все более и более невыносимой. Марго устраивала стычки со старыми посыльными, а одному пареньку даже отвесила пощечину. Если я пытался вмешаться, интриганка прикрывалась именем миссис Трапп и напоминала о своих полномочиях, вынуждая меня отступать. По мере ухудшения ситуации наши курьеры начали уходить один за другим, а на их место являлись молодчики из команды Марго.

Как-то раз около двух месяцев назад Марго подошла к моему столу и во всеуслышание обвинила меня в подделке документов. Упрек был неожиданным и, разумеется, беспочвенным. Я огляделся и понял, что контора полна новых сотрудников Марго. А никого из старых коллег, кто знал мою репутацию и мог заступиться за меня, попросту не осталось. Когда я поднялся с места, чтобы ответить на это голословное заявление, Марго грубо толкнула меня обратно в кресло. Я никогда не бил женщин, по крайней мере до того момента. Однако теперь на меня обрушились все напряжение и невзгоды прошедших недель, и я думаю, даже Марго поняла, что зашла слишком далеко. Впрочем, я не ударил ее, а лишь повернулся и пошел в кабинет миссис Трапп. Не постучав, я распахнул дверь и увидел удивленное лицо начальницы, сидевшей за столом, и Джейн, стоявшей подле матери.

Я объяснил, что произошло, ожидая, что случившееся послужит наконец поводом для увольнения Марго. Но результат меня ошарашил: Джейн лишь погрустнела, а миссис Трапп сказала: «Мистер Джонсон, очевидно, вы с Марго не сможете сработаться. Вы прекрасный сотрудник, но она более ценна для компании. Выбирая между вами, я вынуждена предпочесть Марго. Пожалуйста, соберите вещи и уходите».

Я испытал настоящее потрясение, но быстро пришел к выводу, что миссис Трапп и Марго друг друга стоят. Собирая свои пожитки, я краем глаза заметил, что моя обидчица стоит у дальней стены со злорадным выражением лица. А потом я ушел не оглядываясь.

Разумеется, мистер Холмс, я считал, что с этой историей покончено. Я все еще ждал, когда же решится вопрос с моим обучением, а пока что мне нужны были деньги. На следующий день я явился в контору к мистеру Эпплману, конкуренту миссис Трапп. Он рад был использовать мой опыт, и я тут же приступил к своим обязанностям и даже получил небольшую прибавку по сравнению с жалованьем у миссис Трапп. Это была такая же курьерская служба, только управляли ею лучше и эффективнее. Я с радостью думал, что мой опыт общения с Марго остался в прошлом. Увы, дальнейшие события показали, что это не так.

Несколько недель я работал на мистера Эпплмана, время от времени предлагая внести некоторые изменения в привычный уклад работы его компании на основании опыта, приобретенного у миссис Трапп. Мистер Эпплман всегда с признательностью принимал мои предложения, жизнь шла своим чередом, пока как-то вечером моя супруга не упомянула о странном событии, произошедшем в тот день. Она сказала, что, когда они с сыном вернулись с прогулки, около нашего дома кто-то околачивался. Хотя моя жена никогда не встречалась с Марго, я в свое время живописал ей нашу новую сотрудницу, и теперь она не сомневалась, что это была Марго собственной персоной. По-видимому, злодейка просто наблюдала за моими женой и сыном, пока те не зашли внутрь. Жена проследила за ней через окно: женщина какое-то время торчала у дома, заглядывая в окна, а потом наконец скрылась в темноте.

Я пришел в ярость оттого, что Марго осмелилась явиться к моему дому, но также был озадачен. Мы с ней не пересекались с того самого дня, как я покинул контору миссис Трапп, и, несмотря на явную взаимную антипатию, наши раздоры остались в прошлом. Ей удалось изгнать меня из компании миссис Трапп, и я более не мог никак влиять на деятельность их курьерской службы.

Все выходные я ломал голову, стоит ли мне поговорить с миссис Трапп о визите Марго, но все-таки решил этого не делать. Я не горел желанием вновь общаться с бывшей начальницей или ее дочерью.

Однако через пару дней жена сообщила, что по дороге из парка их с сыном преследовала та же дама. По описанию я снова безошибочно понял, что это Марго, хотя понятия не имел, зачем ей понадобилось пугать членов моей семьи. В этот раз она не стала провожать их до дома, а свернула на боковую улочку в паре кварталов от него. И снова я испытывал ярость и замешательство, не понимая, что же мне делать. Наконец я отправил записку в контору миссис Трапп, объяснил ситуацию и попросил о встрече. Но ответа не последовало, как и на все дальнейшие мои записки.

В течение следующей недели жена говорила, что ее снова несколько раз преследовали, но никогда не провожали до самого дома. Я даже как-то раз прогулял работу и втайне следил за женой и сыном на расстоянии в надежде застать Марго, но она в тот день не появилась. Возможно, она заметила меня и скрылась. Я не знаю.

Решив разобраться в ситуации, я вновь отпросился на полдня из конторы мистера Эпплмана, чем вызвал его растущее неудовольствие. Затем я отправился к зданию, где располагалась контора миссис Трапп, и ждал снаружи, пока не заметил одного из наших посыльных, юного Джимми, который раньше работал на меня. Я отозвал его в сторонку и спросил, на месте ли миссис Трапп или Джейн. Джимми ответил: «Нет! Миссис Трапп и Джейн не было уже несколько недель. Только та женщина». В ходе дальнейших расспросов выяснилось, что из старых курьеров остался лишь он один, а всех остальных наших работяг вытеснили подручные Марго. Джимми искал новое место работы, но не мог себе позволить все бросить, пока не найдет аналогичную должность. Я рассказал ему о конторе мистера Эпплмана и предложил зайти на следующее утро, поинтересоваться на предмет работы.

Джимми с радостью унесся прочь. Я раздумывал, стоит ли мне подняться в контору и выяснить отношения с Марго раз и навсегда. Однако я решил, что это неверный ход. Мне там делать нечего, а неприкрытая ложь этой женщины однажды уже стоила мне работы. Я понимал, что теперь она даже может привлечь меня к ответственности по суду.

Холмс пошевелился:

– Вы совершенно верно поступили, что не стали подниматься, мистер Джонсон. Боюсь, там творится какая-то чертовщина. Что же случилось дальше?

– Пока ничего. Марго продолжала преследовать мою супругу и сына, но не представляла очевидной угрозы. Через месяц после моего визита в контору миссис Трапп мне предложили место стажера, которого я так долго ждал, а потому я покинул мистера Эпплмана, получив его благословение.

– Что же в итоге привело вас к нам? – спросил Холмс.

– Два дня назад я вернулся домой и услышал о последней выходке Марго. В этот раз она стояла на улице неподалеку от школы, где учится мой сын, как раз в то время, когда жена отправилась его встретить после занятий. Злодейка словно бы хотела показать, что знает о моей семье все и может найти нас в любой момент, когда ей заблагорассудится. Дома, в школе, в парке – где угодно. Не стану скрывать, мистер Холмс, что ситуация вызывает у меня сильнейшее беспокойство. Пока Марго ничего не сделала, она просто маячила на горизонте рядом с моей женой, словно бы сообщая, что наши с ней дела еще не окончены. Теперь, получив новую должность, я просто не в состоянии оставаться дома и обеспечивать защиту своей семьи, а жена и ребенок не могут вечно прятаться внутри.

В тот вечер, после последнего визита Марго, я обсудил сложившуюся ситуацию с женой. Это она предложила обратиться к вам. Моя супруга – младшая дочь Льюистона из Шотландии; в свое время вы помогли ему в расследовании дела о зловещем поставщике гравия.

– Да, кажется, я припоминаю детали того случая. – Холмс заметил, что я поднял брови, и пояснил: – Это одно из расследований, которое я вел в восьмидесятых, Уотсон. Вы тогда женились и осели в Паддингтоне[27], как я полагаю. – Затем Холмс вновь обратился к Джонсону: – Итак, ваша жена посоветовала вам обратиться ко мне.

– Именно, мистер Холмс. Ваше имя в семействе моей супруги до сих пор произносят с большим почтением.

Знаменитый сыщик отмахнулся и принялся расспрашивать дальше:

– В тот день, когда вы навестили контору миссис Трапп, дела там все еще шли успешно? Как вам показалось?

– Да, похоже на то. Повторюсь, я не поднимался, однако снаружи ничто не указывало на наличие каких бы то ни было проблем.

– Кстати, – поинтересовался детектив, – Джимми пришел к мистеру Эпплману просить о трудоустройстве, как вы предложили? Получили ли вы от него дальнейшую информацию о происходящем в конторе миссис Трапп?

– Занятно, что вы упомянули об этом, мистер Холмс, – ответил Джонсон. – Парень не явился на следующий день, как я ему велел. После той встречи на улице мы более с ним не общались.

– Что-нибудь еще необычное происходило в тот период, как появилась Марго?

Джонсон задумался на несколько минут, а потом сказал:

– Не знаю, связаны ли эти вещи, но за несколько дней до появления Марго, вскоре после возвращения миссис Трапп из очередной поездки, моя начальница, видимо, пыталась продать свое дело конкуренту, мистеру Эпплману. Рядовые сотрудники не в курсе, но Джейн упомянула сей факт в приватной беседе. Мистер Эпплман время от времени появлялся у нас в конторе, поскольку, несмотря на конкуренцию, они с миссис Трапп никогда не испытывали друг к другу неприязни. Я сообщил об одном таком визите Джейн, а та рассказала, что матушка предлагала Эпплману купить нашу контору. Однако в итоге ничего не вышло. Я думаю, он решил отказаться от этой идеи.

– А миссис Трапп после появления Марго ездила снова путешествовать и заодно играть в казино?

– Нет, насколько я помню, больше никаких поездок не было. Правда, я не знаю, что происходило после моего увольнения.

– А вы помните, какое конкретно казино она посещала во время последней поездки?

– Нет, но она точно была в Монте-Карло, если вам это как-то поможет, – ответил Джонсон.

Великий детектив хмыкнул, а потом замолчал на какое-то время, после чего резко встал с кресла.

– Думаю, у меня сложилась четкая картина случившегося, мистер Джонсон, – заявил он.

Посетитель выглядел ошарашенным и тоже вскочил с места. Холмс продолжил:

– Новости для вас должны появиться сегодня вечером или завтра утром.

– Это… чудесно, мистер Холмс! А моя семья? Вы уверены, что сможете положить конец этому преследованию?

– Лишь один элемент вашего дела представляет загадку, – ответил детектив. – Остальное – вполне избитая ситуация. Когда все выяснится, визиты этой Марго к вашим близким прекратятся.

– Мистер Холмс, все, что говорили о вас, сущая правда! – воскликнул Джонсон. – Я понимаю, что мой случай для вас мелочь, вряд ли заслуживающая внимания, но в моем мире эта проблема выросла уже до гигантских размеров. Я не знаю, что и делать. И тут я слышу, что вам уже все понятно… должен признаться, я восхищен.

Холмс двинулся к двери и протянул руку в указующем жесте, чтобы направить к выходу и мистера Джонсона. На пороге наш гость замер, обернулся и окинул взглядом гостиную.

– Честно говоря, джентльмены, – признался он, – я всегда мечтал побывать в этой комнате. Именно так я все себе и представлял. Должен сказать, что я страстный почитатель ваших рассказов о приключениях мистера Холмса, доктор Уотсон. – Я улыбнулся и кивнул в знак благодарности. – И меня крайне обескуражило известие о вашей «смерти», мистер Холмс. Признаюсь, в тот момент я усомнился… – Наш гость замялся, а потом продолжил: – Существуете ли вы в реальности, мистер Холмс.

Мой друг фыркнул и снова двинулся к выходу. Джонсон поспешил за ним.

– Разумеется, потом жена рассказала мне, как вы помогли ее семье, – продолжил он. – И я понял, что вы действительно живой человек и прекрасный детектив. Однако в тот момент, когда рассказы доктора Уотсона увидели свет, я не до конца был уверен, что именно они собой представляют: воспоминания о настоящих расследованиях или же просто… приключенческие произведения.

Холмс, открывая дверь, ответил:

– Повествования старины Уотсона обычно перенимают некоторые черты романтической прозы, вместо того чтобы представить читателю факты в четкой научной манере. Эту жалобу я и раньше озвучивал моему доброму другу. Неудивительно, что даже непосредственные участники событий кажутся выдуманными. Однако уверяю вас, что и я, и Уотсон совершенно реальные личности, и вскоре у нас будут для вас новости. Хорошего дня, сэр.

Когда детектив закрыл дверь за Джонсоном, я заметил:

– Ваши замечания касательно моих робких попыток сделать ваши таланты достоянием истории с годами стали чуть менее… резкими, Холмс. Словно бы теперь вы повторяете возражения и комментарии скорее по привычке, а не потому, что серьезно убеждены в недостатках моих очерков.

Холмс улыбнулся и пошел в сторону двери, ведущей в спальню:

– Возможно. Должен признаться, для меня стало полной неожиданностью, когда я по возвращении в Лондон обнаружил, насколько прочно в мое отсутствие имя Шерлок Холмс вошло в обиход. Хотя я все еще расстраиваюсь, встречая людей, которые на полном серьезе продолжают считать, что я лишь персонаж рассказов из журнала «Стрэнд»[28].

Я покачал головой, а Холмс тем временем вошел в спальню и продолжил оттуда:

– Разумеется, я вряд ли могу винить вас в подобной славе. Вы считали, что я умер; кроме того, теперь я знаю, что мой брат, какими бы странными мотивами он ни руководствовался, упорно поддерживал веру в то, что я вымышленный литературный герой. Возможно, он полагал, что моя работа на Министерство иностранных дел на Дальнем Востоке будет эффективнее, если все будут считать меня лишь выдумкой. В любом случае мне повезло, что люди все-таки помнят мои собственные заслуги, а не только подвиги вашего героя, доктор Уотсон.

Холмс замолчал, и я слышал, как он гремит ящиками, открывая и закрывая их. Я полагал, что на самом-то деле он ценит мои сочинения куда больше, чем когда-либо признается вслух. Хотя Холмс и запретил дальнейшие публикаций, я все так же подробно записывал детали расследований и свято верил, что в один прекрасный день прославленный детектив смилостивится и позволит представить рассказы на суд читателей.

Холмс рылся в ящиках еще пару минут, а потом вернулся в гостиную в облачении рабочего из низшего сословия. Превращение было настолько всеобъемлющим, что, не привыкни я давным-давно ко всем этим переодеваниям, которые так любил Холмс, я был бы готов поклясться, что из дверей спальни показался совершенно незнакомый мне человек. Еще какое-то время мой друг составлял текст телеграммы, которую отправил с мальчиком-посыльным, а потом обратился ко мне:

– Как я уже сказал мистеру Джонсону, я имею четкое представление о том, что происходит в конторе миссис Трапп. Темные делишки, Уотсон. Речь не просто о том, что женщина сомнительной репутации докучает жене и сыну мистера Джонсона. Однако, чтобы раскрыть дело, мне нужно ответить на несколько вопросов. Я вернусь через пару часов, а вы пока что поищите в моих записях, нет ли каких-то упоминаний о персонаже по имени Марго. Сомневаюсь, но все же проверьте. И если вы не заняты вечером, то, может быть, захотите составить мне компанию в короткой прогулке?

– С удовольствием, – кивнул я. – Я пройдусь, как изначально и планировал, а потом весь день буду дома.

– Отлично.

Холмс подошел к столу, положил вареное яйцо, оставшееся после его завтрака, между двумя кусками хлеба, откусил большой кусок, а остаток сэндвича прихватил с собой, махнув рукой на прощанье.

Слева от камина я взял альбом для газетных вырезок с большой буквой «М». Он был потолще остальных томов; как-то раз Холмс похвастался, что у него блестящая коллекция преступников на букву «М». Я вернулся к столу, отодвинул тарелку и аккуратно открыл талмуд. Он был весьма громоздким – целая кипа переплетенных страниц с многочисленными заметками и газетными вырезками, отделенными друг от друга чистыми листами. Роясь в записях, я просмотрел данные на трех братьев Мориарти и полковника Морана – их истории все еще не были окончены. Кроме того, мне попались на глаза несколько Мэтью, а еще Митчел по прозвищу Таксидермист и его отвратительная коллекция.

Марго упоминалась лишь одной строчкой: «Самая непривлекательная женщина».

Не слишком информативно, подумал я, улыбнувшись лаконичному стилю Холмса, после чего сунул альбом обратно на полку, надел пальто и отправился прогуляться под неласковым ноябрьским солнышком. Небо было ясным, а сильный ветер уносил прочь все приметы того, что сейчас вокруг меня топились миллионы каминов. Я знал, что в ноябре Лондон часто окутывает зловещий туман, который вкупе с дымом, изрыгаемым гигантским мегаполисом, образует удушающее покрывало, опасное для тех несчастных, кого мучают проблемы дыхания. Я же сделал глубокий вдох, решив не закуривать трубку, и пошел по улице, радуясь прекрасному дню.

Около полудня я возвратился на Бейкер-стрит, где в ожидании Холмса почитал и съел превосходный ланч, приготовленный миссис Хадсон. Когда наконец мой друг пришел, уже часа в четыре, его наряд простого работяги уже исчез. Вместо этого прославленный детектив был одет в костюм, правда не тот, в котором я видел его утром.

С порога, не снимая плаща, Холмс заявил:

– Если вы готовы, то можем сегодня же покончить с этим делом.

Я надел теплое пальто, поскольку к вечеру стало заметно холоднее. Сгущались сумерки, воздух на улице показался мне свежим, но не промозглым. Когда мы с Холмсом устроились в двухколесном экипаже, мой друг называл извозчику адрес дома где-то в Сити.

– Мы едем в контору миссис Трапп, надо полагать? – уточнил я.

– Да, – ответил Холмс. – В Лондонскую курьерскую службу. Я даже некогда пару раз прибегал к их помощи, хотя в будущем стоит более внимательно относиться к тому, чьими услугами я пользуюсь.

Казалось, дорожное движение было спокойнее обычного. Холмс, видимо, тоже отметил это, поскольку сказал:

– Полагаю, пока мы едем, у меня есть время обрисовать вам вкратце мои сегодняшние занятия. Покинув Бейкер-стрит утром, я отправился в Сити. Найдя там контору миссис Трапп, я начал опрашивать сотрудников соседних организаций, притворившись, что ищу работу курьера, чтобы заранее что-нибудь разузнать. Мой опыт показывает, что люди, дай им шанс, с удовольствием отвлекутся от плотного рабочего графика, чтобы посплетничать о соседях, даже если сначала не жаждали общаться. Те, кого я опросил, с радостью делились слухами, и картинка вырисовывалась зловещая. Якобы много лет миссис Трапп успешно руководила курьерской службой и была достойным членом местного сообщества – довольно узкого круга тех, кто ведет дела на данной территории. Однако в последнее время она наняла кучу каких-то оборванцев, отчего ее превосходная репутация серьезно пошатнулась. Разумеется, Уотсон, вы думаете, что эта информация мало чем отличается от рассказа мистера Джонсона. Однако, хоть у меня и нет причин не доверять ему, я полагал, что не повредит проверить его историю. С той же целью я отправил утром и телеграмму. Среди прочих указаний я попросил своего брата Майкрофта отправить краткий рассказ о государственной службе мистера Джонсона на адрес одной из моих явочных квартир в Лондоне.

Я знал о наличии таких «укрытий», где Холмс держит одежду и все, что ему может потребоваться для маскировки. Иногда ему приходилось «залечь на дно» и скрываться в подобных местах, выбрав выжидательную тактику, пока за ним охотился какой-нибудь преступник. Мне были известны как минимум четыре секретных убежища по обеим сторонам Темзы, но скорее всего их было куда больше.

По словам Холмса, Майкрофт сообщил ему, что Джонсон и правда работал на правительство несколько лет, причем в некоем тайном подразделении: проверял информацию о прошлом других сотрудников правительства на ключевых постах, вроде тех, с которыми мы познакомились, когда пропали чертежи секретной субмарины из здания Арсенала в Вулвиче[29]. Однако благодаря некоему члену парламента, жаждавшему урезать расходы на содержание аппарата и в итоге направившему свои усилия не в то русло, отдел служебных расследований был упразднен, а его сотрудники, включая Джонсона, освобождены от своих обязанностей. Вины Джонсона в увольнении не было, и Майкрофт подчеркнул, что у него отличный послужной список.

– Когда все сказанное Джонсоном подтвердилось, – продолжал рассказывать Холмс, – я поднялся в саму контору. Хорошо, что я был в чужом обличье, поскольку раньше мне приходилось пару раз сталкиваться с Марго – слава богу, лишь мимоходом – и я бы не хотел, чтобы она меня узнала, пока капкан не захлопнется.

– Мне кажется, – заметил я, – что вы тотчас вспомнили Марго, стоило Джонсону упомянуть ее.

Холмс кивнул:

– Наши пути пересекались раньше, но эта пташка никогда не попадала в мои сети. Есть про нее что-нибудь в моих записях?

– Ничего существенного, – покачал головой я. – Лишь короткое замечание: «самая непривлекательная женщина».

Мой друг улыбнулся:

– Возможно, вы поймете, о чем речь, когда увидите ее.

Свет газового фонаря, мимо которого мы проезжали, подчеркнул блеск глаз Холмса. Уверен, Марго ждал весьма неприятный вечер.

– Когда я вошел в помещение курьерской службы, – поведал сыщик, – то увидел несколько парней, как я понял, новых посыльных, которые сидели, разбившись на небольшие группы, курили и разговаривали. Занавески были опущены, так что в комнате царил полумрак. В воздухе висел густой дым от их дешевых сигар. Стоило мне войти, как все замолчали, хотя время от времени раздавалось какое-то шуршание, словно бы комната полна крыс и их хвосты волочатся, задевая старые газеты.

«Миссис Трапп на месте?» – спросил я. Один из парней гоготнул, а другой ответил: «Ее нет, но здесь ее компаньон». Я переспросил: «Компаньон? Могу я с ним побеседовать?» – «Вообще-то не с ним, а с ней». Услышав эту реплику, некоторые парни заржали, хотя и не все. В этот самый момент дверь в дальнем конце комнаты отворилась, и вошла Марго собственной персоной, визгливо поинтересовавшись, что происходит. Голос у нее такой скрипучий, будто она повредила связки. К тому же у дамочки оказался забавный акцент, какой, насколько мне известно, можно услышать в маленьких портовых городках во Франции. Да и сама она – существо порядком странное, Уотсон, источающее злобу, словно бешеная собака, бросающаяся на всех без разбору. В прошлом Марго, очевидно, служила эффективным инструментом для своих хозяев, но она слишком глупа, чтобы хоть чем-то нормально управлять самой.

Я объяснил, что ищу работу и слышал о замечательной компании миссис Трапп. В комнате снова раздался смех. Марго довольно грубо ответила, что в новых сотрудниках они не нуждаются. Я не отставал: «Вы уверены? Я уже работал на аналогичной позиции раньше, у меня отличные рекомендации…» На это Марго рявкнула: «Избавьтесь от него», резко повернулась и проследовала в кабинет, громко хлопнув за собой дверью. Толпа молодчиков окружила меня, и кольцо начало сжиматься. «Погодите», – взмолился я, но они продолжали напирать. Я решил, что больше тут разузнать ничего не удастся, и благоразумно удалился. Спускаясь по лестнице, я все еще слышал за спиной их гогот…

Меня передернуло, когда я представил, в каком опасном положении оказался мой друг.

– После того, как я покинул контору миссис Трапп, – продолжил Холмс, – я отправился в свою тайную квартиру неподалеку от Сити, чтобы переодеться и прочесть сведения касательно Джонсона, которые мне передал Майкрофт. Затем я отправился в службу посыльных мистера Эпплмана. Сам мистер Эпплман оказался весьма шумным мужчиной примерно шестидесяти пяти лет от роду. Вероятно, в юности он был капитаном на флоте, а потом вышел в отставку с намерением открыть собственное дело и в итоге, по одному ему известным причинам, решил, что его призвание – курьерская служба. Довольно резкий поворот в карьере: с палубы перейти за офисный стол, но вроде как у него все получилось. Он странный парень, Уотсон, но довольно приятный. В нем есть что-то от жителя Средиземноморья, несмотря на старую добрую британскую фамилию Эпплман. Он носит забавный костюм с кучей кармашков, где лежат всяческие канцелярские приспособления; редкие черные волосы расчесаны так, чтобы прикрывать лысину, но пара прядей постоянно выбивается и свисает на очки.

Далее Холмс пересказал свою беседу с Эпплманом. Тот заявил, что они с миссис Трапп организовали курьерские службы примерно в одно и то же время. Все эти годы они помогали друг другу, если у кого-то возникали трудности. Например, пару лет назад из-за пожара в соседнем здании пострадала и контора миссис Трапп. Тогда Эпплман разрешил ей использовать его помещения, пока все не нормализуется. Он подтвердил сказанное Джонсоном: да, он действительно подумывал купить предприятие миссис Трапп. Как-то раз, прошлой весной или осенью, она подошла к мистеру Эпплману с предложением немедленно выкупить ее компанию, чем удивила его до глубины души. Миссис Трапп объяснила, что ей срочно нужна большая сумма денег, причем в кратчайшие сроки, а ссуду взять она не может. Эпплман возразил, что она заломила слишком высокую цену, однако, тем не менее, в течение некоторого времени серьезно размышлял над предложением, поскольку они с миссис Трапп дружили много лет.

Эпплман объяснил Холмсу, что в приобретении курьерской службы есть своя специфика.

– Это не то же самое, что купить, скажем, завод со станками, зданиями и тому подобным, – сказал он. – В данном случае я фактически выкупаю лишь клиентскую базу миссис Трапп. Мне не нужны ее сотрудники и мебель, если только я не решу использовать ее контору как свой филиал, что маловероятно. В основном я плачу только за доступ к клиентской базе, которую она годами собирала. Если ее клиентам не понравлюсь я сам или мои услуги, то они просто уйдут, и я потеряю все те деньги, которые заплатил. Разумеется, я изучил ее отчетность, – добавил Эпплман. – Такое впечатление, что в последнее время из бизнеса вывели большие суммы денег. Думаю, таким образом миссис Трапп оплачивала свои поездки. Затем у нас состоялся разговор о том, чтобы миссис Трапп осталась в качестве управляющей, если бы я сохранил ее контору как филиал, но она запросила очень высокое жалованье. Это не обсуждалось, но подозреваю, что она захотела бы трудоустроить и дочь. В конце концов я вынужден был ей отказать. Видимо, и правильно, поскольку до меня доходили слухи, что ее контора с тех пор покатилась по наклонной. В последнее время ко мне перешли многие ее клиенты, за которых мне пришлось бы в противном случае заплатить. Не знаю, начался ли упадок уже после того нашего разговора, или же она предвидела подобное развитие событий, а потому попыталась продать контору.

В заключение Эпплман попросил Холмса дать ему знать, если миссис Трапп потребуется какая-либо помощь. Когда мой друг уже собирался уходить, Эпплман задержал его со словами:

– Возможно, мистер Холмс, вам захочется увидеть будущее.

Разумеется, великий сыщик решил, что вполне может потратить еще пару минут на нечто столь интригующее. Эпплман проводил его в соседнюю комнату, где на длинном столе стояло несколько телефонных аппаратов, и с гордостью объяснил, что это служба доставки телефонных сообщений. Должно быть, мой друг выглядел несколько озадаченным, поскольку Эпплман объяснил:

– Когда все будет подключено, я посажу сюда сотрудников, которые будут отвечать на звонки и принимать сообщения. Мы будем сдавать клиентам в аренду наши телефонные номера. – Он подошел к столу и продолжил: – Скажем, кто-то начал свое дело, но пока не может себе позволить большой офис или сотрудников, однако хочет казаться успешным. Он может арендовать один из здешних телефонов и указать его в рекламе или в каталоге как свой собственный. Если ему кто-то позвонит, мой сотрудник ответит так, словно бы звонок поступил в офис нашего клиента. Мои люди примут сообщение, а потом передадут по назначению. У звонившего возникнет впечатление, что у моего клиента есть штат сотрудников и собственный телефон, а сам он достаточно успешен, чтобы не сидеть лично у аппарата в ожидании звонка.

Видимо, Эпплману показалось, что на детектива все это не произвело должного впечатления, поэтому он развил тему:

– Скажем, этот молодой человек инженер или доктор. Инженеру нужно посещать рабочий участок, а доктору – обходить пациентов, но в то же время им нужно находиться в приемной в ожидании новых заказчиков или пациентов. Наш молодой человек не может себе позволить нанять кого-то, кто торчал бы у телефона вместо него, поэтому платит гораздо меньшую сумму, чтобы произвести впечатление, будто штат сотрудников у него все-таки есть. Что думаете?

– Разумеется, я заверил его, что впечатлен, – пояснил мне Холмс. – Хотя между нами, Уотсон, меня терзают сомнения. – Мой друг посмотрел на меня, и я покачал головой:

– Да и меня тоже. Думаю, кому-то такие услуги и понадобятся, однако не могу представить себе настоящего профессионала, который стал бы пользоваться ими. Могу заверить, что доктора не будут клиентами такой службы. Кроме того, мистер Эпплман, видимо, считает, что доступ к телефону есть у всех потенциальных заказчиков.

– Вот именно, – кивнул Холмс. – В любом случае, покинув контору мистер Эпплмана, я нашел нескольких своих осведомителей в этом районе, которые предоставили мне дополнительные сведения. Между прочим, один господин, владеющий компанией по соседству, сообщил, что Джимми, юный посыльный, искавший работу, но так и не явившийся к мистеру Эпплману, уехал из Лондона в поисках лучшей доли. Так что загадка его исчезновения разрешилась.

Дальнейшие расспросы подтвердили мои подозрения касательно происходящего в курьерской службе миссис Трапп. Нам повезло, поскольку злоумышленники планируют провернуть кое-что прямо сегодня вечером, причем в таком месте, которое позволит поймать Марго с поличным. Хотя, – добавил Холмс, – если верить моим людям, незаконную деятельность никто и не думает скрывать, так что мы могли бы заглянуть на огонек в любой день недели и поймать их.

– То есть это уголовное дело? – уточнил я.

Холмс кивнул и выглянул на улицу, а потом постучал тростью по крыше кэба, скомандовав извозчику:

– Стой!

Мы вышли и расплатились. Мой друг добавил несколько монет сверху и велел извозчику ждать нас на соседней улице, причем тот даже не удивился: похоже, они с Холмсом были знакомы. Извозчик подстегнул лошадь, а мы с другом отошли в сторону.

– Контора миссис Трапп как раз за углом, – сообщил детектив. – Мы войдем с черного хода.

Мы свернули в проулок, и в нос тут же ударил спертый воздух, так отличавшийся от свежего ноябрьского ветерка на улицах. В переулке воняло, как от клетки с животными, и мне было страшно думать о том, какие невидимые субстанции касаются полы моего пальто.

Мы прошли несколько зданий, одинаково темных и невыразительных. Однако Холмс, похоже, прекрасно знал, какое именно нам нужно. Я заметил серую тень, которая отделилась от темной стены, лишь за мгновение до того, как раздался голос:

– Добрый вечер, мистер Холмс, доктор Уотсон.

Я узнал ободряющую интонацию инспектора Стэнли Хопкинса. Значит, этим делом даже Скотленд-Ярд заинтересовался, подумал я про себя. Холмс же спросил:

– Они там?

Хопкинс кивнул:

– Все как договаривались, мистер Холмс. Мелкая рыбешка снует туда-сюда, но Марго внутри. Мы проследили, чтобы миссис Трапп с дочерью сидели дома. Они пассивные участники всего этого процесса, если их вообще можно назвать участниками.

– Да, – сказал мой друг, – я думаю, что они в данном случае жертвы, хотя причиной всему и послужила страсть миссис Трапп к азартным играм. Мои люди сообщили мне, что они с дочерью не показывались здесь уже несколько недель.

– Что конкретно происходит, Холмс? – спросил я. – Наша поездка подошла к концу раньше, чем вы успели объяснить, в чем дело.

– Контрабанда, мой дорогой Уотсон, – ответил Холмс. – Марго работает здесь на группу французских контрабандистов. Разумеется, как только я услышал ее имя, я понял, что происходит, даже не зная деталей. Она давно уже связана с преступными группами такого рода. Оставалось лишь два вопроса: вовлечена ли в противозаконную деятельность миссис Трапп и зачем Марго преследует семью мистера Джонсона. Когда я отправил телеграмму Майкрофту, то попросил выяснить детали поездок миссис Трапп в игорные дома. У него уйма агентов на материке, а самые ценные сотрудники трудятся на различных курортах и в казино. Видимо, это идеальные места, чтобы добыть ту информацию, которая ежедневно нужна Майкрофту. Он телеграфировал своему человеку в Монте-Карло и через пару часов узнал, что миссис Трапп последнее время играла в тех казино, которые подконтрольны французскому преступному синдикату. Что интересно, Уотсон, основным видом деятельности этого синдиката были именно контрабандные перевозки в Англию.

До меня начало доходить:

– Так вот где ниточка к Марго! – Я на минуту задумался. – Готов поспорить, в последнее свое посещение казино миссис Трапп изрядно проигралась.

– Отлично, Уотсон, – похвалил великий сыщик. – Полагаю, все остальное вам тоже теперь ясно.

– Погодите-ка, Холмс, – перебил его Хопкинс. – В ходе нашей с вами беседы я понял, что контору миссис Трапп используют в целях контрабанды. В основном речь о французском бренди и других товарах, которые облагаются большими таможенными пошлинами. Однако я не понимаю, как миссис Трапп это допустила. Или французские преступники угрожали ей обнародовать правду о ее развлечениях на континенте?

– Вы не совсем верно сформулировали вопрос, и в этой ошибке кроется ответ, Хопкинс. Неправомерно называть Лондонскую курьерскую службу конторой миссис Трапп, поскольку бедняжка более не владеет компанией. Агент Майкрофта подтвердил, что, увлекшись партией в баккара[30], миссис Трапп проиграла куда больше, чем могла бы себе позволить скромная владелица курьерской службы.

Я совершенно уверен, что страсть миссис Трапп к азартным играм представляет куда б́ольшую проблему, чем надеялся мистер Джонсон. Похоже, за карточным столом она совсем теряет голову, и в один такой момент глупого безрассудства поставила на кон свою компанию. Разумеется, она проиграла, а новые французские хозяева были счастливы внезапно приобрести такой удобный бизнес в самом центре Лондона. Они оставили миссис Трапп в качестве номинальной фигуры, а сами отправили свое доверенное лицо, Марго, управлять ежедневными операциями, связанными с контрабандой товаров. Миссис Трапп, конечно, пыталась вырваться из цепких лап новых хозяев. Она думала, что если найдет деньги оплатить долги до появления Марго, то, возможно, сумеет освободиться от французского синдиката, пусть даже потеряв компанию. Вернувшись в Лондон, она попыталась заинтересовать покупкой мистера Эпплмана, посчитав, что пусть лучше уж ее детище достанется ему, чем преступникам. Как утверждает мистер Эпплман, условия были неприемлемы, и он отказался. Миссис Трапп пожадничала, попытавшись выудить у конкурента такую сумму, чтобы расплатиться с синдикатом и при этом оставить еще что-то для себя. Когда Эпплман отказался приобрести компанию, миссис Трапп пришлось принять новые условия. Марго почти сразу же по прибытии начала заменять имеющихся курьеров своими молодчиками. Скорее всего, предполагалось, что она сохранит курьерскую службу в качестве прикрытия для контрабандистов, однако эта дама не отличается сообразительностью, да и руководитель из нее плохой, а потому она травила и обижала настоящих курьеров, пока те не уволились один за другим. Наверное, ей нравилось, что респектабельная компания превратилась в дешевую дыру, которая соответствует ее привычкам, натуре и характеру. Она поставила перед собой задачу вынудить уволиться и Джонсона, поскольку чувствовала, что он может представлять угрозу для новой деятельности конторы. Разумеется, миссис Трапп в итоге призналась в произошедшем дочери, объяснив, почему позволяет Марго разрушить семейное предприятие. У них не было выбора, кроме как подчиниться диктату злодейки. Компания перестала им принадлежать, им разрешили остаться и получать гроши, но лишь пока они будут полезны новым хозяевам. В конце концов мать и дочь и вовсе перестали наведываться в контору, позволив за пару месяцев разрушить то, что созидали более пятнадцати лет.

– Но почему Марго начала преследовать жену и сына Джонсона? – спросил я. – Она же вынудила его уволиться? Зачем ей теперь вмешиваться в его жизнь?

– А вот этот пункт пока мне не ясен, – признался сыщик. – Думаю, она просто ограниченное создание и подобное преследование стало для нее забавой. Единственный способ выяснить – задать вопрос самой Марго. По иронии судьбы, из-за того что она продолжала преследовать Джонсона, на сцене появились мы с вами, взявшись раскрыть загадку и выведя всю шайку на чистую воду. Если бы не это, контрабандисты смогли бы проворачивать свои делишки бесконечно, даже невзирая на неумелое управление со стороны Марго. Кто бы заподозрил, что подобное происходит в курьерской службе прямо в Сити! Погодите-ка… что это?

Холмс нырнул в темноту, и через минуту по улице проехала большая подвода, которая остановилась прямо перед конторой миссис Трапп. Старая кляча вздохнула, мотнула гривой и повесила голову в молчаливом смирении. С подводы спрыгнуло несколько черных фигур, и тут же дверь в здание распахнулась настежь, выплескивая наружу свет. В результате перед нашими глазами предстала черно-белая схема преступления, которая разыгрывалась здесь, без сомнения, уже множество раз.

– Думаю, нам нужно остановить их, прежде чем они разгрузят подводу, что скажете, Хопкинс? – прошептал Холмс. – Тогда вашим ребятам не придется все загружать по новой.

– Пусть занесут пару ящиков внутрь, чтобы люди в здании не могли отрицать свою причастность, – ответил инспектор. – Так мы быстрее заставим их признаться.

Когда он закончил фразу, несколько парней уже успели внести ящики внутрь, а потому Хопкинс поспешно поднял к губам полицейский свисток.

После нескольких громких трелей из темноты выскочили констебли, оцепив подводу и здание.

– Перед зданием тоже мои ребята, – успел сообщить Хопкинс, пока мы неслись к дверям. – И даже на крыше. Никто не уйдет!

Операция заняла считанные минуты. Псевдокурьеров и тех, кто сопровождал подводу, усадили в тюремную карету. В повозке обнаружилось несколько дюжин ящиков нелегально вывезенного из Франции бренди, а еще кружева и прочие мелкие, но дорогие товары. В конторе миссис Трапп ничего подозрительного констебли не нашли, что сначала даже озадачило Холмса, однако еще сотня с лишним бутылок бренди отыскалась в подвале здания. Позднее выяснилось, что французский преступный синдикат арендовал подвал после того, как прибрал к рукам компанию миссис Трапп.

Когда мы прошли в саму контору, несколько констеблей как раз вытаскивали извивающееся и фырчащее существо из дальнего кабинета. Женщина была довольно невысокой, ростом не более полутора метров, а когда она корчилась в руках констеблей, то казалась совсем карлицей. Одета она была с ног до головы в черное, а на блузке виднелись засохшие пятна от еды и перхоть. Спутанные черные волосы падали на пухлое лицо, но даже они не могли скрыть искореженные черты, слабый подбородок и усики над верхней губой, о которых упоминал Джонсон.

Марго продолжала вырываться, пока к ней не подошел Холмс. Увидев прославленного детектива, она поначалу перестала трепыхаться и обмякла, но внезапно бросилась на него, чуть было не застав врасплох констеблей, которые едва успели ее отдернуть.

– Ах, вижу, вы меня узнали, Марго, – усмехнулся сыщик. – Разумеется, я тоже узнал вас, когда заходил сюда утром якобы в поисках работы.

На неприятном лице Марго вспыхнуло понимание, и женщина начала ругаться по-французски, но Холмс лишь отмахнулся. Возможно, он отгонял от себя ядреный запах чеснока, витавший вокруг злодейки.

– Уведите ее! – велел инспектор Хопкинс.

Но не успела Марго переступить порог, как Холмс крикнул вслед:

– Постойте, у меня есть вопрос! – Констебли развернули арестованную, и мой друг спросил: – Зачем вам понадобилось преследовать жену и сына Джонсона?

Марго вопрос явно озадачил, словно Холмс говорил на каком-то незнакомом языке.

– Джонсон, – пояснил Холмс, – бывший управляющий.

– А-а, – протянула Марго. – Да я просто хотела позабавиться. Он всегда вел себя так заносчиво, вечно твердил, что работает здесь лишь временно, пока не начнет изучать настоящую профессию. – Она буквально выплюнула последнее слово. – Как будто это место недостаточно хорошее для него. – Странно, но Марго словно бы лично гордилась компанией миссис Трапп. – Вот я и решила его помучить немного. Это была только игра. Но достойная игра!

– Как я и думал, – кивнул Холмс и жестом велел увести ее.

Хопкинс начал раздавать приказы своим людям, чтобы убедиться, что все бутылки пересчитают и занесут в протокол, но через мгновение Холмс его перебил:

– Дорогой мой Хопкинс, мне тут пришло в голову, что мы с Уотсоном должны сопровождать Марго в участок. Ее ведь там обыщут?

– Думаю, да, – ответил Хопкинс. – Для таких случаев у меня есть женщина-офицер.

Холмс улыбнулся каким-то своим мыслям, чуть помедлил, а потом объявил:

– Нам с Уотсоном непременно нужно присутствовать. А вы, Хопкинс, с вашими умениями и опытом и сами тут со всем разберетесь.

– Разумеется, мистер Холмс. Еще раз спасибо. Возможно, благодаря вашей помощи мы нанесли серьезный удар по французской контрабанде.

– Ну, может, и не серьезный удар, но вы как минимум пошатнули систему. Французский синдикат быстро организует новые каналы связи, но, без сомнения, определенные неудобства мы им причинили. Загляну к вам завтра, если у вас останутся какие-то вопросы. Доброй ночи, Хопкинс.

Выйдя наружу, мы прошли через несколько сообщающихся улиц, прежде чем выйти на открытое пространство. Свежий воздух принес облегчение, хотя я и отметил, что небо затянули облака, скрывая звезды. Похоже, погода портилась.

Наш экипаж ждал в условленном месте. Холмс распорядился отвезти нас в ближайший полицейский участок, куда доставили Марго.

– Разумеется, – объяснял мне по пути прославленный детектив, – все новые курьеры доставляли контрабандные товары вроде бренди, которые потом развозили покупателям по всему городу, по паре бутылок за раз. Если бы все шло по-прежнему, никто долго ничего не замечал бы. Планы французских контрабандистов с треском провалились только из-за того, что они наделили Марго некоторыми полномочиями. Она развалила курьерскую службу, которая являлась идеальным прикрытием. Кроме того, она не удержалась и начала преследовать семейство Джонсона – исключительно потому, что хотела позабавиться.

Мы прибыли в полицейский участок и расплатились с извозчиком. Он уехал, а мы прошли внутрь и с порога услышали женский визг, за которым последовали хриплые вопли Марго. Холмс улыбнулся:

– Боюсь, мы слегка опоздали, друг мой.

Мы прошли по коридору мимо пустого стола дежурного в самый дальний кабинет, где толпились констебли. В центре комнаты сидела женщина-офицер, приписанная к участку; ее утешали несколько офицеров. Судя по всему, дама находилась на грани истерики.

А в другом углу комнаты Марго пыталась вырваться из рук двух дюжих констеблей, удерживавших ее на стуле.

– Я надеялся, – начал Холмс, – что доберусь сюда вовремя, чтобы избежать этой сцены. Без сомнения, мне стоило сказать Хопкинсу раньше. Мои извинения, мадам, – обратился он к всхлипывающей женщине.

Та на минуту прекратила рыдать и взглянула на него, как на психа.

– Возможно, Уотсон, – обратился сыщик ко мне, – вы как доктор осмотрите Марго на предмет спрятанного оружия.

– Но, Холмс, лучше бы офицер… – начал было я, однако мой друг предостерегающе поднял руку.

Он подошел ко мне и прошептал кое-что на ухо, не сводя глаз с Марго. Я расслышал его слова, и голова моя автоматически резко повернулась в ее сторону.

– Холмс, – пробормотал я, – надо было всех предупредить. Ваше извращенное чувство юмора однажды доведет до беды. Пожалуй, вам стоит еще раз извиниться перед мэтрон[31].

Я пересек комнату, жестом велев констеблям увести Марго с глаз долой. Они не хотели подчиняться, потому мне пришлось тихо повторить им то, что сказал Холмс. По-видимому, откровение шокировало констеблей, затем они разозлились, а Марго снова заерзала, пытаясь высвободиться.

Через пару минут с досмотром было покончено. Я вернулся к Холмсу.

– Вы были правы, – сообщил я. – Марго – мужчина.

– Вот уж воистину «самая непривлекательная женщина», – хохотнул он.

На следующий день мы с Холмсом навестили Джонсона на новом месте работы и рассказали о событиях предшествующей ночи и о том, что Марго более не побеспокоит его семью. После тюремного заключения контрабандистку депортируют. Холмс уже отправил короткую анонимную телеграмму французским хозяевам Марго, которая гарантировала, что она – точнее, он – больше никогда не вернется в Англию.

Холмс решил раскрыть Джонсону правду о том, какого на самом деле пола Марго. Поразмыслив немного, Джонсон заявил, что вообще-то не удивлен. Холмс поведал, что «Марго» давно уже щеголяет в дамском платье, и во Франции это ни для кого не секрет. Однако, очевидно, никто из молодчиков, работавших в конторе миссис Трапп, об этом не знал. Позднее, когда мы с Холмсом нанесли визит миссис Трапп и ее дочери, мой друг предпочел не раскрывать тайну Марго, а передал лишь детали плана контрабандистов, которые были неизвестны владелице конторы.

Великий детектив заверил миссис Трапп, что против нее не будут выдвинуты обвинения, поскольку она оказалась втянутой в цепочку контрабанды не по своей воле. Когда женщина узнала, что освободилась от французских преступников, она испытала явное облегчение, но при этом показалась мне слегка смущенной из-за всего случившегося. Хотя мы с Холмсом советовали ей возродить компанию, миссис Трапп сомневалась и отвечала весьма уклончиво. Позднее я узнал, что они с дочерью покинули Лондон, не вернувшись к прежней деятельности. Что с ними стало, я не в курсе.

Выйдя от мисс Трапп, мы с Холмсом остановились на крыльце, чтобы раскрыть зонтики. Я был прав прошлой ночью – погода действительно изменилась.

– Я вчера говорил серьезно, – буркнул я. – У вас порой извращенное чувство юмора.

– Да, Уотсон, вы правы. Зато меткое.

Я представил, как Марго ведут в мужскую камеру, а она – вернее, он – ругается на чем свет стоит и извивается, и вынужден был согласиться:

– Да уж. Воистину самая непривлекательная женщина.

Дело о пропаже недостающего звена

Сидя напротив меня в маленьком коттедже в Суссексе, где мы жили вот уже несколько лет, Холмс спросил:

– Что вы знаете о сэре Уильяме Ослере?

Я намеренно не делал никаких попыток взять в руки телеграмму, которую увидел за несколько мгновений до этого вопроса: Холмс сам даст ее мне, когда захочет, чтобы я ее прочитал.

– Это американский врач и учитель, – ответил я. – Ему чуть за шестьдесят; кажется, он немногим старше меня. Приехал в Англию шесть или семь лет назад, чтобы читать лекции в Оксфорде. До этого он несколько лет преподавал медицину в Соединенных Штатах и был главным поборником идеи отправлять студентов-медиков в больницы в качестве младшего врачебного персонала, чтобы учиться на практике, так сказать.

– Довольно исчерпывающая характеристика, – кивнул Холмс. – Однако некоторые из приведенных вами фактов, – и он показал на одну из своих записных книжек, раскрытых на столе возле меня, – не верны. Например, он канадец по рождению, а не американец. Сегодня у меня была возможность просмотреть мои вырезки, когда я получил эту телеграмму.

Я взглянул на ряды альбомов для вырезок, которые тщательным образом хранились годами, сколько я себя помню. Даже сейчас, в 1912-м, когда Холмс б́ольшую часть своего времени проводил, колеся по Штатам под видом американца ирландского происхождения с криминальными наклонностями, он пытался пополнять свои данные, если ему удавалось вернуться домой и недолго побыть самим собой.

Если за последние годы я сумел создать у моих читателей впечатление, будто сразу после преждевременного выхода на покой мистер Шерлок Холмс растворился в сельском покое, то это означает, что мне удалось выполнить задуманное. Именно к этому я и стремился. В 1903 году, в возрасте всего сорока девяти лет, прославленный детектив неожиданно объявил о своем плане покинуть Лондон и уехать в Суссекс, чтобы разводить там пчел. Когда первое удивление прошло, я понял, чт́о побудило его к такому решению. Передо мной была поставлена цель известить общественность о намерениях моего друга с помощью рассказа, который надлежало опубликовать на страницах журнала «Стрэнд». Там же я должен был дать понять, что Холмс снимает прежний свой запрет на вынос своих расследований на суд общественного мнения. Майкрофт Холмс помог распространить весть о том, что Шерлок отошел от дел, по всей Англии и за ее пределы.

Нужно ли говорить, что гений дедукции не собирался тихо уходить со сцены, он лишь хотел, чтобы все остальные так думали. За последние несколько лет на сломе веков его деятельность по заданиям Майкрофта Холмса все больше и больше затрагивала вопросы национальной безопасности. С каждым раскрытым делом Майкрофт все сильнее давил на брата, чтобы тот бросил свои частные консультации и все свое внимание уделял поручениям, в исполнении которых так нуждался Майкрофт.

Наконец в октябре 1903 года события, которые мы тут не станем упоминать, подтолкнули Холмса к выводу о том, что столь тщательно избегаемые им перемены теперь стали жизненной необходимостью. К моему великому удивлению, через несколько недель он действительно переехал в долины Суссекса, в маленький коттедж на берегу моря, и даже убедил миссис Хадсон присоединиться к нему, на что она согласилась с превеликим удовольствием, поскольку б́ольшую часть своей жизни провела, дыша ядовитым лондонским смогом.

Однако, вопреки всеобщему мнению, Холмс не отказался от комнат на Бейкер-стрит. Миссис Хадсон не стала расторгать с ним договор об аренде, а знаменитый сыщик продолжал платить за гостиную, свою спальню на первом и мою спальню и кладовую на втором этаже этого почти девяностолетнего здания. У меня нет ни малейших сомнений в том, что за ту сумму, которую он выплатил миссис Хадсон за аренду, Холмс легко мог приобрести весь этот дом. Но заключенный когда-то договор устраивал обе стороны, и они решили его не менять. Миссис Хадсон получила источник дополнительного дохода, а мой друг – базу для проведения расследований, когда он был вынужден бывать в Лондоне.

К тому времени я уже снова женился и остался в городе с женой и растущей практикой на Куин-Энн-стрит. Однако я не потерял связь с Холмсом из-за его переезда, как считали многие. Видимость, что после выхода сыщика на покой мы стали мало видеться, являлась частью глобального замысла с целью заставить всех поверить, что он полностью оставил свою прошлую жизнь и ведет уединенное существование, скрашенное лишь заботой о пчелах.

Разумеется, некоторые аспекты деятельности, которой в то время был занят Холмс, и сейчас не подлежат огласке. Даже я знаю далеко не обо всех его расследованиях, а те, что мне известны, настолько тесно переплетены с государственными интересами, что я не имею права выносить их на суд широкого читателя. Были и дела, связанные с частной жизнью Холмса и с печальными событиями октября 1903 года, и он сам просил меня о них не распространяться.

Шли годы, и я продолжал публикации в «Стрэнде» о некоторых расследованиях прославленного детектива. Время от времени читатели сетовали, будто Холмс уже не тот, что прежде, и задавались вопросом, насколько правдивы эти истории, или же они суть байки о вымышленном персонаже, авторство которого приписывали Артуру Конан Дойлу. Я могу заверить читателей в том, что события, описанные во всех моих рассказах и повестях, действительно реальны, и если Холмс показался вам не вполне таким, каким он был в самых первых изданных мною рассказах, которые вышли в конце 1880-х – начале 1890-х годов, то я буду склонен с этим согласиться. Я лишь спрошу у господ недовольных читателей: уверены ли они, что сами не изменились за прошедшие пятнадцать лет? Мы все, даже я и Шерлок Холмс, с годами становимся другими. Знаменитый сыщик уж точно не существует в каком-то неизменном вымышленном мире, где все время царит 1895 год. В более поздних рассказах гений дедукции отличается от себя прежнего потому, что он изменился, как за долгие годы нашей дружбы изменилось и мое восприятие старого друга.

Мой друг Конан Дойл, нынешний сэр Артур, однажды рассказал, что к нему подошли весьма солидные джентльмены и с удовольствием пустились в воспоминания о том, как им нравилось читать истории о Холмсе, когда они были еще детьми, и были крайне удивлены, когда он не обрадовался этому комплименту. Как сказал сэр Артур, эти люди не понимают, что их неловкие комплименты и похвалы поступкам, совершенным в юности, способны вызвать смешанные чувства у человека, не готового так поверхностно судить о прожитом времени.

Сейчас, наблюдая за тем, как Холмс задумчиво попыхивает трубкой, я устроился поудобнее в кресле. Было слышно, как в кухне, расположенной у другого конца темного холла, миссис Хадсон завершает хозяйственные хлопоты, начисто вытирая столы и плиту, чтобы на следующее утро снова приступить к своим обязанностям. Я перевел взгляд на потрескивающий в камине огонь и попытался справиться с дремотой, вернувшись к размышлениям о карьере прославленного детектива в последние несколько месяцев.

В первые годы нового столетия Холмс продолжал привлекать меня к расследованию тех дел, которые позволяли мое участие и не имели отношения к вопросам национальной безопасности. В те годы мы много путешествовали по Англии и по континенту, ездили в США, Канаду, даже в Индию, Африку и Японию.

В конце 1911 года Холмс занялся одним из самых значимых дел в своей карьере, приняв на себя роль, которую ему пришлось играть более двух с половиной лет. Разумеется, я говорю о том, как он проник в распространившуюся по всему миру немецкую организацию, вредившую многим странам, в то время как немецкое правительство готовилось к развязыванию войны. Холмс очень долго бился над тем, чтобы избежать кровавого варианта развития событий. Ему пришлось превратиться в крайне агрессивно настроенного и склонного к экстремизму американца ирландского происхождения по имени Олтемонт[32] и постепенно располагать к себе немецкое руководство упомянутой организации.

Под этой личиной Холмс путешествовал по всей Америке и Европе с конца 1911 года до августа 1914 года, став известной личностью во многих преступных группировках и всячески стараясь попасться на глаза бдительным германским агентам. Разумеется, его усилия оказались более чем успешными, и в конечном итоге в августе 1914 года привели к аресту одного из крупнейших немецких шпионов, фон Борка. Холмсу удалось заслужить такое доверие немцев, что еще в течение нескольких лет он мог передавать им ложную информацию. Благодаря тому, что немецким командованием эта информация воспринималась как правдивая, многие военно-стратегические решения, особенно в самом начале войны, были сделаны категорически неверно, что позволило Великобритании подготовиться к достойному отпору.

Сначала знаменитый детектив совершенно не желал браться за такое непростое и длительное предприятие, и только благодаря непрестанным уговорам самого премьер-министра он все-таки согласился. К счастью, все то время, которое предшествовало перевоплощению в новую роль, мой друг посвятил тому, чтобы убедить всех окружающих в том, что он – эксцентричный затворник, не желающий лишний раз выходить из дома и страдающий эпизодическими, но очень болезненными приступами ревматизма. Я не утверждаю, что все эти два с половиной года он провел под личиной Олтемонта. Он довольно часто наведывался в Лондон в образе Шерлока Холмса, однако ни у кого не возникло и малейшего подозрения, что Холмс и Олтемонт – это одно лицо. Во время его приездов мы встречались, и я получал различные задания, чтобы помочь другу в выполнении его миссии.

Один из его приездов пришелся на май 1912 года. К тому моменту он путешествовал под именем Олтемонта около пяти или шести месяцев, и то не подряд. Он налаживал связи и организовывал тайные укрытия по всей Европе и в Америке, осознавая, что его перевоплощение – долгосрочное дело, поэтому позволял Олтемонту появиться лишь на короткое время и в самые ключевые для его задачи моменты, чтобы потом самым таинственным образом исчезнуть.

За эти месяцы я видел своего друга несколько раз, последний – как раз в том мае, вскоре после его очередного возвращения. Перед тем как поехать в Лондон, где Холмс остановился на несколько дней на Бейкер-стрит, он появился в Суссексе. Там у него была спартанская обстановка, потому что он использовал это жилье только как перевалочную базу, равно как и другие свои тайные убежища, разбросанные по всему Лондону. Они нужны были сыщику, когда он хотел просто исчезнуть или сменить внешний вид. Пару раз до его возвращения в деревню я заходил к нему на Бейкер-стрит и сидел в нашей старой гостиной.

Вскоре мы встретились снова. В середине июня я на несколько дней отправился в Суссекс, чтобы побыть с великим детективом и миссис Хадсон, пока моя жена ухаживала за кем-то из больных родственников. С Холмсом скучать не приходится, и часть проведенного вместе времени мы потратили на то, что он рассказывал мне о последних событиях в его жизни, а остальную – на несколько коротких расследований, подробности которых я записал в других дневниках.

В тот день я докучал знаменитому сыщику, расспрашивая его о предыдущих делах, которые он расследовал без моего участия. Б́ольшую часть послеобеденного времени он посвятил рассказам о том, чем занимался в Париже поздней весной 1891 года, после своей предполагаемой смерти на дне Рейхенбахского водопада, но еще до длительного путешествия по Тибету и дальше. Именно вечером того дня мы сидели у огня в необременительном молчании, которое прервал сам Холмс: он поднялся, взял со стола рядом с собой телеграмму и спросил меня о сэре Уильяме Ослере.

Мой друг поерзал в кресле, стряхнув с себя задумчивость.

– Кажется, я уже говорил вам, Уотсон, – сказал он, – что вы обладаете удивительным даром хранить молчание.

Он наклонился вперед и протянул мне напечатанную на тонкой бумаге телеграмму, которую до этого несколько минут держал на своей костлявой коленке. Я увидел, что ее отправителем был сам Ослер, а пришла она из Оксфорда. Там говорилось: «Срочно. Репутация в опасности в связи с кражей артефакта. Требуется Ваша помощь как можно скорее. Телеграфируйте время прибытия, по возможности завтра утром».

– Это все, что вам известно? – спросил я, приподняв брови.

– Да, – сказал Холмс. – Но, основываясь на том, что я читал об этом человеке, мне хочется отнестись к его просьбе с должным уважением и приехать.

– Он просит приехать только вас, – заметил я вслух. – Тут ничего не сказано о том, что он хочет видеть и меня тоже.

– Мой дорогой Уотсон, – ответил Холмс, – стоит ли мне спрашивать вас после стольких лет нашего знакомства, желаете ли вы помочь мне в расследовании этого дела?

– Разумеется, я помогу, – согласился я. – Но, возможно, Ослер хотел держать свою проблему в секрете. Может быть, сам он желает только вашего присутствия в Оксфорде.

– Тем не менее мы с вами едем вместе. Мне нужно увидеться с ним, чтобы решить, что он за человек. К тому же, если он и пожелает исключить вас из расследования, это я буду решать, браться мне за его дело или нет. – И после этих слов Холмс снова замолчал, сосредоточенно попыхивая уже погасшей трубкой.

Я повернулся и взял со стола альбом для вырезок, чтобы при тусклом свете всмотреться в собранные там статьи об Ослере.

Он родился в 1849 году, на три года раньше меня, в Онтарио, в семье служителя англиканской церкви. Собирался последовать по стопам отца, но, поступив в колледж, обнаружил интерес к медицине. Получив научную степень по медицине в 1872 году, он несколько лет проучился в Европе, а потом вернулся в Монреаль, где и стал профессором университета Макгилла.

Уже тогда он начал работу над методом обучения, который вскоре совершил настоящую революцию в подготовке молодых врачей. Вместо того чтобы заставлять студентов годами прослушивать бесполезные лекции, Ослер старался как можно раньше привлекать их к работе с настоящими пациентами, позволяя им вести историю болезни, брать анализы и проводить исследования образцов. Студенты, обучаемые таким образом, становились гораздо более успешными докторами и делали это быстрее, чем позволял старый способ обучения, так что метод Ослера быстро прижился. В 1884 году наш клиент переехал в США, став главой кафедры клинической медицины в Пенсильванском университете в Филадельфии. В 1889 году он перебрался в Балтимор, чтобы занять место главы по персоналу в госпитале Джона Хопкинса. Пока Ослер там трудился, больница, благодаря его влиянию, значительно выросла в размерах и производительности. К тому же, живя в Балтиморе, доктор еще и преподавал в Медицинской школе. В 1905 году он приехал в Оксфорд, где его назначили королевским профессором[33] медицины, в качестве которого он трудился и поныне. В Оксфорде переняли его способы обучения, и, насколько я мог судить, доктора очень уважают и всячески это уважение выказывают. В прошлом году Ослера возвели в рыцарское звание в знак благодарности за его вклад в медицину. Я просмотрел остальные вырезки Холмса, но не увидел ничего, что касалось бы нашего дела.

Увидев, что я закончил, мой друг поднялся с места и постучал трубкой о каминную решетку:

– Нужно выйти завтра с утра пораньше, Уотсон, если мы хотим успеть на первый пригородный поезд. Я теперь не засиживаюсь допоздна, как в старые добрые времена. Здесь все рано ложатся и рано встают. Увидимся утром. Доброй ночи, старина!

– Доброй ночи, Холмс, – ответил я, но детектив уже ушел, и я даже не был уверен, слышал ли он меня.

На следующее утро мы проснулись рано. Мне едва хватило времени быстро проглотить скромный, но вкусный завтрак, который подала миссис Хадсон, как Холмс поторопил меня к выходу. Он сам выпил только кофе, да и то не полную чашку. Миссис Хадсон проворчала что-то по привычке, но Холмс пропустил ее реплику мимо ушей, как поступал уже более тридцати лет.

Поезд довез нас до Лондона без происшествий. Я смотрел на столицу, залитую с востока светом восходящего солнца, и думал о том, сколько раз мы с Холмсом возвращались сюда после поездок, связанных с расследованием того или иного дела. Издали город в неярком свете казался местом вне времени, словно бы он застыл где-то в пограничном состоянии между реальностью и фантазией. Однако иллюзия рассыпалась, словно карточный домик, стоило нам въехать в столицу, где в мечту грубо проникали неблаговидные детали жизни местных обитателей. Я очнулся от своих мечтаний и присоединился к Холмсу, который собирал вещи, поскольку сейчас нам предстояло пересесть на поезд до Оксфорда.

Выехав из Лондона, мы с другом принялись обсуждать недавние путешествия Холмса под личиной Олтемонта. Я не удивился, узнав, что отчасти план базируется на прошлом опыте нашего давнего знакомого Джона Дугласа, известного также под именем Берди Эдвардс, который внедрился в известную криминальную шайку, державшую в страхе всю Пенсильванскую долину[34].

– Когда-нибудь, – пообещал я Холмсу, – через год или чуть позже, когда с Олтемонтом будет покончено, я опубликую рассказ о расследовании убийства в Берлстоуне в восемьдесят восьмом году.

– Как вам будет угодно, – ответил сыщик. – Будет любопытно взглянуть, как вы сумеете сжато описать события на нескольких страницах, ведь одной только истории жизни Джона Дугласа в Америке хватило бы на целую книгу.

– Возможно, Дойл что-то опубликует по моим записям. Последний рассказ вышел в «Стрэнде» аж на прошлое Рождество, когда представили на суд читателей дело о спасении леди Френсис Карфэкс[35]. Наверное, я мог бы изложить ту часть повествования, где описывается расследование в Суссексе, а Дойл облек бы в форму романа историю Дугласа, как мы уже делали при создании «Этюда в багровых тонах», когда он сочинил ту часть, в которой говорилось о мормонах, а я поведал о нашем участии в деле.

Холмс проворчал что-то вроде «романтическая дребедень», но больше ничего не добавил, поэтому я предпочел проигнорировать его замечание.

Вскоре впереди замаячили шпили Оксфорда. Поезд начал замедлять ход, а еще через несколько минут мы уже стояли на платформе. К нам подскочил невысокий парень с вопросом:

– Мистер Холмс? Доктор Уотсон? Я извозчик сэра Уильяма, Берд. Сюда, пожалуйста.

Он проводил нас от здания вокзала к элегантной одноконной карете. Лошадь терпеливо ждала, хотя мимо с рычанием и грохотом пронеслась пара автомобилей; счастливые обладатели железных коней поправляли кашне и защитные очки, служившие непременной частью экипировки.

– Здесь недалеко, – сказал Берд, убедившись, что мы устроились, прежде чем трогаться.

Прошло несколько лет с тех пор, как я в последний раз был в Оксфорде, этом центре образования и мысли, и теперь город показался мне еще более оживленным, чем раньше, хотя архитектура и общая атмосфера не изменились. Я посмотрел на Холмса и увидел, что он тоже с жадностью смотрит по сторонам. Я помнил, что здесь прошли его университетские годы, – он учился в колледже Крайст-Черч в начале семидесятых. Интересно, какие воспоминания пробудили в нем городские виды? Отец моего друга настаивал, чтобы тот пошел в Оксфорд изучать инженерное дело. Холмс, как я знал, провел здесь как минимум два года, прежде чем решил добиваться уникальной цели – стать первым и единственным (на тот момент) частным детективом в мире. Однако я не сомневаюсь, что мой друг, учитывая его характер, находил приключения и в студенческие времена, когда еще не знал, куда приведет его жизненный путь. Я жалел лишь о том, что никогда не слышал подробностей тех давнишних событий.

Лошадь бежала проворно, Берду почти не приходилось понукать ее, и вскоре мы остановились рядом с нарядным зданием, небольшим, но в отличном состоянии и снабженным всем необходимым для жизни.

– У сэра Уильяма сегодня утром нет занятий? – спросил Холмс.

– Нет, сэр. Он встретится с вами здесь, – ответил Берд.

Он подъехал по дорожке прямо к крыльцу, остановился, подождал, пока мы выйдем, а потом сказал, что мы, вне всякого сомнения, увидимся позже, когда мы соберемся уезжать, и пожелал нам доброго утра. Мы ответили ему тем же и пошли вверх по лестнице. Но не успели мы добраться до крыльца, как дверь распахнулась. За ней стоял сэр Уильям Ослер собственной персоной.

Ему было чуть за шестьдесят, и я тут же почувствовал ум и энергию этого человека, причем энергию настолько кипучую, что он едва сдерживал ее, буквально подпрыгивая на месте, когда по очереди поприветствовал нас с Холмсом. Ослер сделал шаг назад и жестом пригласил нас войти, затем помог снять пальто и проводил в заднюю часть дома, в уютный и солидный кабинет.

– Джентльмены, – начал Ослер, когда мы ответили отказом на предложение принести нам что-то из напитков, – благодарю, что вы откликнулись на мою просьбу, хотя должен признаться, что сегодня утром у меня появились некоторые опасения. Оглядываясь назад, могу сказать, что не стоило мне заставлять вас ехать в такую даль. Примите мои извинения.

Я испытал облегчение, что Ослер не стал возражать против моего присутствия, явно приняв его как данность, безо всяких вопросов. Холмс же уточнил:

– О каких опасениях вы говорите, сэр Уильям?

Ослер покачал головой и усмехнулся.

– Все еще никак не могу привыкнуть к этому обращению «сэр Уильям», – признался он, а потом снова посерьезнел и выпрямился: – После того как я отправил вам вчера телеграмму, мистер Холмс, произошло кое-что еще. Я начал расставлять все по полочкам и понял, что не нужно привлекать вас. Меня заверили, что предмет, который я считал пропавшим, лежит в безопасности в сейфе, и утром я решил, что нужно остановить вас, но, увы, было слишком поздно: вы уже отправились в путь.

Холмс положил одну свою худую ногу на другую и поудобнее уселся в кресле. Он явно не намерен был уезжать так скоро.

– Вы рассказываете историю задом наперед, сэр Уильям, и должны понимать, что лишь распаляете наше любопытство. Определенно вам лучше рассказать нам о случившемся – вдруг мы каким-то образом сможем помочь, даже если вы считаете, что проблема решена.

Ослер подумал минуту, а потом произнес:

– Думаю, вы правы. Никакой загадки вам разгадывать не нужно, но, пожалуй, ничего страшного не произойдет, если я расскажу вам свою версию случившегося, хотя дальнейшие события и показали мою неправоту. В любом случае я вам обоим очень признателен за то, что проделали такой долгий путь по моей просьбе…

Холмс жестом велел Ослеру продолжать, а сам закрыл глаза, приготовившись полностью сосредоточиться на рассказе сэра Уильяма.

– Вы наверняка слышали о том, что недавно в Пилтдауне обнаружили окаменелые останки человека[36], – начал врач.

Холмс открыл глаза с озадаченным видом:

– Боюсь, я не в курсе. Я несколько… выпал из жизни последние пару-тройку месяцев. Уотсон?

– Я знаю лишь то, что весьма туманно сообщалось в прессе в начале года. Якобы в Суссексе археологи работали в гравийных карьерах и нашли останки древнего человека. Насколько я помню, об этом упомянули лишь вскользь. Я лишь по счастливой случайности не пропустил ту заметку в местной суссекской газете, и мне кажется, с тех пор никаких упоминаний не было. Больше добавить мне нечего.

– Оно и понятно, – кивнул Ослер. – На находку практически не обратили внимания нигде, кроме как в узком научном сообществе. Это не случайно, я полагаю: больше ничего не стали бы публиковать, пока ведущие специалисты в области археологии не представили бы открытие должным образом. В научных же кругах находка вызвала ажиотаж. Некоторые эксперты сочли, что это то самое недостающее звено в эволюционной цепочке между обезьяной и человеком, о котором столько твердили.

Холмс взглянул на меня и сказал:

– Если бы нечто подобное действительно обнаружили, то открытие имело бы огромную научную ценность. Рассказывайте дальше, сэр Уильям.

– Разумеется, – продолжил Ослер, – когда я говорю об обнаружении останков, речь не идет про целый скелет. На самом деле археологи, которые занимались раскопками в гравийном карьере в Пилтдауне, небольшом городке в Восточном Суссексе неподалеку от Акфилда, обнаружили лишь несколько фрагментов костей, причем, если сложить некоторые из них, словно мозаику, получался почти целый череп. Ажиотаж возник именно из-за него, поскольку он очень напоминал череп современного человека по своей форме. Однако размер мозга был куда меньше; кроме того, затылочная область кардинально отличалась от теперешней формы, а нижняя челюсть была по строению схожа с челюстью человекоподобной обезьяны. В итоге появилась почва для версии, что в процессе эволюции сначала вырос размер мозга, а потом уже видоизменились и другие части скелета, например челюсть.

– А зачем вообще археологи исследовали гравийный карьер в Пилтдауне? – спросил Холмс.

– Я не совсем уверен, – ответил Ослер, – но мне кажется, что Чарльз Доусон, обнаруживший останки, услышал, что какие-то кости находили на этом участке еще в тысяча девятьсот восьмом году. Не знаю, это ли побудило его начать там раскопки, но зато мне точно известно, что Доусон вел раскопки несколько лет, прежде чем в минувшем феврале были найдены первые фрагменты черепа. Доусон отнес находку Артуру Смиту Вудворду, хранителю геологического отдела Британского музея. Они с Доусоном впоследствии отыскали еще несколько фрагментов, включая часть нижней челюсти и пару зубов, после чего сложили из них череп доисторического человека, который мы и обсуждаем. Мы с Вудвордом знакомы несколько лет; он попросил меня изучить и оценить плоды их усилий с прицелом на то, что я, возможно, захочу написать статью на эту тему. Коробку с черепом доставили позавчера, курьер принес ее ближе к вечеру, и я смог лишь бегло осмотреть содержимое, скажем так, ненаучным образом. Вчера утром я зашел в кабинет, где мы сейчас находимся, и обнаружил, что череп и коробка исчезли. Можете себе представить, какая паника меня охватила, ведь исчез важный артефакт, который мне отдали на хранение. Я тут же допросил прислугу, но никто толком не мог дать никаких объяснений. В ходе осмотра я не обнаружил следов взлома; правда, я и не предпринимал попыток спрятать череп, поскольку внешне он не казался предметом, представляющим хоть какую-то ценность. Больше ничего не пропало. Я очень расстроился, но не хотел привлекать к делу полицию, чтобы не разгорелся скандал. После нескольких часов сомнений я выслал телеграмму вам, мистер Холмс, и попросил о помощи. И вас, разумеется, тоже, доктор Уотсон, – любезно добавил он.

– В какой момент вам сообщили, что череп на самом деле никто не похищал, а его просто забрал тот, кто вправе это сделать? – уточнил Холмс.

– Сегодня рано утром, – ответил Ослер. – Разумеется, вы не ошиблись в своих суждениях относительно случившегося, мистер Холмс. Вчера я несколько часов не мог решиться, но потом все-таки выслал Вудворду телеграмму, в которой сообщил об исчезновении черепа. А утром меня навестил… боюсь, я не могу называть его имя. Этот человек объяснил, что череп унесли из моего дома, поскольку он не мог находиться здесь на законных основаниях, и более волноваться о судьбе артефакта не следует. Посетитель намекнул, что мне вообще не имели права высылать артефакт, и извинился, что меня не проинформировали в тот момент, когда череп покинул пределы кабинета. Видимо, возникло какое-то недопонимание, и агент, которого отправили забрать посылку, решил, что действовать нужно тайно.

– Вы проинформировали таинственного посетителя, что обратились к нам за помощью? – спросил знаменитый сыщик.

– Конечно же, мистер Холмс.

– И как он отреагировал?

– Ну, вообще-то никак. По крайней мере, сначала. Прошло около часа; я как раз пытался решить, есть ли возможность развернуть вас в пути, чтобы вы не мотались в такую даль из-за пустяка, и тут тот же господин, что говорил со мной утром, нанес мне второй визит и велел направить вас в Пилтдаун, чтобы вы пообщались с Чарльзом Доусоном. Понятия не имею, зачем вам туда ехать, но, может быть, сам Доусон предоставит вам какую-нибудь дополнительную информацию.

– Как я понимаю, вы действительно никак не можете открыть нам личность вашего гостя?

– Боюсь, что нет. Мне было велено держать все детали его визита, включая даже описание его внешности, в тайне. Все, что мне разрешили передать вам, я уже изложил.

– Я так и думал. – Холмс постучал пальцем по подбородку.

Мне было ясно, что он отчаянно хотел бы зажечь сейчас трубку и поразмыслить над случившимся. Мой друг между тем продолжал:

– Вам не кажется странным, сэр Уильям, что череп потребовалось вывезти, да еще и не просто так, а приложив заметные усилия. Не оскорбило ли вас, что ваш дом фактически ловко ограбили, чтобы получить назад находку?

– Нет, вовсе нет, мистер Холмс, – ответил Ослер. – Как только мне объяснили суть дела, я не стал возражать. И, – добавил он, – мне дали понять, что если вы поедете в Пилтдаун, то и на ваши вопросы тоже ответят.

Холмс, казалось, о чем-то на мгновение задумался, после чего поднялся со словами:

– Что ж, Уотсон, похоже, наша следующая остановка – Акфилд. Вернемся в Суссекс, мой добрый друг!

Ослер проводил нас до двери, где пожал обоим руки, без конца извиняясь за бесцельно потраченное время и за то, что не может открыть нам детали.

– Надеюсь, что мистер Доусон что-то вам объяснит, – сказал он напоследок.

Холмс застыл в дверях:

– Сэр Уильям, вы сказали, что смогли лишь бегло осмотреть череп. Каковы были ваши первые впечатления?

Ослер подумал немного, а потом ответил:

– Ну, здесь, думаю, секрета нет. Как мне показалось, кости, которые собрали таким образом, что получился череп нашего древнего предка, на самом деле можно сложить и по-другому, и тогда получатся совсем иные характеристики. Фрагменты черепной коробки вполне соединялись в некое подобие черепа современного человека, а вот челюсть и зубы напоминали останки шимпанзе. Впрочем, мое наблюдение не обязательно ставит под вопрос истинность теорий Доусона, поскольку считается, что шимпанзе – по крайней мере, в эволюционной цепочке – наш самый близкий родственник.

– Ваш утренний гость предупредил, что вы не должны делиться с нами своими выводами?

– Нет, – ответил Ослер. – Вообще-то он даже и не спрашивал, сделал ли я какие-то выводы. Я только сообщил ему, что смог лишь мельком заглянуть в коробку и рассмотреть фрагменты костей, а о деталях он меня не спросил.

– Благодарю, – сказал Холмс. – Надеюсь, мы еще когда-нибудь встретимся и я поделюсь с вами дополнительной информацией касательно этого черепа и вашего краткого осмотра.

Я пожал Ослеру руку и вслед за Холмсом сел в ожидавший нас экипаж, который под ловким руководством Берда быстро привез нас обратно на станцию. Мы изучили расписание и сели в нужный нам поезд до Лондона, чтобы оттуда уже отправиться в Суссекс. По дороге я спросил Холмса, что же все это значило.

– Нами манипулируют, Уотсон, – усмехнулся детектив. – Думаю, цели достаточно безобидны, но, тем не менее, налицо манипуляция в чистом виде. Если у вас нет других планов, я бы с радостью пригласил вас принять участие в этом глупом фарсе.

Я с готовностью согласился. Мы добрались до Лондона, где наспех перекусили прямо на вокзале, а потом поехали в Акфилд. Там мы наняли экипаж, который довез нас до Пилтдауна, оказавшегося даже не городом, а деревенькой. Для меня холмы Суссекса с их милыми фермами и таинственными рощицами, раскиданными по холмам и низинам, воплощали душу Южной Англии. В прошедшие годы я неоднократно спрашивал Холмса, чем обусловлено его решение переселиться в глубинку, поскольку знал о его горячей любви к лондонским туманам и уединенным уголкам города. Однако сейчас он сидел рядом, с жадностью осматривался, вдыхал аромат свежей весенней травы, и я понял, что он все больше и больше становится деревенским жителем. Возможно, в этот самый момент я по-настоящему осознал, на какие жертвы идет Холмс всякий раз, когда вынужден покидать эти спокойные места, чтобы вновь окунуться в темный и неспокойный мир Олтемонта.

Мы в последний раз поднялись на холм перед поворотом на Пилтдаун, а затем на развилке свернули в сторону раскопок, как нас инструктировали в Акфилде. Здесь, в гравийных карьерах, тянущихся вдоль длинного ряда деревьев, ползали, словно сонные мухи, трое мужчин, то и дело наклоняясь и изучая землю под жаркими солнечными лучами.

Холмс остановил экипаж неподалеку от раскопок, и мы спрыгнули на землю. Один из мужчин, невысокий, но крепкий, пошел в нашу сторону, пружиня шаг. Он загорел, часами работая на солнцепеке, и весь был покрыт пылью, особенно колени. Рукава пиджака он закатал, но, как ни странно, и он, и двое его напарников зачем-то носили жилеты, отчего им, наверное, было еще жарче.

– Мистер Доусон? – спросил Холмс, когда молодой человек подошел поближе.

Тот в ответ протянул руку. Ладонь его была широкой, как лопата, грязной и загрубевшей от работы.

– Да, – ответил он. – А вы, наверное, Шерлок Холмс. – Потом он бросил взгляд в мою сторону и добавил: – И, разумеется, доктор Уотсон. Рад встрече.

Холмс, казалось, не удивился, когда нас обоих назвали по фамилиям.

– Вы нас ждали? – уточнил он.

– Да, мне сообщили, что вы можете приехать, – сказал археолог. – Вы как раз вовремя. У меня для вас сообщение. Но сначала, раз уж вы тут, может быть, потратите пару минут и я покажу вам участок?

Мы подтвердили свое желание взглянуть на гравийный карьер, где обнаружились спорные останки, и Доусон жестом пригласил нас пройти за ним. Когда мы подошли, то два других парня, одетых точь-в-точь как Доусон, отвлеклись от того, что искали в земле, переворачивая гравий совками, и выпрямились.

– Дайте нам пару минут, джентльмены, – попросил Доусон.

Его помощники закивали и пошли в сторону дороги. Один принялся гладить нашу лошадь, а второй прислонился к экипажу и свернул себе самокрутку. Оба парня напряженно наблюдали за нами и казались странным образом похожими друг на друга: оба с темным загаром и усиками военного вида.

Гравийные карьеры проглядывали сквозь траву в нескольких местах, причем весь участок занимал чуть ли не акр. Казалось, грунт вынимали без особой системы. Я читал о других археологических раскопках, да и мы с Холмсом были в паре мест в ходе расследований, но здесь не чувствовалось ни порядка, ни методики, которые я наблюдал раньше. Вместо четко размеченных участков мы видели лишь зоны перелопаченного гравия в окружении девственной травы.

Доусон шел от одной ямы к другой, показывая те точки, где были найдены фрагменты черепа.

– Не далее как на прошлой неделе, – сказал он, останавливаясь рядом с ямой поглубже, – на этом самом месте мы откопали несколько зубов и часть челюстной кости.

Холмс кивнул, но, казалось, он осматривается вокруг с довольно рассеянным видом, не обращая внимания, куда конкретно показывает Доусон. Сыщик спросил:

– Скажите, а вы тот самый Чарльз Доусон, который нашел несколько лет назад римские чугунные фигурки?

– Да, он самый. – Археолога явно удивила резкая перемена темы. – В девяносто пятом. Так вы обо мне слышали?

– Да, – коротко ответил Холмс. – Как я понимаю, вы не знали, что Вудворд собирается попросить сэра Уильяма Ослера изучить фрагменты черепа, который вы собрали. Если бы вас спросили, то вы, разумеется, не позволили бы ему вмешиваться. В конце концов, Ослер прославленный специалист по анатомии.

Доусон со значением посмотрел в сторону на двух парней, околачивавшихся у нашего экипажа. Тот, что общался с лошадью, заметил его взгляд и пошел в нашем направлении, по дороге выкинув окурок в кусты.

– Думаю, что на подобные вопросы я отвечать не буду, джентльмены, – отрезал археолог.

К нам присоединился его помощник, который зачем-то полез в карман жилета. Мне пришло в голову, что мы один на один с тремя крепкими парнями на пустой дороге посреди поля. Я почувствовал, как атмосфера внезапно накалилась, и приготовился дать отпор, если молодчик вытащит оружие, однако, когда он вынул руку из кармана, в ней был маленький конверт, который парень передал Холмсу.

Холмс взял конверт и вытащил оттуда сложенный лист почтовой бумаги кремового цвета. Развернув письмо, он прочел его про себя. Сначала сыщик нахмурился, а потом его лицо прояснилось. С громким «ха!» мой друг опустил руку с письмом и повернулся к археологу:

– Спасибо за гостеприимство, мистер Доусон. – В его голосе послышались нотки иронии, а затем Холмс бросил взгляд на неряшливые раскопки: – Мы вас оставим, занимайтесь своими делами!

Он направился к экипажу, а я кивнул на прощанье Доусону и его помощнику и двинулся следом. Второй парень все еще ошивался около повозки, он даже любезно подержал лошадь за уздцы, пока мы усаживались, а потом, еле заметно взмахнув рукой, пошел прочь, в сторону своих компаньонов. Холмс подстегнул лошадь, и мы поехали по узкой дорожке. Через плечо я бросил взгляд на трех молодых людей, которые на расстоянии вообще выглядели похожими, как близнецы, в своей замызганной одежде и одинаковых жилетах. Троица провожала нас глазами.

– Куда теперь, Холмс? – спросил я.

Сыщик протянул мне сложенную записку:

– Нас пригласили в гости к старому другу.

Я развернул листок и с удивлением увидел подпись. В записке говорилось: «Дорогие Холмс и Уотсон! Я был бы польщен, если бы вы заехали ко мне на чай. Думаю, дорогу вы знаете. Буду с нетерпением ждать новой встречи». Подпись была сделана уверенной рукой человека, с которым я познакомился почти тридцать лет назад: «Конан Дойл».

– Что это значит? – События сегодняшнего дня совершенно сбили меня с толку.

– Должен признаться, я и сам пока не все понимаю, – сказал Холмс. – Думаю, что мы стали частью шуточного плана и должны сыграть свою роль до конца. Очевидно, первоначальный замысел не подразумевал участия Ослера или его просьбы приехать в Оксфорд.

– Это я уже понял. Вы считаете, что сэру Уильяму грозит какая-то опасность?

– Нет, эта игра не опасна. Просто все пошло наперекосяк, когда Вудворд самовольно решил попросить Ослера осмотреть фрагменты черепа. До того момента все, что происходило с останками, обсуждалось лишь в узком кругу, а Вудворд выпустил фрагменты из рук, отправив их Ослеру. Когда это случилось, кто-то явился, чтобы вернуть череп, причем человек этот владел весьма специфическими навыками, раз сумел проникнуть в дом Ослера так, что не осталось никаких следов взлома.

– Я обратил внимание, что вы даже не попытались осмотреть замки, ковры и территорию у дома на предмет улик, – сообщил я.

– Бесполезное занятие, – отмахнулся Холмс. – Человек, которого отправили за черепом, настоящий профессионал, он постарался провернуть операцию незаметно. Кроме того, кто бы это ни был, объяснение случившегося, прозвучавшее впоследствии, убедило Ослера, что факта кражи не существует. Забавно, что у сэра Уильяма не возникло никаких вопросов касательно способа, к которому прибегли для возврата костей, и он охотно поверил в предложенную байку. Думаю, изначально череп украли, чтобы сбить беднягу Ослера с толку, а затем удивить появлением таинственного господина, который убедит его держать язык за зубами. Правда, Ослер сообщил о своих действиях, и тогда агент – назовем его так – узнал о нашем появлении на сцене и понял, что стройный замысел выходит из-под контроля.

– Но как в этом участвует Дойл? Признаюсь, меня немного беспокоит, что он, кажется, как-то связан с делом, от которого начинает дурно пахнуть.

– Как ни странно, но именно записка Дойла убедила меня, что этот маленький спектакль не таит никаких опасностей.

– Кстати об опасностях: мне почудилась угроза, когда мы говорили с Доусоном, – признался я.

– Вы про двух его помощников? Ну, мне сразу стало ясно их прошлое. Они действительно опасные ребята, но не для нас.

– Я не заметил в них ничего эдакого, кроме того, что они кучу времени торчат на солнцепеке и оба носят усики на армейский манер.

– Вот именно, – ответил Холмс, но дальнейшего объяснения не последовало, и я понял, что должен сам догадаться, почему эти молодые люди опасны.

– Вы говорили о предыдущей находке Доусона, – припомнил я. – Значит, вы раньше слышали о нем.

– Так и есть. У меня есть кое-какие записи среди моих вырезок, правда, не могу вспомнить, о чем там говорится. Однако я точно знаю, что Доусон утверждал, будто впервые в Британии нашел бронзовую римскую фигурку, и случилось это больше пятнадцати лет назад.

– Вы сказали «будто»? Есть сомнения в подлинности артефакта?

– Некоторые сомнения действительно есть, – сообщил детектив, – но трудно отыскать достаточное количество экспертов, которые сделали бы официальное заявление и полностью опровергли выводы коллеги, сколько бы они ни выражали сомнений в кулуарах. С именем Доусона связано еще несколько незначительных открытий, но всегда очень спорных. Вот почему одно лишь упоминание его имени в связи с фрагментами черепа из Пилтдауна тут же ставит подлинность находки под вопрос.

– Так вы думаете, что артефакт – подделка?

– Я не знаю, – ответил Холмс. – Я его не видел, да и не могу делать выводы наравне с настоящими экспертами, хоть и обладаю некоторыми познаниями в области анатомии. Однако тот факт, что находка принадлежит Доусону и фрагменты нельзя было давать в руки Ослеру, который даже при поверхностном осмотре заметил некоторые сомнительные характеристики, наталкивают на мысль, что кости не столь уж подлинные, как хотелось бы.

Пока мы беседовали, наш экипаж, петляя по проселочным дорогам, добрался до Акфилда, а оттуда мы направились на северо-восток, в сторону Кроуборо. По мере того как мы приближались к дому Дойла, пейзажи становились все более знакомыми: я бывал здесь несколько раз после того, как сэр Артур перебрался в эти места года три-четыре назад. Когда мы вырулили на дорожку к дому, то увидели самого Дойла, изучавшего цветущие кусты и наблюдавшего за нашим приближением в окружении нескольких собак, которые носились по лужайке. Когда мы остановились, Дойл крикнул слугу, чтобы тот отогнал наш экипаж, а сам поспешил помочь нам выйти.

– Уотсон! Холмс! – воскликнул он. – Я так рад, что вы приехали. Я ждал вас. Вам нужно освежиться с дороги? Мы ждем вас на чай.

– А ваша супруга тоже присоединится к нам и моему брату? – спросил Холмс.

Дойл уставился на сыщика, а потом весело рассмеялся:

– Вы не перестаете меня удивлять. Майкрофт предупреждал, что вы его уже раскусили. Я даже больше не спрашиваю, как вам это удается. Пойдемте. – Он двинулся в сторону дома и продолжал говорить через плечо: – Кстати, касательно вашего вопроса. Боюсь, что Джин к нам сегодня не присоединится.

Мы обогнули дом и увидели брата Холмса, Майкрофта, который явно не слишком уютно чувствовал себя в тесноватом кресле, которое поставили в тени высокого куста под большим зонтом. Майкрофт поднял свою огромную руку, похожую на ласту, приветствуя нас, и протянул с кислой миной:

– Вы чуть не опоздали. Где пропадали?

– Ну-ну, – ответил мой друг, – тебе ли брюзжать? Уж тогда просто попросил бы Ослера прислать нас сюда, а не отправлять в бессмысленную поездку в Пилтдаун, вот и не пришлось бы ждать чаепития. – Холмс сел на стул рядом с Майкрофтом. – А еще лучше – передал бы нам записку в поезде, чтобы мы вообще никуда не ехали. Не могу сказать за Уотсона, но я предпочел бы провести весь сегодняшний день в Суссексе.

Я подал было голос, пролепетав, что с радостью прокатился до Оксфорда и обратно, но Майкрофт перебил меня:

– Ну, вас уже все равно вызвали, спасибо телеграмме Ослера, будь она неладна. Это от нас как-то ускользнуло. Если бы в поезд тебе принесли сообщение, в котором потребовали бы не ехать к Ослеру, уверен, зная твой настырный характер, что ты бы так просто не успокоился. Все равно начал бы разнюхивать, а это никому не нужно. Вот мы и решили позволить тебе приехать в Оксфорд. Лучше уж видеть твои перемещения.

Великий сыщик пристально посмотрел на брата:

– Понятно. Тебе хотелось держать Шерлока Холмса под колпаком, пока он расследует новое дело.

– Ну да, – ответил Майкрофт. – Можешь быть уверен, мы постараемся пустить слух, что ты занят чем-то очень важным. Если кто-то и узнает, что расследование связано с останками из Пилтдауна, тем лучше – пока ты не предпринимаешь никаких шагов, чтобы развенчать открытие.

Дойл между тем внимательно наблюдал за мной. Должно быть, что-то в моем лице – невозмутимом, но несколько озадаченном – вызвало у него сочувствие, поскольку он сказал:

– Наверное, нужно рассказать, в чем дело, чтобы не мучить более бедного Уотсона.

– Да, – буркнул Майкрофт, – но давайте сначала поедим.

– Конечно, – кивнул Дойл, поднялся и пошел в дом.

Через минуту его слуги накрыли прекрасный стол для летнего чаепития. Я пытался не переборщить с едой, поскольку не хотел, чтобы накатила сонливость, ведь нужно еще вникнуть в тонкости того, что мне будут рассказывать. Наконец, когда недоеденную еду и грязную посуду убрали со стола, мы снова уселись и приготовились к беседе. Холмс зажег трубку и посмотрел на брата, ожидая, когда тот начнет.

– Итак, что тебе известно? – спросил Майкрофт. – Вернее, что, по-твоему, тебе известно?

– Я знаю, что Доусон по твоему наущению собрал якобы неолитический череп, используя фрагменты человеческих черепов и, возможно, обезьяньих. Не уверен, сам ли он все это придумал, или же ты разработал план, а потом нанял Доусона для его воплощения. В любом случае сейчас процесс разворачивается под твоим контролем. Доусон продолжает копаться в гравийных карьерах в Пилтдауне под неустанным оком двух твоих суровых агентов.

Тут я понял: а ведь Холмс прав насчет тех двоих парней! Их опасный вид, загорелые лица и усики указывали на истинный характер их занятий. Без сомнения, мой друг увидел в их внешности еще с дюжину других мелочей, которые подтверждали его заявление.

– Я не знаю, – продолжил сыщик, – осведомлен ли Вудворд, работающий в Британском музее, об истинном происхождении пилтдаунского черепа, привлек ли его к делу ты, или же он участвует в нем вопреки твоей воле.

– Я его привлек, – перебил Майкрофт. – И Дойла, разумеется. Продолжай.

– В любом случае Вудворд перешел границы должностных инструкций, когда отправил череп Ослеру, чтобы тот его осмотрел. Возможно, Вудворд считал, что фальшивка собрана лучше, чем на самом деле, и собирался обдурить Ослера. Если бы Ослер написал монографию касательно черепа, разрекламировав его подлинность, то документ позднее использовался бы для воплощения твоего замысла. Судя по моим записям, с которыми Уотсон, без сомнения, вчера ознакомился, у Ослера репутация искусного шутника. – Я молчал, поскольку действительно просмотрел вчера вырезки, но не заметил ничего, что подкрепляло бы заявление Холмса. – Я бы решил, что его участие в деле, включая и мое приглашение в Оксфорд, является частью какой-то тщательно продуманной шутки, в которой Ослер играет свою роль. Однако от меня не укрылось, что он искренне озадачен и встревожен случившимся. Возможно, Ослер, учитывая его репутацию любителя розыгрышей, с радостью согласился бы провернуть аферу с черепом, но в итоге Вудворд привлек его без твоего разрешения, Майкрофт, поэтому его нужно было быстро и умело вывести из игры.

Череп, который Вудворд отправил позавчера Ослеру, ночью тихонько вынес из дома один из твоих профессиональных агентов, не оставив никаких следов взлома. План состоял в том, чтобы дать доктору денек поволноваться, после чего он получил бы совет от чиновника ее величества забыть об этой истории. Сотрудник правительства назвался бы и объяснил, как была похищена посылка, придавая случившемуся налет таинственности, что в итоге и было мастерски исполнено. Однако ты не знал, что Ослер повел себя иначе, чем ожидалось. Он взял да и отправил мне телеграмму с просьбой о помощи. Когда твой агент явился утром, чтобы в театральной манере пригрозить Ослеру пальчиком и велеть забыть обо всем, то в ужасе узнал, что меня уже пригласили в Оксфорд и я прибуду через пару часов. Агент ушел и связался с тобой, чтобы получить дальнейшие инструкции. Ты решил, что мое участие может вам даже пригодиться, а потому позволил мне добраться до Оксфорда, а твой агент вернулся и велел Ослеру не говорить ничего о деле, а направить меня обратно в Суссекс повидаться с Доусоном на месте раскопок. Тем временем ты связался с археологом и велел передать записку от Дойла, а сам совершил невероятный подвиг – лично приехал сюда, чтобы насладиться прекрасной трапезой. Остается только один вопрос, – заключил Холмс. – Зачем тебе вообще понадобился этот безумный план – собрать воедино куски разных черепов – и чего ты надеялся таким образом добиться?

Майкрофт поерзал и скрестил пальцы на животе:

– Ответ, мой мальчик, в силу необходимости останется весьма расплывчатым, да у меня пока и не было какой-то одной определенной цели.

Холмс молча курил трубку, а я переводил взгляд с него на его брата и обратно. Оба они молча взвешивали какие-то свои мысли, а Дойл терпеливо ждал с веселой улыбкой на лице. Наконец прославленный сыщик заговорил:

– То есть вся эта затея с воссозданием якобы недостающего звена эволюции – всего лишь своего рода задел на будущее, возможный план, пусть пока и не понятно, будет ли он воплощен?

– Именно! – ответил Майкрофт. – В моем отделе лежат в прямом смысле слова дюжины подобных планов на разной стадии готовности. По первому же требованию их могут снять с полки и довести до ума, если возникнет необходимость. Например, мы держим корабль на причале в Портсмуте. У него довольно дурная репутация, капитан со скверным характером и команда из всяких прощелыг. Мы специально то и дело сами запускаем разные нехорошие слушки про судно и периодически отправляем его в плавание, чтобы оно вернулось с еще более опасной репутацией. Но простой обыватель не знает, что и капитан, и команда работают на мой отдел… Корабль, название которого в данную секунду совершенно не важно…

– Это одномачтовое судно «Алисия», – перебил Холмс, к неудовольствию Майкрофта, – мне уже доводилось с ним встречаться.

– Как я уже говорил, корабль всегда готов появиться в любой части империи, чтобы отвлечь внимание от какого-нибудь события или же в чем-то напрямую поучаствовать, скажем спасти какого-нибудь дружественного лидера, которому угрожают соотечественники.

– Ты утверждаешь, что в вашем ведомстве разработаны в теории десятки планов для чрезвычайных ситуаций и они просто ждут своего часа?

– Да, – кивнул Майкрофт. – Некоторые планы, например, как с этим кораблем, поддерживаются на плаву, простите за каламбур, и в них участвуют наши агенты; другие же задумки представляют собой лишь схемы, которые при необходимости можно воплотить в жизнь. Как вы знаете, в Европе грядет война. Счет пошел на годы, а не на десятилетия, несмотря на все наши попытки предотвратить кровопролитие. Никому из вас не нужно объяснять, во что выльется эта война, поскольку все мы, здесь присутствующие, потратили немало сил в последние годы, пытаясь остановить ее маховик. Чтобы подготовиться к грядущей угрозе, мой отдел трудился в режиме мозгового штурма, пытаясь разработать как можно больше операций и быть во всеоружии, когда придет время. В процесс вовлечены лучшие умы страны, люди с богатой фантазией, которые могут придумать нечто необычное и уникальное, которое способны увидеть потенциал в существующих событиях и на их основании создать план с заделом на будущее. Один из таких людей перед вами: я говорю о Дойле. – Майкрофт вяло махнул своей ручищей в сторону сэра Артура, тот улыбнулся и ответил легким поклоном. – Именно он разглядел интересные перспективы в пилтдаунском артефакте. Изначально Чарльз Доусон сам предложил фрагменты черепа. Это не первая его сомнительная находка, хотя вы наверняка уже знаете.

Холмс кивнул, и Майкрофт продолжил:

– Поскольку Дойл живет поблизости от Пилтдауна, он обратил на раскопки свое внимание еще в начале года, когда Доусон впервые объявил об открытии. Дойл работает на меня несколько лет, и он тут же увидел возможности использования этого поддельного черепа.

– О каких возможностях может идти речь? – спросил я. – Очевидно, что вся теория рассыплется, стоит эксперту пусть даже бегло осмотреть череп. Ослер заподозрил неладное, всего лишь единожды заглянув в коробку. Чего вы надеялись добиться?

– Пока еще очень рано говорить, – сказал Майкрофт. – Возможно, череп однажды куда-нибудь отправят, а вместе с ним пошлют контрабандой нечто очень важное, а череп послужит лишь приманкой. Может, его используют с целью дискредитировать ученых, которые выскажутся в пользу открытия или против него, тогда как мы сможем представить доказательства противоположного характера. Можно даже представить, что перед лицом грядущей войны находку можно использовать как повод для национальной гордости: дескать, один из первых разумных предков человека обитал здесь, в Англии. Могу заверить вас, кайзер был бы очень недоволен, если бы ему в лицо бросили подобное заявление.

– Но как же научная репутация? Вудворд в курсе плана или же его одурачили? – спросил я.

– Он с готовностью участвует, – ответил Майкрофт. – Мы пока не уверены, в каком направлении дальше развивать эту схему, но нам помогает ряд видных деятелей науки. Вудворд по собственной инициативе привлек Ослера, что было ошибкой, поскольку, по нашему мнению, тот не захотел бы участвовать в надувательстве. В любом случае Доусон продолжает раскопки, теперь уже на правительственные деньги, и он вместе с агентами, которые за ним надзирают, вскоре найдет и другие фрагменты костей, которые нам необходимы.

– А как же наша поездка в Оксфорд? – спросил Холмс. – Так ли она была необходима? Я и без того работаю под твоим непосредственным руководством последние несколько месяцев. Если бы ты вышел на связь и предупредить меня в поезде, что все отменяется, уверяю тебя, я бы подчинился.

– Я решил, что твое участие не повредит, – сказал Майкрофт. – Мы всегда планировали, что ты будешь делить свое время между реальной жизнью и существованием под личиной Олтемонта.

Холмс бросил взгляд на Дойла, и Майкрофт продолжил:

– Не волнуйся. Дойл в курсе событий.

– Я то и дело работаю на вашего брата с начала девяностых, – вмешался в разговор сэр Артур. – Без сомнения, вы уже в курсе, что Майкрофт попросил Уотсона написать несколько коротких рассказов о ваших расследованиях для публикации в журнале «Стрэнд». Майкрофт время от времени использовал опубликованные версии рассказов для того, чтобы передавать сообщения своим агентам. Временами неточности в датах или названиях, которые встречаются в рассказах, даны специально, поскольку это закодированные послания. Когда мы с Уотсоном публиковали тексты, пока вы считались умершим, в голову Майкрофту пришла интересная идея: если публика станет считать вас вымышленным персонажем, это может помочь вам в миссии на Дальнем Востоке. Разумеется, я не знал его намерений, поскольку мне еще не сообщили, что вы на самом деле живы и здоровы. Однако я успешно сыграл свою роль, создав впечатление, будто я – бывший врач, переквалифицировавшийся в писателя, который публикует в журнале «Стрэнд» байки о придуманном им герое.

Дойл взглянул в мою сторону, я прочел его мысли. Мы повздорили на этой почве пару лет назад, поскольку я решил, что он хочет присвоить себе лавры создателя Шерлока Холмса. Мне-то казалось, что он пытается погреться в лучах славы великого сыщика, а на самом деле Дойл даже расстраивался, что истории про Холмса затмевают другие его сочинения.

Теперь я вспомнил, что именно Дойл настоял на публикации «Последнего дела Шерлока Холмса», в котором излагались детали мнимой гибели моего друга и которое ставило точку в популярной серии публикаций в журнале «Стрэнд». В тот момент я собирался продолжить издавать рассказы о приключениях гения дедукции самостоятельно, но Дойл отказался от участия в этой затее. Позднее я узнал правду и оценил роль Майкрофта в этой истории. Мы с Дойлом снова сошлись в конце 1890-х и даже издали новый цикл рассказов, начиная с «Собаки Баскервилей» в 1901–1902 годах.

– В любом случае, – завершил свою мысль Дойл, – я знаю о вашей работе на правительство и желаю вам удачи.

– Спасибо, – сказал мой друг, а потом обратился к брату: – Ты просто хотел, чтобы меня видели в обличье Шерлока Холмса, отошедшего от дел частного сыщика, ведущего затворническую жизнь?

– Именно, – кивнул Майкрофт.

Холмс многозначительно взглянул на меня, напоминая, что сегодня уже озвучивал похожую версию, и заключил:

– То есть сегодня мы с Уотсоном, по примеру «Алисии», образно говоря, вышли из Портсмута, чтобы публике, которая интересуется подобными вещами, было о чем поговорить пару дней? – Он оглядел всю компанию, а потом выбил трубку о каблук. – Что ж, – сказал он, – я особо не возражаю. Погода для путешествий приятная, я познакомился с новыми интересными людьми и могу провести вечер со старыми друзьями. Как человек, который недавно вернулся с чужих далеких берегов, могу заверить, что в жизни мало что может сравниться с этим.

– Вот и отлично! – воскликнул Дойл, поднимаясь с места и всем видом показывая, что собирается пойти в дом и распорядиться принести чего-нибудь.

Мой друг устроился в кресле и принялся вновь набивать трубку.

– Я бы хотел послушать о других планах действий в чрезвычайных ситуациях, – сказал он брату.

– Ты имеешь право знать, – согласился Майкрофт. – Внутренние махинации, которые временами проворачивает правительство с целью обвести вокруг пальца врагов, вещь действительно интересная и поучительная. К несчастью, время близится к вечеру, так что просто некогда рассказывать вам обо всем, что происходит. Однако, когда Дойл вернется, я поведаю кое-что интересное, что мы придумали в отношении Стоунхенджа и тамошних «синих камней»[37]. Или же расскажу об идее сфальсифицировать фотографии детей и фей. Может, мне даже удастся убедить Дойла, что здесь необходимо его участие[38]. Я пока не уверен, какая именно разведывательная операция потребует использования этих фотографий или при каких обстоятельствах они могут пущены в ход, но заверяю вас, когда настанет их черед, цели будут избраны самые благие. Речь о красоте нашего мира. Он хранит в себе бесчисленные возможности и поводы для удивления. – Тут Майкрофт прервал свою речь: – А вот и Дойл с напитками. Вы не могли бы плеснуть мне виски с содовой, доктор? А то от всех этих разговоров в горле пересохло.

Мы говорили до темноты, и мне хочется думать, что такие моменты будут согревать душу великого сыщика, когда спустя пару недель он снова отправится в путь, чтобы вернуться в иной мир, где царят интриги и предательства, где он в одиночку сражается в обличье Олтемонта на благо своей страны.

Дэвид Маркум Новые записки Шерлока Холмса (сборник)


© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ЗАО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2013

* * *
Посвящается Ребекке и Дэну, которые терпели все это, а еще маме, папе и сестре, которые изначально и вдохновили меня на написание книги


Как появилась эта книга

Существуют две версии возникновения этой книги. Согласно первой, события развивались по следующей цепочке: когда мне было около тридцати, я решил получить второе образование – на этот раз в области жилищно-гражданского строительства. Курс очно-заочного обучения завершился тем, что я поступил на службу по специальности, но в результате кризиса 2008 года меня сократили. У меня появилась масса свободного времени, и в какой-то момент я задумался: «А чем же занимался Конан Дойл в ожидании заказов? Ну конечно, писал рассказы о Шерлоке Холмсе!» Коллекционирование, чтение и изучение многочисленных историй о Холмсе и Уотсоне в любых мыслимых формах (а именно: романов, коротких рассказов, радио– и телевизионных передач, комиксов, сценариев и даже фанфиков) привело меня к воплощению в жизнь собственной мечты – мечты о том, чтобы хоть немного приобщиться к запискам доктора Уотсона. Оставалось только сесть за компьютер и дать волю тексту, который так и просился наружу. Такова, собственно, одна из версий происходившего.

Другая версия заключается в том, что… я обнаружил одну из записных книжек Уотсона.

А произошло это так: как-то раз, в ту пору, когда меня сократили с работы, мы с отцом отправились убираться у тетушки в доме. Тетушка страдала от болезни Альцгеймера и уже несколько лет пребывала в лечебнице. В доме был сущий бедлам, и мы изредка наведывались туда, чтобы наконец навести порядок.

И вот мы собрали последние вещи, которые намеревались оставить. Дом был уже практически пуст. Надо сказать, тетушка всегда интересовалась генеалогией и нашим семейным древом. Ей даже удалось собрать довольно большое количество информации на эту тему, правда совершенно бессистемной. Б́ольшая часть документов оказалась в итоге у моей сестры, которую тоже интересовала эта тема. Закончив прибираться, я заметил кипу старых бумаг, фотографий и записных книжек, которая почему-то не попалась нам на глаза в ходе предыдущих поездок. Я собрал их в охапку, уложил в коробку, и мы уехали.

Пару недель спустя, перебирая вещи, я решил проверить, могут ли эти бумаги понадобиться моей сестре. Среди них была старая школьная толстая тетрадь, исписанная уже выцветшим и довольно неразборчивым почерком. Поскольку раньше тетушка преподавала в школе, я предположил, что передо мной какое-то старое домашнее задание одного из ее учеников, и быстро пролистал страницы, намереваясь затем выкинуть тетрадь.

От участи оказаться на помойке рукопись избавило мое подсознание. Годы, которые я потратил на поиски рассказов о Шерлоке Холмсе, научили меня не просто смотреть, а делать наблюдения. И вот на быстро мелькающих страницах я вдруг заметил слова, которые вряд ли могли бы появиться в школьном сочинении: «Дело о…» Я погрузился в чтение, и тут внутри у меня все похолодело. Я довольно долго играл в эту игру, но теперь держал в руках именно то, чего мне недоставало: настоящие дела Шерлока Холмса, записанные самим Уотсоном.

Безусловно, тут же у меня возник вопрос: как эта записная книжка очутилась среди бумаг тетушки Вилмы? Ответ, который я обнаружил, углубившись в чтение, поразил меня еще больше.

Дело в том, что мою прабабушку со стороны отца звали Ребекка Уотсон Маркум и была она дочерью Джеймса Уотсона. Еще когда мне было двадцать, я не переставал удивляться тому, что имею родственные связи с Уотсоном. Позже, когда мне стукнуло тридцать, меня буквально привела в изумление радиопередача, посвященная Шерлоку Холмсу, в одном из выпусков которой читали по ролям «Дело о превосходном сливочном масле» (из программы «Новые приключения Шерлока Холмса» от 18 апреля 1948 года). В этом выпуске Холмс рассказывал Уотсону о том, что является дальним родственником Рэтбоунов. А ведь Рэтбоун – девичья фамилия моей матери. Когда я впервые услышал «Дело о превосходном сливочном масле», то подумал, что заявление Холмса есть не что иное, как дань уважения Бэзилу Рэтбоуну, актеру, довольно долго игравшему Холмса как на радио, так и в кино. Но я и не подозревал…

Более тщательный анализ записной книжки, найденной у тетушки дома, показал, что в ней содержится описание дел, раскрытых Холмсом на разных этапах его карьеры. Одно из них, по всей видимости, проливает некоторый свет на происхождение великого сыщика. Два других описывают поездку Холмса и Уотсона в Восточный Теннесси, где уже много десятилетий подряд проживает моя семья. Именно в этой поездке они и повстречали мою прабабушку Ребекку Уотсон Маркум, ее сына (моего дедушку) Вилли Маркума и его дочурку (мою тетушку) Вилму. Так было положено начало событиям, благодаря которым мы и обнаружили записную книжку Уотсона в вещах тетушки. Первый рассказ, правда, не отличается таинственностью, присущей детективам, однако именно в ходе этой встречи Холмсу удалось выполнить один старый завет.

В этой поездке Холмс и Уотсон познакомились также с моим вторым дедом Рэем Рэтбоуном и очутились в самой гуще событий, которые, если бы не они, так и могли пройти незамеченными. (Если вам кажется маловероятным тот факт, что Холмс и Уотсон бывали в Восточном Теннесси да и вообще ступали по той земле, на которой я ныне живу, задумайтесь об их путешествиях в те места, где проживали другие редакторы записей Уотсона. Взять хотя бы поездку в Канаду, описанную канадскими писателями Рональдом Вейманом и Стивеном Гаспаром, а также многочисленные путешествия в Миннесоту, повествование о которых редактировал Ларри Миллетт. Несомненно, многие британские редакторы записей славного доктора в свое время также обнаружили, что Уотсон с Холмсом бывали у них на родине. Да я и сам таков же: если мне до сих пор не довелось побывать в Англии, довольно утешительно считать, что мои любимые герои когда-то путешествовали по знакомым мне местам.)

Итак, заглянув в мой родной город, Холмс и Уотсон посетили несколько местечек, которые я имею счастье созерцать и поныне, в том числе обследовали те из них, где я учился (в период получения как первого высшего образования, так и второго). Удивительно, но они даже побывали в одном из мест моего прежнего жительства и провели какое-то время на той самой ферме, на территории которой позднее был построен мой нынешний дом.

В записной книжке, вызволенной из дома тетушки, ближе к концу было два письма на имя моего деда Вилли Маркума. Автором одного из них был Уотсон, другого – сам Холмс. Уотсон в своем письме сообщает, что собирается превратить свои записи в полноценные рассказы, а также послать своему дальнему родственнику Вилли описание дела, в котором тот принял непосредственное участие. Холмс же описывает трагические события, которые привели к тому, что моему деду была направлена записная книжка целиком. Оба письма включены в эту книгу в качестве постскриптума.

По всей видимости, записная книжка и письма действительно были отправлены моему деду, а по его смерти сохранены моей тетушкой Вилмой, которая, наверное, даже и не поняла, что к чему. Жаль я не могу спросить у нее, помнит ли она о встрече с героями моих рассказов. К сожалению, Вилли Маркум умер в 1968 году, а дедушка Рэй Рэтбоун – в 1976-м, год спустя после того, как я принялся за учебу и коллекционирование всего, что могло быть связано с великим сыщиком. Увы, они никогда не расскажут мне о том, какое именно отношение имели к делам, описанным Уотсоном в его записной книжке. Надеюсь, они не стали бы возражать против публикации этих заметок.

Я бы хотел посвятить эту часть сборника своей жене Ребекке, которая всегда терпеливо относилась к моему увлечению миром Холмса и Уотсона, своеобразному беспрестанному возвращению в детство, а также своему сыну Дэну, самому крутому парню на свете, всегда имеющему про запас отличную историю. Благодарю вас обоих за все, что вы сделали для меня!

Дэвид Маркум
4 мая 2013 года

Холмс и Уотсон в Теннесси

Дело о просьбе брата

Я уже где-то упоминал, как в мае и июне 1921 года мы с Шерлоком Холмсом путешествовали по США: из Нью-Йорка – в Джонсон-Сити, Теннесси, и дальше – за Голубой хребет к Линвиллу, что в Северной Каролине. Именно там мы с Холмсом очутились в самой гуще событий, имевших непосредственное отношение к его давней вражде с семейством Мориарти[39].

К 4 июня нам так и не удалось ничего разрешить, и в течение ближайших недель оставалось просто ждать, как будут разворачиваться события. Часть этого времени мы с Холмсом потратили на изучение живописных окрестностей Линвилла: располагающейся неподалеку Грандфазер-Маунтин, а также живописных городков Блоуинг-Рок и Бун. Несколькими месяцами ранее скончалась моя третья жена, и я совершенно не торопился возвращаться в Англию. Впрочем, я знал, что и у Холмса нет такой потребности.

В какой-то момент я поведал другу подробности своего путешествия в Америку, которое совершил вместе с женой в прошлом декабре. В ту пору я занимался исследованием собственного семейного древа и уже умудрился отыскать ветвь, представители которой эмигрировали в США много лет назад, совершив путешествие из Вирджинии в глушь северной части Теннесси. Хотя я пытался быть ненавязчивым на тот случай, если Холмсу мои планы придутся не по душе, он тут же их разгадал.

– У меня нет никаких возражений против того, чтобы перебраться через горы и некоторое время погостить в Теннесси, – сообщил он. – Если честно, я и сам в ближайшее время собирался предложить вам нечто подобное, поскольку меня ждут кое-какие дела, которые я довольно долго откладывал.

Далее Холмс уточнил, где живут мои родственники.

– Полагаю, термин «родственники» вряд ли уместен в данном случае, – ответил я. – Представители этой ветви рода Уотсонов покинули Шотландию так давно, что для установления степени родства между нами придется прочесать информацию по множеству поколений. Так или иначе, ветвь, о которой идет речь, по всей видимости, осела в небольшом городке на границе северной части Теннесси под названием Онейда. Ни с кем из них я пока еще не связался, и у меня на примете есть лишь одна персона, с которой я мог бы вступить в контакт. Хотя, вполне возможно, она уже вышла замуж и сменила фамилию.

Эту беседу мы с Холмсом вели на крыльце гостиницы «Грин-парк» в Блоуинг-Роке. На протяжении последних дней, покуда мы обследовали сельскую местность, «Грин-прак» служил нашим опорным пунктом. Я покачивался в кресле. Холмс склонился к своему атласу США, лежавшему у него на коленях. Он скользил пальцем по странице, прокладывая маршрут, и что-то тихонько бормотал. Наконец он выпрямился и заявил:

– Все намного лучше, чем я ожидал, Уотсон. Мой собственный интерес лежит не так уж далеко от Онейды. Путешествие на поезде может оказаться не из приятных, но если вы готовы, можем выехать завтра же.

– Куда же вы направляетесь, Холмс? – спросил я. – И какие прошлые дела у вас могли быть в глуши Теннесси?

– Уотсон, полагаю, вы даже и не слышали об этом местечке. Это необычная деревенька под названием Регби. Она расположена в нескольких милях к юго-востоку от Онейды. Боюсь, нам предстоит долгая поездка в экипаже. А что касается моих дел… то мне необходимо выполнить давнее обещание, которое я дал на тот случай, если когда-нибудь снова окажусь в тех краях.

– Снова? – уточнил я. – Вы что же, бывали здесь и раньше?

– Да, Уотсон, много лет назад. Но об этом я расскажу вам, когда мы уже будем ближе к Регби и я смогу освежить свою память. Должен признаться, что за давностью событий подробности видятся мне довольно смутно.

Сидя на крыльце, я размышлял о неизвестной мне поездке Холмса на юго-восток Америки. Мы были знакомы уже больше сорока лет, и, хотя нам обоим было уже под семьдесят, знаменитый сыщик не переставал удивлять меня. Мы были близки словно братья, и все же в его прошлом оставалось множество загадок. Холмс вообще отличался скрытностью – ему нравилось утаивать какие-нибудь факты, а позднее раскрывать их с почти театральным эффектом. Впрочем, сам характер его работы требовал подобного подхода. Мне лишь оставалось с благодарностью принимать счастливую возможность узнать после долгих лет кое-какие сведения о том, что произошло в период путешествий Холмса по Америке.

На следующее утро (запись в моем дневнике говорит о том, что это было 7 июня 1921 года), чтобы успеть на поезд, мы с Холмсом выехали довольно рано. Наш состав следовал через горы, и я наслаждался пейзажем – в сущности, я никогда ранее не видел ничего подобного. Мне приходилось бывать и на индийских высокогорьях, и в Афганистане, и в Швейцарских Альпах. Многие места на всех шести континентах вызывали у меня изумление, однако ничто не могло сравниться с девственной природой, которая открывалась теперь нашим глазам. В первобытном лесу по склонам гор то там, то здесь струились узкие быстрые ручейки и речушки. Иногда нашему взору представали маленькие участки земли, на которых располагались крохотные селения, хижины, а то и одиночная ферма, но по сравнению с тысячами квадратных миль девственных лесов это были сущие пустяки.

Порой создавалось такое впечатление, будто поезд устало сражается с крутыми горными обрывами. Я задумался, разумно ли строить железную дорогу в таком опасном месте, но потом понял, что другой маршрут мог оказаться куда хуже. Иными словами, я постарался уверовать в безопасность железнодорожных путей и надеяться на лучшее.

Несмотря на то что вокруг нас был лишь темный высокий лес, пейзаж почему-то не докучал. Причем деревья стояли настолько плотно, что видны были лишь те, что располагались ближе к путям. Частенько мы замечали оленей, поглощающих в тени листву. Еще утром их было довольно много, но к середине дня мы стали видеть их реже. В течение дня попадались и черные медведи. Казалось, ни олени, ни медведи совершенно не опасаются поезда. Они лишь на время оставляли свои дела и просто пристально смотрели на нас, покуда мы глядели на них.

Позднее я прочел, что Аппалачи – одна из старейших горных систем в мире, и вершины пиков имеют округлую форму, потому что в течение многих тысячелетий – значительно дольше, нежели молодые Альпы или Скалистые горы, – они подвергались воздействию атмосферных явлений. В горах, через которые мы перебирались, еще сохранились остатки первобытного леса, когда-то покрывавшего б́ольшую часть североамериканского континента. И конечно, здешние места были не так уж пустынны и глухи, какими показались мне в тот день. Поселенцы тут и там организовали общины, связав их между собой дорогами, и привнесли в горы цивилизацию. Впрочем, в тот день я предпочел считать, будто на протяжении сотен миль в округе нет ни одного человека (кроме тех, кто едет в поезде, конечно). Горы будто заявляли, что были здесь задолго до нас и еще останутся, когда мы покинем эти места.

Спускаясь по склонам Теннесси, мы заметили, что пейзаж значительно изменился. На глаза стало попадаться больше ферм и городков, и иллюзия одиночества, в которой я пребывал, пока мы проезжали через лес, растаяла сама собой. К середине дня мы прибыли в Джонсон-Сити, откуда несколькими днями ранее выехали в сторону Линвилла.

Пока я стоял на многолюдной платформе, оглядывая близлежащие холмы и вдыхая свежий воздух, Холмс нашел билеты на поезд, направляющийся на юг, в Ноксвилл. Я краем уха уловил несколько обрывков разговоров, наслаждаясь местными диалектами. Подобное удовольствие доставляли мне когда-то и путешествия по Британским островам.

Холмс подал мне знак рукой. Я подошел к нему, и он устремился к краю платформы.

– Мы как раз успеем на поезд в направлении Ноксвилла, – сообщил он. – А я опасался, что из-за того, что мы движемся по горам так медленно, мы опоздаем на него и придется провести здесь всю ночь.

В вагонах нашего поезда, как и у всех составов, которые мне приходилось видеть в этой части США, не было раздельных купе, так что мы выбрали места там, где было посвободнее. Спустя несколько минут маневров в перегруженном депо мы вышли на открытый ландшафт и, набирая скорость, устремились на юг.

Я изумлялся окрестностям. Холмс, казалось, был погружен в свои мысли. Наконец он устроился поудобнее и задремал. Я же не мог отвести взгляда от пейзажа за окном. Мы проезжали сквозь широкую долину, с востока и запада от которой виднелись далекие горы. Хотя мы следовали через лесистую местность, дубравы здесь были уже не такие густые и древние, как те, через которые мы ехали еще с утра.

Многие участки, по всей видимости, были отведены под сельское хозяйство. Куда ни бросишь взор, посреди широких полей ютились многочисленные одинокие домишки, отстоявшие друг от друга на несколько миль.

Я вдруг вспомнил, как Холмс однажды отозвался о таких деревенских домах и о том, в какой ужас они его приводили.

– Вот вы смотрите на эти разбросанные тут и там постройки и восхищаетесь их красотой, – сказал он мне тогда. – А я думаю лишь о том, насколько они изолированы, и о том, что преступления, совершаемые в такой местности, часто остаются безнаказанными.

Я спросил, почему именно это приходит ему на ум, а он ответил:

– Я всегда ощущаю ужас, когда смотрю на них. Я убежден, Уотсон, – и в этом я основываюсь на собственном опыте, – что даже на самых скверных переулках Лондона пороки не процветают в таком количестве, как в чарующей и приветливой сельской местности.

– Теперь вы и меня приводите в ужас! – воскликнул я.

Холмс пояснил, что в городах люди живут столь близко друг от друга, что ни одно постыдное деяние не остается незамеченным или ненаказанным. А вот в деревнях зачастую в округе попросту нет соседей, которые могли бы узнать о совершенном преступлении.

– Задумайтесь только о бесчеловечной жестокости, – добавил прославленный детектив, – о сокрытом беззаконии. И так год за годом, и никто ни о чем не подозревает.

Теперь, любуясь одинокими домиками в лучах заходящего солнца, я был рад, что Холмс спит. Конечно, я понимал, что в чем-то он может оказаться прав, но предпочитал глядеть вокруг с оптимизмом и видеть красоту, а не тайные пороки.

Мы прибыли в Ноксвилл поздно вечером. На выходе с вычурной станции мы уловили запах ферм и скотобоен, перемежавшийся с другим запахом, в котором впоследствии я узнал аромат обжариваемого кофе. На горизонте виднелось зарево, словно от пожара, но я понимал, что это попросту электрическое освещение от домов, расположенных вдоль главной улицы города. Мы взяли извозчика и, проехав несколько кварталов, очутились у небольшой гостиницы, расположенной у отвесного берега реки Теннесси.

Зарегистрировавшись в отеле и умывшись, мы вышли на улицу и спустя час зашли в ресторан. Поужинав в тишине, мы отправились к западу и в конце концов оказались на обширной территории Университета Теннесси. По сравнению со старыми зданиями Оксфорда и Кембриджа он казался выскочкой. Мы посетили несколько корпусов, включая Истбрук-холл, которые были открыты для поздних занятий. Где-то через час мы вернулись в отель, решив завтра выйти с утра пораньше.

На следующий день мы с Холмсом приехали на железнодорожную станцию заранее, чтобы уточнить непростой маршрут, которым лучше всего добраться до Онейды. Ознакомившись с деталями путешествия, я задумался, не лучше ли было вернуться в Англию через Нью-Йорк. Вполне вероятно, что пара деньков в самом успешном городе Америки принесли бы мне больше удовольствия, нежели поездка на запад в отдаленные бедствующие уголки страны. Впрочем, я тут же вспомнил, что и у Холмса здесь есть дела. Наверняка он сам предложил бы отправиться сюда, не опереди я его.

Поезд, в котором вперемежку шли грузовые и пассажирские вагоны, отправился довольно быстро. Мне не приходило в голову, что Ноксвилл – довольно процветающий город, хотя я знал, что это, вероятно, самый крупный населенный пункт в этой части света. Вспоминая дела минувших дней, я понимаю, что его жители выглядели куда зажиточнее тех, с кем нам приходилось время от времени делить экипаж. Хотя некоторые, как мы с Холмсом, были одеты в костюмы, на большинстве была рабочая одежда – поношенная, но чистая. Женщины, которых вокруг было не так много, носили платья из однотонной, без рисунка, ткани и шляпы.

Размышляя о наших спутниках, я задумался о том, что же мне известно о местах, в которые мы едем. В предыдущем году я узнал лишь то, что территория, протянувшаяся вдоль границы Теннесси и Кентукки до середины штата, до сих пор считается дикой. Там царила суровая природа, привлекающая внимание, однако разительно отличающаяся от той, что встретилась нам, когда мы накануне пересекали горы. Мы направлялись к краю плато, располагающемуся в центральной части Теннесси: обширной территории, громоздящейся посреди штата, словно стол. Западная часть штата буквально скатывается с плато к плодородным землям вдоль Миссисипи. На востоке располагается долина реки Теннесси, в направлении устья которой мы проезжали накануне из Джонсон-Сити в Ноксвилл. Долину окружали и более мелкие горные хребты, однако основная ее часть лежала между плато и Аппалачскими горами на дальней границе штата на востоке.

Своему возникновению плато обязано ряду геологических причин. В свое время я прочел, что земли близ Онейды довольно уникальны по части различных чудес природы: здесь встречаются и каменные своды, и высокие песчаные обрывы. В некотором отношении они напоминают юго-восток Америки, разве что там природные памятники располагаются на пустынной местности. А вот восточная часть плато Теннесси до сих пор покрыта лесами, скрывающими толщи пород от взора, – их можно увидеть, лишь находясь на самой вершине, и то нужно знать, куда смотреть.

Столица штата, Нэшвилл, располагалась к юго-западу от нашего пункта назначения, далеко за подъемом на плато, через которое мы проезжали.

По мере нашего продвижения на северо-запад местность становилась более гористой, изрезанной складками. Мы проезжали через низины, вдоль ручьев и рек, сквозь суходолы. Небо проглядывало лишь в промежутках между высокими пиками.

Несколько часов спустя пассажиры стали беспокойно перемещаться и перекладывать свои пожитки. Я пришел к выводу, что они готовятся сойти. Холмс, хранивший молчание на протяжении всей поездки, тоже, видимо, заметил перемены и выпрямился. Меня удивляло его молчание. Я полагал, что он все еще размышляет о незаконченных делах, оставшихся в Линвилле, или – что более вероятно – о загадочном Регби, куда мы должны были направиться после встречи с моими дальними родственниками. Мысль о поездке в Регби, несомненно, расстраивала моего друга, но я понимал, что вмешиваться не стоит: он сам обо всем расскажет, когда придет время.

Поезд въехал на станцию близ обширного клубка железнодорожных путей – я даже и предположить не мог, что в таком отдаленном городке, как Онейда, может быть столь развитая сеть дорог. На многих путях праздно стояли в ряд вагоны, сцепленные на тот случай, если куда-то придется их отогнать. Казалось, что только в нашем поезде есть пассажирские вагоны – остальные были переполнены углем и бревнами, направляющимися на лесопилки.

Стоя у вокзала, мы слышали, как проводник кричит: «По вагонам! Все по вагонам! Поезд направляется в Джеймстаун!» Запоздавшие пассажиры побежали к поезду, и спустя мгновение громадное механическое чудище скрылось из виду, покидая Ноксвилл.

У станции не оказалось свободных экипажей, но поскольку городок был не так уж велик, мы спросили у билетера, как нам попасть в гостиницу. Он выдержал большую паузу, несомненно размышляя о нашем британском акценте, а затем велел идти вниз по грунтовой дороге до домов, располагавшихся в отдалении, а там – повернуть за угол.

Мы с Холмсом подняли свои небольшие сумки и двинулись по пыльному переулку. К счастью, мы всегда путешествовали налегке, так что тяжесть багажа нас не обременяла. Подобравшись к зданиям поближе, я понял, что они представляют собой задний фасад домов, стоявших в ряд на вымощенной дороге. На противоположной стороне располагалась такая же группа зданий. В отдалении на боковых грунтовых дорогах виднелись дома под большими тенистыми деревьями.

Как только мы вышли на главную – и, по всей видимости, единственную вымощенную – улицу Онейды, на нас тут же обратили свой взор местные жители. Лица их совершенно ничего не выражали. Все они были одеты в том же духе, как и пассажиры в поезде: женщины – в однотонные платья, мужчины – в поношенную рабочую одежду. Некоторые из горожан, несомненно, были шахтерами, другие – фермерами. Костюмы носили лишь предприниматели и владельцы магазинов. Впрочем, и их наряды изрядно износились.

Меня изумила нищета, царившая вокруг. Я знал, что городок существует за счет угольных шахт и лесозаготовительной промышленности, – об этом свидетельствовал товар, который грузили в депо в вагоны. Онейда напомнила мне города Шотландии и Уэльса, по которым мы с Холмсом путешествовали в ходе некоторых расследований. Их жители точно так же относились к чужакам: чуть заносчиво и с подозрением. Неудивительно, что я вспомнил о британских поселках и деревеньках, ведь большинство жителей этой местности являлись потомками шотландских, ирландских и уэльских иммигрантов. Кроме того, все шахтерские поселения – будь они в Уэльсе или восточном Теннесси – похожи между собой.

Мы сняли два номера в небольшом отеле. Мне показалось, что администратор завысил цену лишь потому, что определил в нас приезжих. Впрочем, комнаты все же стоили дешевле, чем в Ноксвилле, так что возражать мы не стали. Устроившись, мы отправились в ресторан неподалеку и заказали ланч.

Меня заинтересовало одно блюдо, которое я уже где-то встречал в свою предыдущую поездку в США. В меню оно значилось под наименованием «деревенская ветчина» (полагаю, для отличия ее от ветчины городской). Похоже, при ее приготовлении соблюдалась особая процедура копчения. Деревенская ветчина оказалась весьма соленой, тонко нарезанной и хорошенько обжаренной в собственном жире. Аромат она источала изумительный и прекрасно сочеталась с местными овощами – стручковой фасолью, картофелем, листьями репы – и домашним хлебом. Холмс остановил свой выбор на тушеном мясе с хлебом.

Закончив десерт – что-то вроде яблок в тесте, – я довольно откинулся назад. Холмс скользил взглядом по залу.

– Ну так что, Уотсон, – спросил он, – каковы ваши дальнейшие планы в отношении поиска родственников?

Я взглянул на официанта, который направлялся в нашу сторону:

– Полагаю, следовало бы начать с расспросов. – Как только официант подошел ближе, я сказал ему: – Мы ищем одну даму, которая, по всей видимости, проживает в городе или где-то неподалеку. Быть может, она вам знакома? Я говорю о Ребекке Уотсон.

Официант замешкался, а затем ответил вопросом на вопрос:

– А какова причина вашего интереса?

– Я ее дальний родственник, – ответил я. – Весьма дальний. Проезжая мимо, решил представиться.

Он на мгновение задумался, а затем, очевидно решив, что я успешно справился с неким испытанием, сказал:

– Иногда она живет в городе, а иногда – в Ноу-Бизнес[40] на Биг-Саут-Форк. Кстати, она уже больше не Уотсон. Ребекка много лет замужем за Джоном Шерманом Маркумом.

Я даже не успел уточнить, где же находится местечко с таким живописным названием, как официант добавил:

– Но кое-кто из ее сыновей живет здесь. Один из них работает на местной лесопилке, что по другую сторону от депо, недалеко отсюда. Его зовут Вилли Маркум. Наверняка он и сейчас там.

Поблагодарив официанта, мы заплатили по счету и вышли. На обратном пути к железной дороге, который пролегал через неприметную улочку, я выразил свою признательность Холмсу за то, что он согласился сопровождать меня.

– Уотсон, мне это ничего не стоит, – возразил мой друг. – Всегда приятно побывать в новом месте. Я нахожу удовольствие в том, что, вне зависимости от образа жизни, обстоятельств, места обитания и количества материальных благ, люди, в сущности, похожи. Кроме того, я все еще надеюсь, что и вы будете сопровождать меня, когда мы двинемся по моим делам в Регби.

Осторожно ступая через пути, мы миновали депо и наконец добрались до его дальнего уголка, где располагалась лесопилка. Чем ближе мы к ней подходили, тем громче визжали пилы. Воздух наполнял аромат свежей древесины. Вокруг валялись опилки и стружки.

Отыскав контору, мы попросили позвать Вилли Маркума. Дежурный не стал ничего выспрашивать, а лишь велел нам подождать минутку и вышел. В мгновение ока он вернулся в сопровождении высокого мужчины под тридцать. Тонкие волосы последнего были подстрижены довольно коротко, но небрежно, и слегка топорщились по бокам. На нем была рабочая одежда, к которой пристали опилки.

Внешне парень чем-то напоминал молодого Холмса. Впрочем, он казался довольно дружелюбным, в то время как прославленный детектив, напротив, всегда был настороже, словно хищная птица.

– Мистер Маркум, меня зовут доктор Джон Уотсон, а это мой друг Шерлок Холмс, – представил я нас обоих.

Мистер Маркум уже было протянул мне руку, но при упоминании имени знаменитого сыщика его взгляд тут же резко переметнулся в сторону моего друга. Он пожал нам руки и спросил:

– Шутите, что ли? Шерлок Холмс? Да я о вас в книжках читал. Я-то думал, вы вымышленный герой.

С годами мои записи обретали все большую популярность, и такие случаи были не так уж редки. Холмс научился вежливо реагировать на подобные заявления, но я-то знал, что его не радует такое внимание.

– Рад знакомству, мистер Маркум, – ответил мой друг. – Боюсь, рассказы доктора Уотсона создают у людей ложное впечатление. Заверяю вас, я существую на самом деле.

Маркум широко улыбнулся:

– Теперь-то я и сам вижу. Кстати, зовите меня Вилли. Это уменьшительное от Вильяма. Чем могу вам помочь?

Я пояснил, что в прошлом году, будучи в США, наводил справки об истории своей семьи, пытаясь установить, где осели отпрыски Уотсонов, эмигрировавшие в Америку из Шотландии.

– По всей видимости, кое-кто перебрался сюда через Вирджинию и Кентукки, – сообщил я. – Ваша мать – потомок по той линии, которую я смог отследить. А поскольку мы с Холмсом как раз путешествовали в этой части страны, я решил слегка изменить маршрут и засвидетельствовать ей свое почтение.

– Думаю, она не будет ничего иметь против, – ответил Вилли. – Вот только ее сейчас нет в городе. Во владении семьи действительно имеется земля в Онейде – и довольно большой участок. Все благодаря дальновидности моего отца. Мы с братьями поделили его и возделываем, а родители то навещают нас здесь, то уезжают в лес. Там выросли и мы с братьями и сестрами. Сейчас вся семья там: наводят порядок после зимы.

– Официант в городе, указавший нам, где вас искать, сказал, что это место называется Ноу-Бизнес.

– Так и есть, – ответил Вилли. – Я и сам собирался туда ехать помогать. Если вас устроит, можем отправиться прямо сегодня.

– Вне всякого сомнения, – обрадовался я.

– Погодите, я только сообщу начальнику, и тут же тронемся.

Мгновение спустя он вернулся и заявил, что готов ехать.

– Надеюсь, вы не против немного пройтись, – добавил он. – Дело в том, что я живу в паре миль отсюда, а грузовик стоит у дома. Лесопилка так близко, что я просто хожу каждый день пешком.

Мы с Холмсом заверили его, что прогулка не составит нам труда, и направились обратно к железной дороге и дальше – в город. Несколько раз нам приходилось отступать с дороги, когда мимо проезжали экипажи. Гораздо реже встречались легковые автомобили и грузовики с пиломатериалами.

На подходе к отелю Вилли спросил, занесли ли мы в номера свои вещи. Услышав положительный ответ, он предложил:

– Может, вам лучше освободить номера и забрать вещи с собой? К тому времени, как мы доберемся до дома родителей, стемнеет и возвращаться будет уже ни к чему. К тому же матушка наверняка примется упрашивать, чтобы вы остались на ночь. Там, конечно, не так уютно, как в отеле, но я надеюсь, что вы не будете возражать.

Мы заверили Вилли, что нисколько не возражаем, и зашли в отель. Вскоре мы расплатились – к досаде администратора – и возобновили свой путь. Через пару кварталов основная часть городка осталась позади. Мы вышли на грунтовую дорогу, миновали несколько миленьких домиков, а потом повернули налево на узенькую улочку. Вокруг лежали вспаханные поля. Их тут и там пересекали крошечные ручейки, а в отдалении стояли леса.

– Почти пришли, – улыбнулся Вилли.

На нашем пути появился белый двухэтажный дом, с двух сторон окруженный широким крыльцом. За домом располагался довольно вместительный сарай, около которого и стоял грузовик. Рядом лежали сенные грабли. Мы еще не успели подойти к дому, как дверь открылась и на улицу вышла женщина. Она была на позднем сроке беременности – думаю, до рождения малыша оставалась пара недель. Рядом с ней стоял мальчишка шести-семи лет, а сзади в юбки матери вцепилась трехгодовалая девочка.

Когда мы подошли ближе, женщина кинула на нас взгляд, а потом довольно сурово сказала Вилли:

– Что-то ты рано.

Вилли кивнул и произнес:

– Ола, познакомься: это Шерлок Холмс и доктор Джон Уотсон. Они приехали из Англии. Господа, это моя жена Ола, сын Говард и дочка Вилма. – Он пояснил жене: – Доктор – дальний родственник моей матери. Я собираюсь отвезти их познакомиться с ней.

Жена Вилли любезно поприветствовала нас, но было понятно, что она недовольна предстоящим уходом мужа.

– Ты и сам останешься там ночевать? – поинтересовалась она.

Вилли ответил положительно.

Тогда Ола повернулась к нам:

– Может, приготовить вам поесть? Еще остался обед на плите.

Мы с Холмсом вежливо отказались, сославшись на то, что не так давно у нас был ланч. Вилли ненадолго оставил нас и отправился в сарай. Было слышно, как он пытается завести грузовик. Холмс оглядел ферму, задержавшись взглядом на большом ореховом дереве в переднем дворе.

– У вас тут мило, – сказал он. – Вы сами из здешних мест?

– Да, – ответила Ола. – Я выросла за тем холмом. Мы из рода Смитов; мой отец владеет небольшим магазином.

Маленькая Вилма к этому времени уже устроилась на крыльце и принялась забавляться со сломанными игрушками.

Мой друг указал на дорогу, которая проходила мимо дома и почти тонула между двумя насыпями.

– Вероятно, эту дорогу проложили здесь довольно давно – уж больно она непригодна для использования. Я и подумать не мог, что Онейда такое старое поселение, – заявил он.

Ола бросила взгляд на дорогу:

– Понятия не имею, когда ее проложили. Говорят, что еще генерал Бернсайд и его армия проходили по ней во времена Гражданской войны. Вроде бы солдаты именно здесь расположились лагерем во время перехода. И хотя они были с Севера, здесь их радушно встречали. Когда Теннесси вышел из состава Союза и присоединился к конфедерации Юга, Онейда и округ Скотт – места, где мы и находимся, – остались верны Северу и отделились от Теннесси. Насколько мне известно, официально нас так и не включили обратно в состав штата. Впрочем, сейчас это мало кого волнует.

Эти земли заселили еще индейцы, а теперь об этом уже ничего не напоминает. В округе еще можно отыскать кости, куски битых горшков и наконечники стрел. Неподалеку торчит огромный камень – под ним что-то вроде пещеры. Каждому известно, что под Индейским камнем можно отыскать старые кости.

А вон на том поле, – добавила Ола, указывая нам за спину, – которое мы пашем каждую весну, в грязи мы постоянно находим наконечники стрел. Полные ведра можно набрать. Уж не знаю, что там произошло, – деревня была или битва какая случилась, – но все оставили в поле.

В это мгновение Вилли подогнал грузовик, и мы были вынуждены покинуть нашу собеседницу.

– Ничего, что вашей жене скоро рожать, а она остается одна? – спросил я.

– С ней тут родня. Да и я неподалеку. В любом случае успею вернуться, если что.

Вилли развернул машину в сторону запада.

– Вы уж простите, что в грузовике так неудобно, – извинился он. – Но на повозке мы бы только к завтрашнему дню туда добрались. На самом деле у меня раньше был и легковой автомобиль – после женитьбы у нас с Олой все ладилось. Однажды мы на нем в город приехали. Раньше в Онейде никто таких не видал. Но шел дождь, и машина увязла в грязи прямо на Мэйн-стрит, все колеса целиком. Было, конечно, досадно, но забавно.

Пока мы ехали по направлению к лесу, на пути нам встретилось несколько ферм.

– Все это принадлежит моей семье, – указывал Вилли то налево, то направо. – А раньше было больше. Дедушка владел изрядной частью тех земель, на которых сейчас стоит город. С годами мы многое распродали.

Скрип рессор и звук переключения передач не могли заглушить пения бесчисленных птиц вокруг. Холмс еще какое-то время расспрашивал Вилли о предметах индейской культуры и поселениях, которые упомянула его жена, но тому было нечего добавить.

Неожиданно мне вздумалось задать Вилли вопрос:

– А вы что-нибудь можете рассказать о Регби? Он близко?

– Где-то милях в десяти – пятнадцати от Ноу-Бизнес, с другой стороны. За густым лесом. Туда не так уж непросто добраться. А зачем он вам?

Я взглянул на Холмса, пытаясь определить, возражает ли мой друг против пояснения, но он никак не отреагировал.

– После встречи с вашей матушкой Холмсу хотелось бы отправиться в Регби, – сказал я родственнику. – Сам я никогда не слышал об этом месте, хотя его название похоже на британское. Кстати, да, в Англии есть город с таким же названием.

– Думаю, я мог бы отвезти вас туда завтра, – предложил Вилли. – Потом вернемся обратно в Онейду, а то и отправимся дальше – в Роквуд. Там вы сможете сесть на поезд. Правда, в Регби не на что смотреть. Впрочем, я слыхал, что раньше городок был довольно примечателен.

– Холмс, вы же говорили, что бывали здесь раньше, – вспомнил я. – Вы что-нибудь слышали об этом месте?

Казалось, сыщик витает где-то далеко и совершенно не слушает наш разговор. Но мои слова обратили на себя его внимание, и он ответил:

– Да, мне кое-что известно о Регби. Вилли, если что-то вспомните, пожалуйста, поправьте меня. – Холмс собрался с мыслями и начал свой рассказ: – Регби был основан примерно в восьмидесятых годах прошлого века Томасом Хьюзом, британским автором…

– …книги «Школьные годы Тома Брауна», – прервал его я. – В юности она очень мне нравилась.

– Как скажете, – согласился Холмс. – Он назвал город в честь Регби в Уорикшире, где в свое время ходил в школу. Полагаю, именно та школа и послужила местом действия для его книги.

– Хьюз хотел построить идеальное общество, основанное на совместном земледельческом труде. Он привлекал к участию в нем младших сыновей из семей мелкопоместного дворянства, у которых были довольно скромные перспективы, реши они остаться в Англии.

– Отчего же скромные? – не понял Вилли.

– В Англии, – ответил я, – у дворянства принята система единонаследия, согласно которой все имущество, все богатства и титулы переходят старшему сыну семейства. В большинстве случаев право распоряжения собственностью, в частности поместьями, ограничено, и потому старший наследник может пользоваться ими на протяжении всей жизни, но не имеет права продавать или передавать кому-либо по своему желанию. Ну а после его смерти все это наследует его старший сын.

Младшим сыновьям, как правило, остается не так уж много денег и имущества. Они могут жить лишь за счет снисходительности старшего брата, если тот имеет желание обеспечивать их. В противном случае им остается искать работу. Однако видов деятельности, приемлемых для них в социальном отношении, не так уж много. Чаще всего им приходится отправляться на военную либо государственную службу или же принять дипломатический пост в Британской империи.

– Понятно, – отозвался Вилли. – И именно таким людям мистер Хьюз предлагал жить и работать в Регби?

– Да, – ответил Холмс. – Тех, кто не хотел либо по каким-то причинам не мог поступить на военную или государственную службу, весьма привлекала идея перебраться из Англии куда-нибудь подальше и создать в глуши Новый Иерусалим.

И вот Хьюз и его последователи приехали в Регби. Ранее Хьюз приобрел тамошние земли, поскольку они располагались близ новой железной дороги. Для многих новопоселенцев работы, которые пришлось там выполнять, были в новинку. Но работали они очень усердно, учась на своих многочисленных ошибках. Вскоре на этом месте было построено довольно много домов. Основываясь на результатах собственного исследования, я полагаю, что в первые годы – приблизительно в начале восьмидесятых – там стояло около семидесяти зданий, в которых проживало порядка трехсот человек.

В Англии молодые люди получили хорошее образование, и, естественно, они попытались привнести в сообщество свою культуру. Днем они работали в полях, ухаживая за зерновыми, и ремонтировали здания. А по вечерам устраивали собрания драматических, литературных и спортивных кружков. Уже через пару лет там открылись превосходная гостиница и большая библиотека с множеством книг. Между городком и внешним миром было налажено регулярное железнодорожное сообщение, что позволило пользоваться рядом ценных товаров и услуг.

Впрочем, попытка построить рай на земле неизменно обречена. В первые годы существования колонии жители подверглись эпидемии брюшного тифа. Слухи об этом событии добрались до Англии, что значительно уменьшило веру в успех сообщества, организованного Хьюзом. Позднее, в середине восьмидесятых, дотла сгорела гостиница, которая представляла собой своеобразный центр деятельности города. Со временем и сам Хьюз стал проводить в Регби все меньше времени. Вероятно, это было связано с тем, что члены его семьи, которые поначалу жили с ним вместе, уезжали все чаще и чаще и в конце концов обосновались в другом месте, наведываясь в Регби всего на месяц в году.

Хьюз все еще вливал б́ольшую часть сбережений в поселение, но уже понимал, что его предприятие ожидает провал. Он скончался в середине девяностых, спустя пару лет после моего визита. К началу нынешнего века колония официально потерпела крах, хотя, насколько я понимаю, некоторые из потомков первых поселенцев все еще там обитают. – Мой друг взглянул на Вилли: – Мне удалось уловить суть?

Вилли кивнул:

– Вполне, мистер Холмс. Вам даже известно об этом месте куда больше, чем мне, а ведь я вырос рядом. Там до сих пор кто-то живет, но они сторонятся чужих. Думаю, теперь мне стали немного понятнее причины их нелюдимости. Надо полагать, мы отправимся туда завтра, – продолжил он. – Хотел бы я поглядеть на это место в пору его расцвета. Вы говорите, что были там в девяностых?

– В девяносто третьем году, – подтвердил детектив.

– Я только родился, – вставил Вилли.

Холмс усмехнулся:

– В ту пору меня уже пару лет как считали погибшим. Вы, наверное, читали об этом.

– Я читал и о вашем возвращении, – широко улыбнулся Вилли. – Тогда я еще думал, что вы – вымышленный персонаж.

– В течение этих трех лет я занимался кое-какими делами, чтобы помочь своему брату Майкрофту. Работал на британское правительство, был в Азии, Европе и Северной Америке, – ответил Холмс. – Я путешествовал под самыми разными вымышленными именами и некоторое время даже жил в Нью-Йорке. Возможно, в прошлом я уже упоминал об этом, верно, Уотсон?

Я кивнул, и мой друг продолжил:

– В ту пору, как я проживал в Нью-Йорке, мне сообщили о том, что один из моих заклятых врагов, полковник Себастьян Моран, тоже, по всей видимости, находится в городе и разыскивает меня. Чтобы удостовериться в этом, мне пришлось обнаружить свое существование и открыто переехать из Нью-Йорка во Флориду, решив по пути несколько вопросов. Безусловно, я всегда был бдителен и внимательно смотрел, не следят ли за мной.

Как только я завершил свои дела во Флориде, то тут же сообщил об этом Майкрофту – он как раз говорил, что у него есть для меня дело в Новом Орлеане. На какое-то время я отправился на запад. Пока я еще путешествовал, Майкрофт организовал пересылку в Новый Орлеан информации о Регби и том деле, которое я должен был выполнить. А на обратном пути я проехал через эту часть Теннесси.

– И в чем заключалось это дело? – поинтересовался я. – И зачем ваш брат, который, как вы говорили, работает на британское правительство, отправил вас в этот богом забытый уголок?

– Об этом, Уотсон, я расскажу вам завтра, когда мы отправимся в Регби.

Мы добрались до хижины Маркумов уже на закате. Нам пришлось продираться через многовековые леса; грузовик то и дело кренился, пересекая ручьи, заваленные камнями, и мелкие русла рек. Грязная вода довольно высоко подходила к колесам, и пару раз казалось, будто она вот-вот хлынет в кабину. Впрочем, на самом деле все, вероятно, было не так уж и плохо.

– А вот и Биг-Саут-Форк, – провозгласил наконец Вилли, мягко поворачивая руль и словно не замечая, что к колесам прилила вода, а каменистое дно реки довольно неустойчиво. – Биг-Саут-Форк – приток реки Камберленд. Нам повезло, что она сейчас обмелела, иначе пришлось бы делать огромный крюк.

– Да уж, несказанно повезло, – пробормотал я, когда вода брызнула мне прямо в лицо.

Впрочем, дальше все пошло гладко, и вскоре мы добрались до хижины, которая располагалась в теснине у берега реки. Чем ближе мы подъезжали к пункту нашего назначения, тем больше на глаза попадалось домов. Удивившись, я понял, что эти территории заселены куда плотнее, чем я предполагал.

– Добро пожаловать в Ноу-Бизнес, – сказал Вилли. – Думаю, его так называют потому, что всем нету до него никакого дела – никому не хочется здесь жить.

Еще до того, как мы приехали, я ощутил в воздухе запах дыма. Наконец мы обогнули поворот и увидели вдали хижину Маркумов. На берегу реки лежал огромный валун, в двенадцать – пятнадцать футов в обхвате. Рядом с ним была привязана маленькая лодка. Однако мое внимание снова переключилось на хижину – оттуда раздался лай. Несколько тощих собак у двери вскочили со своих мест.

Из хижины вышла пожилая пара. В одно мгновение их окружили несколько молодых мужчин и девушек. Я предположил, что это младшие братья и сестры Вилли, – уж больно были схожи их черты. Каждый член семьи выглядел точно так же, как и все, кто встречался мне в этой местности. Было очевидно, что большинство из них имеет шотландские и ирландские корни: они были как две капли воды похожи на жителей маленьких городков и деревушек Англии. Покуда я разглядывал их, из зданий вокруг дома подтянулись и другие люди. Они молча наблюдали за нами, пока мы подходили ближе.

Вилли легко подскочил к ним. Мы с Холмсом спускались осторожнее.

– Мать, отец, – обратился к родителям Вилли. – Я привез кое-кого, кто хотел бы познакомиться с вами.

Затем он представил нас, пояснив, что мы приехали из Англии. Отец Вилли, высокий и сутулый серьезный пожилой мужчина с густыми усами, сделал шаг вперед и пожал нам руки. Жена и дети вежливо кивнули.

– Доктор Уотсон занимается изучением своего семейного древа. Мама, он пришел к выводу, что мы являемся дальними родственниками, – добавил Вилли.

Когда упомянули мое имя, я заметил некий интерес. А как только Вилли закончил объяснять цель моего визита, вперед, улыбаясь, вышла невысокая женщина. На ней было однотонное платье из хлопка, поверх которого был повязан фартук, испачканный мукой. Седеющие волосы она собрала в пучок. Тонкие черты демонстрировали красоту и изящество, которых я и не ожидал повстречать в этой глуши. Впрочем, тяжелая жизнь, которую она вела, отразилась на ней – скорее всего, женщина выглядела старше своих лет.

– Добро пожаловать, кузен, – поприветствовала меня Ребекка Уотсон Маркум. Она взяла меня за руку, улыбнулась Холмсу и подвела меня к двери: – Вы как раз к ужину.

Мы зашли в уютный и опрятный бревенчатый дом, обшитый досками, к удивлению хорошо освещенный, если принимать во внимание крохотные окна. Нам тут же ударил в нос запах керосина от многочисленных светильников, висевших в комнате. Впрочем, не скажу, что он был неприятен: с ним смешивался аромат овощей и жара от плиты.

Мы собрались за тесным столом, и комната наполнилась добродушной болтовней – братья и сестры принялись расспрашивать Вилли о новостях городка и мира за его пределами. Передавая тарелки, мы с Холмсом тоже получили обильные порции свиной вырезки, стручковой фасоли, картофеля и кукурузного хлеба со свежим сливочным маслом. Немного погодя мы с другом уже снова отвечали на вопросы о жизни в Англии и о нашей поездке по США.

Вилли пояснил, что Холмс – известный детектив, и велел одному из братьев отыскать наверху книгу, которая раньше принадлежала самому Вилли, а теперь досталась младшим детям. Спустя мгновение все с нетерпением передавали друг другу одно из опубликованных собраний дел, раскрытых Холмсом, сетуя, что иллюстрации совершенно не передают внешний вид детектива. Их приводило в восторг, что сам знаменитый сыщик посетил этот дом. Я отметил, что американский иллюстратор, к сожалению, слишком напирал на сходство моего друга с одним известным актером, а вот британский художник оказался куда более точен в изображении героя.

Все внимание публики было теперь приковано к Холмсу. Ему оставалось лишь добродушно отвечать на расспросы и к удовольствию окружающих строить простые дедуктивные заключения в отношении братьев и сестер. Время за ужином пролетело довольно быстро, и я наслаждался каждой минутой.

Позднее, когда остальные разошлись по делам, мы с Холмсом уселись вместе с супругами Маркум и Вилли. Мы с миссис Маркум разглядывали старую и ветхую семейную Библию, отслеживая даты и родство. Я принес с собой кое-какие документы, и мы сравнивали имеющиеся у нас сведения. Информация, которой я обладал, удивительно согласовывалась с теми записями, которые были сделаны в Библии, и я думаю, что миссис Маркум было приятно услышать об истории семьи, уходящей корнями в Шотландию и Англию тех времен, когда представители ее ветви еще не переехали в Америку.

Я слышал, как Холмс беседует с Вилли и мистером Маркумом на самые разнообразные темы, включая геологические особенности местности: резкие обрывы, пещеры и песчаные своды, возвышающиеся над землей. Вилли предложил показать нам пару достопримечательностей на пути к Регби, пояснив, что они располагаются не так уж далеко от маршрута. Я слышал, как Холмс что-то уточняет насчет Регби, но ни Вилли, ни мистер Маркум не могли ему ничего ответить.

Тем вечером мистер и миссис Маркум предложили нам свою постель. А когда мы и слышать об этом не захотели, попытались спровадить детей и отдать нам место на чердаке. В конце концов мы убедили гостеприимных хозяев, что вполне можем спать и на чистой соломе. Завернувшись в теплые одеяла, мы заснули под ласковый шум ветерка и журчание реки вдалеке.

На следующее утро мы встали довольно рано, но оказалось, что миссис Маркум проснулась задолго до нас – она уже испекла на завтрак печенье. Мы снова поели деревенской ветчины, консервов и местного меда. Попрощавшись, Холмс и я сели в грузовик Вилли. Я обернулся и махал до тех пор, пока поворот грунтовой дороги не скрыл из виду мою новообретенную семью. Тогда я откинулся на сиденье обратно. Я был весьма рад тому, что мы здесь оказались. Мои американские родственники оказались прекрасными людьми. Да я бы ни за что на свете не пропустил встречу с ними! Впрочем, когда я понял, что не смогу поделиться своими переживаниями с не так давно почившей женой, я немного расстроился: она часто помогала мне в изучении истории семьи.

Вилли проехал не одну извилистую узкую дорогу, петляя по склонам, вдоль гряд гор, спускаясь в небольшие долины, выходящие на плоские равнины, и снова поднимаясь. Он, видимо, точно знал, куда едет. Порой сквозь деревья виднелись скалы, нависающие над долинами. Их поверхность была совершенно гладкой от многовекового воздействия ветров и дождей. Иногда казалось, что высоко в скалах, в совершенно непроходимых местах располагаются пещеры, но вполне возможно, что это была лишь игра теней.

Раз мы остановились у какой-то хижины – Вилли нужно было передать ее обитателям сообщение из города. Их жилье представляло собой довольно неприглядное строение с низкими потолками и крохотными комнатками, в которые можно было попасть только снаружи. Проходы между комнатами отсутствовали. Создавалось такое впечатление, что это не столько дом для небольшой семьи бедняков, сколько сарай. Неподалеку протекал небольшой ручей. По словам Вилли, он назывался Чарит-Крик. Мне подумалось, что если уровень воды поднимется, дом частично уйдет под воду.

В конце концов мы снова отправились в путь. Дети молча провожали нас взглядом, покуда мы не скрылись из виду. Я вдруг понял, что наш визит, возможно, представляет для них самое волнующее событие за долгое время. Постепенно мы поднимались все выше, пока не выехали из долины на небольшое плато. В некотором отдалении от нас вдруг появились в поле зрения двойные своды, громадные каменные чудища, образованные в течение веков водой и ветром.

Вилли остановился возле них, и мы все с трудом вылезли из грузовика – долгое сидение на одном месте давало о себе знать, к тому же приходилось постоянно двигаться, чтобы сохранить равновесие в качающемся грузовике. Мы подошли к сводам, по сравнению с которыми казались лилипутами. Стоя под более крупным, я поглядел вверх: потолок природной арки был так высоко, что я даже не мог разобрать узор на камне. Песок под сводом укрывала глубокая тень; тут и там лежали крупные валуны, некоторые размером с целую комнату. Я предположил, что давным-давно они обвалились с верхней части арки.

Прогулка по пещере доставила мне определенное удовольствие. Пару минут спустя я прошел через кусты, тесно сплетающиеся ветвями, к своду поменьше, но потом снова вернулся к большому. А вот Холмс, словно ребенок, носился туда-сюда. Он резво скакал от камня к камню – и не скажешь, что ему было уже далеко за шестьдесят. В одной из стен он отыскал узкую пещеру, которая выходила из основания более крупного свода, затем терялась в нем и вскоре возникала снова совершенно в другом месте – туннель выходил с дальней стороны огромного валуна. Затем Холмс куда-то пропал и вернулся минут через пятнадцать. Он сообщил, что побывал на верхушке свода, взобравшись туда по лестнице, которую с этой целью построили местные жители, вероятно использовавшие это место для пикников. Уверен, мы могли бы провести там больше времени, но пришлось вернуться к грузовику и снова пуститься в путь в сторону Регби. Какое-то время мы ехали в тишине, пока Холмс не спросил:

– Далеко еще?

– Уже не очень, – отозвался Вилли.

– Тогда, наверное, стоит поведать вам обоим, зачем мы туда едем, – решил мой друг. – Вспомним прошлое. Надеюсь, вы не возражаете, Вилли.

– Вовсе нет, мистер Холмс, – ответил Вилли. – Это честь для меня, сэр.

– Ну, не знаю, – усомнился сыщик. – Так или иначе… Как я уже упоминал вчера, мой брат Майкрофт несколько лет назад просил меня заехать сюда. В девяносто третьем году я проехал от Нового Орлеана до Нью-Йорка и могу заверить вас, что до того момента никогда ничего не слышал о колонии Регби.

Майкрофт отправил для меня в Новый Орлеан пакет – его доставили на пароходе британского флота. Внутри были указания по заданиям, которые мне предстояло выполнить. К этому рассказу они не имеют совершенно никакого отношения. Однако среди указаний содержалась личная просьба Майкрофта заехать в Регби: брат хотел, чтобы я доставил кое-какое сообщение.

Послание было адресовано графом Нэшским и его старшим сыном Вильямом Секстоном сыну первого и младшему брату последнего Томасу Секстону. Они молили его вернуться домой в Англию. Томас как раз был одним из тех, кто отправился в Регби строить идеальное общество. В дополнение к этому сообщению Майкрофт также направил описание истории всей этой несчастной семьи, с которой я ознакомился перед своим прибытием.

Далее знаменитый детектив вкратце пересказал нам злоключения Секстонов. У них, по всей видимости, имелись поместья в Сомерсете, близ Фрома. В середине века состояние семьи значительно уменьшилось – оставались лишь титул да плохонький домишко. Однако лорд Джозеф, отец Вильяма и Томаса, заработал неплохие деньги на производстве текстильных изделий, благодаря чему вернул семейные поместья в исходное состояние. К восьмидесятым годам девятнадцатого века вся семья проживала именно там, а сам граф регулярно ездил в Лондон и другие города с тем, чтобы следить за делами.

Итак, семью Секстонов составляли граф Джозеф Секстон, его жена и два сына, старший Вильям и младший Томас. Больше детей у них не было. Дети были почти погодками и раньше постоянно проводили все время вместе, хоть и отличались друг от друга по характеру: Вильям всегда был прилежным учеником, а Томас предпочитал больше времени проводить на улице. Когда они стали старше, Томас все время поддразнивал старшего брата и насмехался над ним. Впрочем, Вильям воспринимал эти выходки добродушно.

К середине восьмидесятых обоим было немногим больше двадцати. Отец готовил Вильяма к тому, что тот рано или поздно примет на себя дела и станет графом. Майкрофт упомянул, будто бы Томас всегда знал, что и для него найдется место на мануфактуре. Однако он ощущал некоторую обделенность – младший в семье не мог унаследовать ни титул, ни недвижимость.

Время шло, и гнев Томаса по отношению к кроткому и терпеливому старшему брату все нарастал. Не раз Томас искал повод для ссоры с ним, порой на пустом месте. Как-то раз он даже так разбушевался, что схватил ножницы и воткнул их Вильяму в руку. Все семейство было потрясено, но Вильям настаивал, что это несчастный случай. На том и порешили.

Все это время Вильям готовился принять бразды правления, обучаясь новым навыкам как в сфере предпринимательства, так и в отношении обязанностей графа. К концу восьмидесятых он обручился с дочерью скромного дворянина из Суррея.

Случилось так, что именно этой девушкой уже некоторое время был увлечен Томас. Никто не знал об этом, даже молодая леди, тем более что им не приходилось общаться. Как бы то ни было, но сообщение о помолвке только подстегнуло ревность Томаса. Порой он исчезал на несколько дней, а вернувшись, источал запах алкоголя. Родители не знали, что и делать. Они безумно любили младшего сына, но не могли понять причины его гнева. Однако Томасу казалось, что это событие выходит за всякие мыслимые пределы. А по мере роста силы его ярости все больше страданий испытывала его мать.

Так продолжалось в течение нескольких лет, покуда однажды ночью, спустя долгое время после объявления помолвки, Вильям не заболел, причем сильно. Родители серьезно опасались за его жизнь, но он выздоровел. А пока он соблюдал постельный режим, в беседе с графом и его женой доктор предположил, что Вильяма могли отравить. Позднее аптекарь, нанятый в частном порядке, подтвердил это опасение. Доктор, конечно, не знал, какие обстоятельства могли привести к отравлению, но понимал, что сделали это умышленно, поскольку был использован мышьяк. Впрочем, он согласился не обращаться в полицию и позволил графу самостоятельно во всем разобраться.

Размышления дались графу нелегко. Несколько дней он наблюдал за поведением Томаса. Вскоре он понял, что юноше что-то известно об отравлении. В конце концов лорд Джозеф больше не смог сдерживаться и задал сыну прямой вопрос. К его удивлению, Томас тут же подтвердил, что отравил брата, однако уточнил, что убивать его не собирался. Мол, это была шутка и он хотел лишь напугать Вильяма. Вот только чем больше он говорил, тем сильнее распалялся, и граф пришел к убеждению, что отравление представляло собой попытку убийства.

Когда Вильяму стало легче, граф собрал жену и сыновей и рассказал, что довольно долго размышлял о случившемся и намерен отослать Томаса, хоть это решение и далось ему с трудом. Он вовсе не хотел, чтобы его сына арестовали и судили, но он также не мог позволить ему убить брата.

Вся семья пребывала в смятении, особенно мать Томаса. Ее буквально душила горечь рыданий. Вильям настаивал на том, чтобы Томас остался. Ошеломленный Томас не мог держаться на ногах. Он считал, что его предали, хотя это он пытался убить собственного брата. А когда отец объявил, что Томас переезжает в Америку, в новое поселение Регби, тот просто встал, отвесил поклон и вышел из комнаты. Тем же вечером он собрал свои вещи и покинул дом.

До отъезда Томаса в Америку оставалось несколько дней. Казалось, его все совершенно устраивает. Отец и Вильям даже несколько раз навестили его. Встречи проходили вполне мирно, хоть и натянуто. Вечером накануне отъезда Томас явился домой на семейный ужин. Все вели себя вежливо, хотя были немного опечалены и подавлены. Томас попрощался с отцом и плачущей матерью, неохотно пожал руку брату.

На следующее утро в дом невесты Вильяма заявились проститутки. Они принялись доказывать, будто их с Вильямом связывают давние отношения, что, конечно же, представляло собой гнусную ложь. Одна из них заявила, что в прошлом году в Пензансе вышла за Вильяма замуж, а другая утверждала, что родила Вильяму ребенка и тому есть доказательства. Женщины потребовали тысячу фунтов; в противном случае они грозились обратиться в прессу.

Естественно, вымогательницам никто не стал платить. Отец невесты связался с лордом Джозефом, и последний немедленно подтвердил, что слухи безосновательны. Дальнейшее расследование, которое повлекло за собой арест проституток, показало, что их нанял Томас за несколько дней до своего отъезда. Он в точности инструктировал их, как нужно себя вести, чтобы подпортить репутацию Вильяма.

С Вильяма были сняты все обвинения, однако отношение Томаса к брату выплыло наружу. Вильям пытался примириться с невестой, но та была возмущена до глубины души. Спустя пару дней помолвку расторгли.

Кстати, как раз в тот момент, когда проститутки пытались донести свои басни до адресата, Томас садился на поезд, едущий к побережью, чтобы оттуда отправиться на корабле в Америку.

Пока мы слушали рассказ Холмса, лес поредел. Земли вокруг сгладились в поля, в большинстве – заросшие. Впрочем, то тут, то там ранний летний урожай тянулся к солнечному свету. Я думал о счастливом семействе, в доме которого нам довелось переночевать накануне, и был опечален историей графа и тем, какой удар нанесли по его семье ярость и ревность молодого человека.

– Мой брат Майкрофт был давним другом графа. В свое время он узнал о его затруднениях, – продолжал Холмс. – В один из визитов графа в Лондон Майкрофт пригласил его на ужин, где и выплыла вся эта история.

Итак, как и планировалось, Томас отправился в Регби. Можно было бы предположить, что человек такого нрава что-нибудь обязательно выкинет, пустится во все тяжкие и уж точно не поедет в деревню заниматься сельским хозяйством. Но Томас, видимо, решил дать своему будущему шанс. Огромное расстояние до Англии и семьи, вероятно, успокоило его. Вскоре после прибытия в Регби он стал трудолюбивым и уважаемым членом сообщества.

О жизни Томаса в течение последующих лет Холмсу было мало что известно. Кажется, он хорошо со всеми поладил, принимал активное участие во всех событиях, брался за любые предоставляющиеся возможности и даже умудрился обустроиться там. А вот в семье графа все было далеко не так гладко. Потеря невесты и предательство брата разбили Вильяму сердце. Его порядочность не позволяла ему уяснить, отчего брат, к которому он питает такую любовь, столь сильно ненавидит его без видимой на то причины. В свою очередь, мать Томаса будто постарела за одну ночь. Ее охватила слабость – здоровьем она и так не отличалась, а поступки младшего сына и его отъезд окончательно его подорвали. Да и граф пребывал не в самом лучшем состоянии, уж больно он беспокоился за жену и Вильяма.

В это время Томас построил себе дом и женился, у него родился сын. Его жена была дочерью одного из поселенцев, который привез в Регби свою семью, когда все только начиналось. Казалось, Томас наконец обрел то место, где мог быть счастлив. Впрочем, к началу девяностых колония пришла в период упадка – удача не могла постоянно сопутствовать Томасу. В конце девяносто второго года его жена неожиданно подхватила лихорадку и скончалась. Его брак продолжался всего год, и теперь ему пришлось в одиночестве воспитывать ребенка. Члены сообщества пытались помочь ему, но смерть жены, по-видимому, вернула к жизни прежнего Томаса. Он ожесточился и отдалился от окружающих. Дом его обветшал, а по прошествии времени стало понятно, что его сын чем-то серьезно болен – он слабел с каждым днем. Томасу казалось, что его прокляли. Он частенько утверждал, будто во всем виноваты его родные, оставшиеся в Англии. Вскоре из-за этих тирад жители городка стали избегать встречи с ним.

С помощью Майкрофта графу удалось разузнать, где располагается поселение. Поначалу лорда Джозефа радовало, что у Томаса все ладится, но когда он узнал о смерти его жены, а также болезни внука, то решил немедля помочь сыну.

Посоветовавшись с Майкрофтом, граф принял решение предложить Томасу с ребенком вернуться в Англию. Он готов был простить сына и начать все заново. А если Томас не захотел бы покидать Америку, граф собирался направить ему довольно большую сумму денег, чтобы хоть как-то улучшить его положение. Было это весной 1893 года. Именно тогда Майкрофт по секрету рассказал графу, что Шерлок Холмс вовсе не погиб. Более того, что прославленный сыщик по поручению самого Майкрофта находится в южно-восточной части США, поэтому, если граф решится отправить послание, можно воспользоваться его услугами. Граф любезно принял это предложение, и Майкрофт отправил своему брату соответствующее сообщение, в котором описал историю семьи. А в Новом Орлеане Холмса уже ожидал пакет.

– Так я и очутился в Регби впервые, – пояснил мой друг. – Не помню, как добрался тогда до места, – может быть, и через тот городок, который вы вчера упоминали, Вилли. Кажется, Роквуд. В общем, совсем с другой стороны. Путь мой был куда изысканнее нашего сегодняшнего переезда: я прибыл в городок на поезде, затем продолжил маршрут в прекрасном экипаже. Изредка за дорогой, вдоль которой стояли деревья, даже попадались изящные дома.

К тому времени Регби уже утратил былую славу, но в нем все еще было чему подивиться: несколько сотен домов самых разнообразных архитектурных стилей. Я прогулялся по улицам, восхищаясь отважной британской колонией. Зашел в библиотеку – она по праву гордится своим собранием: всего там более семи тысяч томов. Кстати, Уотсон, я заметил на полках несколько периодических изданий, в которых были опубликованы ваши рассказы. Это меня удивило.

Я улыбнулся в ответ на слова Холмса, а он продолжил рассказ. По его словам, он попросил местных жителей показать ему дорогу к дому Томаса Секстона. Впрочем, он и сам мог бы его разыскать: здание было куда более обшарпанным, чем соседние, двор зарос сорняками, в заборе не хватало штакетин, с веранды облезала краска, и на ней виднелись пятна.

Холмс несколько раз постучал, но ему никто не ответил. Однако он уловил какое-то движение в глубине дома. Дверь распахнулась, и перед знаменитым сыщиком предстал мужчина с виду за сорок. Впрочем, мой друг знал, что ему немногим больше тридцати. Из дома шел затхлый запах. Видно было, что внутри задернуты все шторы, – полуденная угнетающая темнота буквально окутала дом.

Детектив представился и спросил, может ли видеть Томаса Секстона.

– Можете, – кивнул хозяин, – но если вы по поводу оплаты счета за лекарства, так я вам отвечу то же самое, что сказал вашему начальству. Вы получите свою оплату, когда у меня будут деньги. А если вы перестанете мне давать медикаменты, я прослежу, чтобы с каждого из вас спросили!

Холмс тут же пояснил, что Секстон заблуждается на его счет и что он и знать ничего не знает ни о каких лекарствах. Дескать, отец Томаса, граф, отправил его спросить, не желает ли сын вернуться домой. Если же такого желания у него нет, то отец готов предложить ему довольно солидную сумму денег с тем, чтобы облегчить его нынешнее положение.

Несколько мгновений Секстон просто молчал, уставившись куда-то в сторону. Наконец он промолвил:

– Мой брат еще жив?

– Да, – ответил Холмс. – Он так и не женился. Он помогает вашему отцу и свое свободное время посвящает благочестивым делам.

– Что ж, – Томас шагнул назад, – пусть оба идут к черту, – и захлопнул дверь. Затем изнутри послышался приглушенный голос: – И вы туда же катитесь!

Знаменитый сыщик еще несколько раз постучал в дверь, обошел дом, поколотил в заднюю дверь, но ему так никто больше и не ответил. В тот день Холмс пару раз возвращался к дому, но хозяин не реагировал. Местные жители подтвердили, что Томас находится далеко не в лучшем состоянии, а его сын страдает от какой-то изнурительной болезни. Тогда мой друг написал Томасу письмо, в котором изложил предложение его отца, моля принять его. Затем он заплатил аптекарю вперед на несколько месяцев за лекарства для ребенка, а также внес оплату по долгам. Он также записал для Секстона адрес лорда Джеймса в Англии и сообщил, что все долги будут оплачены, стоит только поставить графа в известность.

– Больше я ничего не мог сделать, – сокрушенно пояснил Холмс. – Согласно графику, я должен был вернуться в Нью-Йорк как можно скорее, а заставлять Томаса Секстона принимать от отца милостыню я не мог. На следующий день я отправился по поручениям Майкрофта. Позднее мне удалось телеграфировать моему брату о неудачном визите в Регби.

На следующий год, несколько месяцев спустя после моего «воскрешения» и возвращения в Англию я решил навестить брата в клубе «Диоген», однако у него как раз была встреча в комнате для посетителей – единственном помещении клуба, где разрешалось говорить вслух. Собеседником брата оказался Вильям Секстон, новый граф Нэшский, унаследовавший титул по смерти отца, скончавшегося приблизительно за месяц до того. Майкрофт представил меня новоиспеченному графу как человека, навещавшего его брата в Регби. Вильям был бледным худым мужчиной с землистым цветом лица, сутулым, словно прилежный ученик. Узнав, кто я такой, он преобразился: глаза заблестели, а на лице появился румянец. Он схватил меня за руку и принялся выспрашивать все подробности той встречи.

Мне было горько рассказывать Вильяму о том, в каком положении я нашел его брата, и о том, как тот отнесся к предложению отца. Я подумывал, что не стоит распространяться об этом, однако не знал, что именно Майкрофт успел сообщить Вильяму, поэтому поведал все, что помнил. Казалось, это его совершенно не удивило. Восторг от встречи со мной снова сменился на его лице печалью.

Позднее, после его ухода, Майкрофт рассказал, что родители Вильяма и Томаса скончались вскоре после моего визита в Регби. Майкрофт даже не сомневался в том, что горечь из-за отказа Томаса явилась косвенной причиной их смерти. В течение последующих лет после той встречи в клубе «Диоген» я пару раз слышал о лорде Вильяме – он так и не женился, по-прежнему занимаясь благотворительностью.

Холмс добавил, что вскоре после окончания войны снова встретил Вильяма Секстона. В ту пору прославленный детектив путешествовал неподалеку от Фрума, что в Сомерсете, и против желания моего друга о нем написали в местной газете, хотя дело было пустяковое. На следующий же день в гостинице, где остановился Холмс, оставили для него записку. Автором был Вильям. Он писал, что увидел мое имя в газете, и просил заехать.

К этому времени мы добрались до Регби, и сыщик замолчал. С момента основания маленького поселения, полного оптимистичных надежд, прошло более сорока лет. После смерти основателя в середине девяностых местность стала медленно приходить в упадок. Нынче тут стоял всего десяток домов. Гостиницы не наблюдалось. Ни об одном из зданий нельзя было сказать, что оно представляет собой центр поселения. Мы все втроем вылезли из грузовика и оглянулись. Казалось, на улице нет никого из жителей, – мы будто были совершенно одни. Холмс вгляделся вдаль – в легком утреннем тумане над деревьями высился шпиль церкви.

– Езжайте туда, – велел он Вилли.

Несколько минут мы ехали в полной тишине, пока Холмс не продолжил свой рассказ. Когда ему довелось встретиться с Вильямом в последний раз, тот сообщил, что умирает. Он считал, что прожил хорошую жизнь, но мучился от боли, которую ему причиняла разлука с любимым братом. Он понятия не имел, почему Томас так сильно его ненавидит. Он также чувствовал, что уже никогда этого не узнает, по крайней мере не в этом мире. Несмотря на отказ Томаса возвращаться, Вильям следил за каждым его шагом с того самого дня, как познакомился с Холмсом в клубе «Диоген» в 1894 году. Он рассказал сыщику о том, что произошло с тех пор, и сообщил, что Томас остался в Регби. Вильям просил Холмса передать брату послание, если детективу еще когда-нибудь доведется оказаться в этих краях.

Мой друг дал понять, что вряд ли вернется в Регби. Однако Вильям на всякий случай взял с него обещание, что он передаст послание, если будет такая возможность.

– Пообещайте мне, мистер Холмс, – шептал он, измученный болезнью, лежа в огромной кровати на белоснежных, освещенных солнцем простынях. – Я не знаю, кого мне еще просить.

Умирающий пошарил рукой на прикроватном столике и вручил моему другу какой-то предмет, сжав его пальцы вокруг него.

– Передайте ему это, – попросил он. – Тогда он поймет, что вы говорите правду.

Холмсу пришлось дать обещание, что, представься ему такая возможность, он обязательно передаст младшему брату послание старшего.

– Впрочем, тогда я был уверен, что не вернусь сюда, – закончил рассказ мой друг и добавил: – Узнав о том, что мы собираемся в Северную Каролину, я взял этот предмет с собой, подумав, что нам может представиться возможность заглянуть и сюда.

Вилли припарковал грузовик у старой церкви. Открыв дверцу и спрыгнув на землю, мы встали рядом, оглядываясь вокруг. Наконец Холмс повернулся и пошел в сторону. На какое-то мгновение я вдруг решил, что, пожалуй, все понял. Что, если Томас вернул все долги и обрел смысл жизни? Может, он теперь служит священником в этой церквушке, загладив свою вину перед семьей добрыми делами в этой позабытой всеми колонии?

Но когда я увидел, что Холмс и не собирается заходить в церковь, надежды мои испарились. Мой друг прошел вдоль здания, и у меня внутри все похолодело, хотя на улице ярко светило солнце.

– Вильям следил за каждым шагом Томаса, – произнес Холмс через плечо. – Он отправлял сюда деньги, но обратно не приходило никаких расписок о получении. Никто из местных заимодавцев не посылал в Лондон счета, хотя я и велел им так поступать.

Мы обошли церковь, и Холмс впустил нас через небольшие железные воротца на неухоженное кладбище, обнесенное забором. Тут закат поселения отдавался в сердце особенно горько – вокруг стояли заросшие и покосившиеся надгробия, со стен церкви облезала краска. Холмс пошел вдоль могил, осторожно обходя плиты и внимательно читая надписи. Некоторые фамилии не сразу удавалось расшифровать. Наконец ближе к заднему забору на осевшей земле у истрепанной сосны он остановился у трех камней.

– Пришли, – тихо сказал мой друг.

Я не хотел смотреть, но все же присоединился к нему. Вилли тоже был рядом, храня молчание. Мы стояли по бокам от Холмса, разглядывая три одинокие могилы с простыми валунами вместо надгробий. Это место располагалось в низине, так что сюда спускалась дождевая вода от церкви и всего остального кладбища – со временем она промыла у могил дорожку. Здесь даже трава не росла – вокруг была одна голая бурая земля, усеянная гравием.

Надгробие слева было поменьше и постарше – «Джейн Пауэлл Секстон, 1870–1892». По центру располагался небольшой камень, на котором был выгравирован уже истершийся и поросший мохом ягненок и надпись: «Джозеф Вильям Секстон, род. в 1892, ум. в 1894. Нежно любимый сын». А справа на крупном валуне значилось: «Томас Секстон, род. в 1863, ум. в 1896 вдали от дома».

Холмс выудил из кармана массивное золотое кольцо с изображением семейного герба. Он вытер его о плащ, потом поглядел на него против солнца. Удостоверившись в том, что кольцо чистое, он погрузил его в землю у неухоженной могилы Томаса. Затем сыщик поднялся и несколько минут хранил молчание, сложив руки и глядя на камень. У нас над головами в свете июньского солнца радостно пел пересмешник.

– Томас, брат отправил вам послание, – наконец тихо, но отчетливо произнес Холмс. – Он вас любит. И всегда любил. – Через минуту он добавил: – И он прощает вас.

Затем мой друг повернулся и отправился обратно. Вилли пошел за ним, а я провел у могил еще пару минут. Потом мы сели в грузовик и уехали прочь.

Дело о безумном ритуале

– В сущности, мы столь многого не замечаем, – заявил Шерлок Холмс.

Мы ехали по лесу в пошатывающемся грузовичке и как раз обсуждали жизнь, борьбу и гибель крупных и крошечных животных, насекомых и водных тварей, трагедии которых прятались от нашего взора в лесных чащобах.

Я, конечно же, понимал, что заявление Холмса относится к нашей беседе, однако его слова вполне подходили и к городку, который мы собирались посетить. Жители поселения и не подозревали, что вот-вот случится нечто дурное – городок поглотит порок.

Я уже упоминал, что мы с Холмсом путешествовали по США в мае и июне 1921 года. В ожидании завершения событий в рамках нашего первоначального расследования в Линвилле, Северная Каролина, мы с другом почти две недели путешествовали по восточному Теннесси. Как раз в начале того путешествия я познакомился со своей дальней родственницей Ребеккой Уотсон Маркум и ее семьей, проживающей в одном из приграничных округов северной части Теннесси.

После нашей встречи с кузиной мы ненадолго остановились в Регби, с тем чтобы Холмс смог исполнить давнее обещание, а затем сын Ребекки Вилли повез нас в Роквуд, на перегонную станцию.

Наш пусть пролегал по практически девственной природе, и день обещал быть приятным. Мы как раз проезжали Харриман – вокруг лежал все тот же захватывающий пейзаж, которым мы наслаждались еще утром. Вилли пояснил, что первоначально Харриман основали как поселение для трезвенников, – еще одна попытка создания идеального сообщества вроде Регби, в котором мы побывали всего пару часов назад. Первым колонистам так и не удалось достичь поставленной цели, но городок остался стоять. Своим выживанием он, вероятно, был обязан близкому расположению к углевозам, регулярно проходившим мимо.

Вилли предположил, что после визита в Регби, нам, возможно, будет интересно побывать и в Харримане, но, как мне казалось, Холмс уже был готов вернуться в Ноксвилл. Вскоре мы добрались до железнодорожной станции в близлежащем Роквуде.

Мы остановились на главной дороге недалеко от станции. Вокруг было довольно много машин, куда больше, чем накануне в Онейде. Город располагался вдоль железнодорожных путей, которые тянулись с востока на запад к основанию громадной горы, маячащей на горизонте с севера. Ее вершина была усеяна множеством выступов, покрытых низкорослыми деревьями. И как им только удалось пустить там корни? Я был уверен, что оттуда открывается невероятно восхитительный вид, однако возраст не позволял мне даже и думать о восхождении. Сомневаюсь, что и местные жители пытались взобраться на гору, разве что туда вел какой-то простой путь, скрытый от взора.

Мы как раз успевали на последний поезд в направлении Ноксвилла. Я попытался дать Вилли денег, чтобы он мог снять себе комнату на ночь, – мне казалось, что уже чересчур поздно для того, чтобы возвращаться домой через лес. Он согласился остаться в городе, но деньги у нас с Холмсом категорически не взял. Поезд вот-вот должен был отправиться, и мы наконец распрощались.

– Прекрасный молодой человек, – сказал мой друг, когда мы устроились в полупустом вагоне. – Можете гордиться своими родственниками, старина.

Я согласился с ним. Следующие несколько часов мы ехали молча – впереди была долгая поездка, к тому же каждый из нас собирался почитать газеты, купленные перед посадкой.

Мы прибыли в Ноксвилл, когда уже совсем стемнело, и снова остановились в небольшой гостинице у реки, как и пару дней назад. Отужинав, я вернулся в номер, Холмс же тем временем решил ознакомиться с городком. Я убедительно попросил его быть осторожным, и мы расстались. Ко сну я отошел рано – предыдущие два дня, которые мы провели в грузовике, путешествуя по пересеченной местности, вымотали меня.

На следующее утро Холмс, опрятный, как и всегда, в целости и сохранности появился на пороге моей комнаты.

– Доброе утро, Уотсон! – воскликнул он. – Готовы к завтраку?

– Старый вояка никогда не откажется от предложения перекусить, – ответил я. – Солдат знать не знает, когда в следующий раз представится такая возможность.

– Отважусь предложить вам задержаться в этом цивилизованном поселении еще на пару деньков, – отозвался знаменитый сыщик.

После завтрака мы прошли несколько кварталов и наткнулись на улочку, в конце которой слышался какой-то шум. Завернув за угол, мы увидели городской рынок. Оживленным его назвать было нельзя, все-таки дело происходило в будний день, да к тому же в утренние часы. Продавцы торговали овощами, дичью, мясом и фермерскими товарами.

– Не похож на рынок Ковент-Гарден, верно? – с улыбкой спросил я.

– Да уж, – отозвался Холмс и на мгновение отошел, чтобы поболтать с грузным и приветливым продавцом меда.

Пока они вели понятную лишь посвященным беседу на тему того, сложно ли содержать пасеку, я решил посмотреть на соседние лотки. Какая-то старушка продавала жареные пирожки с фруктовым пюре. Начинку заворачивали в тонкий пласт теста, затем пирожки обжаривали в масле и посыпали сахаром. Блюдо выглядело так аппетитно, что, несмотря на недавний завтрак, я купил пирожок с яблоками и прямо на глазах продавщицы моментально его съел. Довольный, я улыбнулся, а она кивнула мне.

– У вас на губах начинка от пирога, – заметил Холмс, вернувшись.

Утеревшись салфеткой, я уговорил и его попробовать пирожок. Он выбрал персиковую начинку – таких пирожков я почему-то не заметил. А когда мой друг заявил, что вкуснее ничего не пробовал, я купил еще один и для себя.

– Попозже съем, – пояснил я и заметил, что Холмс тоже вернулся не с пустыми руками. – Для сравнительного анализа? – уточнил я, кивая в сторону маленькой бутылочки с медом в его руках.

– Просто любопытно, – ответил знаменитый детектив, – каков вкус меда, который приносят здешние пчелы со здешнего клевера. Как вам известно, – продолжил он, когда мы вышли с рынка, – вкус меда определяется цветками, с которых пчелы собирают нектар. Может, вы даже вспомните, как пару лет назад я понял, что Джонас Финли отравился медом, который был получен из ядовитых растений.

По пути Холмс уточнил, не возражаю ли я против того, чтобы остаться здесь еще на пару дней.

– Ехать в Линвилл пока рано, да и я бы тут кое-чем занялся, если вы не спешите, – пояснил он.

– Как вам угодно, – отозвался я. – Я, пожалуй, снова зайду в местный университет и осмотрюсь в городе.

Пару дней я действительно этим и занимался. Холмс проводил все время в Университете Теннесси, который располагался почти в миле к западу от Ноксвилла, а я осматривал здания в центре города. Как-то днем я даже арендовал автомобиль и по отличной сельской дороге направился к западу от города, восхищаясь ухоженными фермами и изредка встречающимися на пути крупными домами. На следующий день я остановился у приятного на вид кирпичного здания на расстоянии десяти-одиннадцати миль от города, собираясь попросить воды. В итоге мне повезло несколько часов провести в общении с любезными хозяевами, которые рассказали мне подробности истории Ноксвилла и своего жилища. Оказалось, что их дом якобы облюбовал призрак мужчины, убитого в годы Гражданской войны. Впрочем, я не увидел никаких признаков его присутствия, а когда вечером упомянул об этом в разговоре с Холмсом, тот просто усмехнулся.

Утром 14 июня – насколько помню, это был вторник – великий сыщик спросил, не хочу ли я отправиться ближе к югу.

– Нисколько не возражаю, – ответил я, поставив чашку с кофе на столик. – Но для чего нам туда ехать?

– Научные изыскания, – ответил Холмс. – Эти дни я анализировал некоторые американские газеты за последние годы. В университетской библиотеке собрана прекрасная коллекция, так что я мог с легкостью заниматься своими исследованиями в этом живописном городе. Однако вчера я получил сообщение от своей давней знакомой Мэри Тоу, вдовы железнодорожного магната и филантропа из Питсбурга. Его перенаправили мне из Англии.

– От жены Уильяма Тоу? – уточнил я. – Погодите-ка, но разве ее сын не Гарри Кендалл Тоу?

– Он самый, – ответил Холмс. – Вам известно об этом деле?[41]

– Я следил за новостными репортажами об убийстве и последующем судебном разбирательстве. Кажется, это было в девятьсот шестом году. Вы тогда как раз проживали в Суссексе. Тоу до сих пор находится в психиатрической лечебнице?

– Да, по крайней мере, пребывал там в течение последних пяти лет.

– Только не говорите мне, что причиной вашего знакомства с миссис Тоу послужило убийство Стэнфорда Уайта.

– К счастью, к этому неприятному делу я не имею никакого отношения, – сказал Холмс.

Хотя трагедия случилась довольно давно, я все еще помнил подробности дела. Сын миссис Тоу Гарри слыл смутьяном, порой склонным к проявлению агрессии. Когда ему было за тридцать, он стал совершенно неуравновешенным, однако в своих проблемах винил архитектора Стэнфорда Уайта, что было абсолютно нелогично. Паранойя, как и сила гнева в отношении Уайта, усиливалась, однако, насколько я тогда мог судить, архитектор не сделал Тоу ничего плохого. Единственная его вина заключалась в том, что у него когда-то был роман с Эвелин Несбит, моделью и участницей кордебалета, которую в начале 1900-х полюбил Тоу.

Гарри часто навещал девушку и тратил на нее баснословные суммы денег. Несколько раз он даже возил ее в Европу. В течение нескольких лет он неоднократно умолял ее выйти за него замуж, но постоянно получал отказ. Впрочем, в конце концов ему удалось сломить ее сопротивление и они поженились. В частности, это произошло благодаря тому, что мать Гарри в надежде вернуть сыну спокойствие сама упрашивала Эвелин согласиться.

Правда, Гарри Тоу по-прежнему оставался неуравновешенным, как и раньше. По всей видимости, после женитьбы он потерял к Эвелин всякий интерес. Об этом свидетельствовали его длительные поездки в одиночестве. Однако в начале 1906 года Гарри с Эвелин вместе отправились в Европу. По возвращении в Нью-Йорк в одном из ресторанов они столкнулись со Стэнфордом Уайтом, что, вероятно, пробудило в Гарри давнюю ревность. Узнав, что позднее Уайт собирается на то же представление, что и они, Гарри вечером надел в театр тяжелое черное пальто и, несмотря на жару, отказался снимать его.

Во время представления он беспорядочно бродил по театру и несколько раз даже приближался к Уайту, но затем менял направление движения. В итоге, ближе к концу представления, он подошел к Уайту и трижды выстрелил ему прямо в лицо. Уайт скончался на месте.

Публика посчитала, что происходящее – лишь шутка, часть представления. Гарри Тоу пробрался сквозь толпу, держа пистолет высоко над головой, схватил Эвелин и покинул здание. Вскоре его арестовали. В ходе первого заседания суда присяжные не смогли прийти к единому мнению. Мать Гарри, миссис Тоу, уговаривала Эвелин свидетельствовать на втором заседании в пользу того, что Стэнфорд Уайт надругался над ней, а Гарри, дескать, убил его, желая защитить честь жены. Взамен Эвелин были обещаны внушительная сумма денег и развод. Эвелин так и поступила, и Гарри признали невиновным на основании невменяемости. На несколько лет его поместили в психиатрическую лечебницу для душевнобольных преступников. Эвелин же получила обещанный развод.

Я вспомнил, что в ту пору подробности убийства Уайта широко обсуждались в британской прессе. Публику по обеим сторонам Атлантики всегда интересовали неприглядные скандалы в среде американских богачей. О дальнейшей жизни Тоу было мало что известно, но я припомнил один факт и решил уточнить у друга:

– А разве Тоу не арестовали за какое-то другое насильственное действие приблизительно через год после выхода из лечебницы?

– Верно, – подтвердил Холмс. – Его обвинили в нападении на подростка и избиении оного хлыстом. Его снова признали невменяемым и отправили обратно в лечебницу, где он и пребывает по сей день.

– И миссис Тоу не выражает желания, чтобы вы ознакомились с делом по нынешнему обвинению ее сына? – уточнил я.

– К счастью, нет, – ответил Холмс, – но я бы не стал этого делать даже по ее просьбе. У меня нет никакого желания копаться в жизни помешанного. Его еще долго будут обсуждать, и мне вовсе не хочется, чтобы при этом упоминали мое имя.

У миссис Тоу на уме расследование совершенно иного толка. По всей видимости, она предоставила местному колледжу в долг довольно крупную сумму денег, чтобы дать руководству возможность отстроить новое здание. Вот только до ее ушей в Пенсильвании дошли слухи о коррупции, процветающей в учреждении, поэтому, узнав о том, что я нахожусь неподалеку, она попросила меня без лишнего шума проверить обстановку.

– Но откуда ей стало известно, что мы находимся здесь? – уточнил я.

– Вероятно, еще пару дней назад, когда мы остановились в Блоуинг-Роке, в гостинице «Грин-парк», нас заметили. Узнавший меня близкий друг миссис Тоу не преминул сообщить ей, что мы находимся в Северной Каролине. А поскольку ей доступны скоростные и весьма эффективные средства коммуникации, она тут же проверила достоверность сведений, телеграфировав мне в Англию. Миссис Тоу надеялась, что отправленное сообщение будет переадресовано в Америку, и она не ошиблась. Я послал ей ответ, сообщив, что мы действительно находимся в США, однако уже переехали из Северной Каролины в Ноксвилл, Теннесси. Она ответила, что ей очень повезло, поскольку университет, о котором ей хотелось бы узнать побольше, находится всего лишь в пятнадцати – двадцати милях к югу от того места, где мы и пребываем в данный момент.

– Но как небольшому университету, расположенному в этой местности, удалось привлечь средства богатого семейства из Пенсильвании? – спросил я.

– По словам миссис Тоу, – пояснил Холмс, – еще в шестидесятых к ее мужу Вильяму обратился один из бывших директоров. В свое время учебное заведение закрыли из-за Гражданской войны, и директор пытался собрать средства на возобновление занятий. Тоу-старший отправил ему чек на тысячу долларов – этого хватило, чтобы выкупить землю, на которой расположен нынешний университет. Помощь учебному заведению весьма заинтересовала Вильяма Тоу, и вплоть до своей смерти в восемьдесят девятом году он отправлял в адрес университета пожертвования. Вдова продолжила его дело. Не так давно она перечислила существенную сумму денег на постройку нового здания в качестве дани покойному мужу.

Отодвинувшись от стола, я произнес:

– Довольно любопытное мероприятие. Хотите отправиться прямо сейчас?

Холмс действительно был готов ехать. Нам понадобилось несколько минут на то, чтобы упаковать свои вещи и выписаться из гостиницы, и вот мы уже катили в поезде к югу.

– А как вы познакомились с миссис Тоу? – поинтересовался я, с опаской поглядывая на реку под узким мостом на деревянных опорах, по которому мы проезжали: эта не слишком надежная переправа связывала город на северной стороне и крутой обрыв – на южной.

– В тысяча девятьсот тринадцатом году я путешествовал по США под именем Олтемонт. Я побывал в самых разных городах под видом ирландца-радикала. Мои странствия начались в Чикаго, и далее я посетил бесчисленное множество городов, включая Питсбург, Пенсильвания. Именно там мне случайно стало известно о заговоре по подрыву горнопромышленных предприятий и сопутствующих узлов железнодорожного сообщения. Оказалось, что владельцами предприятий являются члены семьи Тоу. Не раскрыв своего истинного имени, я не мог никого предупредить об опасности, поэтому в конце концов проник в дом Тоу и рассказал хозяйке, кто я такой. Должен признаться, поначалу наша беседа проходила несколько натянуто, поскольку эта решительная женщина держала меня на прицеле, покуда я в спешке пытался объяснить, как оказался в ее гостиной.

Как только она поняла, о чем я толкую, и – что куда важнее – поверила мне, она не стала терять времени зря. Она тут же дала делу ход и быстро положила заговору конец, никоим образом меня не выдав. В течение всех этих лет мы периодически переписывались, но до сих пор миссис Тоу никогда не прибегала к моим услугам. К счастью, она также не пыталась привлечь меня к защите своего сына. Я бы просто-напросто отказал бедной женщине, и ее расположение ко мне тут же улетучилось бы.

Поезд набирал скорость, вагоны равномерно покачивались. Стрелки и развязки остались далеко позади. Выдалось прекрасное утро, дул легкий ветерок, а небеса поражали яркой голубизной. Вскоре поезд начал замедлять ход – казалось, прошло не так уж много времени. Я было решил, что мы вот-вот сойдем на платформу, однако никто из пассажиров не собирался выходить. Тут-то я понял, что поезд замедлил движение лишь для того, чтобы преодолеть запутанный узел параллельных и пересекающихся железнодорожных путей. Я видел, что некоторые из них ведут к огромному кирпичному заводу, из высоких труб которого валил дым.

– Что это? – удивился я.

– Не имею ни малейшего понятия, – отвечал Холмс. – В сущности, об этом городе мне практически ничего не известно. Разве что у него довольно приятное название – Мэривилл.

Итак, в названии этого городка имелось имя моей покойной супруги – Мэри. Сей факт на мгновение даже расстроил меня. Хотя Мэри, моя вторая жена, скончалась почти десять лет назад, мне по-прежнему ее недоставало. Моя боль усиливалась еще и от того, что недавно умерла и моя третья жена. В целом вся эта поездка в Америку представляла собой попытку Холмса хоть как-то отвлечь меня и помочь справиться с горькой утратой.

Наконец наш поезд преодолел безумный клубок путей и въехал на крошечную станцию. Довольно новое здание вокзала располагалось между двух железнодорожных полотен, при этом платформы были устроены так, чтобы поезда могли подъехать как с одной, так и с другой стороны. Сбоку от здания находилось несколько складов, окруженных конными повозками, автомобилями и грузовиками.

Сойдя с поезда, я заметил на противоположной платформе людей, по всей видимости ожидавших обратного поезда до Ноксвилла. Все наши попутчики уже успели покинуть наш состав. Он тронулся, и покачивающиеся вагоны медленно потянулись вдаль.

– По-видимому, это последняя остановка маршрута, – пришел я к заключению.

Холмс кивнул, и тут в наш разговор вступил коренастый энергичный парень лет двадцати.

– Вы совершенно правы, – отозвался он. – На поворотной площадке локомотив развернется, к нему прицепят другие вагоны, и поезд направится в Ноксвилл. – Он решительно пожал мою руку, а потом протянул руку Холмсу: – Рэй Рэтбоун, приятно познакомиться. – Он отступил назад и оглядел нас: – Похоже, вы из Англии?

Мы тут же подтвердили его догадку, представившись. По его ответу можно было понять, что он о нас не слышал.

– Если вам что-нибудь здесь понадобится, смело обращайтесь. Я таксист, – пояснил он, указывая через плечо на один из автомобилей, припаркованных у станции. – Буду рад помочь и отвезти вас, куда скажете.

Мимо к лестнице, ведущей с платформы, прошли пассажиры – нам пришлось отступить в сторону. Они шли, странно волоча ноги и потупив взгляд. Пока они спускались с платформы, Холмс пристально наблюдал за ними, затем перевел взгляд на Рэтбоуна и произнес:

– Мы остановимся здесь на пару дней. Мне необходимо кое-что разузнать об университете в Мэривилле. Это далеко? Может, посоветуете гостиницы неподалеку?

Рэтбоун кивнул. На нем были поношенная белая рубашка и выцветшие, но чистые рабочие штаны. У высокой линии волос виднелись капельки пота – утро выдалось жаркое. Он вытащил платок и пробежался им по лбу, стараясь не задеть очки с маленькими круглыми линзами без оправы, торчавшие на носу.

– Отсюда до университета рукой подать, – сказал он. – Вообще-то нужно только вон до того холма дойти. Обычно туда едут только студенты. Они, как правило, прибывают весной да осенью, и всё с большими чемоданами. А вот где бы остановиться… – Он на мгновение задумался. – Да, знаю такое местечко, – заявил он. Засунув платок обратно в карман, он сказал: – Буду рад отвезти вас туда. Это примерно в миле от университета. Утром я как раз общался с хозяйкой, и она упомянула, что собирается сдать небольшой флигель у дома. Уверен, она не станет возражать, если пару дней вы там поживете. Пройдемте!

Он подвел нас к видавшему виды фордику. Впрочем, автомобиль содержался в чистоте и хорошем состоянии. Рэтбоун уложил наши сумки и любезно придержал дверцы. Уже через несколько минут мы перепрыгивали железнодорожные пути, выворачивая на грунтовую дорогу.

– Вы были совершенно правы насчет конца маршрута, – произнес Рэтбоун. – Ветка железной дороги Луисвилл – Нэшвилл из Ноксвилла была построена всего пару лет назад, а это уже приносит первые плоды: город растет как на дрожжах. Два года назад у нас появилась библиотека, а у фермы неподалеку даже приземлился аэроплан! Мы решили переименовать несколько улиц, чтобы названия походили на городские. А еще у нас есть пятиэтажное здание, чем могут похвастаться далеко не все центры в округе. Кстати, в прошлом году население нашего городка составило три тысячи семьсот человек.

Рэтбоун выкручивал руль то влево, то вправо, маневрируя между ухабами, полными воды.

– Не так давно у нас появилась вторая пожарная машина, – с гордостью заявил он. – А мэр Кокс даже задумался о том, чтобы построить постоянную дорогу между нами и Ноксвиллом. Лично мне эта идея кажется отличной, хотя многие считают ее преждевременной. Они утверждают, что с момента появления железной дороги город растет так быстро, что меняется и сама местность.

Слева от нас лежали поля, а за ними в отдалении виднелись небольшие жилые районы. Справа показалось несколько зданий.

– Вот и университет, – указал на них Рэтбоун.

Холмс, располагавшийся на переднем сиденье, слегка наклонил голову, а я пересел ближе к правому окну и выглянул наружу. Тут же мы увидели высокую белую башню, на флагштоке которой развевался американский флаг. Башня была в двадцать, а то и тридцать футов высотой и венчала собой трехэтажное здание из красного кирпича. Нижнюю часть здания разглядеть было невозможно, поскольку ее загораживали деревья и кусты. По бокам располагались постройки с деревянным каркасом, а также несколько кирпичных сооружений различных размеров.

– Это Андерсон-холл, – пояснил Рэтбоун. – Главный корпус университета. Деревянные постройки – студенческие общежития. Тут есть спортивный зал, библиотека, а через мгновение вы увидите ферму.

Мы направлялись на восток. Дорога постепенно уходила вверх. В какой-то момент мы взобрались на небольшое возвышение. Вдали, на расстоянии примерно пятнадцати – двадцати миль от нас, виднелись горы Смоки-Маунтинс, хребет системы Аппалачи. В свете утреннего солнца очертания голубоватых пиков выглядели плавными, а вершины сливались вместе. Прямо перед нами на несколько миль протянулась гора, которую венчали три совершенно одинаковых пика. Рэтбоун поймал мой взгляд и пояснил:

– Их называют Три Сестры. На самом деле это разные горы, находящиеся друг от друга в некотором отдалении, но с этого угла они кажутся единой грядой. А это, – указал он направо, – молочная ферма колледжа. Молодежь, обучающаяся в колледже, подрабатывает здесь. Лучшее молоко и сливочное масло в округе.

– Молодежь? – уточнил Холмс. – То есть в колледже учатся и девушки?

– Совершенно верно. Только они работают в швейном цехе, который открылся в прошлом году. – На спуске с пологого холма он слегка притормозил: – Почти приехали.

Автомобиль преодолел узкий мост с односторонним движением, раскинувшийся над мелким потоком. С южной стороны он вливался в широкое озеро, по берегу которого рос камыш, а над водой покачивались стрекозы. Сам мост был приблизительно пять – десят футов длиной. Холмс улыбнулся, когда увидел, что я подметил это.

– Похож на мост, на котором миссис Гибсон совершила самоубийство, верно?

– Да уж, – ответил я, вспоминая о событиях давно минувших дней.

Двигатель взревел, и мы принялись взбираться на холм по другую сторону речушки. Проехав еще несколько сотен футов, мы сделали поворот, и нашему взору предстало белое двухэтажное здание в пятидесяти футах от дороги, располагавшееся посреди полей зерновых. Кукуруза уже возвышалась на фут в высоту. На расстоянии в несколько сотен футов от дома поля примыкали к деревьям, поднимавшимся из низины.

Припарковав автомобиль на подъездной дороге, Рэтбоун открыл нам дверцы и подвел к крыльцу. Не успел он постучать, как застекленная дверь открылась, и на пороге появилась невысокая женщина с приветливой улыбкой. Рэтбоун представил нас, пояснив, что мы с Холмсом прибыли из Англии для того, «чтобы провести некое важное расследование» (последнему замечанию он даже придал таинственности). Затем он спросил, свободны ли комнаты, о которых хозяйка упоминала еще утром.

Женщина, миссис Джоунс, подтвердила, что комнаты в небольшой постройке позади дома ближе к сараю свободны.

– Если, конечно, вас устраивает такой вариант, – добавила она.

Мы с готовностью выразили свое согласие и отправились осматривать жилье.

Здесь мне следует добавить, что хозяйку звали вовсе не миссис Джоунс. Дело в том, что после событий, которые далее произошли в Мэривилле, домовладелица поняла, кем мы на самом деле являемся, и попросила нигде не упоминать ее имени. Во исполнение ее пожелания я и изменил имя на миссис Джоунс. Должен также заметить, что нам с ней несказанно повезло: она оказалась весьма радушной хозяйкой.

Где-то в сотне футов за домом располагался большой сарай, справа от которого стоял маленький побеленный флигель. В воздухе витали ароматы фермы, смесь запаха вспаханной почвы и домашнего скота. Впрочем, все выглядело довольно опрятно, да и Холмс был доволен тем, что до университета можно добраться пешком. Миссис Джоунс уточнила, что ее угодья и поля фермы университета примыкают друг другу, так что Холмс может добраться до учебного заведения как по главной дороге, так и по тропкам, которые пересекают владения.

Мы договорились с миссис Джоунс о краткосрочной аренде флигеля без питания, однако со сменой белья. Затем заплатили Рэтбоуну и вытащили свои вещи из такси. Прежде чем молодой человек успел сесть обратно в автомобиль, Холмс остановил его вопросом:

– У вас есть дальние родственники в Англии?

– Вполне вероятно, – ответил Рэтбоун. – А что?

– Простое любопытство, – пояснил сыщик. – Пару дней назад мы с Уотсоном гостили у его дальних родственников, а этим утром, узнав, как вас зовут, я вспомнил, что имею родственные связи с семьей Рэтбоунов. Быть может, вам что-то известно об истории вашей семьи?

– Вообще-то, так и есть, – ответил Рэтбоун. – Во всяком случае, какими-то сведениями обладает моя сестра. Потолкую с ней вечерком, а потом доложу вам. Вы ведь говорили, что приехали на пару дней?

– Совершенно верно, – подтвердил Холмс. – Буду ждать нашей встречи.

Распаковав пожитки, я уточнил у своего друга, каковы его планы.

– Днем я собираюсь сходить в университет, представившись исследователем, – сообщил детектив. – Надо сказать, нам очень повезло, что мы встретили Рэтбоуна. Наша потенциальная родственная связь послужит причиной анализа местных генеалогических записей. В то же время я смогу проверить, обоснованы ли подозрения миссис Тоу в отношении коррупции. А вы чем намерены заняться, Уотсон?

Я указал на небольшой столик под задним окном, выходившим на юг, на зеленеющие поля. Над вершинами деревьев вдали, выраставшими из низины, виднелись горы.

– Посижу здесь немного, обновлю свой дневник, а потом, наверное, прогуляюсь.

– Превосходно, – ответил Холмс. – Значит, встретимся за ужином. – С этими словами он повернулся и вышел.

Я чуть постоял, а затем устроился за столом. Пару минут я потратил на то, чтобы описать в дневнике события прошедших дней. Впрочем, вскоре мои воспоминания вернулись к небольшому мостику, который мы не так давно пересекли. Он весьма походил на тот мост, на котором в начале октября 1900 года погибла миссис Нейл Гибсон. Холмсу удалось блестяще разрешить дело, и вражда, которая поначалу установилась между ним и Гибсоном, переросла в дружеские отношения. Мы с Холмсом безмерно восхищались тем, какое человеколюбие проявил Гибсон, вступив во второй брак. С тех пор, как я навещал нашего прежнего клиента в его поместье, прошло уже несколько лет, но стоило мне только сесть за столик, как все подробности минувших дней, касавшиеся загадки Торского моста, снова нахлынули на меня.

Не так давно в журнале беллетристики «Стрэнд» я опубликовал отчет о «Камне Мазарини», после чего решил, что следующей рукописью, которую я отдам в печать, будет отчет о гибели миссис Гибсон. Я даже не сомневался, что читатели по достоинству оценят описание таинственных событий на мирном деревенском мосту.

Кажется, на это у меня ушло около часа, когда я вдруг вспомнил, что мы с Холмсом даже не ходили на ланч. Жалея о том, что Рэтбоун уже уехал, я отправился обратно в город на поиски места, где можно было бы перекусить.

В Мэривилл мы приехали во вторник. Остаток недели я провел, неторопливо изучая городок. Холмс все время пропадал в университете. Время от времени он встречался с местными общественными лидерами, банкирами и прочими важными людьми, осторожно задавая интересующие его вопросы посреди невинных разговоров. Как-то он даже отправился в новую городскую библиотеку, но обнаружил, что там нет никаких материалов, которые могли бы ему пригодиться. В среду днем и я заглянул в библиотеку при университете, которая располагалась в небольшом красивом кирпичном здании с витражами в высоких окнах.

Холмс как раз заканчивал свои дела, а мне удалось побеседовать со священником университета, преподобным Стивенсоном. Он показал мне несколько флигелей, а также площадку, на которой началось строительство самого крупного корпуса на средства, пожертвованные миссис Тоу. Фундамент уже залили, а стены, которые только-только начали возводить, были окружены лесами. Когда Холмс собрался уходить, Стивенсон пригласил нас в пятницу на чай в небольшой домик, располагавшийся в лесу неподалеку от молочной фермы.

На обратном пути к дому миссис Джоунс мы с Холмсом прошлись мимо наполовину отстроенного здания по тропке, пересекавшей ферму. Я поначалу пошел не тем путем, но сыщик вовремя остановил меня.

– Я уже здесь освоился, – пояснил он и добавил, указывая на выбранный мною маршрут: – Эта тропинка ведет к кладовке у дома, в который нас пригласили на чай. – Затем он показал на молодые деревца, растущие в полях: – Ферма существует всего несколько лет, а уже не оправдала надежд. Лишь пара десятков молодых людей, работающих на ней, занимаются изучением сельского хозяйства. В университете поговаривают, что примерно через год курс отменят, и вся местность снова зарастет лесом.

Пока Холмс проводил свои изыскания в университете, я предавался приятному, хоть и бесцельному времяпровождению. В первый день я несколько часов кряду бродил по главной улице, расположенной у вершины хребта, окруженной с трех сторон широкой рекой, которая, вероятно, и послужила причиной выбора места для возведения города. Я гулял по окрестностям, а потом отправился к университету и внимательнее осмотрел незаконченную постройку, которая финансировалась за счет средств миссис Тоу. Затем я прошелся по площадке. Мне даже удалось переговорить с прорабом и выяснить, откуда появились странные трещины в земле около фундамента здания.

– Да это провал грунта, – ответил он. – Такое бывает сплошь и рядом. Тут по всему округу известковая порода, а где известь, там и провалы. – И он указал на низины у фермы позади нас: – Из земли торчит множество камней да еще ручьи бьют. У подножия горы, где главная дорога, таких не счесть. Тут все пещерами изрыто.

Еще во время прогулки по городу я заметил, что некоторые люди держатся группами и взор каждого, как правило, потуплен, в точности как у тех пассажиров, которые сходили с нашего поезда. В разговоре с Рэтбоуном я уточнил, что ему о них известно.

– Да мало что, док, – ответил он. – Они объявились с неделю назад. Просто сошли с поезда и направились в сторону, противоположную от города. Я слышал, они расположились ближе к северу. Думаю, если они кого и побеспокоят, их тут же отсюда попросят, но пока ничего не слышно.

В четверг вечером миссис Джоунс пригласила нас отужинать вместе с ней и ее сыновьями, скромными молодыми людьми, которые вежливо поучаствовали в беседе, прежде чем приняться за еду.

Чуть позже в тот же день мы с Холмсом решили пройтись по главной улице. Я спросил, удалось ли ему отыскать хоть какие-то следы коррупции.

– Увы, Уотсон. Сдается мне, что подозрения миссис Тоу совершенно безосновательны. Быть может, всему виной ее возраст, она ведь уже довольно пожилая дама.

Мы остановились у старой кирпичной церкви. Огни фонарей близлежащей оживленной улицы отражались в ее окнах. Сама церковь напоминала те храмы, что мне приходилось видеть в Англии, – ее словно перенесли сюда из крохотной британской деревеньки. В вышине деревьев у кладбища шелестел ветер.

– Впрочем, время потрачено далеко не впустую, – продолжал Холмс. – Вчера Рэтбоун привез от своей сестры семейные документы. У нас действительно имеются родственные связи, вот только проследить их не так уж легко. Впрочем, родство с англичанами его впечатлило меньше, чем родство с немцами, а по этой ветке ему удалось отследить более глубокие корни.

Пятничный вечер мы провели в небольшом домишке на ферме при университете, хозяевами которого были преподобный Стивенсон и его жена. Их славный кирпичный домик с высокой покатой крышей внутри оказался куда просторнее, чем выглядел снаружи. Я прекрасно провел время, да и Холмс, похоже, расслабился и пребывал в хорошем настроении. На следующий день я принял предложение Стивенсона проехаться по округе, чтобы осмотреть отдаленные участки, которые прошли мимо моего внимания. Холмс решил продолжить свое расследование.

Стивенсон продемонстрировал мне места, где раньше располагались форты – стоянки, которые соорудили первые поселенцы. Изначально на этой территории обосновались индейцы чероки. Как оказалось, Великая индейская тропа войны, которая протянулась от северо-запада к отдаленным южным уголкам, пролегала именно через Мэривилл.

– Индейцы совершили несколько атак на эти укрепления. Впрочем, ничто не может сравниться с бойней, которую устроили чероки британским солдатам в середине восемнадцатого века.

Стивенсон пояснил, что примерно в двадцати милях к югу располагается разрушенный ныне опорный пункт, форт Лаудон, который соорудили еще до Американской революции. Несколько лет в нем располагались британские войска. Индейцы чероки несколько месяцев осаждали форт, а позднее позволили военным покинуть укрепление, взяв с тех обещание, что они вернутся в Англию.

Военные и их семьи оставили форт. За их плечами уже было несколько миль, когда индейцы нарушили договоренность и зверски убили всех британцев. Честно говоря, я был удивлен: мне всегда казалось, что все разногласия колонистов с коренным населением имели место на северо-востоке, а позднее – на западе. Я рос на книгах Купера, рассказах о ковбоях и индейцах. Когда пару дней назад я гостил у своих родственников на северо-западе, индейцы были упомянуты в разговоре один-единственный раз, когда мне рассказывали о коренном населении, покинувшем здешние земли задолго до колонистов.

Чуть позднее мы уже ехали в автомобиле Стивенсона на север, намереваясь осмотреть мраморные карьеры вдоль реки Теннесси, которые поставляли камень для строительства государственных зданий в Вашингтоне. Справа от меня располагался большой завод, который я приметил еще в день приезда.

– Это Алюминиевая компания, – пояснил Стивенсон, произнося слово «алюминий» на американский манер. – Самое крупное заводское здание в мире. Первую партию алюминия произвели только в прошлом году.

Далее он объяснил, что несколько лет назад научились получать алюминий из бокситовой руды, и после этого стали искать место под завод, на котором было бы достаточно электричества. Выбор пал на местности к северу от Мэривилла, поскольку она располагается неподалеку от железной дороги, что облегчает транспортировку готовой продукции. Во многих милях оттуда построили плотину гидроэлектростанции и к заводу через деревню протянули электрические кабели. Рассказывая об этом, мой новый друг выразил некоторое недовольство:

– Плотину построили в горах. А поскольку воду стали использовать для приведения в действие электрогенераторов, то горная река превратилась в озеро, затопив окрестности.

Поселение у плотины носило название Калдервуд. Обратившись к законодательному собранию штата с предложением возвести город, Алюминиевая компания указала точные координаты его будущего расположения. Все считали, что в его структуру войдет и зона у Калдервуда. Предполагалось, что новый город назовут Алькоа, что является акронимом от названия «Алюминиевая компания Америки».

– Однако никто и не предполагал, что координаты не имели к Калдервуду никакого отношения. Речь шла об участке значительного размера, который мы называем Северным Мэривиллом. Он располагается вон там, у завода, – уточнил Стивенсон. – Никто даже не взглянул на карту, и заявку утвердили. Так Мэривилл потерял треть территории, и на севере вырос другой город. Все это провернули, конечно, для того, чтобы налоговые поступления отправлялись не в Мэривилл, а новому городу, которым владеет компания.

Должен признать, – продолжил мой новый друг, – они стараются поддерживать городок в хорошем состоянии: проложили улицы, построили дома. Правда, многие из них похожи друг на друга. Говорят, собираются разбивать парки. Думаю, все обернется как нельзя лучше. В противном случае там и строить бы ничего не стали. Эту местность вообще-то раньше называли Трясиной Мэривилла: большие объемы подземных вод, а дренаж не осуществляется. Кто-то даже говорил, что там имеется парочка пещер.

На следующей неделе, в понедельник, Холмс продолжил свои изыскания, а я решил отправиться в Алькоа, чтобы взглянуть на самый крупный в мире завод. Тогда я и не подозревал, чем обернется для меня это путешествие.

Для начала я попросил Рэтбоуна отвезти меня к заводу на такси. Высадив меня, парень предложил подождать, но я отказался, поскольку собирался как следует изучить местность. Первым делом я отправился в главную контору, где в общих чертах узнал о способе получения алюминия, который изобрел Чарльз Холл, об истории самой компании и решении возвести на этом месте город. Впрочем, вскоре мне дали понять, что праздных туристов тут не приветствуют, и я покинул здание, намереваясь прогуляться по улочкам города, прежде чем вернуться на ферму.

Как и сообщил мне мой новый друг священник, многие дома действительно были похожи друг на друга: каждый имел деревянный каркас, и почти все они были одноэтажными. Вся местность была затянута дымом от сотен плит и каминов. Я заметил, что некоторые улицы носили названия по фамилиям известных ученых (Дальтон, Мори[42] и тому подобные). Но вот происхождение названий остальных – например, Воуз – осталось для меня загадкой.

Проходя по улице Мори, я заметил подростка, стоявшего перед двухэтажным домом, – он поливал деревце. По обеим сторонам улицы, в нескольких футах от дороги, рядами были высажены дубы. Уверен, что позднее улица стала невероятно красивой, но пока что дубы были лишь крохотными саженцами.

Когда я проходил мимо, мальчишка поздоровался со мной. Я остановился и ответил ему, отметив преимущества округи и ухоженность его дома. Он рассказал, что его отец является одним из руководителей компании, и потому их семье предоставлено право на проживание в более крупном, двухэтажном доме. Тут на крыльцо вышла женщина, которая, по всей видимости, приходилась пареньку матерью. Я представился и пояснил, что изучаю окрестности.

– А меня зовут миссис Уэйд, – сказала она. – Это Джеймс, мой сын. – И затем она любезно пригласила меня в дом выпить лимонада.

Миссис Уэйд исчезла за двустворчатой дверью, которая находилась слева от камина и вела в кухню, а я оглядел гостиную. Она тянулась вдоль левой стороны дома; по бокам и в ее задней части располагались высокие окна. Хотя утро выдалось довольно туманным, я был уверен, что днем выглянет солнце. На первом этаже дома, чем-то похожего на большой квадратный короб, по всей видимости, было всего три комнаты. Длинная гостиная для торжеств, в которой я остался, занимала левую половину первого этажа. Справа располагались кухня и небольшая столовая, соответственно – в задней и передней части. Лестница, по-видимому, находилась где-то за камином, между кухней и столовой.

Миссис Уэйд вернулась с лимонадом и, присев, принялась вежливо расспрашивать меня об Англии. Где-то посреди нашей беседы я вдруг обнаружил, что ее сын чем-то весьма взбудоражен. В конце концов мать не выдержала и спросила:

– Джеймс, в чем дело?

Тот что-то принялся ей нашептывать, но она велела говорить громче.

– Да это же доктор Уотсон! – воскликнул мальчик.

– Все верно, так и зовут нашего гостя.

– Да нет, это тот самый доктор Уотсон. Ну, как в «Шерлоке Холмсе»!

Хозяйка снова на меня взглянула, на этот раз приподняв бровь, будто просила подтвердить заявление сына. Я признал, что действительно являюсь тем самым доктором Уотсоном, и уточнил, что мы с Холмсом приехали в город на пару дней, но нам бы не хотелось, чтобы весть о нашем присутствии распространилась среди жителей.

Миссис Уэйд на мгновение задумалась, качая головой, а потом сказала:

– Раз уж вы с мистером Холмсом здесь, быть может, вы могли бы вынести мнение по одному вопросу, который меня беспокоит?

И она поведала мне столь невероятную историю, что я согласился обратиться за помощью к прославленному гению дедукции. Воспользовавшись ее телефоном, я связался с университетом Мэривилла и оставил Холмсу сообщение на тот случай, если он еще в библиотеке. Спустя несколько минут аппарат зазвонил. На том конце провода был мой друг. Я вкратце изложил ему историю миссис Уэйд, и уже через двадцать минут он подъехал к ее дому на такси с Рэтбоуном. Выходя из автомобиля, он велел водителю подождать.

Маленький Джеймс был совершенно потрясен, когда увидел, как знаменитый сыщик энергично подходит к дому. Миссис Уэйд была, напротив, спокойна: она пригласила Холмса в дом и предложила ему лимонад и закуски. Но как только мой друг взял стакан, я тут же заставил хозяйку повторить ему все, что она успела мне рассказать.

В сущности, ее история касалась ситуации на близлежащем лесном участке.

– Там сделали что-то вроде парка, – пояснила она, отметив, что Алюминиевая компания, которой принадлежала вся недвижимость городка, намеревалась облагородить территорию.

По словам миссис Уэйд, вокруг организовали зоны отдыха, построили школы. Впрочем, в то же самое время, нетронутыми оставались бескрайние скошенные поля. На них еще росло множество старых деревьев, в тени которых располагались небольшие бухточки, образованные извилистым ручьем, пересекавшим участок.

Этот маленький ручеек берет свое начало из ключей, которые бьют на склоне в центральной части парка. Вообще, склон представляет собой небольшую скалу. Самый крупный из ключей с песчаной заводью находится у этой скалы. Именно там обнажаются горные породы.

У самого основания скал в земле проходит широкая трещина, простирающаяся глубоко вниз. Разлом тянется приблизительно на тридцать футов слева направо, а высота входа составляет примерно один-два фута. Оттуда дует холодный ветер, а животные никогда не подходят к этому месту близко.

– Я даже не припоминаю, чтобы там на деревьях пели птицы, – продолжала миссис Уэйд. – Джеймс уже упомянул, что я прогуливаюсь по утрам. Так вот, я частенько прохожу мимо этого места, чтобы посмотреть на растущие среди скал полевые цветы. Несмотря на все суеверия, я никогда не ощущала страха и какого бы то ни было дискомфорта, оказываясь возле разлома. Полагаю, там есть какая-то пещера – это бы объяснило огромное количество ключей, бьющих в округе. Знаете, я даже читала кое-какие книги по геологии и понимаю, что обнажившиеся горные породы свидетельствуют о высоком уровне подземных вод, также как и пещеры или провалы грунта.

Холмс кивнул:

– Такой ландшафт называют карстовым.

– Именно, – подтвердила миссис Уэйд, тоже кивая. – Мы живем здесь уже несколько лет, и до недавних пор дела двигались как обычно. Однако в течение прошедшей недели в городок прибыло множество людей, и все они разбивают в полях у парка палаточные лагеря. Они, конечно, ведут себя тихо, но все же они не здешние. Время от времени они прогуливаются по окрестностям и стучатся в дома, уточняя, где можно купить яйца или хлеб. Когда я увидела, как доктор Уотсон заговорил с Джеймсом, я подумала, что он один из этих людей. Поэтому я выбежала, чтобы прогнать его, но, поняв, что дело обстоит иначе, пригласила его на лимонад.

Некоторые местные жители обратились в компанию, которая владеет землей, с жалобами на приезжих, но мистер Тиммонс, один из руководителей, который, по всей видимости, и дал этим людям разрешение ставить палатки, отказался принимать меры. Он заявил, что это участники религиозного движения и что они приехали сюда, чтобы отметить какой-то священный праздник. Мол, как только все закончится, они сразу же уедут. Говорят, жена мистера Тиммонса – а может, и сам мистер Тиммонс – исповедует эту веру. Именно поэтому эти люди приехали сюда и получили разрешение остаться.

Мы с Холмсом переглянулись. За последние несколько дней эти люди не раз попадались нам на глаза – новые группы продолжали прибывать в городок. Мы даже обсуждали их, и однажды вечером, покуривая трубку, я передал Холмсу слова Рэтбоуна, который как раз рассказывал о лагере, разбитом на севере города.

– Сегодня утром, как и обычно, я снова туда отправилась, – продолжила свой рассказ миссис Уэйд. – Я как раз огибала лагерь. Люди, которые там расположились, довольно замкнуты, но вполне дружелюбны. Я решила побеседовать с одной из женщин, и она сказала, что апогей праздника придется на завтрашнее утро и произойдет на рассвете. Она дала понять, что этот сбор знаменует собой нечто особенное и случается не каждый год.

Я уже собиралась покинуть лагерь, как вдруг обратила внимание на белье, подготовленное к стирке, – гору сложенных белых одеяний. Присмотревшись, я поняла, что у них есть капюшоны, а на плече вышита вот эта эмблема. – Женщина наклонилась и взяла в руки листочек бумаги, который до сих пор лежал на столике для закусок лицевой стороной вниз. – Вернувшись домой, я попыталась по памяти нарисовать ее, – пояснила она и продемонстрировала Холмсу набросок символа.

Сам я увидел его несколько минут назад, но этого было достаточно, чтобы я немедленно принялся за поиски своего друга.

Сыщик распахнул глаза, но не двинулся с места и не привел никаких комментариев. Миссис Уэйд наклонилась и передала ему листок. Он поднес его поближе к глазам. Я точно знал, что он видит.

На бумаге был изображен овал в форме яйца, который кольцами обвивала змея. Широкой частью «яйцо» было обращено кверху – над ней зависла голова рептилии. Ее хвост выходил из-под нижней части. На овале позади змеи была изображена пара темных пятен, которые напоминали глазницы, и потому «яйцо» походило на череп. По внешнему краю овала шли бледные крестики.

Указывая на них, Холмс спросил:

– А что символизируют эти кресты?

– Вышивка была такой мелкой, что мне не удалось запомнить все подробности, – призналась миссис Уэйд. – Я, конечно, не художник. На шкурке змеи виднелся ромбовидный узор, а морда имела коварное выражение, самодовольное и почти ликующее. По краю черепа располагались мелкие символы вроде букв, но этот алфавит мне не знаком.

Холмс достал из кармана карандаш и что-то нарисовал внизу листа.

– Эти символы похожи на те, что вы видели на вышивке? – спросил он, подняв лист.

Миссис Уэйд наклонилась поближе и внимательно посмотрела на бумагу.

– Выглядят похоже. Но я не могу утверждать наверняка.

Холмс кивнул:

– Вполне уверен, что правильно их изобразил, особенно если учитывать череп и змею. Ранее, применительно к другому делу, я уже изучал эти символы. Это огамическое письмо. Иными словами, это письменность древних кельтов, которой порой пользовались друиды.

Несколько лет назад и мне в ходе расследования знаменитого сыщика довелось кое-что узнать о символах, изображенных миссис Уэйд. Тогда нас с Холмсом вызвали в Стоунхендж, чтобы определить, кто нанес на древние руины изображение змеи. Тогда-то детектив и поведал мне, что изображение змеи, обвивающей яйцо, – один из древних символов создания Вселенной, использовавшихся египтянами, индийцами, друидами, а впоследствии даже масонами. Впрочем, порой вместо яйца изображался череп. Я не сомневался, что текст, записанный Холмсом, представлял собой именно ту фразу, которая много лет назад была нанесена на каменные массивы Стоунхенджа. Приблизительный перевод ее означал следующее: «Новой жизни предшествует смерть».

Холмс снова взглянул на рисунок. Нам обоим было известно, что в сочетании с надписью этот символ указывает на смерть. Я заметил, что моему другу хотелось вытащить трубку, но в доме миссис Уэйд он не мог позволить себе спросить разрешения закурить. В конце концов сыщик бросил взгляд на меня.

– Завтра двадцать первое июня, – заметил он.

Я кивнул и уточнил:

– На рассвете?

– Скорее всего. – Повернувшись к миссис Уэйд, Холмс спросил: – Вам, случайно, не известно, пропадал ли здесь кто-нибудь в последнее время? Дети? Или, может, животные?

Миссис Уэйд медленно ответила:

– Нет-нет, мне неизвестно о таких случаях.

Но тут ее перебил Джеймс:

– А как же Тайлер?

– Ах да, Тайлер, – повторила миссис Уэйд, усмехнувшись. – Тайлер Робертс. Он на пару лет младше Джеймса. Живет через пару кварталов. Постоянно не ночует дома. Любит путешествовать и жить в палатке. Он очень самостоятельный мальчик, и его мать уже научилась не волноваться понапрасну, ведь его частенько не бывает дома. Я не знала, что и сейчас его нет, но, в сущности, не вижу в этом ничего странного.

– Он исчез, – упрямо возразил Джеймс. – Его мать как раз спрашивала меня утром, не видел ли я его. Он обычно уходит только на ночь, а сейчас отсутствует уже вторые сутки. Думаю, мама Тайлера начала волноваться. А наша соседка миссис Флойд сказала, что потеряла собаку. Может, та, конечно, сама сбежала, но ведь мистер Холмс спрашивал, не пропадали ли животные.

– Сколько Тайлеру лет? – поинтересовался детектив. – И пожалуйста, опишите его.

– Около двенадцати, – ответила миссис Уэйд. – Для своего возраста он не так уж высок, но весьма силен и задирист. Кожа у него загорелая, а волосы светлые, почти белые. Постоянно ходит в царапинах – видать, попадает в передряги.

Холмс посмотрел на часы и поднялся:

– Миссис Уэйд, судя по вашему описанию, лица, разбившие лагерь в парке, задумали недоброе. К сожалению, должен просить вас, чтобы вы никому не рассказывали ни о своих сомнениях, ни о том, что мы с доктором Уотсоном навещали вас этим утром. Прошу вас также ни с кем не обсуждать увиденное в парке. Боюсь, вам придется это утаить даже от собственного мужа.

– Ничего страшного, – ответила миссис Уэйд. – Когда я в прошлый раз попыталась заговорить с ним об этом, он намекнул, что я сую нос не в свои дела, а все эти люди скоро все равно покинут наш район.

– Благодарю вас, – отозвался Холмс. – Мы с доктором Уотсоном обратимся в местную полицию. Думаю, дело довольно серьезное. Прошу вашего разрешения взять Джеймса с собой. Если у нас появятся какие-либо вопросы, он сможет тут же на них ответить. Если вы не возражаете, возможно, мальчику придется пробыть с нами до утра.

Джеймс тут же изъявил страстное желание отправиться вместе с нами. Миссис Уэйд согласилась, хоть и была взволнована. Она даже несколько раз попросила Джеймса не мешать нам и не влезать в неприятности. Снова поблагодарив ее и напомнив о том, что никому не следует говорить о нашем визите, мы направились к такси Рэтбоуна.

Когда мы велели Рэтбоуну отвезти нас в полицию, он пояснил, что в новом городке Алькоа только-только открыли полицейское отделение, а в Мэривилле впервые выбрали начальника полиции в этом году.

– Брюер, – назвал он его имя. – Неплохой человек. А вот до него мы обходились приставом-исполнителем.

В здании суда, которое располагалось в самом центре города, нас познакомили с начальником полиции, несомненно заработавшим военную выправку в ходе недавней европейской войны. Брюер терпеливо выслушал объяснения Холмса по поводу людей, расположившихся лагерем на территории Алюминиевой компании. Сыщик также нарисовал символ, который миссис Уэйд увидела на одеяниях с капюшонами. Джеймс, нервничая, рассказал о пропавших мальчике и собаке. И наконец, Холмс кратко изложил, что, как ему казалось, должно случиться, а также указал на значимость даты двадцать первого июня.

Брюер осознал всю важность происходящего. У него не было никаких сомнений ни в истинности рассказа сыщика, ни в серьезности его намерений. Он лишь ответил:

– Вы совершенно правильно поступили, что обратились ко мне, мистер Холмс. Конечно, я тоже приметил гостей города, и мне было любопытно, для чего они приехали сюда. Если их пригласил кто-то из Алюминиевой компании, то ее лучше в это не вовлекать. Впрочем, есть люди, которым я полностью доверяю. Когда вы хотели бы начать?

Мой друг заявил, что предпочел бы начать операцию немедленно. Начальник полиции принялся собирать команду, а мы с Холмсом попытались все объяснить Рэтбоуну и попросили его подождать. Рэтбоун, конечно, изъявил желание присоединиться к нам. Его даже не удивило, что мы оказались совсем не теми, кем представлялись.

К концу дня Брюер организовал оперативную группу. Каждого кратко проинструктировали, чего следует ожидать. Некоторые из них являлись ветеранами войны, и все представляли именно тот типаж мужчин, в котором мы нуждались. Кое-кому выдали оружие. Остальные удовольствовались импровизированными дубинками из топорищ, купленных в близлежащем магазине. Теперь оставалось лишь ждать, когда сядет солнце.

Холмс объяснил, что компания, с которой нам предстоит столкнуться, по всей видимости, намеревается развести костер после захода солнца. Празднество, несомненно, продлится несколько часов и случайному очевидцу покажется хоть и любопытным, но вполне невинным. Однако ритуал наверняка обернется пагубным событием на рассвете. Мы собирались проникнуть в лагерь друидов после наступления темноты, когда они соберутся у костра. Холмс уточнил, что необходимо быть предусмотрительными, поскольку сектанты, скорее всего, выставят охрану.

– И запомните, – сказал знаменитый детектив, – многие из них совершенно безобидны. Опасными их делает символ смерти. Возможно, речь идет обо всех, а быть может, лишь о нескольких руководителях. В любом случае, будьте начеку.

Когда солнце стало близиться к горизонту на западе, мы расселись по машинам и в объезд направились к дальнему участку парка. Так нас не мог увидеть никто из жителей окрестных домов у парка и завода. Мы с Холмсом и Джеймсом ехали в такси Рэтбоуна. Сыну миссис Уэйд позволили сопровождать нас на том условии, что во время вторжения он останется в машине.

Чуть раньше Холмс с глазу на глаз пояснил, что не хотел бы отпускать Джеймса домой, чтобы тот не раскрыл наши планы родителям.

Когда мы прибыли на место, окрестности уже погрузились во мрак. Мы расположились в полумиле к северу от парка, на заброшенном пастбище с противоположной стороны от домов, принадлежащих компании. Все построились в боевом порядке. Во главе с Холмсом и начальником полиции наш небольшой отряд пустился в путь по заросшим сорняками полям.

Продвигались мы довольно медленно, главным образом потому, что приходилось пробираться сквозь кусты и колючки в темноте, а также то и дело переходить ручейки, текущие из расположенных неподалеку ключей. Луна, если она и была на небе, пряталась за облаками. Я несколько раз споткнулся о каменные глыбы, выглядывающие из травы. Впрочем, по высоте их и сравнить нельзя было с теми холмами, что я видел много лет назад в Дартмуре.

В какой-то момент я разглядел вдали огромный мерцающий костер. Перед ним виднелось бесчисленное множество танцующих теней, движущихся по кругу словно в трансе. По направлению от костра дул легкий ветерок. Я уловил запах дыма и пару раз услышал жутковатые монотонные песнопения танцующих.

Когда мы описали начальнику полиции крупную горизонтальную трещину у скалы, он тут же понял, о каком месте идет речь. Оно располагалось пример